Уилбур Смит

Ярость

Эта книга посвящается моей жене Мохинисо – с ней связано все лучшее, что случилось со мной в жизни

Wilbur Smith

RAGE

Copyright © Orion Mintaka (UK) Ltd, 1987, 2018

Originally published in the English language in the UK by Zaffre, an imprint of Bonnier Books UK Limited The moral rights of the author have been asserted

All rights reserved

Перевод с английского Татьяны Голубевой

© Т. В. Голубева, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Тара Кортни не надевала белого со дня свадьбы. Ее любимым цветом был зеленый, потому что он лучше всего оттенял ее густые каштановые волосы.

Однако белое платье, которое она надела сегодня, заставляло ее снова почувствовать себя невестой, трепетной и слегка испуганной, но исполненной радости и глубокой серьезности. Манжеты платья и его высокий ворот украсили кружева цвета слоновой кости, и Тара расчесывала волосы до тех пор, пока они не заиграли рубиновыми бликами в ярком свете кейптаунского солнца. Волнение вызвало румянец на ее щеках, и, хотя Тара выносила уже четверых детей, талия у нее оставалась тонкой, как у девушки. Поэтому широкий черный траурный шарф, перекинутый через одно плечо, выглядел более чем неуместным: юность и красота в убранстве скорби. Несмотря на смятение, она стояла молча и неподвижно, сложив перед собой руки и склонив голову.

Без малого пятьдесят женщин, одетых в белое, с такими же черными траурными шарфами, выстроились в ряд. Тара была одной из них. Женщины стояли на тщательно отмеренном расстоянии друг от друга вдоль тротуара напротив главного входа в здание парламента Южно-Африканского Союза.

Почти все они были молодыми дамами из круга Тары, богатыми, привилегированными и скучающими оттого, что жизнь текла мимо, ничего не требуя от них. Многие присоединились к протесту просто ради небольшого эмоционального всплеска, бросая вызов установленной власти и возмущая равных им. Иные стремились вернуть внимание своих мужей, которое угасало после первого десятка лет брака, когда мужчины начинали куда больше интересоваться бизнесом или гольфом и прочими внебрачными делами. Однако у движения имелось твердое ядро, состоявшее в основном из женщин постарше, но включавшее и нескольких дам помоложе вроде Тары и Молли Бродхерст. Ими двигало только отвращение к несправедливости. Тара пыталась выразить свои чувства этим утром на пресс-конференции, когда женщина-репортер из газеты «Кейп Аргус» резко спросила у нее: «Почему вы этим занимаетесь, миссис Кортни?» – а она ответила: «Потому что мне не нравятся тираны и претит мошенничество». И ее мнение теперь частично оправдывалось.

– А вот и большой злой волк явился, – негромко сказала женщина, стоявшая в пяти шагах справа от Тары. – Держитесь, девочки!

Молли Бродхерст была одной из основательниц «Черных шарфов» – маленькая решительная женщина слегка за тридцать, которой Тара искренне восхищалась и старалась подражать.

Черный «шевроле» с правительственными номерами остановился на углу Парламентской площади, и на тротуар вышли четверо. Один из них был полицейским фотографом, и он тут же принялся за работу: быстро шагая вдоль ряда женщин в белом и черном, фотографировал каждую камерой «Хассельблад». За ним следовали двое с блокнотами. Хотя они были одеты в плохо сшитые темные костюмы, тяжелые черные ботинки выдавали в них полицейских, к тому же эти мужчины вели себя бесцеремонно и деловито. Они обошли шеренгу протестующих и записали имя и адрес каждой участницы акции. Тара, которая схватывала все на лету и уже могла считать себя кем-то вроде эксперта, предположила, что это, скорее всего, сержанты полиции безопасности, но вот четвертого мужчину она, как и большинство женщин, знала и по имени, и в лицо.

Он был одет в светло-серый летний костюм с простым темно-бордовым галстуком; коричневые ботинки и серая фетровая шляпа завершали ансамбль. Несмотря на средний рост и непримечательные черты лица, улыбка у него была широкой и дружелюбной, и он приподнял шляпу, поравнявшись с Молли:

– С добрым утром, миссис Бродхерст. Вы рановато. Процессия появится не раньше чем через час.

– А вы собираетесь сегодня снова нас арестовать, инспектор? – ядовитым тоном поинтересовалась Молли.

– Боже упаси! – Инспектор вскинул брови. – Это свободная страна, знаете ли.

– Вы уже меня дурачили.

– Ах, непослушная миссис Бродхерст! – Инспектор покачал головой. – Вы пытаетесь меня спровоцировать!

Его английский был безупречен, в нем слышался лишь едва заметный акцент африкаанса.

– Нет, инспектор. Мы возражаем против вопиющих махинаций при выборах этого порочного правительства, против искажения закона и лишения основных человеческих прав большинства жителей Южной Африки просто на основании цвета их кожи.

– Мне кажется, миссис Бродхерст, вы повторяетесь. Вы уже говорили мне все это при нашей прошлой встрече. – Инспектор усмехнулся. – Потом вы потребуете, чтобы я снова вас арестовал. Но давайте не будем портить нынешнее грандиозное событие…

– Открытие этого парламента, посвященное беззаконию и угнетению, является поводом для скорби, а не для празднования.

Инспектор коснулся полей своей шляпы, но под его внешне легкомысленными манерами крылось искреннее уважение и, возможно, даже некоторое восхищение.

– Продолжайте, миссис Бродхерст, – тихонько сказал он. – Уверен, мы вскоре снова встретимся.

И он неторопливым шагом проследовал дальше, пока не очутился напротив Тары.

– С добрым утром, миссис Кортни. – Он помолчал, на этот раз не скрывая восхищения. – А что думает о вашем предательском поведении ваш прославленный супруг?

– Разве это предательство – противостоять Национальной партии, которая нарушает закон и проводит политику, основанную на расовой принадлежности и цвете кожи, инспектор?

Его взгляд на мгновение скользнул к груди Тары, пышной и четко обрисованной под светлым кружевом, но тут же вернулся к ее лицу.

– Вы слишком хороши собой для всей этой ерунды, – сказал он. – Оставьте ее седовласым старым девам. Идите домой, там ваше место, и занимайтесь своими детьми.

– Ваше мужское высокомерие просто невыносимо, инспектор.

Тара вспыхнула от гнева, не осознавая, что это лишь прибавляет ей привлекательности, только что отмеченной инспектором.

– Мне бы хотелось, чтобы все предательницы выглядели так, как вы. Это сделало бы мою работу намного приятнее. Спасибо, миссис Кортни.

Он улыбнулся, чем окончательно разъярил Тару, и двинулся дальше.

– Не позволяй ему смущать тебя, дорогая, – негромко посоветовала Молли. – Он в этом специалист. Мы протестуем мирно, пассивно. Вспомни Махатму Ганди.

Тара с усилием совладала со своим гневом и снова приняла вид кающейся грешницы. За ее спиной на тротуаре начала собираться толпа зрителей. Ряд женщин в белом стал объектом любопытства и веселья, кто-то их одобрял, кто-то проявлял враждебность.

– Проклятые коммунисты! – ворчливо заговорил с Тарой какой-то мужчина средних лет. – Вы хотите отдать страну в руки толпы дикарей. Вас следует запереть – всех вас!

Он был хорошо одет, говорил грамотно. На его лацкане блестел маленький медный значок в виде шлема, означавший, что во время войны с фашистами этот человек служил в добровольческих силах. Его поведение напоминало о том, сколько молчаливых сторонников имела Национальная партия даже среди англоязычных членов белой общины.

Тара прикусила губу и заставила себя промолчать. Она не поднимала головы, когда грубые насмешки сыпались из уст цветных в собравшейся толпе.

Становилось жарко, солнце сияло ровным средиземноморским светом; и хотя над огромным плоским бастионом Столовой горы уже собирались пухлые облачка, возвещая о перемене ветра на юго-восточный, этот ветер еще не добрался до города, приютившегося у подножия. Толпа к этому времени стала плотной и шумной, и Тару то и дело толкали – намеренно, как она подозревала. Но она держала себя в руках, сосредоточившись на здании по другую сторону дороги.

Построенное по проекту сэра Герберта Бейкера, этого певца имперской архитектуры, оно было массивным и впечатляющим, с колоннадой из красного кирпича на фоне сияющей белизны, что весьма не соответствовало современным вкусам Тары, склонной к открытым пространствам и четким линиям, стеклу и светлой сосновой скандинавской мебели. Это здание словно выражало непоколебимое и устаревшее прошлое, все то, что Таре хотелось увидеть снесенным и выброшенным.

Ее мысли прервал поднявшийся вокруг гул – долгое ожидание с минуты на минуту должно было оправдаться.

– Ну вот, идут! – крикнула Молли, и толпа заволновалась и разразилась приветственными криками.

По мостовой застучали копыта, и на авеню показался верховой полицейский эскорт. На пиках весело развевались флажки, опытные всадники ехали на лошадях одинаковой масти и стати, и конские начищенные бока сияли на солнце, как полированный металл.

За ними катили открытые экипажи. В первом сидели генерал-губернатор и премьер-министр Дэниел Малан, победитель-африканер, с отталкивающим, будто лягушачьим, лицом. Его единственным желанием и заявленным намерением было установить в Африке верховенство африканерского народа на тысячу лет, и никакая цена не казалась ему слишком высокой для достижения этой цели.

Тара уставилась на него с нескрываемой ненавистью. Он воплощал собой все то, что она находила отвратительным в правительстве, обретшем ныне власть над землей и людьми, которых она так страстно любила. Когда экипаж проносился мимо того места, где она стояла, их взгляды встретились на краткий миг, и Тара постаралась донести до Малана всю силу своих чувств, но тот явно не узнал ее, и даже тени раздражения не мелькнуло в его задумчивом взоре. Он смотрел на нее, но не видел, и теперь к ее гневу примешалось отчаяние.

«Что нужно сделать, чтобы заставить этих людей хотя бы прислушаться?» – гадала она, но важные персоны уже вышли из экипажей и замерли, пока звучал национальный гимн. Тара и не подозревала, что при открытии южно-африканского парламента «Боже, спаси короля» звучало в последний раз.

Оркестр завершил гимн фанфарами, и члены кабинета министров вслед за генерал-губернатором и премьером вошли в массивную парадную дверь. За ними следовали представители оппозиции. Именно этого момента страшилась Тара, потому что в процессии были ее родные. Сразу за лидером оппозиции шагали отец Тары и ее мачеха. Они составляли самую потрясающую пару среди всех: ее отец был высок и полон достоинства, как лев-патриарх, а под руку с ним шла Сантэн де Тири-Кортни-Малкомс, стройная и грациозная, в желтом шелковом платье, как нельзя лучше подходившем для данного случая, и на ее маленькой аккуратной головке красовалась изящная шляпка без полей, с вуалью, падавшей на один глаз. Мачеха выглядела ровесницей Тары, хотя все знали, что ее назвали Сантэн[1], потому что она родилась в первый день двадцатого века.

Таре казалось, что ей удалось остаться незамеченной, поскольку никто в семье не знал, что она намеревалась присоединиться к протесту, но на верхних ступенях широкой лестницы процессия на мгновение приостановилась, и Сантэн, прежде чем войти в дверь, намеренно обернулась и посмотрела назад. С такой выигрышной позиции она могла видеть поверх голов эскорта и прочих участников процессии; ее взгляд устремился через дорогу, и она на миг поймала взгляд Тары. Хотя выражение ее лица не изменилось, сила ее неодобрения даже с такого расстояния ударила Тару, как пощечина. Для Сантэн честь, достоинство и доброе имя семьи имели первостепенную важность. Она не раз предостерегала Тару от участия в публичных спектаклях, а неподчинение Сантэн являлось делом рискованным, потому что она была не только мачехой Тары, но и ее свекровью, а заодно и главой семейного бизнеса и распорядителем состояния Кортни.

На полпути вверх по лестнице, за спиной матери, Шаса Кортни увидел, куда направлен яростный взгляд Сантэн, и, быстро оглянувшись, тоже увидел Тару, свою жену, в ряду протестующих с черными шарфами. Когда Тара утром за завтраком сказала ему, что не хочет вместе с ним участвовать в церемонии открытия парламента, Шаса едва оторвал взгляд от финансовой страницы утренней газеты.

– Поступай как знаешь, дорогая. Это будет скучновато, – пробормотал он. – Но не можешь ли ты налить мне еще чашечку кофе?

Теперь, узнав жену, Шаса чуть заметно улыбнулся и покачал головой в притворном отчаянии, словно Тара была ребенком, впутавшимся в дурную проделку, а потом отвернулся, потому что процессия снова тронулась с места.

Шаса был почти до невозможности красив, а черная повязка на глазу придавала ему вид обаятельного пирата, что большинство женщин находили интригующим и вызывающим. Вместе с Тарой они были признаны самой красивой молодой парой в обществе Кейптауна. Но странным было то, что за несколько прошедших лет пламя их любви превратилось в кучку серого пепла.

«Поступай как знаешь, дорогая», – сказал Шаса, как часто делал в последние дни.

Последние из рядовых членов парламента исчезли в дверях, верховой эскорт и пустые экипажи уехали, и толпа начала расходиться. Демонстрация закончилась.

– Ты идешь, Тара? – окликнула ее Молли, но Тара покачала головой.

– Мне нужно встретиться с Шасой, – ответила она. – Увидимся в пятницу днем.

Тара на ходу сняла с себя широкий черный шарф, сложила его и спрятала в сумку, пробираясь сквозь редеющую толпу. И перешла дорогу.

Она не видела никакой иронии в том, что теперь предъявила швейцару у входа для посетителей свой парламентский пропуск и вошла в учреждение, против которого только что решительно протестовала. Поднявшись по боковой лестнице, она заглянула на галерею для посетителей. Та была битком набита женами и важными гостями, и Тара через их головы посмотрела вниз, в обшитый панелями зал, на ряды членов парламента в темных костюмах, сидевших на скамьях, обитых зеленой кожей, – все они сосредоточились на важном парламентском ритуале. Но Тара знала, что речи будут банальными, пошлыми и скучными до боли, а она с раннего утра стояла на улице… и ей срочно требовалось посетить дамскую комнату.

Она улыбнулась служащему галереи и потихоньку ушла, поспешив по широкому коридору. Закончив свои дела в дамской туалетной, она направилась к кабинету отца, которым пользовалась как своим собственным.

Повернув за угол коридора, Тара чуть не столкнулась с мужчиной, шедшим ей навстречу. Она едва успела остановиться и увидела высокого чернокожего человека в униформе парламентского слуги. Она бы прошла мимо, кивнув и улыбнувшись, но тут сообразила, что слугам не следует находиться в этой части здания во время парламентской сессии, потому что в конце этого коридора располагались кабинеты премьер-министра и лидера оппозиции. К тому же, хотя слуга нес швабру и ведерко, в его лице не было ничего подобострастного, рабского, и Тара пристально всмотрелась в него.

И тут ее кольнуло странное чувство. Да, прошло много лет, но она никогда не забыла бы этого лица – лица египетского фараона, благородного и жестокого, с темными глазами, в которых светился ум. Он по-прежнему был одним из самых красивых мужчин, которых ей приходилось видеть, и она помнила его голос, низкий и волнующий, так что одно воспоминание о нем вызвало в ней легкую дрожь. И даже его слова вспыхнули в памяти: «Это поколение, чьи зубы остры, как мечи… чтобы пожрать всю нищету на земле».

Именно этот человек впервые дал Таре понять, что это такое – родиться черным в Южной Африке. И ее истинный выбор произошел во время той далекой встречи. Этот мужчина несколькими словами изменил жизнь Тары.

Она остановилась, загораживая ему дорогу, и попыталась найти какой-нибудь способ выразить свои чувства, но у нее перехватило горло, и она обнаружила, что дрожит от потрясения. А он в то самое мгновение, когда понял, что его узнали, изменился, как леопард, насторожившийся при запахе охотников. Тара почувствовала, что она в опасности, потому что от него теперь исходило ощущение африканской жестокости… но она не испугалась.

– Я ваш друг, – тихо сказала она и отступила в сторону, давая ему пройти. – Мы на одной стороне.

Мгновение-другое он не двигался, но пристально смотрел на нее. И Тара поняла, что теперь он никогда ее не забудет, от его внимательного изучающего взгляда у нее словно загорелась кожа… а потом он кивнул.

– Я знаю вас, – сказал он, и снова его голос вызвал в ней дрожь, низкий и мелодичный, наполненный ритмом и модуляциями Африки. – Мы еще встретимся.

А потом он пошел дальше и, даже не оглянувшись, исчез за углом обшитого панелями коридора. Тара стояла, глядя ему вслед, и ее сердце бешено колотилось, дыхание обжигало горло.

– Мозес Гама, – громко прошептала она его имя. – Африканский мессия и воин. – Потом, помолчав немного, она встряхнула головой. – Что же ты здесь делаешь, именно здесь?

Возможные причины заинтриговали и взволновали ее, потому что теперь Тара неким глубинным инстинктом ощущала, что крестовый поход близок, и она страстно желала в нем участвовать. Ей хотелось делать нечто большее, чем просто стоять на углу улицы с черным шарфом через плечо. Она знала, что Мозесу Гаме достаточно лишь поманить пальцем, и она последует за ним, как и миллионы других.

«Мы еще встретимся», – пообещал он, и Тара ему поверила.

На крыльях радости она помчалась дальше по коридору. У нее был ключ от отцовского кабинета, и она, вставляя его в замок, остановила взгляд на бронзовой табличке:

ПОЛКОВНИК БЛЭЙН МАЛКОМС

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ЛИДЕРА ОППОЗИЦИИ

Тара с удивлением обнаружила, что замок уже отперт, и, широко распахнув дверь, вошла в кабинет.

Сантэн Кортни-Малкомс резко повернулась к ней от окна за письменным столом:

– Я ждала тебя, юная леди.

Французский акцент Сантэн выглядел манерностью, раздражавшей Тару. «За тридцать пять лет Сантэн возвращалась во Францию всего один раз», – подумала она и вызывающе вскинула подбородок.

– Нечего трясти на меня головой, chérie[2] Тара, – продолжила Сантэн. – Если ты ведешь себя как ребенок, тебе следует ожидать, что с тобой и обращаться будут как с ребенком.

– Нет, матушка, ты ошибаешься. Я не ожидаю, чтобы ты обращалась со мной как с ребенком, ни сейчас, ни когда-либо еще. Я замужняя женщина тридцати трех лет, мать четверых детей и хозяйка собственной жизни.

Сантэн вздохнула.

– Хорошо, – кивнула она. – Мое беспокойство портит мои манеры, и я приношу извинения. Давай не станем делать это обсуждение для нас труднее, чем оно уже есть.

– Я и не знала, что нам необходимо что-то обсуждать.

– Сядь, Тара, – приказала Сантэн, и Тара инстинктивно повиновалась, тут же рассердившись из-за этого на себя.

Сантэн села на стул отца Тары за столом, и это тоже возмутило Тару – это был папин стул, и Сантэн не имела на него права.

– Ты только что напомнила мне, что ты жена с четырьмя детьми, – тихо заговорила Сантэн. – Разве ты не согласна с тем, что твой долг…

– О моих детях хорошо заботятся, – вспыхнула Тара. – Ты не можешь обвинять меня в этом.

– А как насчет твоего мужа и твоего брака?

– А что насчет Шасы? – Тара мгновенно заняла оборонительную позицию.

– Это ты мне скажи, – предложила Сантэн.

– Это не твое дело!

– О, как раз мое, – возразила Сантэн. – Я всю свою жизнь посвятила Шасе. Я планирую, что он станет одним из лидеров этой нации…

Сантэн замолчала, ее глаза на мгновение покрылись мечтательной дымкой, она как будто даже слегка прищурилась. Тара и прежде замечала это выражение, когда Сантэн погружалась в размышления, и теперь ей захотелось прервать их как можно резче.

– Это невозможно, и ты это знаешь.

Взгляд Сантэн снова сфокусировался, и она уставилась на Тару:

– Ничего нет невозможного – ни для меня, ни для нас.

– А вот и есть! – злорадно произнесла Тара. – Ты не хуже меня знаешь, что националисты добились победы нечестным путем, что они даже сенат заполнили своими назначенцами. И никогда уже те, кто не принадлежит к националистам-африканерам, не займут в стране положение лидеров, до самой революции, а когда она случится, лидером станет чернокожий.

Тара умолкла и на мгновение вспомнила о Мозесе Гаме.

– Ты слишком наивна, – огрызнулась Сантэн. – Ты ничего не понимаешь в таких вещах. Твои разговоры о революции – ребячество и безответственность.

– Будь по-твоему, матушка. Но в глубине души ты знаешь, что это так. Твой дорогой Шаса никогда не осуществит твои мечты. Даже он уже начинает понимать бессмысленность вечной оппозиции. И теряет интерес к невозможному. Я бы не удивилась, если бы он решил не участвовать в следующих выборах, отказался от политических устремлений, которые ты ему навязываешь, и просто занялся зарабатыванием очередного миллиарда фунтов.

– Нет. – Сантэн покачала головой. – Он не сдастся. Он борец, как и я.

– Он никогда не станет даже членом кабинета министров, а тем более премьер-министром, – категорически заявила Тара.

– Если ты в это веришь, то ты не жена моему сыну, – сказала Сантэн.

– Это ты говоришь, – негромко произнесла Тара. – Ты, а не я.

– О Тара, дорогая, извини… – Сантэн потянулась через стол, но он был слишком широк, чтобы она могла коснуться руки Тары. – Прости меня. Я сорвалась. Все это чрезвычайно важно для меня. Это очень серьезная для меня тема, но я совсем не намеревалась настраивать тебя против меня. Я хочу лишь помочь тебе… я так тревожусь за тебя и Шасу. Я хочу помочь, Тара. Ты позволишь тебе помочь?

– Не замечала, чтобы мы нуждались в помощи, – сладким тоном соврала Тара. – Мы с Шасой абсолютно счастливы. У нас четверо чудесных детей…

Сантэн нетерпеливо взмахнула рукой:

– Тара, мы с тобой далеко не всегда сходимся во мнениях. Но я твой друг, это действительно так. Я хочу наилучшего для тебя, Шасы и малышей. Так ты позволишь вам помочь?

– Как, матушка? Давая нам деньги? Но ты уже дала нам десять или двадцать миллионов… или там было тридцать миллионов фунтов? Я иногда сбиваюсь со счета.

– Не позволишь ли мне поделиться собственным опытом? Не выслушаешь ли мой совет?

– Да, матушка. Не обещаю, что приму его, но выслушаю.

– Во-первых, Тара, ты должна оставить эту свою безумную левую деятельность. Ты навлечешь на всю семью дурную славу. Ты выставляешь себя на посмешище, а следовательно, и нас, странно наряжаясь и стоя на углах улиц. Кроме того, это, безусловно, опасно. Коммунистическая партия теперь запрещена законом. Тебя могут объявить коммунисткой вне закона. Просто подумай об этом, ты ведь можешь стать никем, лишиться всех человеческих прав и положения. И дальше – политическая карьера Шасы. То, что ты делаешь, отражается на нем.

– Матушка, я обещала выслушать, – ледяным тоном ответила Тара. – Но теперь я беру свое обещание обратно. Я знаю, что делаю.

Она встала и направилась к двери, но там остановилась и оглянулась:

– Ты когда-нибудь задумывалась, Сантэн Кортни-Малкомс, о том, что моя мать умерла с разбитым сердцем и разбило его твое вопиющее прелюбодеяние с моим отцом? И все же ты теперь можешь сидеть здесь с самодовольным видом и советовать мне, как управляться с собственной жизнью, чтобы не опозорить тебя и твоего драгоценного сына.

Она вышла и тихо закрыла за собой тяжелую дверь из тикового дерева.

Шаса Кортни сидел развалясь на передней скамье оппозиции, сунув руки в карманы, а ноги вытянув вперед и скрестив в лодыжках, и внимательно слушал министра полиции, излагающего подробности законопроекта, который он намеревался представить парламенту на нынешней сессии.

Министр полиции был самым молодым членом кабинета, мужчиной примерно того же возраста, что и Шаса, что было весьма необычно. Африканеры почитали возраст и не питали доверия к неопытности и импульсивности молодости. Средний возраст других членов кабинета националистов был не ниже шестидесяти пяти лет, размышлял Шаса, и все же перед ними стоял Манфред де ла Рей, просто юнец, которому еще и сорока не исполнилось, и излагал основное содержание Акта о поправках к уголовному законодательству, который он предлагал и проводил через разные стадии обсуждения.

– Он просит предоставить ему право объявить чрезвычайное положение, которое поставит полицию выше закона, без обращения к суду, – проворчал сидевший рядом с Шасой Блэйн Малкомс.

Шаса кивнул, не глядя на своего отчима и тестя: он не сводил глаз с выступавшего.

Манфред де ла Рей говорил, как обычно, на африкаансе. В качестве незначительного жеста в сторону англоязычных членов парламента он иногда переходил на английский, но делал это неохотно, в его речи слышался сильный акцент и напряжение. А вот на своем родном языке он говорил красноречиво и убедительно, его ораторское искусство было настолько отточенным, что выглядело совершенно естественным, и он не раз вызывал смешок раздраженного восхищения на скамьях оппозиции и одобрительное «ура!» своей партии.

– Этот парень чертовски нагл и дерзок. – Блэйн Малкомс покачал головой. – Он просит предоставить ему право приостановить действие закона и установить полицейское государство по прихоти правящей партии. Нам придется бороться с этим не на жизнь, а на смерть.

– Именно так! – спокойно согласился Шаса.

Но он понял, что завидует этому человеку и в то же время его таинственным образом влечет к нему. Казалось странным, что их судьбы как будто неумолимо связаны.

Впервые он встретился с Манфредом де ла Реем двадцать лет назад, и они вроде бы без видимой причины тут же набросились друг на друга, как молодые бойцовые петухи, и дрались на кулаках до крови. Шаса поморщился при воспоминании о том, чем это кончилось, полученная им трепка раздражала его даже спустя столько времени. С тех пор их дорожки пересекались снова и снова.

В 1936 году оба они оказались в национальной команде, которая отправилась в Берлин на Олимпийские игры Адольфа Гитлера, но именно Манфред де ла Рей завоевал на ринге единственную золотую медаль, доставшуюся их команде, а Шаса вернулся с пустыми руками. Они горячо и яростно боролись за одно и то же место на выборах 1948 года, когда Национальная партия стремительно набирала силы, и снова Манфред де ла Рей победил и прошел в парламент, а Шасе пришлось ждать дополнительных выборов в надежном округе Объединенной партии, чтобы сесть на скамьях оппозиции, с которых он опять противостоял своему сопернику. Теперь Манфред стал министром, занял должность, которой Шаса жаждал всем сердцем, и с его несомненно блестящими способностями и ораторским искусством вкупе с политической проницательностью и солидной поддержкой партии будущее Манфреда де ла Рея виделось воистину замечательным.

Зависть, восхищение и отчаянная неприязнь – вот что чувствовал Шаса, слушая этого человека, и внимательно присматривался к нему.

Манфред де ла Рей обладал боксерским телосложением, у него были широкие плечи и мощная шея, но он начал слегка полнеть в талии, а его подбородок немного заплывал. Он не поддерживал себя в форме, и крепкие мускулы понемногу слабели. Шаса с некоторым удовлетворением посмотрел на собственные стройные бедра и подтянутый живот, а потом снова сосредоточился на своем противнике.

Нос Манфреда де ла Рея был искривлен, а поперек одной из темных бровей тянулся блестящий белый шрам – травмы, полученные на ринге. А вот глаза у него были странного бледного цвета, как желтый топаз, неумолимые, как глаза кошки, хотя в их глубине горел огонь незаурядного интеллекта. Как все члены националистического кабинета министров, за исключением самого премьер-министра, он был высокообразованным человеком, благочестивым и преданным своему делу, полностью убежденным в божественном праве своей партии и своего народа.

«Они искренне верят, что они – Божий инструмент на этой земле. Это и делает их такими чертовски опасными». Шаса мрачно улыбнулся, когда Манфред закончил речь и сел под одобрительный гул со своей стороны парламента. Националисты размахивали документами с указом, а премьер-министр наклонился, чтобы похлопать Манфреда по плечу, в то время как с задних рядов ему передавали десятки записок с поздравлениями.

Шаса воспользовался шумом, чтобы тихо извиниться перед отчимом:

– Я тебе уже не понадоблюсь сегодня, но если что, ты знаешь, где меня найти.

Потом он встал, поклонился спикеру и как можно незаметнее направился к выходу. Однако Шаса был ростом шесть футов и один дюйм, и, с черной повязкой на глазу, темными вьющимися волосами и приятной внешностью, он привлекал к себе немало любопытных взглядов молодых женщин, что сидели на галерее для посетителей, и враждебные оценивающие взгляды со скамей правительства.

Когда Шаса проходил мимо, Манфред де ла Рей оторвался от записки, которую читал, и взгляд, которым они обменялись, был пристальным, но загадочным. Потом Шаса покинул зал, снял пиджак и перебросил его через плечо, отвечая на приветствие швейцара, и вышел на солнечный свет.

У Шасы не было своего кабинета в здании парламента, потому что семиэтажное строение Сантэн-хаус, штаб-квартира «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию», находилось всего в двух минутах ходьбы через парк. Шагая под дубами, Шаса уже мысленно сменил головной убор, заменяя политический цилиндр на фетровую шляпу делового человека. Шаса делил свою жизнь на две части, и он уже научился сосредоточиваться на каждой из них по очереди, никогда не позволяя распылять энергию, чтобы не ослабить ее.

К тому времени, когда он пересек дорогу перед кафедральным собором Святого Георгия и вошел во вращающуюся дверь Сантэн-хауса, он уже думал о финансах и руднике, жонглируя цифрами и возможностями, взвешивая факты и оценивая собственные предчувствия, и наслаждался игрой денег так же сильно, как наслаждался ритуалами и противоборствами в залах парламента.

В холле с мраморным полом и колоннами его встретили стоящие за стойкой приема две хорошенькие девушки, лица которых расцвели улыбками.

– Добрый день, мистер Кортни, – одновременно произнесли они, и Шаса одарил их ответной улыбкой, направляясь к лифтам.

Его реакция была чисто инстинктивной: ему нравилось видеть вокруг симпатичных женщин, хотя он никогда не прикоснулся бы ни к одной из своих служащих. Это казалось ему чем-то вроде кровосмесительства, непорядочным действием, ведь они едва ли смогли бы ему отказать, слишком это походило на выстрел по сидящей птице. Но девушки за стойкой все равно вздохнули и закатили глаза, когда дверь лифта закрылась за Шасой.

Джанет, его секретарь, услышала, как поднялся лифт, и уже ждала, когда откроются двери. Она была вполне во вкусе Шасы – более зрелая и уравновешенная, ухоженная и деловитая; и хотя она почти не пыталась скрывать свое восхищение, правила, установленные Шасой для самого себя, действовали и здесь.

– Что мы имеем, Джанет? – спросил он, и, следуя за ним через приемную в его кабинет, она на ходу зачитала список встреч на остаток дня.

Прежде всего Шаса подошел к стоявшему в углу телеграфному аппарату и просмотрел ленту с ценами на момент закрытия биржи. Фунт упал почти на два шиллинга, пора было снова покупать.

– Позвони Аллену и отмени встречу. Я еще не готов, – сказал он Джанет, направляясь к своему письменному столу. – Дай мне пятнадцать минут, потом созвонись с Дэвидом Абрахамсом.

Когда Джанет вышла из кабинета, Шаса просмотрел полученные по телетайпу сведения и срочные сообщения, оставленные ею. Он делал это быстро, не отвлекаясь на величественную картину Столовой горы в окне на противоположной стене; и когда зазвонил один из телефонов, он уже был готов говорить с Дэвидом.

– Привет, Дэви, как дела в Йоханнесбурге?

Вопрос был риторическим, Шаса прекрасно знал, что там происходит и что он намерен с этим делать. Ежедневные доклады и сметы лежали среди бумаг на его столе, но он внимательно выслушал выводы Дэвида.

Дэвид был управляющим директором компании. Они с Шасой дружили еще с университетских дней, и Дэвид был так близок с Шасе, как никто другой, кроме Сантэн.

Хотя алмазный рудник Ха’ани, расположенный на севере, рядом с Виндхуком, по-прежнему оставался основным источником процветания компании, как и все тридцать два года с тех пор, как Сантэн Кортни его открыла, под управлением Шасы компания расширилась, капитал теперь вкладывался в разные отрасли, и в итоге Дэвиду пришлось перебраться из Виндхука в Йоханнесбург. Йоханнесбург был коммерческим центром страны, и такой переезд стал неизбежностью, но Йоханнесбург также являлся унылым, скучным и непривлекательным городом. Сантэн Кортни-Малкомс отказалась покинуть прекрасный Кейптаун на мысе Доброй Надежды, чтобы обосноваться там, так что финансовая и административная штаб-квартира компании осталась здесь. Такое удвоение руководства было неудобным и дорогим, но Сантэн всегда поступала по-своему. Более того, Шасе было удобнее оставаться поблизости от парламента, и поскольку он любил Кейптаун так же, как Сантэн, то даже не пытался как-то переубедить ее.

Шаса и Дэвид проговорили десять минут, прежде чем Шаса сказал:

– Ладно, это мы не можем решить по телефону. Я приеду.

– Когда?

– Завтра днем. У Шона матч по регби в десять утра. Я не могу это пропустить. Я обещал ему.

Дэвид мгновение-другое помолчал, оценивая сравнительную важность спортивных достижений школьника и возможных вложений на сумму более десяти миллионов фунтов в разработку новых золотых приисков компании в Оранжевом свободном государстве.

– Позвони, когда отправишься, – сдался он. – Я сам встречу тебя на аэродроме.

Шаса повесил трубку и посмотрел на наручные часы. Ему хотелось вовремя вернуться в Вельтевреден, чтобы провести часок с детьми до их купания и ужина. А работу он сможет закончить, когда и сам поужинает. Он начал укладывать оставшиеся на столе бумаги в черный портфель крокодиловой кожи, когда, постучав в дверь, вошла Джанет.

– Прошу прощения, сэр. Это только что доставили с посыльным. Из парламента, и он сказал, что это весьма срочно.

Шаса взял у нее дорогой плотный конверт. Такие использовались членами кабинета министров, на нем красовался герб Союза – разделенный на четверти щит и стоящие на задних ногах антилопы, поддерживающие ленту с девизом «Ex Unitate Vires» – «Сила в единстве».

– Спасибо, Джанет.

Он открыл конверт и достал листок бумаги. На нем в верхней части было отпечатано: «Кабинет министра полиции», а само сообщение написано от руки на африкаансе.

Уважаемый мистер Кортни!

Зная Ваш интерес к охоте, некое важное лицо просило меня пригласить вас на охоту на антилоп-прыгунов на его ранчо в ближайшие выходные. Там есть посадочная полоса, ее координаты таковы: 28°32’S 26°16’E.

Могу заверить Вас, что там будут хороший спорт и интересная компания. Пожалуйста, дайте мне знать, сможете ли Вы приехать.

Искренне Ваш,

Манфред де ла Рей

Шаса усмехнулся и негромко присвистнул сквозь зубы, подойдя к крупномасштабной карте на стене и проверив координаты. Записка предполагала не приглашение, а вызов, и Шаса мог догадаться, кем является «важное лицо». Он увидел, что ранчо находится в Оранжевом свободном государстве, к югу от золотых приисков у Велкома, и это могло означать лишь небольшое отклонение от его обратного курса из Йоханнесбурга.

– Интересно, что они теперь замышляют, – задумчиво произнес он, и его укололо некое предвкушение. Все походило на загадку, какими он всегда наслаждался, и Шаса написал ответ на листке своей личной почтовой бумаги:

Благодарю за Ваше любезное приглашение поохотиться с вами в выходные. Прошу передать, что я рад приехать и с нетерпением жду охоты.

Запечатав конверт, он пробормотал:

– Вообще-то, вам пришлось бы приколотить меня к земле гвоздями, чтобы удержать в стороне…

На своем зеленом спортивном «ягуаре SS» Шаса въехал в массивные белые ворота Вельтевредена. Их фронтон был задуман и выполнен в 1790 году Антоном Анрейтом, архитектором и скульптором Голландской Ост-Индской компании, и это изысканное произведение искусства служило парадным входом в имение.

С тех пор как Сантэн передала имение сыну и переехала к Блэйну Малкомсу на дальнюю сторону гор Констанция-Берг, Шаса так же щедро заботился об имении, как прежде Сантэн. Название переводилось с голландского как «всем довольные», и именно это чувствовал теперь Шаса, замедляя ход «ягуара», чтобы не осыпать пылью виноградники, обрамлявшие дорогу.

Урожай уже созрел, и вдоль рядов лоз, по плечо высотой, работали женщины в таких ярких платках, что они по красочности соперничали с красными и золотыми листьями. Женщины выпрямлялись, чтобы улыбнуться и помахать рукой проезжавшему мимо Шасе, и мужчины, сгибавшиеся под полными корзинами красных ягод, тоже встречали его улыбками.

Юный Шон сидел на одной из повозок в середине поля и медленно вел лошадей, придерживаясь темпа общей работы. Повозка уже была наполнена зрелыми гроздьями, сверкавшими, как рубины, там, где с ягод был стерт мучнистый налет.

Увидев отца, Шон бросил поводья вознице, который тактично наблюдал за ним, и, выскочив из фургона, побежал на перехват зеленого «ягуара» между рядами лоз. Несмотря на одиннадцать лет, он был крупным для своего возраста. Шон унаследовал чистую кожу матери и внешность отца, и, хотя он пока был немного неловок, бежал он, как антилопа, легко и стремительно. Наблюдая за ним, Шаса чувствовал, как его сердце переполняется гордостью.

Шон открыл дверцу с пассажирской стороны машины и свалился на сиденье, но тут же взял себя в руки.

– Добрый вечер, папа, – поздоровался он, и Шаса обнял его за плечи, прижимая к себе.

– Привет, приятель. Как прошел день?

Они поехали дальше мимо винодельни и конюшни, и Шаса остановился в переоборудованном амбаре, где держал свою коллекцию из дюжины винтажных автомобилей. А этот «ягуар» был подарком Сантэн, и Шаса предпочитал его даже «роллс-ройсу-фантом» выпуска 1928 года, с кузовом от Хупера, рядом с которым он и поставил машину.

Другие дети увидели из окон детской, что он приехал, и уже неслись навстречу через лужайку. Майкл, самый младший, обогнал всех, даже Гаррика, среднего сына. Разница в возрасте между ними была меньше года. Майкл был фантазером в семье, ребенком с чудинкой, он в девять лет мог долгими часами читать «Остров сокровищ» или весь день заниматься рисованием акварельными красками, не обращая внимания ни на что другое. Шаса обнял его с такой же нежностью, как старшего, а потом подбежал Гаррик, задыхаясь от астмы, бледный и тощий, с жиденькими волосами, торчащими вверх.

– Добрый день, папа, – с запинкой выговорил он.

Он воистину был уродливым маленьким недоразумением, подумал Шаса, и откуда у него взялось все это – астма и заикание?

– Привет, Гаррик.

Шаса никогда не называл его «сынок», «мой мальчик» или «приятель», как двух других. Для него он всегда был просто Гаррик. Шаса легонько потрепал его по макушке. Ему и в голову не пришло обнять этого ребенка, маленького бедолагу, который до сих пор мочился в постель в свои десять лет.

Шаса с облегчением повернулся навстречу дочери:

– Иди сюда, мой ангел, иди к своему папочке!

Девочка бросилась в его объятия и восторженно взвизгнула, когда он подбросил ее высоко в воздух, а потом обхватила его шею обеими руками и осыпала лицо теплыми влажными поцелуями.

– Чем сейчас хочет заняться мой ангел? – спросил Шаса, не опуская ее на землю.

– Хочу катася! – заявила Изабелла. На ней уже были новенькие бриджи для верховой езды.

– Значит, катася, – согласился Шаса.

Когда Тара бранила его за то, что он поощряет шепелявость дочери, он протестовал:

– Да она же еще совсем малышка!

– Она расчетливая маленький лисичка, которая отлично знает, как обвести тебя вокруг ее пальчика, а ты позволяешь ей это делать!

Шаса посадил дочь себе на плечи, и она уселась верхом ему на шею, вцепившись в волосы отца, чтобы не упасть, и стала подпрыгивать, напевая:

– Я люблю папочку!

– Вперед, все вместе! – приказал Шаса. – Прокатимся перед ужином.

Шон был уже слишком взрослым, чтобы держать отца за руку, но он ревниво шел рядом с ним справа, почти вплотную; Майкл пристроился слева, без малейшего смущения ухватив руку Шасы, а Гаррик тащился в пяти шагах позади и обожающе смотрел на отца.

– Я сегодня первый по арифметике, папа, – негромко сказал Гаррик, но сквозь общий смех и крики Шаса его не услышал.

Конюхи уже оседлали лошадей, потому что вечерняя прогулка была семейным ритуалом. Шаса, зайдя в седельную, сменил городские туфли на старые, отлично начищенные верховые сапоги, а потом посадил Изабеллу на спину ее пухлого маленького пегого шетландского пони. Затем вскочил в седло своего жеребца и взял у конюха поводья лошадки Изабеллы.

– Эскадрон, вперед! Рысью марш!

Он скомандовал по-военному и выбросил руку вперед и вверх – жест, который всегда вызывал у Изабеллы восторженный визг, – и они с грохотом вылетели со двора конюшни.

Они сделали обычный круг по имению, останавливаясь поболтать со всеми чернокожими бригадирами, каких встречали, обмениваясь веселыми приветствиями с группами рабочих, что возвращались домой с виноградников. Шон обсуждал с отцом урожай вполне по-взрослому, сидя в седле прямо и важно, пока не вмешалась Изабелла, почувствовав себя забытой, и Шаса тут же наклонился к ней, уважительно слушая, что она собиралась ему сказать.

Мальчики, как всегда, завершили прогулку бешеным галопом через поле для гольфа и вверх по холму к конюшне. Шон, скакавший как кентавр, намного обогнал остальных; Майкл был слишком мягок, чтобы пользоваться хлыстом, а Гаррик и вовсе неловко подскакивал в седле. Несмотря на все уроки Шасы, он сидел отвратительно, его ступни и локти торчали в стороны под странными углами.

«Скачет как мешок с картошкой», – с раздражением подумал Шаса, следуя за сыновьями размеренным шагом, приноравливаясь к ходу дородного пони Изабеллы, которого вел в поводу. Шаса, будучи игроком в поло международного класса, воспринимал неуклюжую посадку среднего сына как личное оскорбление.

Когда всадники вернулись, Тара на кухне присматривала за последними приготовлениями к ужину. Подняв голову, она небрежно поприветствовала Шасу:

– Хороший был день?

На ней были ужасные брюки из выцветшей синей джинсовой ткани, которые Шаса терпеть не мог. Ему нравилась женственность.

– Неплохой, – ответил он, стараясь освободиться от Изабеллы, все еще висевшей на его шее. Наконец он снял дочь и передал няне.

– За ужином будут двенадцать человек. – Тара снова повернулась к повару-малайцу, почтительно стоявшему рядом.

– Двенадцать? – резко переспросил Шаса.

– Я в последний момент пригласила Бродхерстов.

– О боже! – простонал Шаса.

– Для разнообразия мне захотелось, чтобы кто-то завел за столом по-настоящему увлекательную беседу, а не только о лошадях, охоте и бизнесе.

– В последний раз, когда они здесь были, из-за вашего с Молли оживленного разговора ужин закончился еще до девяти. – Шаса взглянул на наручные часы. – Пойду лучше переоденусь.

– Папочка, ты меня покормишь? – закричала Изабелла из детской столовой за кухней.

– Ты уже большая девочка, ангел мой, – ответил он. – Ты должна учиться есть сама.

– Я умею есть сама – просто мне вкуснее, когда ты меня кормишь. Пожалуйста, папочка, ну миллион раз пожалуйста!

– Миллион? – уточнил Шаса. – Предлагаю миллион… кто больше?

Но он откликнулся на призыв дочери.

– Ты ее портишь, – заметила Тара. – Она становится невыносимой.

– Знаю, – откликнулся Шаса. – Ты постоянно это твердишь.

Шаса быстро побрился, пока его чернокожий лакей доставал из гардеробной вечерний смокинг и прикреплял к рубашке платиновые запонки с сапфирами. Несмотря на пылкие возражения Тары, он всегда настаивал на том, чтобы вечером надевать черный галстук.

– Это так ханжески, старомодно и снобистски!

– Это цивилизованно, – возражал он.

Одевшись, Шаса пересек широкий коридор, устланный восточными коврами, с акварелями Томаса Бейнса, постучал в дверь комнат Тары и вошел, услышав ответ.

Тара перебралась в эти комнаты, когда вынашивала Изабеллу, да так и осталась здесь. Год назад она заново все отделала, убрав бархатные гардины и мебель эпохи Георга Второго и Людовика Четырнадцатого, а заодно и турецкие ковры из города Кум и великолепные холсты Герма де Йонга и Питера Науде, ободрала обои с ворсистым рисунком и отчистила золотистую патину с полов желтого дерева, пока они не стали выглядеть предельно просто.

Теперь стены были ослепительно-белыми, лишь единственный огромный холст висел напротив кровати, изображавший чудовищные геометрические фигуры примитивных цветов в стиле Жоана Миро, но написал это неизвестный студент кейптаунской Школы искусств при университете, и картина не имела никакой ценности. По мнению Шасы, картинам следовало быть приятным украшением, но в то же время долговременным вложением средств. Эта картина не являлась ни тем ни другим.

Мебель, выбранная Тарой для своего будуара, представляла собой угловатые конструкции из нержавеющей стали и стекла, и ее было очень мало. Кровать почти прижималась к голым доскам пола.

– Это шведский стиль, – объяснила Тара.

– Отошли его обратно в Швецию, – посоветовал Шаса.

Сейчас он пристроился на одном из стальных стульев и закурил сигарету. Тара сквозь зеркало нахмурилась на него.

– Извини. – Шаса встал и подошел к окну, чтобы выбросить сигарету. – Я буду работать допоздна после ужина. – Он снова повернулся к ней. – И я хотел предупредить тебя, пока не забыл, что завтра днем улетаю в Йоханнесбург и буду отсутствовать несколько дней – может быть, пять или шесть.

– Хорошо.

Она надула губки, накладывая на них помаду бледного розовато-лилового тона, который Шаса терпеть не мог.

– И еще кое-что, Тара. Банк лорда Литлтона собирается выпустить новые акции для нашего возможного расширения на золотых приисках в Оранжевом Свободном государстве. И я бы счел за личное одолжение, если бы вы с Молли воздержались от размахивания вашими черными шарфами у него перед носом и не потчевали его веселыми историями о несправедливости белых и о кровавой революции черных.

– Я не могу отвечать за Молли, но обещаю вести себя хорошо.

– Почему бы тебе не надеть сегодня свои бриллианты? – сменил тему Шаса. – Они так отлично на тебе смотрятся.

Тара перестала носить комплект желтых бриллиантов с рудника Ха’ани с тех пор, как присоединилась к движению «Черных шарфов». Бриллианты заставляли ее чувствовать себя кем-то вроде Марии-Антуанетты.

– Не сегодня, – ответила она. – Они слишком бросаются в глаза, а у нас просто семейный званый ужин.

Она припудрила нос и в зеркало посмотрела на мужа.

– Почему бы тебе не отправиться вниз, дорогой? Твой драгоценный лорд Литлтон прибудет с минуты на минуту.

– Я просто хочу сначала заглянуть к Белле. – Он подошел к Таре и остановился за ее спиной.

Они серьезно посмотрели друг на друга в зеркало.

– Что с нами происходит, Тара? – мягко спросил Шаса.

– Не знаю, о чем ты, дорогой, – откликнулась она, но тут же опустила взгляд и старательно поправила лиф своего платья.

– Увидимся внизу, – сказал он. – Не задерживайся и не ссорься с Литлтоном. Он важный человек, и он любит женщин.

Когда за Шасой закрылась дверь, Тара мгновение-другое смотрела на нее, а потом вслух повторила вопрос мужа:

– Что с нами происходит? Вообще-то, все довольно просто. Я выросла, и мне надоели все те банальности, которыми ты заполняешь свою жизнь.

По пути вниз она заглянула к детям. Изабелла уже спала, уткнувшись лицом в плюшевого медведя. Тара спасла дочь от удушения и отправилась в комнаты мальчиков. Только Майкл все еще не спал. Он читал.

– Гаси свет! – приказала она.

– О мама, только до конца главы!

– Гаси!

– Ну до конца страницы!

– Гаси, я сказала! – И она нежно поцеловала его.

На верхней площадке лестницы она сделала глубокий вдох, как ныряльщик на трамплине, лучезарно улыбнулась и спустилась в голубую гостиную, где первые гости уже потягивали шерри.

Лорд Литлтон оказался куда интереснее, чем она ожидала, – высокий, седовласый и добродушный.

– Вы охотитесь? – спросила она при первой же возможности.

– Не выношу вида крови, дорогая.

– Ездите верхом?

– Лошади? – Он фыркнул. – Проклятые глупые животные!

– Думаю, мы с вами можем стать хорошими друзьями, – сказала Тара.

В Вельтевредене было множество комнат, не нравившихся Таре; особенно она ненавидела столовую, в которой висели головы зверей, давно убитых Шасой, – они таращились со стен стеклянными глазами. Этим вечером она рискнула усадить Молли по другую сторону от Литлтона, и уже через несколько минут та заставила его безудержно хохотать.

Когда дамы оставили мужчин с портвейном и кубинскими сигарами и перешли в дамскую гостиную, Молли отвела Тару в сторонку, переполненная восторгом.

– Я весь вечер просто умирала от желания остаться с тобой наедине! – зашептала она. – Ни за что не угадаешь, кто прямо сейчас находится в Кейптауне!

– Так скажи!

– Секретарь Африканского национального конгресса, вот кто! Мозес Гама, вот кто!

Тара, застыв на месте и побледнев, уставилась на нее.

– Он приедет к нам домой, хочет поговорить, соберется небольшая группа. Я его пригласила, и он специально просил, чтобы ты тоже присутствовала. Я и не знала, что вы знакомы.

– Я с ним встречалась только один раз… Нет, дважды, – поправила себя Тара.

– Ты можешь прийти? – настаивала Молли. – И как ты понимаешь, будет лучше, если Шаса ничего не узнает.

– Когда?

– В субботу вечером, в восемь.

– Шаса как раз уедет. Я приду, – ответила Тара. – Ни за что на свете не пропустила бы такого.

Шон Кортни был ярым приверженцем своей подготовительной школы для мальчиков Западной[3] провинции, или школы Мокрых Щенков, как ее называли. Быстрый и сильный, он лишний раз пронес мяч за голевую черту в игре в регби против школьной команды Рондебоша, лично добыв победу, в то время как его отец и двое младших братьев следили за игрой с боковой линии поля, подбадривая криками юного игрока.

Когда прозвучал финальный свисток, Шаса задержался лишь настолько, чтобы поздравить сына, с усилием сдерживаясь, чтобы не обнять вспотевшего ухмыляющегося подростка с пятнами от травы на белых шортах и ободранным коленом. Такое проявление чувств на глазах сверстников Шона могло унизить мальчика. Вместо этого они просто пожали друг другу руки.

– Хорошая игра, приятель. Я тобой горжусь, – сказал Шаса. – Извини за выходные, но я все исправлю.

Хотя Шаса искренне выражал сыну сожаление за то, что вынужден отсутствовать в выходные, но по дороге к аэродрому в Янгсфилде ощущал небывалый подъем духа. Дикки, его механик, уже вывел самолет из ангара на бетонированную площадку.

Шаса вышел из «ягуара» и остановился, сунув руки в карманы, с сигаретой в углу рта, с восхищением глядя на элегантную машину. Это был военный бомбардировщик «Москит DH98». Шаса купил его на одной из распродаж Королевского воздушного флота на аэродроме Биггин-Хилл и полностью отремонтировал с помощью опытных мастеров фирмы «Де Хэвиленд». Он даже заставил их переклеить все фанерные конструкции новейшим эпоксидным клеем «Аралдит». Изначальный «Родукс» показал свою ненадежность в условиях тропиков. Избавленный от вооружения и всех военных приспособлений, «москит» тем не менее выглядел грозно. Даже компания Кортни не могла бы себе позволить новый гражданский реактивный самолет, но этот был следующим в ряду наилучших.

Прекрасная машина присела на площадке, как сокол, который вот-вот взмахнет крыльями; сдвоенные моторы «роллс-ройс-мерлин» были готовы ожить и унести ее в синеву неба. Голубой был ее цветом, небесно-голубой и серебристый; самолет сиял на ярком солнце Кейптауна, а на фюзеляже, где некогда красовался символ Королевских воздушных сил, теперь находился логотип компании Кортни – стилизованный серебряный алмаз с первыми буквами названия компании.

– Как левый индуктор? – требовательно спросил Шаса у механика, который не спеша подошел к нему.

Маленький мужчина в замасленном комбинезоне возмутился.

– Да уж стучит, как швейная машинка! – ответил он.

Дикки любил этот самолет даже сильнее, чем Шаса, и любое несовершенство, пусть даже едва заметное, глубоко ранило его. Когда Шаса сообщал о чем-то подобном, механик воспринимал это тяжело.

Он помог Шасе уложить портфель, сумку с вещами и чехол с ружьем в бомбовый отсек, превращенный в багажник.

– Баки полны, – сообщил он и отошел в сторону с видом превосходства, когда Шаса настоял на том, чтобы самому все осмотреть, а затем с деловым видом и сам обошел самолет.

– В порядке, – наконец согласился Шаса и не удержался от того, чтобы погладить крыло, словно это была рука прелестной женщины.

Шаса поднялся на высоту одиннадцать тысяч футов, включил подачу кислорода и выровнялся, усмехаясь в старую военную кислородную маску. Он положил самолет на курс, внимательно следя за температурой выхлопных газов и оборотами двигателя, а потом откинулся назад, наслаждаясь полетом.

«Наслаждение» было слишком слабым словом для того, что он ощущал. Полет вызвал ликование духа и жар в крови. Под ним проплывал бесконечный желтовато-коричневый, как лев, континент, омываемый миллионом солнц и обожженный жаркими, пахнущими травами пустынными ветрами, его древняя шкура лопалась, морщилась и разрывалась ущельями, каньонами и пересохшими руслами рек. Только здесь, высоко над ней, Шаса по-настоящему осознавал, как близко ему все это, как глубока его любовь к этой земле. Но эта земля была также суровой и жестокой, она рождала суровых людей, черных и белых, и Шаса знал, что он тоже один из них. Здесь нет места слабакам, подумал он, здесь может процветать только сильный.

Возможно, дело было в чистом кислороде, которым он дышал, усиленном экстазом полета, но здесь, наверху, его мышление становилось более четким и отточенным. Стоявшие перед Шасой проблемы прояснялись, неопределенность исчезала, и часы проносились так же стремительно, как чудесная машина пронзала небесную синеву; когда Шаса приземлился в Йоханнесбурге, он точно знал, что необходимо сделать. Дэвид Абрахамс уже ждал его, такой же тощий и долговязый, как всегда, но он начал слегка лысеть и носил теперь очки в золотой оправе, которые придавали ему постоянно удивленный вид.

Шаса спрыгнул с крыла «москита», и они радостно обнялись. Они были ближе, чем братья. Потом Дэвид похлопал по крылу самолета.

– Когда же я смогу снова полететь? – задумчиво произнес он.

Дэвид получил крест «За летные боевые заслуги», воюя в Западной пустыне, и планку к нему в Италии. Он сбил девять вражеских машин и закончил войну в качестве командира авиакрыла, в то время как Шаса остался командиром эскадрильи, потеряв глаз в Абиссинии и отправившись после этого домой.

– Он слишком хорош для тебя, – заявил Шаса, перенося свой багаж на заднее сиденье «кадиллака» Дэвида.

Пока Дэвид выводил машину за ворота аэродрома, они обменялись семейными новостями. Дэвид был женат на Матильде Джанин, младшей сестре Тары Кортни, так что Дэвид и Шаса породнились. Шаса похвастался успехами Шона и Изабеллы, не упоминая о двоих других сыновьях, а потом они наконец перешли к настоящей причине их встречи.

По порядку важности первым шло решение относительно возможного участия в новом проекте на Серебряной реке в Оранжевом Свободном государстве. Потом – проблемы на химической фабрике компании на побережье в Натале. Местные активисты подняли шум из-за отравления морского дна и рифов там, где фабрика сбрасывала в море промышленные отходы. И наконец, имелась безумная навязчивая идея Дэвида, с которой Шасе никак не удавалось справиться: Дэвид полагал, что они должны потратить чуть больше четверти миллиона фунтов на один из огромных новых электрических калькуляторов.

– Янки провели все расчеты для атомной бомбы на таком оборудовании, – убеждал друга Дэвид. – И они называют такие машины компьютерами, а не калькуляторами, – поправил он Шасу.

– Да ладно, Дэви, разве мы собираемся что-то взорвать? – возражал Шаса. – Я же не создаю атомную бомбу!

– У англо-американцев есть такая машина. Это запах будущего, Шаса! Нам лучше не отставать.

– Это запах четверти миллиона фунтов, старина, – напомнил Шаса. – И именно тогда, когда нам нужен каждый пенни для Серебряной реки.

– Если бы у нас имелся такой компьютер для анализа геологических проб с Серебряной реки, мы бы уже сэкономили на стоимости разработок и были куда более уверены, принимая окончательное решение, чем сейчас.

– Да разве машина может быть лучше человеческого мозга?

– Давай просто пойдем и посмотрим на нее, – уговаривал его Дэвид. – В университете как раз установили IBM-701. Я устроил для тебя демонстрацию сегодня днем.

– Ладно, Дэви, – сдался Шаса. – Я посмотрю, но это не значит, что я ее куплю.

Главному администратору полуподвального этажа инженерного факультета было не больше двадцати шести лет.

– Они тут все дети, – пояснил Дэвид. – Это наука молодых.

Администратор пожала Шасе руку, затем сняла очки в роговой оправе. И вдруг Шаса понял, что в нем проснулся интерес к компьютерам. У администратора были чистые ярко-зеленые глаза, а волосы цвета дикого меда, собранного с цветов мимозы. На ней был обтягивающий зеленый свитер из ангорской шерсти и клетчатая юбка, открывавшая гладкие загорелые лодыжки. И сразу стало очевидно, что она настоящий эксперт: на вопросы Шасы она отвечала без малейших колебаний, говоря с дразнящей южной протяжностью.

– Мэрили получила степень магистра электротехники в Массачусетском технологическом институте, – тихонько сообщил Дэвид, и к первоначальному интересу Шасы прибавилось уважение.

– Но эта штука чертовски огромная! – возразил он. – Весь этаж занимает! Она же размером с дом на четыре спальни!

– Охлаждение, – пояснила Мэрили. – Выделение тепла гигантское. Большая часть всего объема здесь приходится на устройства для отведения тепла.

– Чем вы занимаетесь в данный момент?

– Обрабатываем археологические материалы профессора Дарта, из пещер Стеркфонтейна. Мы сопоставляем примерно двести тысяч его наблюдений с более чем миллионом из других частей Восточной Африки.

– Сколько времени на это понадобится?

– Мы запустили программу двадцать минут назад, а закончим перед концом рабочего дня в пять часов.

– Это через пятнадцать минут, – усмехнулся Шаса. – Да вы меня разыгрываете!

– Я бы не возражала, – задумчиво пробормотала она, и, когда она улыбнулась, ее рот стал широким, влажным и желанным для поцелуя.

– Говорите, вы заканчиваете в пять? – спросил Шаса. – А когда начинаете?

– В восемь утра.

– И машина бездействует всю ночь?

Мэрили бросила взгляд вдоль полуподвала. Дэвид стоял в другом его конце, наблюдая, как машина что-то печатает, и гудение компьютера заглушало их голоса.

– Совершенно верно. Она бездельничает всю ночь. Как и я.

Мэрили явно была из тех леди, которые точно знают, чего хотят и как этого добиться. Она посмотрела на Шасу прямо, вызывающе.

– Это недопустимо. – Шаса серьезно покачал головой. – Мама научила меня вот чему: «Не растрачивай ничего впустую – ни в чем не будешь нуждаться». Я знаю одно местечко, оно называется «Звездная пыль». Оркестр там невероятный. Держу пари, что смогу танцевать с вами до тех пор, пока вы не взмолитесь о пощаде.

– Пари принимается, – серьезно согласилась Мэрили. – А вы не смошенничаете?

– Непременно, – ответил Шаса. И, увидев возвращающегося к ним Дэвида, без паузы продолжил деловым тоном: – Во сколько она обходится в месяц?

– В целом, включая страховку и износ, немного меньше четырех тысяч фунтов, – сообщила Мэрили с таким же деловым выражением лица.

Когда они попрощались и пожали друг другу руку, девушка вложила в ладонь Шасы карточку.

– Мой адрес, – чуть слышно сказала она.

– Значит, в восемь? – спросил он.

– Буду ждать.

В «кадиллаке» Шаса закурил сигарету и выпустил безупречное кольцо дыма, беззвучно разбившееся о лобовое стекло.

– Ладно, Дэви, завтра утром первым делом свяжись с деканом инженерного факультета. Предложи арендовать это чудище на все время с пяти вечера до восьми утра следующего дня, а также на выходные. Предложи ему четыре тысячи в месяц и подчеркни, что сам он будет пользоваться машиной бесплатно. Мы возьмем на себя все его расходы в связи с работой компьютера.

Дэвид повернулся к нему с изумленным видом и чуть не въехал на тротуар, но тут же спохватился и резко вывернул руль.

«Почему я сам до этого не додумался?» – задался он вопросом, снова справляясь с машиной.

– Тебе придется вставать пораньше. – Шаса усмехнулся. – Когда мы разберемся, сколько времени понадобится нам самим для работы с этой махиной, мы сможем передавать излишнее время в субаренду компаниям, которые не являются нашими конкурентами и не имеют компьютера, но подумывают о его покупке. Таким образом, для нас самих аренда станет бесплатной, а когда IBM поработает над дизайном и сделает эту чертову штуковину поменьше, мы купим собственную.

– Чертов ты тип! – Дэвид благоговейно покачал головой. А потом его осенило. – Я включу юную Мэрили в наши платежные ведомости…

– Нет, – резко возразил Шаса. – Найди кого-нибудь другого.

Дэвид снова посмотрел на него, и его энтузиазм угас. Он слишком хорошо знал своего родственничка.

– Значит, ты не примешь приглашение Мэтти на ужин сегодня? – мрачно спросил он.

– Не сегодня, – подтвердил Шаса. – Передай ей мою любовь и извинения.

– Будь поосторожнее. Это маленький городок, а ты человек заметный, – предостерег Дэвид, высаживая Шасу у отеля «Карлтон», где компания снимала постоянный номер. – Думаешь, завтра ты будешь в состоянии работать?

– В восемь утра, – ответил Шаса. – Ровно!

По обоюдному согласию в танцевальном соревновании была объявлена ничья, и Шаса с Мэрили вскоре после полуночи вернулись в его номер в «Карлтоне».

Тело девушки было молодым, гладким и упругим, и как раз перед тем, как заснуть, разбросав медовые волосы по груди Шасы, она пробормотала:

– Ну, пожалуй, это единственное, чего не может сделать моя IBM-701.

На следующее утро Шаса явился в контору компании Кортни на пятнадцать минут раньше Дэвида. Ему нравилось держать всех в узде. Помещения конторы занимали весь третий этаж здания «Стандард» на Комиссионер-стрит. Хотя Шаса владел собственной недвижимостью на углу Диагональной улицы, напротив фондовой биржи и совсем рядом с главным офисом Англо-Американской корпорации, он еще не удосужился заняться там обустройством; все свободные деньги компании, похоже, всегда оказывались нужны для рудника, расширения или каких-то других прибыльных инициатив.

Молодая кровь в совете директоров компании была разумно уравновешена несколькими седыми головами. Доктор Твентимен-Джонс по-прежнему оставался здесь, все в таком же старомодном черном пиджаке из альпаки и при узком галстуке, и все так же скрывал свою привязанность к Шасе за скорбным выражением лица. Он руководил самым первым проектом на руднике Ха’ани для Сантэн в начале двадцатых годов и был одним из трех наиболее опытных и одаренных консультантов по добыче полезных ископаемых в Южной Африке, а значит, и во всем мире.

Отец Дэвида Абрахам Абрахамс, продолжавший руководить юридическим отделом, сидел рядом со своим сыном, светлый и веселый, как маленький серебряный воробей. Перед ним на столе громоздились папки, но ему редко приходилось сверяться с ними. Вместе с полудюжиной новичков, которых Сантэн и Шаса выбрали совместно, это была сбалансированная и функциональная команда.

– Давайте прежде всего поговорим о химической фабрике Кортни на Чака-Бей, – призвал собрание к порядку Шаса. – Сколько там серьезных возражений против нас, Эйб?

– Мы сбрасываем в море горячую серную кислоту от одиннадцати до шестнадцати тонн в день в концентрации одна к десяти тысячам, – деловито ответил Эйб Абрахамс. – Я попросил независимого морского биолога сделать заключение для нас. – Он постучал пальцем по документу. – Это нехорошо. Мы изменили pH на пять миль вдоль береговой линии.

– Вы же не обнародовали это заключение? – резко спросил Шаса.

– А ты как думаешь? – покачал головой Эйб.

– Хорошо. Дэвид. Во сколько нам обойдется модификация производственного процесса, чтобы избавляться от кислотных отходов каким-либо иным способом?

– Есть два варианта, – сообщил Дэвид. – Самый простой и дешевый – собирать ее в танкеры, но тогда нам придется искать место для захоронения. Идеальное решение – переработка кислоты.

– Цена?

– Сто тысяч фунтов в год за танкеры – и почти в три раза больше на другой вариант.

– Годовая прибыль сойдет на нет, – подытожил Шаса. – Неприемлемо. А кто такая эта Пирсон, которая возглавляет протесты? Можем ли мы с ней договориться?

Эйб покачал головой:

– Мы уже пытались. Она держит под пятой весь комитет. Без нее они просто развалятся.

– Каково ее положение?

– Ее муж владеет местной пекарней.

– Купите ее, – велел Шаса. – Если не захочет продавать, объясните, что мы откроем другую пекарню и будем ее субсидировать. Я хочу, чтобы эта Пирсон исчезла еще вчера. Есть вопросы? – Он оглядел сидевших за столом.

Все делали пометки, никто на него не смотрел, и Шасе захотелось поинтересоваться у них: «Ладно, джентльмены, вы готовы потратить триста тысяч фунтов, чтобы обеспечить убежищем лобстеров и морских ежей в заливе Чаки?»

Но вместо этого он кивнул:

– Вопросов нет. Хорошо, теперь перейдем к главному. Серебряная река.

Все заерзали на своих местах и одновременно нервно выдохнули.

– Джентльмены, мы все прочитали и изучили геологический отчет доктора Твентимен-Джонса, основанный на бурении тех участков. Это великолепная работа, и мне незачем вам говорить, что это наилучшее мнение, какое только вы можете получить с Харли-стрит. А теперь я хочу услышать мнение каждого из вас как руководителей подразделений. Можем мы начать с тебя, Руперт?

Руперт Хорн был самым молодым членом правления. Как казначей и главный бухгалтер, он обеспечивал финансовую поддержку проектов.

– Если мы упустим эту возможность, нам придется списать два целых три десятых миллиона, которые мы потратили на исследования за последние восемнадцать месяцев. Если мы используем эту возможность, это будет означать начальные вложения в четыре миллиона сразу.

– Мы можем покрыть это из резервных средств, – перебил его Шаса.

– Мы держим четыре и три десятых миллиона в резервном фонде, – согласился Руперт Хорн. – Сейчас они вложены в «Эском» под семь процентов, но если мы используем эти деньги, то окажемся в крайне уязвимом положении.

Менеджеры один за другим, в порядке старшинства, излагали взгляды в соответствии со своими подразделениями, а в конце Дэвид свел все воедино:

– В общем, похоже на то, что у нас остается двадцать шесть дней на принятие решения и четыре миллиона, если мы за это возьмемся. Это приведет к тому, что мы останемся без гроша в кармане и перед лицом расходов в три миллиона фунтов на разработку только главной шахты, плюс еще пять миллионов на фабрику, проценты и текущие расходы, чтобы добраться до фазы получения продукции, а это четыре года с настоящего момента, в пятьдесят шестом году.

Дэвид умолк, и все пристально наблюдали, как Шаса достал сигарету и легонько постучал ею по крышке золотого портсигара.

Шаса выглядел крайне сосредоточенным. Он лучше, чем кто-либо из них, знал, что решение может уничтожить компанию или вознести ее на новый высокий уровень, и никто не сделает выбор вместо него. Он стоял один на вершине командования.

– Мы знаем, что там есть золото, – заговорил он наконец. – Богатая жила. Если мы доберемся до нее, она будет работать пятьдесят лет. Однако золото держится на тридцати пяти долларах за унцию. Американцы застолбили цену и грозятся вечно ее удерживать. Тридцать пять долларов за унцию – и это обойдется от двадцати до двадцати пяти за унцию на то, чтобы докопаться до него и поднять на поверхность. Небольшая прибыль, джентльмены, слишком небольшая.

Он закурил, и все вздохнули и расслабились, испытывая одновременно разочарование и облегчение. Да, все могло обернуться и победой, и поражением. Им этого уже не узнать. Но Шаса еще не закончил. Он выпустил кольцо дыма вдоль стола и продолжил:

– Однако я не думаю, что американцам удастся долго удерживать цену на золото. Их ненависть к нему эмоциональна, она не основана на экономической реальности. Я знаю, просто чую, что недалек тот день, когда мы увидим золото по шестьдесят долларов, а однажды, раньше, чем любой из нас думает, оно будет стоить сто пятьдесят долларов, а то и двести!

Все задвигались на стульях, недоверчиво уставившись на него, а Твентимен-Джонс выглядел так, словно готов разрыдаться перед лицом такого безумного оптимизма, но Шаса не обратил на него внимания и заговорил с Эйбом Абрахамсом:

– Эйб, в полдень восемнадцатого числа следующего месяца, за двенадцать часов до истечения срока действия предложения, вы вручите чек на четыре миллиона владельцам земли на Серебряной реке и приобретете ее от имени компании, которая будет создана. – Шаса повернулся к Дэвиду. – В то же время мы откроем подписку на акции стоимостью в один фунт на фондовых биржах в Йоханнесбурге и Лондоне. На десять миллионов акций по одному фунту – на золотые прииски на Серебряной реке. Вы с доктором Твентимен-Джонсом сегодня же начнете составлять проспекты. Компания Кортни зарегистрирует собственность на имя новой компании в обмен на акции на пять миллионов, переведенных на нее. Мы также будем отвечать за управление и развитие.

Шаса быстро и лаконично объяснил структуру, финансирование и управление новой компании, и не раз все закаленные управленцы отрывались от своих блокнотов и откровенно изумлялись некоторым необычным и ловким ходам, которые он добавлял к общей схеме.

– Я что-нибудь упустил из виду? – спросил наконец Шаса и, когда все покачали головами, усмехнулся.

Дэвиду это напомнило фильм, на который они с Мэтти водили детей в прошлую субботу, «Морской ястреб», хотя повязка на глазу придавала Шасе еще большее сходство с пиратом, чем было у Эррола Флинна, игравшего главную роль.

– Основательница нашей компании, мадам Сантэн де Тири-Кортни-Малкомс, никогда не одобряла употребление спиртного в совете директоров. Однако…

Все так же ухмыляясь, Шаса кивнул Дэвиду, который подошел к главной двери зала заседаний и открыл ее, и секретарь вкатил внутрь столик на колесах, уставленный позвякивавшими бокалами и зелеными бутылками «Дом Периньон» в серебряных ведерках со льдом.

– Старые обычаи уступают место новым, – объявил Шаса и с осторожным хлопком откупорил первую бутылку.

Шаса сбросил обороты моторов «роллс-ройс», и «москит» нырнул вниз сквозь полосы редких перистых облаков, а навстречу ему устремились бесконечные золотые равнины возвышенности. На западе Шаса уже различал толпящиеся здания шахтерского города Велком, центра золотых приисков Оранжевого Свободного государства. Основанный всего несколько лет назад, когда Англо-Американская корпорация начала открывать эти месторождения, он уже стал образцовым городом с населением более ста тысяч человек.

Шаса расстегнул кислородную маску, позволив ей висеть на груди, когда наклонился вперед и всмотрелся сквозь ветровое стекло перед голубым носом «москита».

Он заметил крошечную стальную башню буровой установки, почти затерявшуюся в необъятности пыльной равнины, и, используя ее как ориентир, проследил за паутиной изгородей, что окружали фермерские земли у Серебряной реки – одиннадцать тысяч акров, по большей части голые, необработанные. Просто изумляло, что геологи крупных добывающих компаний просмотрели этот маленький карман, но ведь никто не мог предположить, что рудная жила даст подобное ответвление, – точнее сказать, никто, кроме доктора Твентимен-Джонса и Шасы Кортни.

Однако жила пряталась тут под землей, на глубине, что равнялась высоте, на которой летел сейчас «москит». Казалось невозможным, чтобы кто-то из людей сумел зарыться так глубоко, но Шаса уже видел в воображении надшахтные копры у Серебряной реки, возвышающиеся на две сотни футов над унылой равниной, и шахты, уходящие на милю и более в недра земли, к подземной реке драгоценного металла.

– А янки не сумеют вечно держаться за свое – им придется отпустить цены на золото, – сказал себе Шаса.

Он положил самолет на крыло, и на приборном щитке мягко повернулась стрелка гирокомпаса. Шаса выровнял машину, и теперь она пошла точно на 125 градусов.

– Пятнадцать минут при таком ветре, – проворчал Шаса, поглядывая на крупномасштабную карту, лежавшую у него на коленях, и прекрасное расположение духа не покидало его остаток полета, пока он наконец не увидел прямо впереди темную прямую линию дыма, что поднималась в воздух. Внизу зажгли дымовой маяк, чтобы указать ему нужное место.

Перед одиноким ангаром из оцинкованного железа в конце посадочной полосы стояла «Дакота». На большом самолете красовались знаки Воздушных сил. Сама полоса представляла собой укатанную желтую глину, гладкую и твердую, и «москит» сел на нее почти без толчка. Шасе понадобились бесконечные тренировки, чтобы научиться вот так оценивать дистанцию после того, как он потерял глаз.

Шаса отодвинул назад фонарь кабины и медленно подрулил к ангару. Там он уже видел зеленый «форд» рядом с мачтой ветроуказателя и одинокую фигуру в шортах и рубашке цвета хаки; человек стоял рядом с дымником, уперев руки в бока, и наблюдал, как Шаса останавливается и глушит моторы. Потом, когда Шаса спрыгнул на землю, он шагнул вперед и протянул правую руку, но выражение его лица, серьезное и сдержанное, никак не вязалось с приветственным жестом.

– Добрый день, министр. – Шаса тоже не улыбнулся, и их рукопожатие было крепким, но кратким.

Затем, когда Шаса пристально посмотрел в светлые глаза Манфреда де ла Рея, у него возникло странное ощущение дежавю, как будто он уже смотрел в эти самые глаза прежде, в каких-то отчаянных обстоятельствах. Ему даже пришлось слегка встряхнуть головой, чтобы избавиться от этого чувства.

– Я рад за нас обоих, что вы сумели приехать. Могу я вам помочь с багажом? – спросил Манфред де ла Рей.

– Не беспокойтесь. Я сам справлюсь.

Шаса вернулся к самолету, чтобы закрыть его и забрать багаж из бомбового отсека, а Манфред тем временем загасил дымник.

– Вы прихватили свою винтовку, – заметил Манфред. – Что это?

– Семимиллиметровый «ремингтон-магнум». – Шаса забросил вещи в кузов грузовика и сел на пассажирское место «форда».

– Идеально для такой охоты, – одобрил Манфред, заводя мотор. – Дальняя стрельба на ровной местности.

Он развернул грузовик, и несколько минут они ехали молча.

– Премьер-министр не сможет приехать, – сказал наконец Манфред. – Он собирался, но прислал для вас письмо. Там подтверждение, что я говорю и от его имени.

– Хорошо, – с невозмутимым видом произнес Шаса.

– Здесь министр финансов, а министр сельского хозяйства – хозяин, это его ферма. Одна из самых больших в Свободном государстве.

– Я впечатлен.

– Да, – кивнул Манфред. – Я и предполагал, что так будет. – Он в упор посмотрел на Шасу. – Не странно ли, что мы с вами словно обречены всегда противостоять друг другу?

– Да, мне такое приходило в голову, – признал Шаса.

– Вам не кажется, что для этого есть какая-то причина – нечто такое, о чем мы не подозреваем? – не отступал Манфред, и Шаса пожал плечами:

– Я бы такого не подумал; полагаю, просто совпадение.

Похоже, такой ответ разочаровал Манфреда.

– А ваша мать когда-нибудь говорила с вами обо мне?

Шаса явно удивился:

– Моя мать? Господи, а при чем тут она? Нет, не думаю. Могла, конечно, случайно о вас упомянуть… а почему вы спрашиваете?

Манфред словно и не слышал его, он смотрел вперед.

– Вот и усадьба, – сказал он, решительно закрывая тему.

Дорога шла по краю неглубокой долины, а внизу перед ними виднелась усадьба. Видимо, здесь вода подходила близко к поверхности земли, потому что пастбища выглядели пышными и зелеными; и по долине были разбросаны десятки стальных конструкций ветряков. Усадьбу окружали эвкалиптовые рощи, а за ними располагались крепкие хозяйственные постройки, все недавно покрашенные и в хорошем состоянии. Более двадцати новехоньких тракторов выстроилось перед одним из длинных гаражей, на лугах паслись стада жирных овец. Равнина за имением, тянувшаяся почти до горизонта, была уже вспахана, и тысячи акров шоколадной земли стояли готовыми к посеву кукурузы. Это было сердце страны африканеров, здесь поддержка Национальной партии оставалась непоколебимой, и именно поэтому избирательные округа были перераспределены так, чтобы убрать центры власти от городского населения в эти сельские места. Именно поэтому националисты должны были всегда иметь власть, и Шаса кисло скривился. Манфред тут же посмотрел на него, но Шаса ничего не стал объяснять, и они съехали вниз по склону и остановились во дворе фермы.

За длинным кухонным столом из желтого дерева сидела дюжина мужчин, они курили и пили кофе, разговаривая, а женщины хлопотали вокруг них. Мужчины поднялись навстречу Шасе, и он обошел стол, пожимая руки каждому из них и обмениваясь вежливыми приветствиями.

Шаса знал их всех. С каждым он встречался в парламенте и почти всех резко критиковал, а в ответ каждый всячески поносил его, но сейчас они освободили для него место за столом, хозяйка налила ему крепкого черного кофе и поставила перед ним тарелку со сладким печеньем и хрустящими сухариками. Все обращались к Шасе с прирожденной любезностью и гостеприимством, которые отличали африканеров. Хотя все были одеты в грубые охотничьи костюмы и притворялись простыми фермерами, на деле это была группа проницательных и опытных политиков, а заодно и самых богатых и влиятельных в стране людей.

Шаса безупречно говорил на их языке, понимал даже самые завуалированные намеки, смеялся над их личными шутками, но он не был одним из них. Он был руйнек[4] – их традиционный враг, – и они неуловимо смыкали свои ряды против него.

Когда Шаса выпил кофе, хозяин дома, министр сельского хозяйства, сказал:

– Я покажу вам вашу комнату. Вам наверняка захочется переодеться и распаковать винтовку? Мы отправимся на охоту, как только станет прохладнее.

Вскоре после четырех часов все расселись в грузовички-пикапы: старшие, наиболее важные гости ехали в кабинах, а остальные стояли в открытых кузовах. Кавалькада выбралась из долины, обогнула вспаханные земли, а потом помчалась к ряду невысоких холмов на горизонте.

Они уже видели дичь – небольшие стада антилоп-прыгунов вдали, похожих на россыпь мелкой корицы на светлой земле, – но машины ехали дальше и замедлили ход лишь тогда, когда достигли подножия каменистых холмов. Первый грузовик на мгновение остановился, и двое охотников спрыгнули на землю и спустились в неглубокое ущелье.

– Удачи! Меткой стрельбы! – крикнули они остальным, когда те проезжали мимо, и через несколько сотен ярдов колонна снова остановилась, чтобы двое других могли занять свои позиции.

В течение получаса все охотники спрятались вдоль неровной линии под холмами. Манфред де ла Рей и Шаса остановились вместе среди обломков серых камней и присели на корточки, положив винтовки на колени, глядя через равнину, усеянную темными кустами.

Грузовики, управляемые младшими сыновьями хозяина, ушли дальше широким кругом, превратившись наконец в точки на фоне светлого горизонта; каждый оставлял за собой страусиное перо пыли. Потом они снова повернули к холмам, но теперь ехали медленнее, почти со скоростью пешехода, гоня перед собой рассыпанные группы антилоп.

Шасе и Манфреду пришлось почти час ждать, пока загнанная дичь приблизится на расстояние выстрела, и они просто обменивались словами, сначала слегка коснувшись политики, но в основном обсуждая их хозяина, министра сельского хозяйства, и других гостей. Потом Манфред довольно искусно сменил направление разговора и заметил, как на самом деле мало разницы между курсом и стремлениями правящей Национальной партии и собственной партии Шасы, оппозиционной Объединенной.

– Если внимательно все рассмотреть, разница между нами лишь в стиле и степени. Мы оба хотим сделать Африку безопасной для белых людей и для европейской цивилизации. Мы оба знаем, что для всех нас апартеид – вопрос жизни и смерти. Без него мы все просто утонем в черном море. После смерти Смэтса ваша партия стремительно движется к нашему образу мысли, а все левые и либералы начали от вас отходить, ведь так?

Шаса уклонился от ответа, но вопрос оказался уместным и болезненным. В его партии намечался глубокий раскол, и с каждым днем становилось все более очевидным, что им уже никогда не сформировать в этой стране свое правительство. Однако ему стало интересно, к чему ведет Манфред де ла Рей. Он давно научился тому, что нельзя недооценивать своего противника, и чувствовал, что его искусно подводят к истинной цели приглашения. Ясно было и то, что их хозяин намеренно свел их вместе и что все остальные члены компании были посвящены в предстоящее дело. Шаса говорил мало, внимательно следя за репликами собеседника, и с растущим нетерпением ждал, когда его предчувствие приобретет конкретные формы.

– Вам известно, что мы защищаем права, язык и культуру англоязычных южноафриканцев. Никогда не будет даже попытки нарушить эти права – мы смотрим на всех англоговорящих, искренне считающих себя в первую очередь южноафриканцами, как на своих братьев. Наши судьбы скованы стальными цепями…

Манфред умолк и поднес к глазам бинокль.

– Они уже приближаются, – негромко произнес он. – Нам лучше подготовиться.

Он опустил бинокль и осторожно улыбнулся Шасе:

– Я слышал, вы хороший стрелок. С нетерпением жду демонстрации вашего мастерства.

Шаса ощутил разочарование. Ему хотелось знать, к чему подведет тщательно отрепетированная речь, но он скрыл нетерпение за непринужденной улыбкой и поднял винтовку.

– В одном вы правы, министр, – сказал он. – Мы скованы стальными цепями. Так давайте надеяться, что их вес не утопит нас.

Шаса заметил странную вспышку в топазово-желтых глазах, но был ли это огонек гнева или триумфа – он не понял, да и возникла она всего лишь на мгновение.

– Я буду стрелять только вправо от линии между нами, – сказал Манфред. – А вы – только влево. Согласны?

– Согласен, – кивнул Шаса, хотя его кольнуло раздражение из-за того, что его так быстро и легко перехитрили. Манфред заранее устроился так, чтобы прикрывать правый фланг, естественную сторону для праворукого стрелка.

«Тебе понадобится удача», – мрачно подумал Шаса и спросил вслух:

– Я слышал, вы тоже отличный стрелок. Как насчет небольшого пари на количество добычи?

– Я не игрок в азартные игры, включая пари, – просто ответил Манфред. – Это все происки дьявола, но буду с интересом подсчитывать.

Эти слова напомнили Шасе, насколько пуританским был крайний кальвинизм, который исповедовал Манфред.

Шаса тщательно зарядил винтовку. Он всегда сам набивал патроны, потому что не доверял массовой фабричной продукции. Блестящие медные гильзы он наполнял бездымным черным порохом, который был способен придать пуле «нослер-партишн» скорость более трех тысяч футов в секунду. Особая конструкция этих пуль гарантировала, что они раскроются при ударе в цель.

Он взвел курок и поднял винтовку к плечу, через оптический прицел оглядывая равнину. Пикапы находились меньше чем в миле от них, они медленно катили взад-вперед, мешая стадам развернуться, заставляя их медленно двигаться к линии холмов и охотникам, скрытым под ними. Шаса несколько раз быстро моргнул, проясняя зрение, и смог рассмотреть уже каждое отдельное животное в стаде антилоп-прыгунов, скакавших перед грузовиками.

Они были легкими, как дым, и мелькали на равнине, словно облако теней. Элегантно подпрыгивая, высоко держа головы с изогнутыми рогами, похожими на безупречные маленькие лиры, эти животные были грациозны и неописуемо прекрасны.

Без стереоптического зрения Шасе было трудно оценить дистанцию, но он развил в себе умение определять относительные расстояния и добавлял к этому своего рода шестое чувство, благодаря которому мог вести самолет, точно бить по мячу при игре в поло или стрелять так же хорошо, как любой человек с двумя глазами.

Ближайшая из антилоп была уже почти на расстоянии выстрела, когда раздался треск винтовок дальше на линии охотников, и тут же стадо взлетело в воздух. Каждое маленькое существо танцевало и подскакивало на длинных ногах не толще мужского большого пальца. Они словно больше не подчинялись силам гравитации, каждый длинный прыжок делал их расплывчатыми на фоне обожженной земли, они кувыркались и снова взлетали в колеблющийся, как мираж, воздух, демонстрируя акробатическое искусство, давшее им имя, и серебристые гривы на их спинах встали дыбом от испуга.

Попасть в них было труднее, чем в стремительно взлетающую куропатку, невозможно было удержать в прицеле мечущиеся нереальные очертания, бессмысленно целиться прямо в мчащееся животное – скорее следовало метить в пустое пространство, где они очутятся через микросекунду, только так их могла достать сверхзвуковая пуля.

Чтобы стать хорошим стрелком, большинство нуждалось в долгой практике и сосредоточении. Шаса обладал таким талантом от рождения. Когда он слегка повернулся, ствол его винтовки направился точно туда, куда он смотрел, и перекрестье оптического прицела плавно переместилось в нужную точку, остановившись на подвижном теле бегущей антилопы, то и дело взлетавшей в воздух. Шаса не осознавал момента, когда он нажал на спуск, винтовка как будто выстрелила по собственному желанию, и отдача ударила его в плечо точно в нужный момент.

Самец умер прямо в воздухе, перевернутый пулей так, что его снежно-белый живот сверкнул на солнце, он перекувыркнулся от силы маленького кусочка металла, пронзившего его сердце, упал на землю, уронив рогатую голову на изящные копытца, и затих.

Шаса передернул затвор и выбрал другое бегущее существо, и винтовка снова выстрелила, а резкий запах вспыхнувшего пороха защекотал его ноздри. Шаса продолжал стрелять до тех пор, пока ствол винтовки не разогрелся настолько, что мог обжечь до пузырей, а его уши не заболели от треска выстрелов.

Потом последнее стадо промчалось мимо них за холмы позади, и грохот выстрелов затих. Шаса разрядил винтовку от оставшихся в ней патронов и посмотрел на Манфреда де ла Рея.

– Восемь, – сказал Манфред. – И две ранены.

Изумляло то, как эти крошечные существа могли умчаться с неудачно попавшей в них пулей. Теперь требовалось найти их. Недопустимо было позволять раненому животному бессмысленно страдать.

– Восемь – хороший счет, – заметил Шаса. – Вы должны быть довольны.

– А у вас? – спросил Манфред. – Сколько?

– Двенадцать, – бесстрастно ответил Шаса.

– А сколько ранено? – Манфред отлично скрыл свое разочарование.

– О! – Шаса наконец улыбнулся. – Я не раню животных – я стреляю туда, куда целюсь.

Этого было достаточно. Он не собирался втирать соль в рану.

Шаса оставил Манфреда и направился к ближайшей туше. Антилопа лежала на боку, глубокие складки кожи вдоль ее спины расслабились, и между ними появилась снежно-белая грива. Шаса опустился на одно колено и погладил ее. Из желез в коже потекла красновато-коричневая жидкость, и Шаса, раздвинув длинную шерсть гривы, коснулся ее пальцем, затем поднес палец к лицу и вдохнул сладкий аромат. Мускус пахнул скорее цветком, чем животным. А потом на Шасу напала охотничья меланхолия, он скорбел по маленькому прекрасному существу, убитому им.

– Спасибо, что умер ради меня.

Шаса прошептал древнюю молитву бушменов, которой Сантэн научила его давным-давно, и все же к его грусти примешивалось удовольствие, и в глубине души его атавистическая жажда охоты была на мгновение удовлетворена.

В вечерней прохладе мужчины собрались вокруг ям с тлеющими углями перед усадьбой. Запекание мяса – браавлейс — было ритуалом, который следовал за охотой; мясом занимались мужчины, а женщинам поручалось готовить салаты и пудинги у длинных столов на веранде. Дичь предстояло замариновать, залить свиным жиром или превратить в пряные колбаски, а печень, почки и рубец обрабатывали по тщательно сберегаемому рецепту, прежде чем уложить на угли в жаркую яму, в то время как превратившиеся на время в поваров мужчины удерживали жар на нужном уровне, поливая угли крепким персиковым бренди мампоэр.

Наспех собранный оркестр из цветных рабочих фермы наигрывал традиционные местные мелодии на банджо и концертино, и кое-кто из гостей танцевал на широкой передней террасе. Несколько молодых женщин выглядели очень интересными, и Шаса задумчиво поглядывал на них. Они были загорелыми, сияли здоровьем и неискушенной чувственностью, что выглядело и вовсе привлекательным при мысли об их строгом кальвинистском воспитании. Их неприкосновенность и, скорее всего, девственность делали их еще более соблазнительными для Шасы, который наслаждался подобными преследованиями так же, как охотой.

Однако на кону стояло слишком многое, чтобы рискнуть хотя бы в малейшей степени и, возможно, тем самым нанести хозяевам оскорбление. Шаса избегал застенчивых, но расчетливых взглядов, которые некоторые из девушек бросали в его сторону, и точно так же старательно избегал безумно крепкого персикового бренди, наполнив свой стакан имбирным пивом. Он знал, что ему понадобится вся сила его ума, прежде чем закончится эта ночь.

Когда их аппетит, обостренный охотой в вельде, притупился благодаря блюдам с исходящей паром жареной олениной, а остатки были унесены радостными слугами, Шаса оказался сидящим в конце длинного стола, самом дальнем от оркестра. Манфред де ла Рей сидел напротив, а еще два министра с довольным видом развалились в глубоких шезлонгах по обе стороны от него. Несмотря на их расслабленный вид, они осторожно наблюдали за Шасой краем глаза.

«Сейчас они перейдут к главному», – решил Шаса, и почти в то же мгновение Манфред пошевелился.

– Я говорил минхееру[5] Кортни, что во многих отношениях мы очень близки, – тихо начал он, и его коллеги глубокомысленно кивнули. – Мы все хотим защитить нашу страну и сохранить все прекрасное и ценное, что в ней есть. Господь избрал нас стражами, и наш долг – защищать ее народы и следить, чтобы индивидуальность каждой группы и каждой отдельной культуры оставалась нетронутой и не смешивалась с другими.

Такова была линия его партии, ее представление о божественном выборе, и Шаса уже слышал все это сотни раз; но, хотя он просто кивал и издавал неопределенные звуки, он начал ощущать беспокойство.

– Многое еще предстоит сделать, – сказал ему Манфред. – После следующих выборов нас ждет большая работа, мы каменщики, строящие величественное социальное здание, которое простоит тысячу лет. Образцовое общество, в котором каждая группа получит свое место и не будет вторгаться в чужое пространство, широкая и устойчивая пирамида, образующая уникальный социум.

Все немного помолчали, созерцая прекрасное видение, и хотя Шаса сохранял нейтральное выражение лица, он все же внутренне улыбнулся удачной метафоре пирамиды. Можно было не сомневаться, какая именно группа, по мнению присутствующих, была назначена Богом для того, чтобы занять вершину.

– Но ведь остаются и враги? – подал нужную реплику министр сельского хозяйства.

– Да, враги есть, внутри и снаружи. Они станут более крикливыми и опасными по мере продвижения нашего дела. Чем ближе мы подходим к успеху, тем настойчивее они станут мешать нам достигнуть цели.

– Они уже поднимают головы.

– Да, – согласился Манфред. – И даже наши старые, традиционные друзья предостерегают нас и угрожают нам. Даже Америка, которой следовало бы соображать получше, учитывая ее собственные расовые проблемы и то, что там возникает противоестественное волнение негров, привезенных из Африки в качестве рабов. Даже Британия, при ее-то проблемах в Кении с этим восстанием мау-мау и расколом индийской империи, намерена диктовать нам свои условия и помешать идти курсом, который мы считаем верным.

– Они уверены, что мы слабы и уязвимы.

– Они уже намекают на военное эмбарго, отказываются снабжать нас оружием для самозащиты от темного врага, затаившегося в тени.

– Они правы, – резко вмешался Манфред. – Мы слабы и дезорганизованы в военном отношении. Мы зависим от их милости…

– Мы должны это изменить, – жестко заговорил министр финансов. – Мы должны стать сильными.

– Следующий бюджет выделит на цели защиты пятьдесят миллионов фунтов, а к концу десятилетия сумма составит миллиард.

– Мы должны поставить себя выше их угроз санкциями, бойкотом и эмбарго.

– Сила в единстве, Ex Unitate Vires, – четко проговорил Манфред де ла Рей. – И все же по традиции и предпочтению народ африканеров всегда был фермерами и сельскими жителями. Из-за дискриминации, которую обрушивали на нас более ста лет, мы были изгнаны из торговли и промышленности, и у нас нет тех знаний и навыков, которые с такой легкостью получают наши англоязычные соотечественники. – Манфред сделал паузу, посмотрел на двух других министров, словно ожидая одобрения, и продолжил: – В чем отчаянно нуждается эта страна, так это в богатстве, которое превратит нашу мечту в реальность. Это именно то дело, с которым мы незнакомы. Нам нужен особенный человек.

Теперь все смотрели прямо на Шасу.

– Нам нужен человек, полный молодой энергии, но уже обладающий опытом зрелости, человек, доказавший свою гениальность в финансовых и организационных вопросах. Мы не смогли найти такого в рядах нашей партии.

Шаса уставился на них. То, что они предлагали, выглядело возмутительно. Он вырос в тени Яна Кристиана Смэтса и питал естественную и непоколебимую преданность партии, которую основал этот великий и добрый человек. Шаса открыл рот, чтобы дать гневный ответ, однако Манфред де ла Рей вскинул руку, останавливая его.

– Выслушайте меня, – сказал он. – Человек, избранный для этих патриотических трудов, немедленно получит высокую должность в кабинете министров, премьер-министр создаст ее специально для него. Он станет министром рудной промышленности.

Шаса медленно закрыл рот. Как тщательно они, должно быть, изучали его, как точно проанализировали и оценили. Сами основы его политических убеждений и принципов пошатнулись, и стены треснули. Они привели его на высоту и показали приз, который он мог получить.

На высоте двадцать тысяч футов Шаса выровнял «москит» и уточнил курс. Он увеличил подачу кислорода в маску, чтобы прочистить мозги. У него было впереди четыре часа на перелет до Янгсфилда, четыре часа, чтобы все тщательно обдумать, и он постарался отвлечься от страстей и эмоций, которые все еще обуревали его, и принять решение логически, но в размышления вторгалось волнение. Перспектива обладать огромной властью, создать арсенал, который сделал бы его страну величайшей в Африке и значимой силой в мире, внушала благоговейный трепет. Это была сила. Власть. Мысль обо всем этом вызывала легкое головокружение, потому что наконец-то все это появилось, все то, о чем он грезил. Ему нужно было только протянуть руку и поймать момент. Но какова будет цена, если говорить о чести и гордости, как он сможет объяснить это людям, доверявшим ему?

Внезапно Шаса подумал о Блэйне Малкомсе, своем наставнике и советчике, человеке, который все эти годы занимал место его отца. Что он может подумать о том чудовищном предательстве, о котором размышлял сейчас Шаса?

– Я могу принести больше пользы, присоединившись к ним, Блэйн, – прошептал Шаса в маску. – Я смогу помочь изменить и сдержать их изнутри куда эффективнее, чем оставаясь в оппозиции, потому что теперь у меня будет власть…

Но он знал, что обманывает себя, что все это просто накипь.

В итоге все сводилось лишь к одному – к власти, и Шаса понимал, что, хотя Блэйн Малкомс никогда не примирится с тем, в чем увидит предательство, только один человек сможет его понять, поддержать и ободрить. Потому что, в конце концов, именно Сантэн Кортни-Малкомс так старательно учила своего сына приобретению и использованию богатства и власти.

«Все это может сбыться, матушка. Это все же может случиться, пусть не совсем так, как мы задумывали, но тем не менее оно может произойти».

Потом Шасу осенила другая мысль, и тень пробежала по яркому свету его триумфа.

Он посмотрел на красную папку, которую перед полетом вручил ему Манфред де ла Рей, министр полиции, когда Шаса уже готов был забраться в самолет, и теперь эта папка лежала рядом, на месте второго пилота.

– Есть только одна проблема, с которой нам придется столкнуться, если вы примете наше предложение, – сказал Манфред, протягивая эту папку, – и проблема серьезная. Здесь все изложено.

В папке содержался отчет специального отделения безопасности полицейского управления, и на обложке стояло имя:

ТАРА ИЗАБЕЛЛА КОРТНИ, УРОЖДЕННАЯ МАЛКОМС

Тара Кортни зашла в детское крыло, заглядывая в каждую из спален. Няня только что уложила Изабеллу под розовое атласное одеяльце, и дитя восторженно вскрикнуло, увидев Тару:

– Мамуля, мамуля, Тедди плохо себя вел! Мне пришлось уложить его спать на полку с другими куклами!

Тара села на кровать дочери и обнимала ее, пока они обсуждали провинности Тедди. Изабелла была розовой и теплой, от нее пахло мылом. Ее шелковистые волосы касались щеки Тары, и Таре пришлось сделать над собой усилие, чтобы поцеловать дочь и встать.

– Пора спать, Белла, детка.

В тот момент, когда свет погас, Изабелла издала такой вопль, что Тара испуганно обернулась:

– В чем дело, детка? – Она снова включила свет и бросилась к кроватке.

– Я простила Тедди. Он все-таки может спать со мной.

Плюшевый медвежонок был торжественно возвращен Изабелле, и она тут же нежно обхватила его за шею и сунула в рот большой палец другой руки.

– А когда папочка приедет домой? – сонно спросила она у большого пальца, но ее глаза уже закрылись, и она заснула до того, как Тара подошла к двери.

Шон сидел на груди Гаррика посреди спальни и с садистским наслаждением крутил волосы на висках брата. Тара разогнала их.

– Шон, немедленно вернись к себе, слышишь? Я тебя тысячу раз предупреждала, чтобы ты не издевался над братьями! Твой отец узнает обо всем, как только вернется.

Гаррик смахнул слезы и, задыхаясь, бросился на защиту старшего брата:

– Мы просто играли, мама. Он не издевался надо мной.

Однако Тара слышала, что он на грани нового приступа астмы. Она колебалась. Ей, конечно же, не следовало сейчас уходить, особенно при угрозе приступа, но сегодня это было так важно…

«Я приготовлю ему ингалятор и велю няне заглядывать к нему каждый час до моего возвращения», – решила она, найдя компромисс.

Майкл читал и едва взглянул на нее в ответ на поцелуй.

– Погаси свет в девять. Обещай мне, милый.

Тара старалась никогда этого не показывать, но Майкл всегда был ее любимчиком.

– Обещаю, мама, – пробормотал Майкл, но под одеялом старательно скрестил пальцы.

Спускаясь по лестнице, Тара посмотрела на наручные часы. Было без пяти восемь. Она опаздывала и, подавив материнское чувство вины, поспешила к своему старому «паккарду».

Шаса терпеть не мог этот «паккард», воспринимая его выгоревшую на солнце покраску и старую грязную обивку как вызов семейному достоинству. Он подарил Таре на ее последний день рождения новый «астон-мартин», однако тот так и стоял в гараже. «Паккард» соответствовал ее собственному спартанскому представлению о себе. Старый автомобиль оставлял за собой грязный дым, когда Тара все быстрее разгонялась по длинной подъездной дорожке, испытывая извращенное удовольствие от того, что на обожаемые мужем виноградные лозы ложился слой светлой пыли. Странно, что даже спустя столько лет она чувствовала себя чужой в Вельтевредене, посторонней среди его сокровищ и душной старомодной обстановки. Если бы она прожила здесь еще пятьдесят лет, имение все равно не стало бы для нее домом, это был дом Сантэн Кортни-Малкомс, рука и дух другой женщины ощущались в каждой комнате, а Шаса никогда бы не позволил ей обставить все заново.

Тара промчалась через огромные, нарочито показные ворота Анрейта в реальный мир страданий и несправедливости, где подавляемые массы рыдали и боролись, взывая о помощи, и где она ощущала себя полезной и значимой, где вместе с другими пилигримами могла идти вперед навстречу будущему, полному трудностей и перемен.

Дом Бродхерстов находился в пригороде Пайнлендс, где обитал средний класс; это был современный дом в стиле ранчо, с плоской крышей и большими панорамными окнами, с простой мебелью массового производства и нейлоновыми коврами от стены до стены. На стулья налипла собачья шерсть, потрепанные интеллектуальные книги громоздились стопками в углах или валялись открытыми на обеденном столе, в коридорах под ноги попадались детские игрушки, на стенах криво висели дешевые репродукции картин Пикассо и Модильяни, а на самих стенах виднелись отпечатки грязных детских пальчиков. Здесь Тара чувствовала себя уютно и легко, к счастью избавленная от утонченного великолепия Вельтевредена.

Молли Бродхерст бросилась ей навстречу, как только Тара припарковала «паккард». Она была одета в удивительно яркий кафтан.

– Ты опоздала!

Она сердечно поцеловала Тару и потащила через беспорядок гостиной в музыкальную комнату в глубине дома.

Музыкальная комната была пристроена к задней части дома по запоздалым соображениям, никто и не подумал об эстетической стороне такого архитектурного добавления, а теперь помещение было заполнено гостями Молли, приглашенными для того, чтобы послушать Мозеса Гаму. Тара воспрянула духом, оглядевшись; здесь были только энергичные творческие люди, одухотворенные и умеющие выражать свои мысли, наполненные азартом жизни и обостренным чувством справедливости, гнева и бунтарства.

Это было собрание, какого Вельтевредену никогда не увидеть. Прежде всего здесь присутствовали чернокожие, студенты из университета для черных в Форт-Хэйре и нового университета Западного Кейптауна, учителя и юристы, и даже чернокожий врач, и все они являлись политическими активистами. Хотя им было отказано в праве голосовать или избираться в белый парламент, они начинали говорить со страстью, которую невозможно было не услышать. Присутствовали там и редактор черного журнала «Драм», и местный корреспондент газеты «Советан», названной в честь расширяющегося черного поселения.

Одно лишь это социальное смешение с черными делало Тару бесконечно отважной.

Белые в этой комнате оказались не менее необычными. Некоторые из них состояли в коммунистической партии Южной Африки еще до того, как эта организация была распущена несколько лет назад. Был тут человек по имени Харрис, с ним Тара уже встречалась в доме Молли. Он сражался в рядах еврейской подпольной организации «Иргун» на территории Палестины с британцами и арабами, высокий свирепый мужчина, который возбуждал в Таре восхитительный страх. Молли намекала, что он имеет немалый опыт партизанской войны и диверсионной работы и наверняка постоянно втайне разъезжает по стране или проникает через границу в соседние государства по каким-то таинственным делам.

С мужем Молли о чем-то с жаром беседовал другой юрист, из Йоханнесбурга, Брэм Фишер – он специализировался на защите черных клиентов, против которых были приняты мириады законов, предназначенных для того, чтобы заставить их молчать, обезоружить и ограничить в передвижениях. Молли говорила, что Брэм реорганизовал старую коммунистическую партию, превратив ее в подпольные ячейки, и Тара воображала, что, может быть, однажды и ее пригласят присоединиться к такой ячейке.

В той же группе состоял и Маркус Арчер, еще один бывший коммунист и индустриальный психолог Витватерсранда. Он отвечал за подготовку тысяч черных рабочих для золотодобывающей индустрии, и Молли говорила, что он помог организовать профсоюз чернокожих шахтеров. А еще Молли шепотом сообщила, что он был гомосексуалистом, но использовала для этого новый термин, которого Тара никогда прежде не слышала:

– Он гей, все это знают!

И поскольку это было абсолютно неприемлемо в приличном обществе, Тара сочла это восхитительным.

– О боже, Молли! – прошептала она. – Это так интересно! Это же настоящие люди, они заставляют меня наконец-то почувствовать себя по-настоящему живой!

– А вот и он. – Молли улыбнулась словам Тары и потащила ее сквозь толпу.

Мозес Гама прислонился к дальней стене, окруженный поклонниками, возвышаясь над ними на целую голову, и Молли подтолкнула Тару в передний ряд.

Тара вдруг оказалась лицом к лицу с Мозесом Гамой и тут же подумала, что даже в этом блестящем обществе он выделяется, как черная пантера в стае шелудивых уличных кошек. Хотя его голова казалась высеченной из глыбы черного оникса, а прекрасное египетское лицо оставалось бесстрастным, все равно в нем ощущалась сила, наполнявшая, казалось, всю комнату. Стоять рядом с ним было примерно так же, как стоять на высоких склонах темного Везувия, понимая, что в любое мгновение он может взорваться катастрофическим извержением.

Мозес Гама повернул голову и посмотрел на Тару. Он не улыбнулся, но что-то неясное мелькнуло в глубине его темных глаз.

– Миссис Кортни, я попросил Молли пригласить вас.

– Пожалуйста, не зовите меня так. Меня зовут Тара.

– Мы должны поговорить позже, Тара. Вы останетесь?

Тара не могла ответить, ее слишком захватило то, что ее выделили из толпы, но она кивнула.

– Если вы готовы, Мозес, мы можем начать, – предложила Молли и увела его от группы поклонников на небольшое возвышение, где стояло пианино.

– Друзья! Друзья! Прошу внимания!

Молли хлопнула в ладоши, и оживленные разговоры тут же затихли. Все повернулись к эстраде.

– Мозес Гама – один из самых одаренных и почитаемых лидеров нового поколения молодых чернокожих африканцев. Он член Африканского национального конгресса еще с довоенного времени и один из главных инициаторов создания профсоюза африканских шахтеров. Хотя черные профсоюзы официально не признаны нынешним правительством, все же тайный профсоюз шахтеров – одно из наиболее представительных и могучих объединений всех чернокожих, в нем более ста тысяч членов, платящих взносы. В пятидесятом году Мозес Гама был избран секретарем Африканского национального конгресса, и он неустанно, самоотверженно и весьма эффективно трудился над тем, чтобы крик сердец наших чернокожих гражан был услышан, даже несмотря на то что им отказано в праве решать собственную судьбу. На какое-то время Мозес Гама был назначен членом правительственного Совета представителей коренных народов – это была печально известная попытка усмирить политические устремления чернокожих, – но именно он подал в отставку с ныне известными словами: «Я разговаривал по игрушечному телефону, а на другом конце меня никто не слушал».

Присутствующие взорвались смехом и аплодисментами, а Молли повернулась к Мозесу Гаме:

– Я знаю, вы не скажете нам ничего, что могло бы нас успокоить и умиротворить, но, Мозес Гама, в этой комнате много сердец, которые бьются в одном ритме с вашим, и мы готовы проливать кровь вместе с вами.

Тара аплодировала, пока у нее не онемели ладони, а потом подалась вперед, чтобы жадно слушать, когда Мозес Гама подошел к краю возвышения.

Он был одет в аккуратный синий костюм с темно-синим галстуком и белую рубашку. Как ни странно, он был наиболее официально одетым человеком в этой комнате, в то время как облачение остальных состояло их мешковатых шерстяных свитеров и старых твидовых спортивных курток с кожаными заплатками на локтях и пятнами на лацканах. Его костюм строгого покроя элегантно сидел на атлетических плечах, но выглядело все это так, словно Гама был одет в королевский плащ из шкуры леопарда, а на его коротко остриженной голове красовался убор из голубых перьев цапли. Голос у Гамы был низкий, волнующий.

– Друзья мои, есть лишь один идеал, за который я держусь всем сердцем и который буду защищать даже ценой собственной жизни, и он таков: каждый африканец имеет изначальное, прирожденное и неотъемлемое право на Африку, которая является его континентом и его единственной родиной, – начал Мозес Гама.

Тара зачарованно слушала, когда он подробно рассказывал о том, как черным отказывали в их правах триста лет подряд и как за последние несколько лет, с тех пор как к власти пришло правительство националистов, это лишение прав стало законодательно закрепленным в огромном своде законов, постановлений и деклараций, а это и являет собой на практике политику апартеида.

– Мы все слышали о том, что сама концепция апартеида настолько абсурдна, настолько очевидно безумна, что просто не может работать. Но предупреждаю вас, друзья мои, что люди, придумавшие эту ненормальную схему, настолько фанатичны, настолько закоснелы, насколько убеждены в своем божественном праве, что заставят ее работать. Они уже создали огромную армию мелких гражданских прислужников, чтобы проводить в жизнь их безумие, и за ними стоят все ресурсы страны, богатой золотом и минералами. Предупреждаю вас, они не станут колебаться и растратят это богатство на создание своего идеологического монстра Франкенштейна. Для них нет слишком высокой цены, исчисляемой материальными богатствами или человеческими страданиями, они пойдут на все.

Мозес Гама замолчал и посмотрел на собравшихся, и Таре показалось, что он лично ощущает всю боль своего народа, что он наполнен такой болью, какую не вынести обычному смертному человеку.

– Если им не противостоять, друзья мои, они превратят эту прекрасную землю в мир опустошения и мерзости, мир, лишенный сострадания и справедливости, обанкротившийся материально и духовно.

Мозес Гама развел руками:

– Эти люди называют тех из нас, кто противостоит им, предателями. Что ж, друзья мои, я называю любого, кто не противостоит им, предателем – предателем Африки!

После этого он умолк, обвиняюще глядя на них, а они на мгновение онемели, прежде чем разразились приветственными возгласами. Только Тара хранила молчание в общем шуме, глядя на него снизу вверх; она лишилась голоса и дрожала, как от приступа малярии.

Голова Мозеса опустилась так, что подбородок коснулся груди, и все подумали, что выступление закончено. Но он снова поднял свою великолепную голову и раскинул руки:

– Противостоять им? Как мы можем противостоять им? Я отвечаю вам: мы боремся с ними всей нашей силой, всей нашей решимостью и от всего сердца. Если для них нет слишком высокой цены, то и для нас таковой нет. Говорю вам, друзья мои, нет ничего, – он сделал паузу ради большей выразительности, – нет ничего, чего бы я не сделал ради продолжения борьбы. Я готов и умереть, и убивать ради нее.

Все затихли перед лицом такой смертельной решительности. Для тех из них, кто практиковался в элегантной социалистической диалектике, изнеженных интеллектуалов, подобное заявление звучало угрожающе и тревожно, в нем слышался хруст ломающихся костей и вонь свежепролитой крови.

– Мы готовы начать, друзья мои, и наши планы уже созрели. Мы начнем через несколько месяцев: проведем по всей стране кампанию неповиновения этим чудовищным законам апартеида. Мы сожжем пропуска, которые нам приказано носить согласно парламентскому акту, ненавистные домпас, что сродни тем звездам, которые евреи были вынуждены носить, уничтожим документ, который вешает на нас ярлык низшей расы. Мы бросим все это в костер, и его дым будет жалить и оскорблять обоняние цивилизованного мира. Мы будем сидеть в ресторанах и кинотеатрах «только для белых», мы будем ездить в вагонах «только для белых» и купаться на пляжах «только для белых». Мы будем кричать фашистской полиции: «Давай! Арестуй меня!» И мы тысячами переполним тюрьмы белых людей и остановим работу судов бесконечным множеством дел, пока наконец весь гигантский аппарат апартеида не сломается от напряжения.

Тара задержалась после собрания, как и просил ее Гама; и когда Молли проводила последних гостей, она подошла и взяла Тару за руку:

– Рискнешь попробовать мои спагетти болоньезе, милая Тара? Как ты знаешь, я худшая повариха во всей Африке, но ты ведь у нас храбрая девочка.

На поздний ужин были приглашены всего несколько человек, и они уже сидели во внутреннем дворике. Вокруг них тихонько гудели комары, а ветер то и дело приносил сернистый смрад сточных вод с другого берега Черной реки. Но это, похоже, ничуть не портило им аппетит, и они поглощали прославленные спагетти Молли, запивая их дешевым красным вином. Тара нашла это весьма приятным после замысловатых блюд, что подавались в Вельтевредене и всегда сопровождались почти религиозной церемонией дегустации того или иного вина, цена за бутылку которого равнялась месячному заработку простого человека. Здесь еда и вино служили просто топливом, поддерживающим силу ума и речи, а не предметом хвастовства.

Тара сидела рядом с Мозесом Гамой. Хотя отсутствием аппетита он явно не страдал, но к вину почти не прикоснулся. Он вел себя за столом по-африкански. Жевал шумно, с открытым ртом, но, как ни странно, Тару это ничуть не оскорбляло. Каким-то образом это лишь подчеркивало его инаковость, отмечая как человека своего народа.

Поначалу Мозес уделял внимание остальным гостям, отвечая на их вопросы и замечания. Затем он постепенно сосредоточился на Таре, сперва вовлекая ее в общую беседу, и, наконец покончив с едой, развернул свой стул и сел лицом к ней, понизив голос, чтобы остальные не слышали.

– Я знаю вашу семью, – сказал он ей. – Хорошо их знаю: и миссис Сантэн Кортни, и особенно вашего мужа, Шасу Кортни.

Это изумило Тару.

– Я никогда не слышала, чтобы они говорили о вас.

– А с какой бы стати? На их взгляд, я никогда не был важен. Они могли давным-давно обо мне забыть.

– А когда вы с ними познакомились и где?

– Двадцать лет назад. Ваш муж был еще мальчишкой. А я был контролером на руднике Ха’ани в Юго-Западной Африке.

– Да, Ха’ани, – кивнула Тара. – Это источник состояния Кортни.

– Мать отправила Шасу Кортни учиться шахтному делу. Мы с ним провели вместе несколько недель, работая бок о бок… – Мозес умолк и улыбнулся. – Мы хорошо ладили – полагаю, настолько хорошо, насколько это возможно для чернокожего мужчины и маленького белого бааса[6]. Мы много разговаривали, и он подарил мне одну книгу, «Историю Англии» Маколея. Она все еще у меня. И я помню, как кое-что из того, что я говорил, удивляло и тревожило его. Однажды он сказал мне: «Мозес, это политика. Чернокожие не участвуют в политике. Это занятие белых людей».

Мозес усмехнулся при этом воспоминании, но Тара нахмурилась.

– Просто слышу, как он это говорит, – кивнула она. – Он не слишком изменился за двадцать лет.

Мозес перестал смеяться.

– Ваш муж стал могущественным человеком. Он обладает огромным богатством и влиянием.

Тара пожала плечами:

– Что толку во власти и богатстве, если не использовать их с мудростью и состраданием?

– У вас есть сострадание, Тара, – негромко произнес Мозес. – Даже если бы я не знал, что вы делаете для моего народа, я бы все равно ощутил это в вас.

Тара опустила глаза под обжигающим взглядом.

– Мудрость… – Его голос стал еще тише. – Думаю, у вас есть и она тоже. Было весьма мудро не упомянуть при других о нашей прошлой встрече.

Тара вскинула голову и уставилась на него. В суматохе вечера она почти забыла о том, как столкнулась с ним в запретных коридорах парламента.

– Почему? – прошептала она. – Почему вы там оказались?

– Однажды я смогу вам сказать, – ответил Мозес. – Когда мы станем друзьями.

– Мы уже друзья, – сказала она.

Мозес кивнул:

– Да, думаю, мы друзья, но дружбу необходимо испытать и доказать. А сейчас расскажите мне о вашей работе, Тара.

– Это так мало, что я могу сделать… – и она заговорила о больнице и о том, как они кормят детей и стариков, не осознавая собственного энтузиазма и оживления, пока Гама не улыбнулся снова:

– Я был прав, вы полны сострадания, Тара, огромного сострадания. Мне бы хотелось увидеть вашу работу. Это возможно?

– О, если бы вы могли прийти… это было бы чудесно!

Молли привела его в больницу уже следующим днем.

Клиника стояла на южном краю черного поселения Ньянги – на языке коса это слово означало «рассвет», но вряд ли сюда подходило. Как и большинство поселений чернокожих, оно представляло собой ряды одинаковых кирпичных коттеджей с крышами из листов асбеста, разделенных пыльными проулками; хотя выглядело все это уродливо и скучно, здесь имелись необходимые удобства – вода, канализация и электричество. Однако за всем этим среди поросших кустами дюн раскинулся целый трущобный городок, в котором проживала масса мигрантов из нищих сельских областей, и клиника Тары получала своих клиентов в основном из среды этих несчастных.

Тара с гордостью повела Мозеса и Молли по маленькому зданию.

– Сегодня выходной, никого из наших докторов-волонтеров нет, – пояснила она.

Мозес остановился поболтать с чернокожими медсестрами и с некоторыми из мамаш, терпеливо ожидавших во дворе со своими детишками.

Потом Тара приготовила кофе в своем крошечном кабинете, а когда Мозес спросил, как финансируется клиника, Тара неопределенно ответила:

– О, мы получаем дотации от властей местной провинции…

Но тут вмешалась Молли:

– Не позволяйте ей дурачить вас! Большинство средств – из ее собственного кармана!

– Я немножко жульничаю с расходами на ведение дома, – засмеялась Тара, отмахиваясь.

– А могли бы мы проехать по этому поселению? – спросил Мозес. – Мне бы хотелось увидеть тамошних людей.

Мозес посмотрел на Молли, но она прикусила губу и бросила взгляд на наручные часы:

– О черт, я должна возвращаться!

Тара тут же вмешалась:

– Не беспокойся, Молли. Я могу возить Мозеса повсюду. Ты возвращайся, а я подброшу его к тебе домой позже, вечером.

В старом «паккарде» они тряслись по ухабистым песчаным дорогам между заросшими дюнами, где ивовые акации были расчищены, чтобы дать место лачугам из ржавых железных листов, картона и кусков старого пластика. Время от времени они останавливались и прогуливались между хижинами. С залива дул сильный юго-восточный ветер, наполняя воздух клубами пыли. Им приходилось наклоняться навстречу ему на ходу.

Здешние люди знали Тару и с улыбкой приветствовали ее, когда она проходила мимо, а дети бежали ей навстречу и прыгали вокруг, выпрашивая дешевые леденцы, которые она всегда держала в кармане.

– Где они берут воду? – спросил Мозес, и Тара показала ему, как дети постарше сооружают нечто вроде тачек из старых автомобильных шин и канистр из-под растительного масла. Они набирают в канистры воду у общественной колонки на границе официального поселения в миле отсюда и везут к своим хижинам.

– А для топлива они рубят акации, – пояснила Тара. – Но зимой дети всегда простужаются и болеют гриппом и пневмонией. О канализации здесь и говорить не приходится.

Она слегка принюхалась к густой вони, что исходила от неглубоких ям, служивших уборными и огороженных занавесками из старой мешковины.

Уже темнело, когда Тара остановила «паккард» у задней двери клиники и заглушила мотор. Несколько минут они сидели молча.

– То, что мы видели, ничем не хуже, чем сотни других трущобных поселений, мест, где я прожил большую часть своей жизни, – сказал наконец Мозес.

– Мне очень жаль.

– Почему вы извиняетесь? – спросил Мозес.

– Не знаю, я просто чувствую себя виноватой.

Тара понимала, как не к месту это прозвучало, и просто открыла дверцу «паккарда».

– Мне нужно забрать из кабинета кое-какие документы. Я всего на минуту, а потом отвезу вас к Молли.

В больнице было пусто. Две медсестры закончили работу и ушли домой час назад. Тара открыла дверь своим ключом и прошла через маленькую приемную в свой кабинет. Подойдя к умывальнику помыть руки, она заглянула в зеркало, висевшее в углу над раковиной. Лицо ее порозовело, глаза блестели. Тара настолько привыкла к убожеству нищих поселений, что оно уже не подавляло ее, как прежде; вместо этого она чувствовала себя переполненной жизнью и странно воодушевленной.

Она сунула папку с письмами и счетами в кожаную сумку на ремне и заперла ящик письменного стола, убедилась, что вилка электрического чайника вынута из розетки и что окна закрыты, потом погасила свет и быстро вышла в приемную. И удивленно остановилась. Мозес Гама следом за ней вошел в больницу и теперь сидел на покрытой белой простыней смотровой кушетке у дальней стены.

– О, – опомнилась она. – Извините, я задержалась…

Он покачал головой, потом встал и подошел к ней. Остановился, глядя на нее. Тара ощущала неловкость и неуверенность, пока он серьезно изучал ее лицо.

– Вы замечательная женщина, – произнес он низким тихим голосом; Тара не слышала прежде, чтобы он говорил вот так. – Я никогда не встречал белых женщин, похожих на вас.

Тара не нашлась с ответом, а Гама негромко продолжил:

– Вы богаты, принадлежите к высшему обществу. Вам дано все, что только может предложить жизнь, но вы приходите сюда. В мир нищеты и горестей.

Он коснулся ее руки. Его ладонь и внутренняя сторона пальцев имели бледно-розовый цвет, резко контрастируя с черной кожей тыльной стороны и мускулистого предплечья, и эта кожа была прохладной. Тара не поняла, так ли это на самом деле, или просто она сама слишком разгорячилась. Ей стало жарко, словно глубоко внутри нее разгоралась печь. Она посмотрела на его пальцы, лежавшие на ее гладкой светлой коже. К ней никогда прежде не прикасался чернокожий мужчина – намеренно, неторопливо.

Ремень сумки соскользнул с ее плеча, и сумка с глухим стуком упала на плитки пола. Перед этим Тара держала руки скрещенными спереди в инстинктивном защитном жесте, но теперь они упали, повисли вдоль боков, и Тара почти бессознательно выгнула спину и качнулась бедрами к Мозесу.

В то же мгновение она вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Ее губы приоткрылись, дыхание ускорилось. Она видела, как все это отразилось в его глазах, и сказала:

– Да.

Мозес погладил ее руку, снизу вверх, от локтя к плечу, и Тара содрогнулась всем телом и закрыла глаза. Он коснулся ее левой груди, и она не отшатнулась. Рука Мозеса обхватила ее грудь, и она почувствовала, как ее плоть напряглась, сосок затвердел, упираясь в его ладонь, и он слегка сжал ее. Ощущение было настолько острым, что почти причиняло боль, и Тара задохнулась, когда оно прокатилось по ее позвоночнику, разбегаясь, как волны от брошенного в тихую воду камня.

Возбуждение накатило на нее так внезапно, что Тара оказалась не готова к нему. Она никогда не считала себя чувственной натурой. Шаса был единственным мужчиной, которого она знала, и ему требовались весь его опыт и терпение, чтобы разбудить ее тело, но теперь от одного прикосновения ее кости размякли от желания, лоно таяло, как воск в огне, и она не могла дышать, настолько сильно она желала этого мужчину.

– Дверь… – пробормотала она. – Запри дверь…

А потом она увидела, что дверь уже закрыта на засов, и была благодарна за это, потому что уже не смогла бы выдержать промедления. Мозес быстро подхватил ее на руки и перенес на кушетку. Покрывавшая ее простыня была безупречно чистой и так накрахмалена, что слегка затрещала под ее весом.

Мозес был таким огромным, что пугал ее; и хотя она родила четверых детей, ей казалось, что она разрывается на части, когда ее заполнила его чернота, а потом страх миновал, сменившись необычным чувством безгрешности. Она стала жертвенным агнцем, этим актом она искупала все грехи своей расы, весь вред, причиненный черному народу в течение столетий; она смывала чувство вины, лежавшее на ней позорным пятном с тех пор, как она себя помнила.

Когда наконец он тяжело опустился на нее, и его дыхание громыхало в ее ушах, и последние яростные конвульсии пробежали по его огромным черным мускулам, она обняла его с радостной благодарностью. Потому что он одновременно и освободил ее от стыда, и сделал навеки своей рабыней.

Слегка подавленная грустью после любовного акта и пониманием того, что ее мир теперь навсегда изменился, Тара на пути к дому Молли молчала. Она остановилась за квартал до него и, не глуша мотор, повернулась, чтобы всмотреться в лицо Мозеса в слабом свете уличных фонарей.

– Мы еще увидимся?

Она задала вопрос, который задавало до нее бесчисленное множество женщин, оказавшихся в таком же положении.

– А ты хочешь увидеть меня снова?

– Больше чего-либо в жизни.

В этот момент Тара даже не вспомнила о своих детях. Для нее существовал только Мозес.

– Это может быть опасно.

– Я знаю.

– Если нас поймают, наказание будет серьезным… бесчестье, изгнание из общества, тюрьма. Ты можешь погубить свою жизнь.

– Моя жизнь – сплошное притворство, – тихо сказала Тара. – И ее погибель станет не слишком большой потерей.

Он внимательно изучил ее лицо, ища признаки неискренности. Наконец удовлетворился.

– Я пришлю за тобой, когда это будет безопасно.

– Я приду мгновенно, когда бы ты ни позвал.

– А сейчас я должен уйти. Отвези меня.

На сей раз Тара остановилась у дома Молли, в тени, где их не могли увидеть с дороги.

«Теперь начнутся увертки и скрытность, – спокойно подумала Тара. – Да, это так. Моя жизнь уже не будет прежней».

Мозес не сделал попытки обнять ее, это было не в обычае африканцев. Он просто смотрел на Тару, и белки его глаз светились в полутьме, как слоновая кость.

– Ты понимаешь, что, выбирая меня, ты выбираешь борьбу? – спросил он.

– Да, я это знаю.

– Тебе придется стать воином, и ты сама, твои желания и даже твоя жизнь уже не будут иметь значения. Если тебе придется погибнуть в этой борьбе, я не протяну руку, чтобы спасти тебя.

Тара кивнула:

– Да, я понимаю.

Благородство самой этой идеи наполнило ее грудь, мешая дышать, поэтому голос Тары стал хриплым, когда она прошептала:

– Ни у кого нет большей любви, чем эта… я пожертвую чем угодно, если ты попросишь.

Мозес ушел в гостевую спальню, которую предоставила ему Молли; и пока он умывался, Маркус Арчер без стука проскользнул к нему, закрыл дверь и прислонился к ней, наблюдая за Мозесом через зеркало.

– Получилось? – наконец спросил он таким тоном, словно ему не хотелось слышать ответ.

– Именно так, как мы и задумали. – Мозес вытер лицо чистым полотенцем.

– Ненавижу эту глупую маленькую сучку, – чуть слышно произнес Маркус.

– Мы ведь решили, что это необходимо.

Мозес выбрал чистую рубашку в чемодане, лежавшем на кровати.

– Знаю, что решили, – ответил Маркус. – Я сам это предложил, если помнишь, но я не обязан любить ее за это.

– Она просто инструмент. С твоей стороны неразумно примешивать сюда личные чувства.

Маркус Арчер кивнул. В конце концов, он питал надежду, что сможет действовать как истинный революционер, один из тех стальных непреклонных людей, в которых нуждалась их борьба. Но его чувства к этому человеку, Мозесу Гаме, были сильнее, чем любые политические убеждения.

Он знал, что эти чувства не взаимны. Уже много лет Мозес Гама использовал его так же цинично и расчетливо, как теперь задумал использовать эту женщину, Кортни. Мозес Гама рассматривал собственную огромную сексуальную привлекательность просто как еще одно оружие в его арсенале, еще одно средство для управления людьми. Он мог обращать ее на мужчин или женщин, молодых или старых, при этом не важно, хороши они были или отвратительны, и Маркус восхищался этой его способностью, но в то же время она опустошала его.

– Мы завтра уезжаем в Витватерсранд, – сказал он, отодвигаясь от двери и на мгновение справляясь со своей ревностью. – Я уже все подготовил.

– Так быстро? – спросил Мозес.

– Все уже подготовлено. Поедем на машине.

Это была одна из проблем, мешавших их работе. Чернокожему человеку трудно было путешествовать по огромному субконтиненту, поскольку у него в любой момент могли потребовать предъявить домпас и подвергнуть допросу, если бы власти обнаружили, что он находится далеко от постоянного места жительства без видимой причины или что на его пропуске нет печати нанимателя.

Связь Мозеса с Маркусом и его формальная работа, которую устроил ему Маркус на рудниках, давали Гаме весьма ценное прикрытие, когда возникала необходимость куда-то поехать, но им всегда требовались посыльные. Это вполне могла обеспечить им Тара Кортни. К тому же она по рождению и замужеству занимала высокое положение, и та информация, которую она могла раздобыть, оказалась бы весьма ценной для их планов. Позже, когда она докажет свою преданность, ей могут дать и другие, более опасные задания.

В конце концов Шаса Кортни осознал, что именно совет матери склонил чашу весов и помог ему решить, принимать или отвергнуть предложение, полученное во время охоты на антилоп на открытых равнинах Оранжевого Свободного государства.

Шаса первым презрел бы любого мужчину своего возраста, до сих пор цепляющегося за материнскую юбку, но ему и в голову не приходило, что это относится и к нему самому. Тот факт, что Сантэн Кортни была его матерью, выглядел совершенно несущественным. Что привлекало его в ней, так это острейший финансовый и политический ум; она также была его деловым партнером и единственным доверенным лицом. И принять такое серьезное решение, не посоветовавшись с ней, он никогда бы не решился.

Он выждал неделю после возвращения в Кейптаун, разбираясь в своих чувствах и ища возможности поговорить с Сантэн наедине, потому что ничуть не сомневался, какой будет реакция его отчима на подобное предложение. Блэйн Малкомс представлял оппозицию в парламентском подкомитете, изучавшем проект замены нефти на уголь, это было частью долговременного плана правительства по снижению зависимости страны от импортной сырой нефти. Комитет намеревался рассмотреть все доводы за и против, изучив ситуацию на месте, и Сантэн в кои-то веки не сопровождала мужа. Именно такого случая и выжидал Шаса.

До имения Малкомсов от Вельтевредена ехать на машине было меньше получаса, через перевал Констанция-Нек и вниз по другую сторону гор к побережью Атлантики, где на пятистах акрах земли стоял дом, построенный Сантэн для Блэйна; поросшие дикой протеей склоны круто спускались к скалистым мысам и белым пляжам. Старый дом, Родс-Хилл, построил во время правления королевы Виктории один из прежних магнатов-шахтовладельцев из Рэнда, но Сантэн полностью изменила и обновила его внутри.

Когда Шаса припарковал «ягуар», она уже ждала его на веранде, и он взбежал по ступеням, чтобы обнять ее.

– Ты худеешь, – нежно пожурила она его.

По его телефонному звонку она поняла, что сын хочет обсудить нечто важное, и Сантэн поступила в соответствии с их традицией. Она надела хлопковую блузку с открытым воротом, просторные брюки и удобные ботинки для пеших прогулок и, ничего не говоря, взяла сына под руку, и они пошли по дорожке, которая огибала ее розовый сад и поднималась по заросшему склону холма.

Последняя часть подъема была крутой, а тропа неровной, но Сантэн миновала ее без остановок и вышла на вершину впереди Шасы. Ее дыхание почти не изменилось и через минуту уже вернулось в норму. «Она держит себя в прекрасной форме, и одному небу известно, сколько она тратит на разные оздоровительные средства, да еще и тренируется, как профессиональный атлет», – подумал Шаса, с гордой улыбкой посматривая на нее. Он обнял мать за тонкую крепкую талию.

– Разве здесь не прекрасно? – Сантэн легко прислонилась к сыну, глядя на холодные зеленые воды Бенгельского течения, окружавшего белым пенным кружевом мыс, который, словно ступня средневекового рыцаря, был закован в доспехи из черного камня. – Это одно из моих любимых мест.

– Кто бы сомневался, – пробормотал Шаса и повел ее к плоскому камню, поросшему лишайником.

Сантэн уселась на него, обхватив колени, а Шаса растянулся на пышном мху под ней. Какое-то время они оба молчали, и Шаса задумался о том, как часто они сидели вот так в этом особенном для Сантэн месте и сколько трудных решений было принято здесь.

– Ты помнишь Манфреда де ла Рея? – внезапно спросил он, но оказался не готов к ее реакции.

Сантэн вздрогнула и уставилась на него широко раскрытыми глазами, кровь отлила от ее щек, и Шаса не понял выражения ее лица.

– Что-то не так, мама?

Он начал встать, но она жестом остановила его.

– Почему ты спрашиваешь о нем? – спросила она, но Шаса не ответил прямо.

– Разве не странно, что наши пути пересекаются с его семьей? С тех самых пор, как его отец спас нас, когда я был еще младенцем и мы жили с бушменами в Калахари.

– Нам незачем снова перебирать все это, – резко перебила его Сантэн.

Шаса сообразил, что был бестактен. Отец Манфреда ограбил рудник Ха’ани, похитив алмазов почти на миллион фунтов в качестве мести за воображаемые обиды, которые, как он убедил себя, Сантэн причинила ему. За это преступление он был приговорен к пожизненному заключению и провел в тюрьме почти пятнадцать лет, но был помилован, когда в 1948 году к власти пришли националисты. В то же самое время националисты помиловали многих африканеров, отбывающих наказание за государственную измену, саботаж и вооруженное ограбление, осужденных правительством Смэтса за попытку помешать стране воевать с нацистской Германией. Однако украденные алмазы так и не были найдены, и это едва не уничтожило состояние, которое Сантэн Кортни создавала с таким трудом, жертвуя многим.

– Почему ты заговорил о Манфреде де ла Рее? – повторила она вопрос.

– Он пригласил меня на некую встречу. Тайную встречу – в стиле плащей и кинжалов.

– И ты пошел?

Шаса медленно кивнул:

– Мы собрались на одной ферме в Свободном государстве, и там присутствовали еще два министра.

– Ты говорил с Манфредом наедине? – спросила Сантэн.

Тон вопроса, как и тот факт, что она назвала де ла Рея просто по имени, насторожил Шасу. Потом он вспомнил неожиданный вопрос, который задал ему Манфред де ла Рей.

«Ваша мать говорила с вами обо мне?» – спросил он тогда, и теперь при реакции Сантэн на его имя вопрос приобретал новое значение.

– Да, мама, я разговаривал с ним наедине.

– Он упоминал обо мне? – резко произнесла Сантэн, и Шаса слегка озадаченно хихикнул:

– Он задал мне тот же самый вопрос – говорила ли ты со мной о нем. Почему вы оба так интересуетесь друг другом?

Лицо Сантэн помрачнело, Шаса увидел, как она замкнулась. Это была тайна, которую он не раскрыл бы, продолжая настаивать, поэтому следовало проявить осторожность.

– Они сделали мне некое предложение.

Он увидел, как в Сантэн снова пробудился интерес.

– Манфред? Предложение? Рассказывай.

– Они хотят, чтобы я перешел на другую сторону.

Она медленно кивнула, не выказывая особого удивления и не отвергая сразу эту идею. Шаса понимал, что, окажись здесь Блэйн, все было бы совсем иначе. Чувство чести Блэйна, его твердые принципы не оставили бы места для маневра. Блэйн был человеком Смэтса; и хотя старый фельдмаршал умер от разрыва сердца вскоре после того, как националисты лишили его парламентского мандата и отобрали бразды правления, Блэйн все равно оставался верным его памяти.

– Могу догадаться, зачем ты им нужен, – не спеша произнесла Сантэн. – Им нужен выдающийся финансовый аналитик, организатор и предприниматель. Это единственное, чего нет в их кабинете.

Шаса кивнул. Сантэн мгновенно все поняла, и его огромное уважение к ней в очередной раз подтвердилось.

– Какую цену они готовы заплатить? – требовательно спросила она.

– Назначение в кабинет министров – министром рудной промышленности.

Шаса увидел, как взгляд матери стал рассеянным, как у близорукой, когда она уставилась вдаль, на море. Он знал, что означает это выражение. Сантэн делала расчеты, оценивая будущее, и он терпеливо ждал, пока она не сосредоточилась снова.

– У тебя есть какие-то причины отказаться? – спросила она.

– А как насчет моих политических принципов?

– Чем они отличаются от их собственных?

– Я не африканер.

– Это может послужить к твоей выгоде. Ты станешь их символическим англичанином. Это придаст тебе особый статус. Ты получишь свободу действий. И если им понадобится кого-то уволить, то они скорее избавятся от кого-то из своих, чем от тебя.

– Но я не согласен с их национальной политикой, с этим их апартеидом, он просто ошибочен в финансовом отношении.

– Боже мой, Шаса! Ты ведь не веришь в равные политические права для чернокожих, не так ли? Даже Ян Смэтс этого не хотел! Ты же не хочешь, чтобы нами правил очередной вождь вроде Чаки, не хочешь черных судей и черных полицейских, защищающих черного диктатора? – Она содрогнулась. – Они бы с нами быстро расправились!

– Нет, мама, конечно не хочу. Но апартеид – это же просто уловка, средство захватить весь пирог целиком. Мы должны дать и им кусок, мы же не можем съесть все сами! Это уж точно отличный рецепт для кровавой революции.

– Отлично, chéri. Если ты войдешь в состав кабинета, ты сможешь присмотреть за тем, чтобы они получили пару крошек.

Шаса явно сомневался; он демонстративно достал сигарету из своего золотого портсигара и закурил.

– У тебя особый дар, Шаса, – убежденно продолжала Сантэн. – Твой долг – использовать его на благо всем.

Но он все еще колебался; ему хотелось, чтобы мать высказалась до конца. Ему нужно было знать, хочет ли она этого так же сильно, как он сам.

– Мы должны быть честны друг с другом, chéri. Это ведь именно то, ради чего мы трудились с самого твоего детства. Прими эту работу и делай ее хорошо. А потом… кто знает, что еще может произойти?

Воцарилось молчание; они знали, на что надеялись в будущем. Они ничего не могли с собой поделать, такова была их природа – всегда стремиться к высочайшей вершине.

– А как же Блэйн? – спросил наконец Шаса. – Как он это воспримет? Я не горю желанием объясняться с ним.

– Я сама это сделаю, – пообещала Сантэн. – Но тебе придется поговорить с Тарой.

– Тара, – вздохнул Шаса. – Да, тут может возникнуть проблема.

Они снова молчали, пока наконец Сантэн не спросила:

– Как ты это сделаешь? Если просто перейдешь на другую сторону, ты приобретешь дурную славу…

Итак, все уже было решено без лишних слов, осталось обсудить технические средства.

– На следующих всеобщих выборах я просто проведу кампанию под другими цветами, – ответил Шаса. – Они обеспечат мне надежное место.

– Значит, у нас есть немного времени, чтобы согласовать детали.

Они посвятили обсуждению еще час, выстраивая план с предельным вниманием, который делал их такой невероятно успешной командой на протяжении многих лет, и наконец Шаса посмотрел на мать.

– Спасибо тебе, – просто сказал он. – Что бы я без тебя делал! Ты сильнее и умнее всех мужчин, каких я только знал.

– Вот этого не надо, – улыбнулась она. – Ты знаешь, как я ненавижу лесть.

Они оба засмеялись над этой бессмыслицей.

– Я тебя провожу вниз, мама.

Но Сантэн покачала головой:

– Мне нужно еще кое о чем подумать. Останусь здесь.

Она наблюдала, как сын спускается с холма, и ее любовь и гордость были так сильны, что почти мешали ей дышать.

«В нем есть все, что я всегда хотела видеть в сыне. Спасибо тебе, мой сынок, спасибо за радость, которую ты всегда приносишь мне».

Но тут слова «мой сынок» внезапно вызвали новую реакцию, и Сантэн вернулась мыслями к началу их разговора.

«Ты помнишь Манфреда де ла Рея?» – спросил у нее Шаса, но он и представить себе не мог, каким должен быть ответ.

– Может ли женщина забыть дитя, которое она выносила? – вслух прошептала ответ Сантэн, но ее слова затерялись в ветре и шуме зеленого прибоя, бившегося о каменистый берег под холмом.

Все скамьи в церкви были заняты. Разноцветные чепчики женщин напоминали поле диких маргариток в Намакваленде весной, а костюмы мужчин были темными и строгими. Все лица обратились к великолепной резной кафедре черного дерева, на которой стоял преподобный Тромп Бирман, глава Голландской реформатской церкви Южной Африки.

Манфред де ла Рей в очередной раз задумался над тем, как сильно постарел дядя Тромп за годы, прошедшие после войны. Он так и не оправился до конца от пневмонии, которой переболел в концентрационном лагере у Коффифонтейна, куда этот любитель англичан Ян Смэтс отправил его вместе с сотнями других патриотов-африканеров на все время войны англичан с Германией.

Теперь борода дяди Тромпа стала снежно-белой, что выглядело еще более эффектно, чем тот черный куст, которым она была когда-то. Волосы на голове, тоже седые, он стриг коротко, чтобы скрывать, как они поредели, и они сверкали, словно стеклянная пудра на большой голове. Однако глаза Тромпа пылали огнем, когда он смотрел на свою паству, а голос, благодаря которому он получил прозвище Глас Божий, ничуть не утратил мощи и гремел под высоким сводчатым потолком.

Дядя Тромп по-прежнему собирал полную церковь, и Манфред серьезно, но гордо кивал, когда над ним взрывалась яростная проповедь. На самом деле он не вслушивался в слова, а просто наслаждался чувством единства, наполнявшим его; мир становился безопасным и добрым местом, когда на кафедру поднимался дядя Тромп. И человек мог вверить себя Господу своего народа, когда дядя Тромп говорил об этом с такой уверенностью, и не сомневаться в божественном вмешательстве, направляющем его жизнь.

Манфред де ла Рей сидел на передней скамье, справа от кафедры, ближе к проходу. Это было самое почетное место в общине, и Манфред занимал его по праву, как наиболее могущественный и важный человек в этой церкви. Скамья была предназначена именно для него и его семьи, их имена были напечатаны золотом на книгах псалмов, что лежали рядом с каждым сиденьем.

Хейди, его жена, была великолепной женщиной, высокой и сильной; ее руки, открытые под пышными рукавами, были гладкими и крепкими, она обладала пышной грудью прекрасной формы, длинной шеей. Густые золотистые волосы она заплела в косы и уложила под черную широкополую шляпу. Манфред познакомился с ней в Берлине, когда стал золотым медалистом среди боксеров в полутяжелом весе на Олимпийских играх 1936 года, и сам Адольф Гитлер присутствовал на их свадьбе. В годы войны им пришлось разлучиться, но потом Манфред привез ее в Африку вместе с их сыном, маленьким Лотаром.

Теперь Лотару было почти двенадцать лет, он стал чудесным сильным парнишкой, светловолосым, как мать, и крепким, как отец. Он сидел на их скамье очень прямо, его волосы были аккуратно зачесаны назад и смазаны бриллиантином, а жесткий белый воротник стягивал шею. Как и отец, он мог бы стать атлетом, но вместо этого предпочел регби и уже делал немалые успехи. Три его младшие сестры, светленькие и хорошенькие, сияющие здоровьем, сидели за ним, их личики обрамляли традиционные чепчики фуртреккеров, предков африканеров, а длинные юбки падали до лодыжек. Манфреду нравилось, что по воскресеньям они надевали национальные платья.

Дядя Тромп закончил проповедь призывом к спасению, заставившим его паству затрепетать перед угрозой адского огня, и все встали, чтобы запеть заключительный гимн. Глядя в одну книгу с Хейди, Манфред заодно посматривал на ее красивые немецкие черты лица. Она была женой, которой можно гордиться, хорошей хозяйкой и матерью, прекрасной спутницей, которой можно доверять, и блестящим украшением его политической карьеры. Такая женщина могла бы стоять рядом с любым мужчиной, даже с премьер-министром могущественной и процветающей страны.

Манфред позволил себе задержаться на этой тайной мысли. Но ведь все было возможно, он был молодым человеком, самым молодым на сегодняшний день в кабинете министров, и он никогда не совершал политических ошибок. Даже его деятельность во время войны принесла ему доверие и уважение среди равных, хотя за пределами самого близкого круга мало кто по-настоящему знал о той роли, которую он играл в военной антибританской и пронацистской секретной армии Оссевабрандваг, «Стража воловьей повозки».

Все поговаривали, что он многообещающий человек, и это было видно по огромному уважению, которое ему оказывали по окончании службы, когда община покидала церковь. Манфред с Хейди стояли на лужайке перед церковью, а важные и влиятельные люди подходили к ним, чтобы вручить приглашения на прием, попросить об одолжении, поздравить Манфреда с удачной речью в парламенте по поводу нового акта о поправках к уголовному законодательству или просто засвидетельствовать свое почтение. Прошло почти двадцать минут, прежде чем он смог покинуть двор церкви.

Семья отправилась домой пешком. Им нужно было пройти всего два квартала под зелеными дубами, что обрамляли улицы Стелленбоса, маленького университетского городка, ставшего цитаделью интеллектуализма и культуры африканеров. Три девочки шли впереди, Лотар следовал за ними, а Манфред с Хейди под руку замыкали шествие, каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы выслушать приветствия или обменяться несколькими словами с соседями, друзьями или с кем-то из избирателей Манфреда.

Манфред купил этот дом, когда они вернулись сюда после войны. Хотя при доме имелся лишь маленький садик, а само здание почти вплотную подходило к улице, дом был большим, с просторными комнатами и высокими потолками, отлично подходившим для их семьи. Манфред не видел причин переезжать отсюда, он чувствовал себя уютно в тевтонской обстановке, которую создала Хейди. Теперь Хейди с девочками поспешили вперед, чтобы помочь слугам на кухне, а Манфред обошел дом сбоку, направляясь к гаражу. Он никогда не пользовался в выходные своим служебным лимузином с шофером, а взял свой личный «шевроле-седан» и теперь поехал к отцу, чтобы привезти его на воскресный семейный обед.

Старик редко посещал церковь, в особенности когда проповедовал преподобный Тромп Бирман. Лотар де ла Рей жил один в небольшом доме, который Манфред купил для него на окраине города у подножия перевала Хельшугте. Лотар был в персиковом саду, занимался ульями, и Манфред остановился у калитки, наблюдая за отцом со смесью жалости и глубокой любви.

Лотар де ла Рей когда-то был высоким и стройным, как теперь внук, носящий его имя, но артрит, полученный им за годы, проведенные в Центральной тюрьме Претории, согнул и искривил его тело и превратил единственную оставшуюся руку в гротескную лапу. Левую руку ему ампутировали выше локтя, слишком высоко, чтобы использовать протез. А руку он потерял в результате ограбления, которое и привело его в тюрьму. Сейчас он был одет в грязный голубой джинсовый комбинезон, на голове у него красовалась испачканная коричневая шляпа, надвинутая на лоб до бровей. Один рукав комбинезона был заколот на спине.

Манфред открыл калитку и прошел в сад, где старик склонился над одним из деревянных ульев.

– С добрым утром, папа, – мягко произнес Манфред. – Ты еще не готов.

Его отец выпрямился и непонимающе посмотрел на него, а потом удивленно вздрогнул:

– Мани! Неужели сегодня снова воскресенье?

– Идем, па. Надо переодеться. Хейди готовит жареную свинину – она знает, как ты любишь свинину.

Он взял старика за руку и повел в дом; Лотар не сопротивлялся.

– Какой тут беспорядок, па!

Манфред с отвращением оглядел маленькую спальню. Постельное белье явно давно не меняли, грязная одежда была разбросана по полу, использованные тарелки и чашки стояли на прикроватной тумбочке.

– А что случилось с новой горничной, которую нашла тебе Хейди?

– Она мне не понравилась, наглая темная чертовка, – пробормотал Лотар. – Ворует сигары, пьет мой бренди. Я ее выгнал.

Манфред подошел к шкафу и достал чистую белую рубашку. Он помог старику переодеться.

– Когда ты в последний раз мылся, папа? – мягко спросил он.

– А? – Лотар уставился на него.

– Ладно, не важно. – Манфред застегнул рубашку на отце. – Хейди найдет тебе другую горничную. Ты должен на этот раз постараться не выгонять ее хотя бы пару недель.

Старик ни в чем не виноват, напомнил себе Манфред. Это тюрьма искалечила его рассудок. Он был гордым свободным человеком, солдатом и охотником, порождением дикой пустыни Калахари. Нельзя запирать в клетку вольного зверя. Хейди хотела, чтобы старик жил с ними, и Манфред чувствовал себя виноватым из-за того, что отказался. Это означало бы, что придется купить дом побольше, но главным было другое. Манфред не мог допустить, чтобы Лотар, одетый как цветной рабочий, рассеянно бродил по дому, без приглашения заходя в его кабинет, когда у него были важные посетители, неопрятно ел и бросал бессмысленные замечания, когда обедал у них. Нет, для всех лучше, и для старика в особенности, что он живет отдельно. Хейди придется поискать ему новую горничную, но все же Манфреда грызло чувство вины, когда он за руку вел Лотара к «шевроле».

Он ехал медленно, почти со скоростью пешехода, собираясь с духом, чтобы сделать то, чего не в силах был сделать за годы после того, как Лотар был помилован и выпущен из тюрьмы по настоянию Манфреда.

– Помнишь, каково было в прежние времена, папа? Когда мы ловили рыбу в заливе Уолфиш? – спросил он, и глаза старика засияли.

Далекое прошлое было для Лотара куда реальнее настоящего, и он радостно вспоминал те дни, без колебаний называя события, людей и места давних лет.

– Расскажи мне о моей матери, па, – попросил наконец Манфред и возненавидел себя за то, что загонял старика в тщательно подготовленную ловушку.

– Твоя мать была прекрасной женщиной, – радостно кивнул Лотар, повторяя то, что Манфред слышал много раз с детских лет. – У нее были волосы цвета пустынных дюн, когда на них падают первые лучи солнца. Прекрасная женщина из благородной немецкой семьи.

– Па, – осторожно произнес Манфред. – Ты не хочешь сказать мне правду, да? – Он словно говорил с капризным ребенком. – Та женщина, которую ты называешь моей матерью, та, что была твоей женой, умерла задолго до моего рождения. У меня есть копия свидетельства о ее смерти, подписанного английским врачом в концентрационном лагере. Она умерла от дифтерии, «белого горла».

Говоря это, Манфред уставился вперед через ветровое стекло, не в силах бросить взгляд на отца, но потом услышал тихий сдавленный звук рядом с собой и в тревоге быстро повернулся. Лотар плакал, слезы катились по его морщинистым старческим щекам.

– Прости, папа… – Манфред съехал с дороги и заглушил двигатель. – Мне не следовало этого говорить.

Он достал из кармана белый носовой платок и подал его отцу.

Лотар медленно отер лицо, но его рука не дрожала, а рассеянный разум, похоже, сосредоточился из-за потрясения.

– Как давно ты знаешь, что она была твоей настоящей матерью? – спросил он, и его голос прозвучал твердо и уверенно.

Душа Манфреда дрогнула, он ведь надеялся услышать, что его отец опровергнет этот факт.

– Она приходила ко мне, когда я впервые баллотировался в парламент. Она шантажировала меня ради своего другого сына. Он тогда был в моей власти. Она пригрозила раскрыть тот факт, что я ее незаконный сын, и уничтожить меня как кандидата, если я стану выступать против ее второго сына. Она даже предложила мне спросить тебя, правда ли это, но я не смог заставить себя сделать это.

– Это правда, – кивнул Лотар. – Прости меня, сынок. Я лгал только для того, чтобы защитить тебя.

– Я знаю.

Манфред потянулся к отцу и сжал его костлявую руку, а старик продолжил:

– Когда я нашел ее в пустыне, она была такой юной, беспомощной – и прекрасной. Я был молод и одинок – мы оказались вдвоем, с ее младенцем, одни в пустыне. Мы полюбили друг друга.

– Тебе незачем объяснять, – сказал Манфред, но Лотар словно не слышал его.

– Однажды ночью в наш лагерь пришли два диких бушмена. Я подумал, что это грабители, желающие украсть наших лошадей и скот. Я последовал за ними и на рассвете догнал. Я застрелил их, когда оказался достаточно далеко от их ядовитых стрел. В те дни мы именно так поступали с этими опасными маленькими желтыми животными.

– Да, папа, я знаю.

Манфред читал историю конфликта его народа с бушменами и уничтожения их племен.

– Тогда я этого не знал, но она жила именно с этими двумя маленькими дикарями до того, как я нашел ее. Они помогли ей выжить в пустыне и ухаживали за ней, когда она родила первого ребенка. Она полюбила их, она даже называла их «маленький дедушка» и «маленькая бабушка». – Лотар удивленно покачал головой, до сих пор не в силах осмыслить подобные отношения между белой женщиной и дикарями. – Я этого не знал и застрелил их, не представляя, что они значат для нее. И ее любовь ко мне превратилась в лютую ненависть. Теперь я понимаю, что она и не любила меня достаточно глубоко, скорее это были просто одиночество и благодарность, а вовсе не любовь. После этого она возненавидела меня, и эта ненависть распространилась на моего ребенка, которого она носила в своем чреве. На тебя, Мани. Она заставила меня забрать тебя сразу, как только ты появился на свет. Она ненавидела нас обоих так, что не пожелала даже взглянуть на тебя. После этого я сам растил тебя.

– Ты был мне и отцом, и матерью… – Манфред склонил голову, пристыженный и разгневанный тем, что заставил старика заново пережить те трагические и жестокие события. – То, что ты рассказал, объясняет очень многое из того, чего я не мог понять.

– Ja[7]. – Лотар вытер слезы белым платком. – Она ненавидела меня, но, видишь ли, я продолжал ее любить. Не важно, как она со мной обошлась, я был ею одержим. Именно поэтому я пошел на то ограбление. Это было безумием, и оно стоило мне руки. – Он приподнял пустой рукав. – И свободы. Она жесткая женщина. Женщина безжалостная. Она без колебаний уничтожит что угодно и кого угодно, если это окажется на ее пути. Да, она твоя мать, но будь осторожен с ней, Манфред. Ее ненависть – это нечто ужасное. – Старик схватил сына за руку и в волнении потряс ее. – Ты не должен иметь с ней никаких дел, Мани. Она погубит тебя, как погубила меня. Обещай, что никогда не станешь связываться ни с ней, ни с ее семьей.

– Прости, па. – Манфред покачал головой. – Но я уже связан с ней через ее сына… – Он слегка замялся, прежде чем смог произнести следующие слова: – Через моего брата, единоутробного брата, Шасу Кортни. Похоже, папа, что наши семьи и наши судьбы так тесно переплелись, что нам никогда не освободиться друг от друга.

– Ох, сынок, сынок, – сокрушенно произнес Лотар де ла Рей. – Будь осторожен… прошу тебя, будь осторожен.

Манфред потянулся к зажиганию, чтобы запустить мотор, но немного помедлил.

– Скажи мне, папа… Что ты теперь чувствуешь к этой женщине, к моей матери?

Лотар помолчал, прежде чем ответить.

– Я ненавижу ее почти так же сильно, как продолжаю любить.

– Как странно, что мы способны любить и ненавидеть одновременно. – Манфред недоуменно покачал головой. – Я ненавижу ее за то, что она сделала с тобой. Я ненавижу ее за все то, что она защищает, и все равно ее кровь взывает ко мне. В конце концов, если оставить в стороне все прочее, Сантэн Кортни – моя мать, а Шаса Кортни – мой брат. Любовь или ненависть – что одержит победу, папа?

– Хотел бы я знать ответ, сынок, – горестно прошептал Лотар. – Я могу лишь повторить то, что уже сказал тебе. Будь с ними осторожен, Мани. И мать, и сын – опасные враги.

Уже почти двадцать лет Маркус Арчер владел маленькой старой фермой в Ривонии. Он купил небольшое поместье площадью пять акров до того, как этот район вошел в моду. Теперь же поля для гольфа и лужайки Загородного клуба Йоханнесбурга, самого привилегированного частного клуба Витватерсранда, подходили прямо к границе его земель. Доверенные лица Загородного клуба уже предлагали ему сумму, в пятнадцать раз превосходившую изначальную цену, более ста тысяч фунтов, но Маркус упорно отказывался продать землю.

На всех других участках, что окружали имение в Ривонии, процветающие новые владельцы – предприниматели, биржевые маклеры и преуспевающие врачи – построили большие вычурные дома, в основном невысокие, в модном стиле ранчо, или с розовыми черепичными крышами в подражание мексиканским гасиендам или средиземноморским виллам; главные здания окружали конюшни и выгулы для лошадей, теннисные корты, бассейны и широкие лужайки, которые от зимних морозов высокогорного вельда окрашивались в цвет вяленых табачных листьев.

Маркус Арчер заново покрыл крышу старого фермерского дома, побелил стены, посадил франжипани, бугенвиллею и прочие цветущие кусты и предоставил земле зарастать без ухода, так что даже от его собственного забора дом был совершенно не виден.

Хотя в целом этот район являлся настоящим бастионом богатой белой элиты, Загородный клуб нанимал огромное количество официантов, кухонных работников, садовников и мальчиков-кадди для игроков в гольф, так что черные лица не представляли здесь редкости, как это выглядело бы на улицах какого-нибудь другого богатого белого пригорода. Друзья и политические союзники Маркуса могли приезжать и уезжать, не возбуждая нежеланного любопытства. Поэтому Пак-Хилл, как с недавних пор стал именовать свою ферму Маркус, постепенно превратился в место сбора некоторых наиболее активных участников африканского национального движения, лидеров черного самосознания и их белых сторонников, остатков распущенной коммунистической партии.

Следовательно, было вполне естественно, что Пак-Хилл избрали в качестве штаб-квартиры для окончательной разработки планов и координации кампании черного неповиновения, которая должна была вскоре начаться. Однако люди, собравшиеся под крышей Маркуса, не были единой группой, потому что, хотя их ближайшая цель была одной, они очень по-разному видели будущее.

Прежде всего здесь была старая гвардия Африканского национального конгресса, возглавляемая доктором Ксумой. Это были консерваторы, желавшие продолжать переговоры с белыми чиновниками внутри жестко установленной системы.

– Вы же этим занимаетесь с тысяча девятьсот двенадцатого года, когда был создан Африканский национальный конгресс, – пристально смотрел на них Нельсон Мандела. – Пришло время перейти к противостоянию, навязать бурам нашу волю!

Нельсон Мандела был молодым адвокатом, он имел практику в Витватерсранде вместе с другим активистом, Оливером Тамбо. Они представляли собой конкурентов в борьбе за лидерство с младотурками в иерархии конгресса.

– Нам пора переходить к прямым действиям. – Нельсон Мандела наклонился на стуле вперед и посмотрел на сидящих за длинным кухонным столом. Кухня была самым большим помещением в Пак-Хилле, и все собрания проходили здесь. – Мы уже разработали программу бойкота, забастовки и гражданского неповиновения.

Мандела говорил по-английски, и Мозес Гама, сидевший почти в конце стола, бесстрастно наблюдал за ним, но в то же время его мысли обгоняли говорившего, оценивая и рассчитывая. Он, как и любой из присутствующих, осознавал подтекст. Среди них не было ни одного черного, который не лелеял бы в глубине души мечту о том, чтобы возглавить всех остальных, чтобы его провозгласили верховным вождем всей Южной Африки.

Но то, что Мандела говорил на английском, подчеркивало единственный, наиважнейший горький факт: все они были разными. Мандела происходил из племени тембу, Ксума – зулус, сам Мозес Гама – овамбо, и в этой комнате было представлено еще с полудюжины других племен.

«Было бы в сто раз проще, если бы мы, чернокожие, были одним народом», – думал Мозес, а затем невольно с беспокойством взглянул на зулусов, сидевших группой по другую сторону стола. Они составляли большинство не только в этом помещении, но и во всей стране. Что, если они каким-то образом заключат союз с белыми? Такая мысль тревожила, но Мозес решительно отогнал ее. Зулусы были самым гордым и независимым из воинственных племен. До прихода белых людей они покорили все соседние племена и держали их в подчинении. Король зулусов Чака называл воинов своими псами. Учитывая их многочисленность и воинские традиции, можно было почти наверняка предположить, что первый черный президент Южной Африки будет представителем зулусского племени или тем, кто наиболее тесно связан с зулусами. Брачные связи… Мозес далеко не в первый раз, прищурившись, подумал о такой возможности; ему ведь все равно пора было жениться. Он уже почти достиг сорока пяти лет. Найти девицу-зулуску королевской крови? Он приберег эту идею, чтобы обдумать позже, и снова сосредоточился на словах Нельсона Манделы.

Этот человек обладал харизмой и величием, он красноречиво и убедительно говорил, это был соперник – и очень опасный соперник. Мозес в очередной раз признал этот факт. Все они были соперниками. Однако основой силы Нельсона была Молодежная лига Африканского национального конгресса, горячие головы, молодые люди, рвущиеся к действию, но Мандела предлагал проявить осторожность, сдерживая свой призыв к действию оговорками.

– Не должно быть бессмысленной жестокости, – говорил он. – Никакого ущерба частной собственности, никакой опасности для человеческой жизни…

Мозес Гама, хотя и кивнул с мудрым видом, задался вопросом, насколько такой призыв повлияет на Молодежную лигу. Не предпочтут ли они кровавую и блистательную победу? Об этом тоже следовало подумать.

– Мы должны показать нашему народу путь, мы должны продемонстрировать, что мы все едины в этом предприятии, – говорил теперь Мандела, и Мозес Гама мысленно улыбнулся.

В Африканском национальном конгрессе состояло семь тысяч человек, а его тайный профсоюз шахтеров превосходил это число почти в десять раз. Было бы неплохо напомнить Манделе и остальным о подавляющей поддержке шахтерского профсоюза среди наиболее хорошо оплачиваемых и стратегически важных представителей всего чернокожего населения. Мозес слегка повернулся и посмотрел на сидевшего рядом с ним человека, невольно ощутив приступ привязанности. Хендрик Табака был рядом с ним вот так в течение двадцати лет.

Темный Хендрик был крупным мужчиной, таким же высоким, как Мозес, но шире в плечах и мощнее телом, с могучими руками и ногами. Голова у него была круглой и лысой, как пушечное ядро, и украшена шрамами после давних битв и схваток. Передние зубы отсутствовали, и Мозес помнил, как умер тот белый, который их выбил.

Хендрик был единокровным братом Мозеса, сыном того же отца, вождя овамбо, но от другой матери. Он был единственным человеком в мире, которому Мозес доверял, и это доверие было завоевано за прошедшие двадцать лет. Хендрик единственный в этой комнате не был конкурентом, наоборот, это был и товарищ, и преданный слуга. Темный Хендрик без улыбки кивнул ему, и Мозес понял, что Нельсон Мандела закончил свою речь и теперь все смотрят на него, ожидая ответа. Он медленно поднялся на ноги, осознавая производимое им впечатление, и увидел отразившееся на лицах уважение. Даже его враги в этой комнате не могли до конца скрыть благоговение, которое он внушал.

– Товарищи, – начал он. – Мои братья! Я выслушал все, что сказал мой добрый брат Нельсон Мандела, и я согласен с каждым его словом. Есть лишь несколько моментов, которые, как мне кажется, я должен добавить…

И он говорил почти час.

Сначала он предложил им подробный план серии «диких» забастовок на рудниках, где шахтеров контролировали его профсоюзы.

– Эти забастовки пройдут одновременно с кампанией неповиновения, но мы не станем призывать ко всеобщей забастовке, которая может дать бурам повод к жестоким действиям. Мы осуществим этот план только на нескольких рудниках одновременно и на недолгий срок, прежде чем вернемся к работе, лишь настолько, чтобы полностью подорвать золотодобычу и разозлить управленцев. Мы станем кусать их за пятки, как терьер, надоедающий льву, готовый отпрыгнуть в то самое мгновение, когда лев повернется. Но это станет предупреждением. Это заставит их осознать нашу силу и то, что произойдет, если мы начнем всеобщую забастовку.

Мозес видел, что его план произвел впечатление и, когда попросил проголосовать за его предложение, получил безусловную поддержку. Это была еще одна маленькая победа, еще одно дополнение к его авторитету и влиянию в этой группе.

– В дополнение к забастовкам мне хотелось бы предложить бойкотировать все предприятия, принадлежащие белым, в Витватерсранде на все время кампании неповиновения. Людям будет позволено покупать все необходимое для жизни только в магазинах, принадлежащих чернокожим.

Хендрик Табака владел более чем пятьюдесятью крупными универсальными магазинами в черных поселениях вдоль золотого рифа, и Мозес Гама был его негласным партнером. Хендрик увидел, что остальные за столом заколебались при этом предложении, а Мандела возразил:

– Это станет причиной неоправданных трудностей для нашего народа. Многие из них живут в таких местах, где есть только белые магазины.

– Значит, им придется отправиться туда, где есть магазины, принадлежащие черным, и нашему народу не повредит узнать, что борьба требует жертв от всех нас, – негромко ответил ему Мозес.

– Такой бойкот невозможно провести в жизнь, – настаивал Мандела.

На этот раз ему ответил Хендрик Табака.

– Мы используем наших «буйволов», чтобы заставить их повиноваться, – проворчал он.

Теперь наиболее консервативные члены совета выглядели определенно недовольными.

«Буйволы» были силовиками профсоюза. Ими командовал Хендрик Табака, и они славились быстрыми и безжалостными действиями. Они вполне могли бы стать частной политической армией, и это нарушало душевное спокойствие некоторых из присутствующих. Мозес Гама слегка нахмурился. Со стороны Хендрика было ошибкой вообще упоминать о «буйволах». Мозес скрыл досаду, когда голосование по поводу бойкота белым торговцам в Витватерсранде провалилось. Это было победой Манделы и его умеренных сторонников. Так что теперь счет сравнялся, но Мозес еще не закончил.

– Есть еще один вопрос, который мне хотелось бы обсудить до того, как мы разойдемся. Мне хотелось бы рассмотреть, что именно кроется за кампанией неповиновения. Что мы предпримем, если эта кампания будет прервана грубыми действиями белой полиции, за которыми последует атака на черных лидеров и принятие еще более драконовских законов доминирования? – спросил он. – Всегда ли наш ответ будет мягким и подобострастным, всегда ли мы будем снимать шапки и бормотать: «Да, мой белый баас. Нет, мой белый баас»?

Он помолчал, обводя внимательным взглядом остальных и видя ожидаемое волнение на лицах старого Ксумы и консерваторов, но он говорил не для них. На дальнем конце стола сидели два молодых человека, обоим едва за двадцать. Это были наблюдатели от Молодежной лиги Африканского национального конгресса, и Мозес знал, что оба они агрессивны и рвутся к энергичным действиям. То, что он сказал сейчас, предназначалось этим парням, и Мозес знал, что они донесут его слова до других молодых воинов. Это могло бы привести к ослаблению поддержки Нельсона Манделы среди молодежи и передаче этой поддержки лидеру, готовому дать им кровь и огонь, которых они жаждали.

– Я предлагаю создать военное крыло Национального конгресса, – сказал Мозес. – Огневую силу из подготовленных мужчин, готовых умереть ради борьбы. Давайте назовем эту армию Umkhonto we Sizwe — «Народное копье». Давайте заточим его острие как бритву, держа его скрытым, но всегда готовым нанести удар.

Теперь Мозес говорил глубоким волнующим тоном и видел, что двое молодых в конце стола уставились на него с жадностью, их лица загорелись ожиданием.

– Давайте выберем самых умных и свирепых юношей и из них сформируем полки импи, воинов, как делали наши предки. – Он помолчал, его лицо стало насмешливым. – Среди нас есть старики, и они мудры. Я уважаю их седины и их опыт. Но помните, товарищи, будущее принадлежит молодым. Есть время для возвышенных слов, и мы уже слышали их в нашем совете – часто, слишком часто. А есть и время для действия, дерзкого действия, и это мир молодых.

Когда наконец Мозес Гама снова сел, он увидел, что сильно задел всех, каждого по-своему. Старый Ксума покачивал седой головой, его губы слегка дрожали. Он знал, что его дни миновали. Нельсон Мандела и Оливер Тамбо бесстрастно наблюдали, но он видел, как ярость из их сердец просачивалась во взгляды. Линия фронта была обозначена, они узнали своего врага. Но что самое важное, он видел выражение лиц молодых людей. Это было выражение людей, нашедших для себя новую путеводную звезду.

– С каких это пор ты стала так интересоваться археологической антропологией? – спросил Шаса Кортни, расправляя страницы «Кейп таймс» и переходя от финансового раздела к спортивному в конце газеты.

– Это была одна из моих специальностей, – рассудительно ответила Тара. – Налить тебе еще кофе?

– Спасибо, дорогая. – Он отхлебнул кофе, прежде чем заговорить снова: – Как долго ты намерена отсутствовать?

– Профессор Дарт прочтет четыре лекции по вечерам, расскажет обо всех раскопках от изначального открытия таунгского черепа до нынешних дней. Он сумел классифицировать всю огромную массу материалов с помощью одного из этих новых электронных компьютеров.

Прикрываясь газетой, Шаса задумчиво улыбнулся, вспомнив Мэрили из компьютерной компании и ее IBM-701. Он ничего не имел против новой поездки в Йоханнесбург в ближайшем будущем.

– Это невероятно захватывающе! – говорила тем временем Тара. – И все это согласуется с новыми открытиями в пещерах Стеркфонтейна и Макапансгата. Похоже на то, что Южная Африка – подлинная колыбель человечества, а австралопитеки – наши прямые предки.

– Значит, тебя не будет по крайней мере четыре дня? – прервал ее Шаса. – А как насчет детей?

– Я уже переговорила с твоей матерью. Она будет рада приехать и пожить в Вельтевредене на время моего отсутствия.

– Я не смогу поехать с тобой, – напомнил Шаса. – Вот-вот начнется третье чтение Акта о новых поправках к уголовному законодательству. Я мог бы отвезти тебя на «моските», но теперь тебе придется лететь коммерческим рейсом на «виконте».

– Какая жалость, – вздохнула Тара. – Тебе бы очень понравилось. Профессор Дарт – потрясающий оратор.

– Ты, конечно, остановишься в нашем номере в «Карлтоне». Он не занят.

– Молли уже договорилась, чтобы я пожила у ее подруги в Ривонии.

– Одна из ее подруг-большевиков, полагаю. – Шаса слегка нахмурился. – Постарайся не оказаться снова арестованной.

Он давно ждал подходящего случая, чтобы поговорить о политической активности жены, и, опустив газету, задумчиво посмотрел на нее, но осознал, что момент неподходящий, и просто кивнул.

– Твои бедные детки и твой вдовец уж постараются как-нибудь справиться без тебя несколько дней.

– Не сомневаюсь, что при твоей матери и шестнадцати слугах вы сумеете выжить, – язвительно бросила Тара, на мгновение позволив раздражению проявиться.

Маркус Арчер встретил ее в аэропорту. Он был любезен и занимателен, и они по дороге в Ривонию слушали музыку Моцарта и обсуждали жизнь композитора и его сочинения. Маркус знал о музыке гораздо больше, чем Тара, но она, внимательно и с удовольствием слушая его лекцию, тем не менее ощущала его враждебность. Он хорошо скрывал это чувство, но оно вспыхивало в колючих замечаниях и острых взглядах. Маркус ни разу не упомянул имени Мозеса Гамы, и Тара тоже. Молли сказала ей, что Маркус гомосексуалист, первый, с кем Таре пришлось столкнуться, и она гадала, все ли они ненавидят женщин.

Пак-Хилл оказался очаровательным, со старой тростниковой крышей и неухоженной землей вокруг, и это было весьма не похоже на тщательно организованное великолепие Вельтевредена.

– Вы найдете его на передней веранде, – сказал Маркус, останавливая машину под голубым эвкалиптом с задней стороны дома.

Он в первый раз заговорил о Мозесе, но и тут не назвал его по имени. Маркус не спеша ушел, оставив Тару.

Тара не знала, как ей одеться в дорогу, хотя и предполагала, что Мозес не одобрит брюк. Поэтому она выбрала длинную свободную юбку из дешевой яркой ткани, которую купила в Свазиленде, и к ней – простую зеленую хлопковую блузку и сандалии. И она не знала, следует ли ей наносить макияж, поэтому ограничилась светло-розовой помадой и капелькой туши. Зайдя в дамскую комнату в аэропорту, чтобы расчесать густые каштановые локоны, она подумала, что выглядит достаточно хорошо, но вдруг ее поразила мысль, что он может счесть ее бледную кожу безжизненной и непривлекательной.

Теперь, стоя одна на солнечном свете, она снова поддалась сомнениям и ужасному чувству неполноценности. Если бы Маркус был здесь, она могла бы упросить его отвезти ее обратно в аэропорт, но он исчез, и Тара, набравшись храбрости, медленно обошла побеленный дом.

На углу она остановилась и посмотрела на длинную крытую веранду. Мозес Гама сидел за столом в дальнем конце спиной к ней. Стол был завален книгами и письменными принадлежностями. На Мозесе была повседневная белая рубашка с открытым воротом, которая контрастировала с изумительным антрацитовым цветом его кожи. Он склонил голову и что-то быстро писал на листах бумаги.

Тара робко поднялась на веранду, и, хотя двигалась она бесшумно, Мозес ощутил ее присутствие и резко обернулся, когда она была на полпути. Он не улыбнулся, но ей показалось, что она увидела удовольствие в его взгляде, когда он встал и шагнул ей навстречу. Мозес не сделал попытки обнять ее или поцеловать, и Таре это понравилось, потому что подчеркивало его непохожесть на других. Вместо этого он подвел ее ко второму стулу возле стола и усадил.

– Ты в порядке? – спросил он. – Как дети?

Это была прирожденная африканская вежливость: правила требовали всегда задавать вопросы, а потом предлагать что-нибудь освежающее.

– Позволь угостить тебя чаем.

На его столе уже стоял чайный поднос, он наполнил чашку, и Тара с удовольствием сделала глоток.

– Спасибо, что приехала, – сказал Мозес.

– Я приехала сразу, как только получила от Молли твое сообщение, как и обещала.

– Ты всегда будешь выполнять данные мне обещания?

– Всегда, – просто и искренне ответила Тара, и Мозес всмотрелся в ее лицо.

– Да, – кивнул он. – Думаю, будешь.

Она не могла долго выдерживать его взгляд, который словно опалял ее душу и обнажал ее. Тара уставилась на столешницу, на листы, исписанные его аккуратным почерком.

– Манифест, – пояснил он, проследив за ее взглядом. – Наброски на будущее.

Он выбрал с полдюжины листов и протянул ей. Тара отставила чашку и взяла записи из его руки, слегка содрогнувшись от соприкосновения их пальцев. Его кожа была прохладной – и это ей помнилось.

Она читала записи, и ее внимание становилось все более сосредоточенным по мере чтения. Когда она закончила, снова посмотрела на Гаму.

– Ты так выбираешь слова, что они звучат поэтично, и от этого правда сияет еще ярче, – прошептала она.

Они сидели на прохладной веранде, а снаружи сияло солнце высокогорного вельда, деревья отбрасывали четкие черные тени, словно вырезанные из бумаги, и знойный полдень замер, изнемогая от жары, а Гама и Тара беседовали.

Они не болтали о пустяках; все, что говорил Гама, было захватывающим и убедительным, и он, казалось, вдохновлял Тару, когда она высказывала собственные наблюдения, обдуманные и четкие, и видела, что она пробуждает стойкий интерес Мозеса. Она уже забыла о своих мелких тщеславных размышлениях о платье и косметике, значение имели только слова, которыми они обменивались, и кокон, сплетенный ими из этих слов. Внезапно Тара осознала, что день незаметно ускользнул и близятся короткие африканские сумерки. Пришел Маркус, чтобы показать ей скромно обставленную спальню.

– Через двадцать минут мы отправляемся в музей, – сказал он ей.

В лекционном зале Трансваальского музея они втроем сели в задних рядах. В аудитории, полной слушателей, находились еще около десяти чернокожих, но Маркус все же сел между Гамой и Тарой. Чернокожий мужчина рядом с белой женщиной мог возбудить любопытство и определенную враждебность. Тара поняла, что ей трудно сосредоточиться на выступлении выдающегося профессора; она лишь раз-другой посмотрела в сторону лектора, все ее мысли занимал Мозес Гама.

Вернувшись в Пак-Хилл, они уселись на огромной кухне. Маркус хлопотал у дровяной плиты, присоединяясь к их разговору, пока готовил еду, и Тара даже в своей глубокой задумчивости заметила, что здесь все так же вкусно, как то, что выходило из кухни Вельтевредена.

После полуночи Маркус внезапно встал.

– Увидимся утром, – сказал он и снова бросил на Тару взгляд, полный ненависти.

Она не понимала, чем могла его оскорбить, но вскоре это перестало иметь значение, потому что Мозес взял ее за руку.

– Пойдем, – тихо сказал он, и ей показалось, что ноги могут не выдержать ее веса.

Долго потом она лежала, прижавшись к нему, обливаясь потом и ощущая в теле неконтролируемые нервные подергивания.

– Никогда, – прошептала она, когда к ней вернулся дар речи. – Я никогда не знала никого, подобного тебе. Ты заставил меня узнать о себе такое, о чем я и не подозревала. Ты волшебник, Мозес Гама. Откуда ты так много знаешь о женщинах?

Он негромко усмехнулся:

– Ты же знаешь, что мы можем иметь много жен. Если мужчина не способен всех их делать счастливыми, его жизнь превращается в мучение. Он вынужден учиться.

– А у тебя много жен? – спросила Тара.

– Пока нет, – ответил Мозес. – Но однажды…

– Я буду ненавидеть каждую из них.

– Ты разочаровываешь меня, – сказал он. – Сексуальная ревность – глупое европейское чувство. Если бы я заметил в тебе такое, я стал бы тебя презирать.

– Пожалуйста, – чуть слышно попросила Тара, – никогда не презирай меня.

– Тогда не давай мне повода, женщина! – приказал он, и Тара поняла, что он имеет на это право.

Тара поняла, что те первые день и ночь с ним, проведенные наедине и без помех, были исключением. Она также осознала, что ему приходится специально выделять для нее время, а это было трудно, потому что имелись и другие люди, сотни других, требующих его внимания.

Он был подобен одному из древних африканских королей; он правил своим племенем на веранде старого дома. Под голубым эвкалиптом во дворе постоянно сидели мужчины и женщины, терпеливо ожидающие своей очереди поговорить с ним. Это были разные люди разных возрастов, от простых необразованных рабочих, недавно прибывших из резерваций в глуши, до умудренных опытом юристов и бизнесменов в темных деловых костюмах, приехавших в Пак-Хилл на собственных автомобилях.

Общим у них было только одно: почтение и уважение, которые они оказывали Мозесу Гаме. Некоторые хлопали в ладоши в традиционном приветствии и назвали его баба` или нкози, отец или господин, другие пожимали ему руку на европейский манер, а Мозес беседовал с каждым на собственном диалекте посетителя. «Он, должно быть, говорит на двадцати языках», – предполагала Тара.

В основном он позволял Таре молча сидеть рядом с его столом, а ее присутствие объяснял коротко:

– Она друг, можете говорить.

Однако дважды он попросил ее уйти, пока разговаривал с наиболее важными посетителями, а когда появился некий огромный черный человек, лысый, в шрамах и щербатый, приехавший на новеньком «форде-седане», Мозес извинился.

– Это Хендрик Табака, мой брат, – сказал он.

Они ушли с веранды и бок о бок направились в солнечный сад, достаточно далеко, чтобы Тара не могла их услышать.

То, что она видела в эти дни, произвело на нее огромное впечатление и укрепило ее в почтении к этому человеку. Все, что он делал, каждое произнесенное им слово отмечали его как непохожего на всех, а уважение и даже поклонение африканцев доказывали, что и они признавали за ним великое будущее.

Тара испытывала благоговейный трепет при мысли, что он именно ей уделил особое внимание, но уже грустила, зная наверняка, что ей никогда полностью не завладеть даже его частичкой. Он принадлежал своему народу, и ей следовало быть благодарной за те драгоценные крохи его времени, которые она могла урвать для себя.

Даже следующие вечера, в отличие от того первого, были полны людей и событий. Далеко за полночь они сидели у кухонного стола, иногда до двадцати человек одновременно, курили, смеялись, ели и разговаривали. Подобные разговоры, подобные идеи освещали мрачную комнату и мерцали, словно крылья ангелов над их головами. А позже, в тихие темные часы, Гама и Тара занимались любовью, и она ощущала себя так, словно ее тело уже не принадлежит ей, а он полностью завладел им и пожирал, как некий темный обожаемый хищник.

За три коротких дня и ночи Тара повидала не меньше сотни лиц; и хотя некоторые из них неясно отпечатались в памяти, не оставив особого впечатления, она словно стала членом огромной новой семьи, и благодаря покровительству Мозеса Гамы ее мгновенно приняли и одарили полным и беспрекословным доверием и черные, и белые.

В последний вечер перед ее возвращением в Вельтевреден из мира грез на кухне, кроме нее, присутствовала лишь одна гостья, к которой Тара мгновенно прониклась безоговорочной симпатией. Это была молодая женщина, лет на десять моложе Тары, ей было чуть за двадцать, но она обладала необычной для такого возраста зрелостью.

– Меня зовут Виктория Динизулу, – представилась она. – Друзья зовут меня Вики. Я знаю, что вы – миссис Кортни.

– Тара, – быстро поправила ее Тара. Никто не называл ее по фамилии мужа с тех пор, как она выехала из Кейптауна, и это прозвучало в ее ушах раздражающей нотой.

Девушка застенчиво улыбнулась, принимая поправку. У нее была безмятежная красота чернокожей мадонны, классическое лунообразное лицо высокородной зулуски с огромными миндалевидными глазами и пухлыми губами, а кожа имела цвет темного янтаря; волосы она заплела во множество затейливых косичек.

– Вы в родстве с Кортни из Зулуленда? – спросила она Тару. – С генералом Шоном Кортни и сэром Гарриком Кортни из Теунис-крааля, рядом с Ледибургом?

– Да. – Тара постаралась не выдать изумления, испытанного ею при упоминании этих имен. – Сэр Гаррик – дед моего мужа. Моих сыновей назвали в их честь Шоном и Гарриком. А почему вы спрашиваете, Вики? Вы хорошо знаете эту семью?

– О да, миссис Кортни… Тара. – Когда Вики улыбалась, ее круглое зулусское лицо словно светилось, как темная луна. – Давным-давно, в прошлом веке, мой дед сражался на стороне генерала Шона Кортни в войне зулусов против Кечвайо, отобравшего королевскую власть в Зулуленде у моей семьи. Королем должен был стать мой дед, Мбежане. А вместо того он стал слугой генерала Кортни.

– Мбежане! – воскликнула Тара. – О да. Сэр Гаррик Кортни написал о нем в своей «Истории Зулуленда». Он был преданным слугой Шона Кортни до самой смерти. Я помню, как они вместе приезжали на золотые прииски, а потом отправились в то место, что теперь называется Родезией, охотиться на слонов.

– Вы знаете обо всем этом! – радостно засмеялась Вики. – Мой отец много раз рассказывал мне эти истории, когда я была еще ребенком. Отец до сих пор живет рядом с Теунис-краалем. После смерти деда, Мбежане Динизулу, отец занял его место личного слуги старого генерала. Он даже ездил с генералом во Францию в тысяча девятьсот шестнадцатом году и работал на него до тех пор, пока генерала не убили. В завещании генерал оставил ему в пожизненное пользование часть Теунис-крааля и пенсию в тысячу фунтов в год. Они прекрасная семья, эти Кортни. Мой старый отец до сих пор плачет всякий раз, когда упоминает имя генерала… – Вики умолкла и покачала головой, внезапно смутившись и погрустнев. – Жизнь, вероятно, тогда была весьма незамысловатой, мой дед и мой отец были потомственными вождями, но они удовольствовались тем, что служили белому человеку, и, как ни странно, они любили этого человека, и он вроде бы по-своему тоже их любил. Я задаюсь вопросом иной раз, не лучшим ли оказался для них этот путь…

– Даже не думайте так! – почти зашипела на нее Тара. – Эти Кортни всегда были бессердечными грабителями, они разоряли и эксплуатировали ваш народ! Право и справедливость на стороне вашей борьбы! Никогда не позволяйте себе усомниться в этом!

– Вы правы, – решительно согласилась Вики. – Но иногда приятно думать о дружбе генерала и моего дедушки. Возможно, однажды мы сможем снова быть друзьями, равными друзьями, и обе стороны станут сильнее от этой дружбы.

– С каждым новым притеснением, с каждым новым принятым законом такая перспектива становится все мутнее, – мрачно заметила Тара. – И я все сильнее стыжусь своей расы.

– Мне не хочется сегодня грустить и переживать, Тара. Давайте поговорим о радостных вещах. Вы сказали, у вас есть сыновья, Шон и Гаррик, которых назвали в честь предков. Расскажите мне о них, прошу.

Однако мысль о детях, Шасе и Вельтевредене вызвала у Тары чувство вины и неловкости, и она сменила тему, как только смогла.

– А теперь вы расскажите мне о себе, Вики, – попросила она. – Что вы делаете в Йоханнесбурге, так далеко от Зулуленда?

– Я работаю в больнице Барагванат, – ответила девушка.

Тара знала, что это одна из крупнейших больниц в мире и определенно самая большая в Южном полушарии, на 2400 коек, там работало более двух тысяч медсестер и врачей, по большей части чернокожих, потому что сама больница предназначалась только для черных пациентов. Все больницы, как и школы, транспорт и прочие общественные структуры, были строжайше разделены по закону, в соответствии с великой концепцией апартеида.

Вики Динизулу была слишком скромна в разговоре о собственных достижениях, и Таре пришлось буквально выуживать из нее тот факт, что она квалифицированная медицинская сестра.

– Но вы так молоды! – удивилась Тара.

– Там есть и моложе меня, – засмеялась красивая зулуска.

Ее смех звучал нежно и музыкально.

«Вот действительно милое дитя, – думала Тара, улыбаясь, но тут же поправила себя: – Нет, не дитя… умная и компетентная молодая женщина».

Тара рассказала ей о своей клинике в Ньянге и о проблемах недоедания, невежества и нищеты, с которыми они там сталкивались, а Вики поделилась некоторыми случаями из своей практики и поведала о том, как удалось преодолеть ужасные трудности в заботе о физическом благополучии сельского населения, пытавшегося приспособиться к городской жизни.

– О, как мне нравится с вами разговаривать! – выпалила наконец Вики. – Даже не знаю, когда я вот так говорила с белой женщиной прежде! Все так естественно и непринужденно… – Она поколебалась. – Как со старшей сестрой или лучшей подругой.

– Лучшая подруга… Да, мне это нравится, – согласилась Тара. – А Пак-Хилл, пожалуй, одно из немногих мест во всей стране, где мы могли бы вот так встречаться и разговаривать.

Обе они невольно посмотрели в начало длинного кухонного стола. Мозес Гама пристально наблюдал за ними, и Тара почувствовала, как у нее внутри что-то трепыхнулось, как рыба на крючке. Всего несколько мгновений назад она была полностью поглощена разговором с девушкой-зулуской, но теперь ее чувства к Мозесу Гаме вернулись, как полный прилив. Она забыла о Вики, пока та не заговорила негромко:

– Он великий человек… наша надежда на будущее.

Тара покосилась на нее. Лицо Вики Динизулу осветилось благоговением перед героем, когда она застенчиво улыбнулась Мозесу Гаме. И тут же ревность ужалила Тару с такой тошнотворной силой, что на мгновение ей даже показалось, будто вот-вот ей станет физически плохо.

Ревность и страх перед неминуемой разлукой преследовали Тару даже после того, как она в ту ночь осталась с Мозесом наедине. Когда он занимался с ней любовью, ей хотелось держать его в себе целую вечность, она понимала, что это единственные мгновения, когда он по-настоящему принадлежит ей. Слишком скоро она ощутила, как великая плотина прорвалась и затопила ее, и она закричала, умоляя, чтобы это никогда не кончалось, но ее крик был бессвязным, не имеющим смысла, а потом он вышел из нее, а она ощутила опустошение.

Тара думала, что он заснул, и лежала, прислушиваясь к его тихому дыханию, не выпуская его из кольца своих рук, однако он не спал и вдруг заговорил, испугав ее.

– Ты разговаривала с Викторией Динизулу, – сказал он, и ей понадобилось усилие, чтобы мысленно вернуться к предыдущей части вечера. – Что ты о ней думаешь?

– Она чудесная молодая женщина. Умная и явно преданная своему делу. Она очень понравилась мне.

Тара старалась быть объективной, но болезненное чувство ревности затаилось в глубине ее живота.

– Это я пригласил ее, – заявил Мозес. – Мы встретились впервые.

Таре хотелось спросить: «Зачем? Зачем ты ее пригласил?» Но она промолчала, страшась ответа. Она знала, что инстинкт не обманул ее.

– Она из королевского дома зулусов, – тихо добавил Мозес.

– Да. Она сказала мне об этом, – прошептала Тара.

– Она из хорошего рода, как я уже сказал, и у ее матери много сыновей. В роду Динизулу вообще много сыновей. Она станет хорошей женой.

– Женой? – задохнулась Тара. Этого она не ожидала.

– Мне необходим союз с зулусами, это самое крупное и могущественное племя. Я немедленно начну переговоры с ее семьей. Я отправлю Хендрика в Ледибург, чтобы повидать ее отца и обо всем договориться. Это будет непросто, ее отец старомоден и категорически против межплеменных браков. Так что это должна быть свадьба, которая произведет впечатление на все племя, и Хендрик убедит старика в мудрости такого поступка.

– Но… но… – Тара заметила, что заикается. – Ты ведь ее почти не знаешь. Ты с ней и десятком слов не обменялся за весь вечер!

– Какое отношение это имеет к делу? – с искренним недоумением произнес Мозес.

Он отодвинулся немного и включил прикроватную лампу, ослепив Тару.

– Посмотри на меня! – приказал он, взяв ее за подбородок и поворачивая ее лицо к свету; всмотревшись, он отдернул руку, словно прикоснулся к чему-то омерзительному. – Я неверно тебя оценил, – тоном порицания произнес он. – Я думал, ты особенная. Настоящая революционерка, преданный друг черного народа этой страны, готовая пожертвовать чем угодно. А вместо этого я вижу слабую ревнивую женщину, одержимую буржуазными предрассудками.

Матрас перекосился под Тарой, когда Мозес встал, возвышаясь над кроватью.

– Я напрасно тратил время, – сказал он, собрал свою одежду и, все еще нагой, повернулся к двери.

Тара бросилась через комнату и прижалась к нему, преграждая путь к двери.

– Прости. Я не это имела в виду… Прости. Пожалуйста, прости меня, – умоляла она, а он стоял холодно, отстраненно, молча.

Тара заплакала, от слез ее голос зазвучал глуше, и она уже просто невнятно бормотала что-то.

Наконец она медленно сползла вниз и оказалась на коленях, обнимая его ноги.

– Прошу, – рыдала она. – Я сделаю все что угодно. Только не бросай меня. Я сделаю все, что ты мне велишь… только не прогоняй меня вот так…

– Встань, – велел он наконец и, когда она встала перед ним, словно кающаяся грешница, негромко сказал: – У тебя есть еще один шанс. Только один. Ты понимаешь?

Тара энергично закивала, все еще задыхаясь от слез, не в силах ответить. Она робко потянулась к нему и, когда он не отстранился, взяла его за руку и повела обратно к кровати.

Снова оседлав ее, он понял, что она наконец готова, полностью созрела. Она действительно сделает все, что он прикажет.

На рассвете Тара проснулась и увидела, что Мозес склонился над ней, пристально глядя ей в лицо, и мгновенно в ней ожили ночные страхи, чудовищный страх перед его презрением и отказом. Ее охватили слабость и дрожь, к глазам подступили слезы, но он безмятежно обнял ее и занялся с ней любовью с нежной заботливостью, так что Тара успокоилась и ожила. А потом Мозес тихо заговорил.

– Я намерен довериться тебе, – сказал он, и ее благодарность была так велика, что у нее перехватило дыхание. – Я хочу считать тебя одной из нас, одной из самого близкого круга.

Тара кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и просто смотрела в его свирепые черные глаза.

– Ты знаешь, как именно мы вели борьбу до сих пор, – сказал Мозес. – Мы играем по правилам белого человека, но он установил такие правила, так сформулировал их, что нам никогда не выиграть. Петиции и делегации, комиссии по расследованию и представительства… но в итоге против нас всегда принимаются новые законы, управляющие каждой мелочью в нашей жизни, указывающие, как нам работать, где жить, куда нам позволено ездить, а также где и как есть, спать или любить… – Он издал презрительное восклицание. – Но близится время, когда мы перепишем свод правил. Сначала начнется кампания неповиновения, когда мы станем намеренно нарушать всю ту массу законов, что связывают нас, а потом… – На его лице отразилась ярость. – А потом борьба продолжится и превратится в великую битву.

Тара молча лежала рядом с ним, изучая его лицо.

– Я верю, что придет время, когда человек, столкнувшийся с великим злом, должен будет взять копье и превратиться в воина. Он должен восстать и сразить это зло наповал.

Мозес наблюдал за Тарой, ожидая ответа.

– Да, – кивнула она. – Ты прав.

– Это все слова, идеи, Тара, – сказал он. – А как насчет действий? Ты готова к действию?

Она кивнула:

– Готова.

– Кровь, Тара, а не слова. Убивать, калечить и сжигать. Разрушать и крушить. Ты можешь выдержать это, Тара?

Она была потрясена, наконец-то представив себе реальность, а не просто головокружительные рассуждения. Она вообразила языки пламени, с ревом вырывающиеся из-под высокой крыши Вельтевредена, и кровь, брызжущую на стены и влажно блестящую на солнце, в то время как во дворе лежали изуродованные тела детей, ее собственных детей, и она уже готова была отказаться от такой картины, когда Мозес снова заговорил:

– Разрушая зло, Тара, мы сможем выстроить доброе и справедливое общество.

Теперь он говорил низким неотразимым голосом, который разливался по венам Тары, словно наркотик, и жестокие картины погасли, она заглянула через них в рай, земной рай, который они могут создать вместе.

– Я готова, – сказала она, и на этот раз в ее голосе не слышалось и следа колебаний.

Оставался час до того, как Маркус должен был отвезти ее в аэропорт, чтобы посадить на самолет «виконт» на обратный рейс в Кейптаун. Они с Мозесом сели за его стол на веранде, только вдвоем, и Мозес подробно объяснил ей, что необходимо сделать.

– Umkhonto we Sizwe, – сказал он ей. – «Народное копье».

Это название замерцало и зазвенело в ее мозгу, как полированная сталь.

– Прежде всего ты должна отказаться от всей открытой либеральной деятельности. Ты должна уйти из клиники…

– Моя клиника! – воскликнула Тара. – О Мозес, а как же мои бедные малыши, что им делать…

Она умолкла, увидев выражение его лица.

– Ты заботишься о физических нуждах сотни людей, – сказал он. – А меня заботит благополучие двадцати миллионов. Скажи мне, что важнее?

– Ты прав, – прошептала Тара. – Прости.

– Ты воспользуешься предлогом кампании неповиновения, чтобы заявить о своем разочаровании в освободительном движении и сообщить, что уходишь из «Черных шарфов».

– О боже, что скажет Молли?

– Молли знает, – заверил ее Гама. – Молли знает, почему ты это делаешь. Она тебе поможет во всем. Конечно, особый отдел полиции будет еще какое-то время держать тебя под наблюдением, но, когда ты перестанешь давать им повод, они потеряют интерес к тебе.

Тара кивнула:

– Понимаю.

– Ты должна больше интересоваться политической деятельностью своего мужа, общаться с его парламентскими коллегами. Твой отец – заместитель лидера оппозиции, имеющий доступ к министрам. Ты должна стать нашими глазами и ушами.

– Да, это я могу.

– Позже для тебя будут и другие задачи. Многие из них трудные, а некоторые даже опасные. Готова ли ты рискнуть жизнью ради борьбы, Тара?

– Ради тебя, Мозес Гама, я готова и на большее. Я бы охотно отдала за тебя жизнь, – ответила она.

Увидев, что она говорит серьезно, он кивнул с глубоким удовлетворением.

– Мы будем встречаться, когда сможем, – пообещал ей он. – Когда это будет безопасно. – Затем он издал клич, который должен был стать призывом к кампании неповиновения: – Mayibuye! Afrika!

И Тара ответила:

– Mayibuye! Afrika! Африка, пусть будет так!

«Я прелюбодейка, – думала Тара каждое утро за завтраком в течение всех недель, что прошли после ее возвращения из Йоханнесбурга. – Я прелюбодейка».

Ей казалось, что это должно быть видно, как клеймо на лбу, напоказ всему миру. Но Шаса весело приветствовал ее по возвращении, извинился, что прислал за ней в аэропорт шофера, а не приехал сам, и спросил, понравилась ли ей недозволенная интрижка с австралопитеком.

– Я подумал, что ты могла бы выбрать кого-нибудь помоложе. Я имею в виду, миллион лет – это довольно старые персоны, а?

Их взаимоотношения продолжились как ни в чем не бывало.

Дети, за исключением Майкла, казалось бы, совсем по ней не скучали. Сантэн в отсутствие Тары управляла хозяйством, как обычно, железной рукой в перчатке со сладким ароматом, и дети, поприветствовав Тару почтительными, но небрежными поцелуями, только и говорили о том, что сделала или сказала бабуля, и Тара с болью осознала, что забыла привезти им подарки.

Только Майкл вел себя иначе. Первые несколько дней он вообще не спускал с нее глаз, везде таскался за ней по пятам, даже настоял на том, чтобы провести с ней в клинике свой драгоценный субботний день, тогда как его братья отправились с Шасой на регби в Ньюленд, чтобы посмотреть, как «Западная провинция» играет с командой «Только черные» из Новой Зеландии.

Компания Майкла немного помогала смягчить боль первых приготовлений к закрытию клиники. Таре пришлось попросить трех ее чернокожих медсестер начать искать другую работу.

– Конечно, вы будете получать жалованье, пока не трудоустроитесь, и я помогу вам всем, чем смогу…

Но она страдала, видя в их глазах упрек.

Теперь, почти месяц спустя, воскресным утром она сидела в Вельтевредене за накрытым к завтраку столом в пестрой тени под виноградными лозами, вьющимися по решетке террасы, а слуги в накрахмаленной белой форме суетились вокруг них. Шаса читал вслух отрывки из статей «Санди таймс», хотя никто его не слушал; Шон и Гаррик язвительно спорили, выясняя, кто лучший в мире полузащитник, а Изабелла всячески шумела, требуя внимания папочки. Майкл подробно рассказывал Таре о сюжете книги, которую сейчас читал, а она чувствовала себя самозванкой, актрисой, играющей роль, к которой совершенно не подготовилась.

Шаса наконец скомкал газету и уронил на пол, откликнувшись на просьбу Изабеллы: «Посади меня на колени, папочка!» – и, не обращая внимания на ритуальные протесты Тары, заявил:

– Итак, все! Необходимо обсудить серьезный вопрос: что мы собираемся делать в это воскресенье.

В результате едва не возник бунт, фон которому создавала Изабелла, пронзительно выкрикивавшая: «Пикник! Пикник!» Наконец решение было принято в пользу пикника, после того как Шаса отдал свой голос в поддержку дочери.

Тара попыталась уклониться, но Майкл был так близок к слезам, что она уступила, и они все вместе поехали верхом, а слуги и корзины с угощением следовали за ними в маленькой двухколесной коляске. Конечно, они могли поехать и на машине, но верховая езда составляла половину удовольствия.

Шаса давно уже выложил кирпичом пруд под небольшим водопадом, превратив его в естественный бассейн для плавания, а на берегу соорудил летний домик под тростниковой крышей. Главной забавой здесь стал длинный пологий спуск к бассейну по красной резиновой трубе вдоль отполированной водопадом скалы, из которой предстояло упасть прямо в зеленую заводь внизу. Это было никогда не надоедавшее развлечение, и детям хватило его на все утро.

Шаса и Тара, в купальных костюмах, устроились на поросшем травой берегу, греясь в жарких солнечных лучах. Они часто приходили сюда в первые дни их брака, задолго до того, как заводь превратили в бассейн и построили летний домик. Вообще-то, Тара была уверена, что далеко не один из их детей был зачат именно на этом травянистом берегу. Некое теплое чувство до сих пор сохранилось с тех дней. Шаса открыл бутылку рислинга, и они оба почувствовали себя куда более раскованными и дружелюбно настроенными друг к другу, чем за все последние годы.

Шаса воспользовался шансом; достав бутылку из ведерка со льдом и наполнив бокал Тары, он заговорил:

– Дорогая, мне нужно кое-что тебе сказать, кое-что важное для нас обоих и способное существенно изменить нашу жизнь.

«Он нашел другую женщину», – подумала Тара, отчасти со страхом, отчасти с облегчением, так что сначала даже не поняла, о чем именно он говорит. А потом чудовищность сказанного обрушилась на нее. Шаса намеревался присоединиться к врагу, он хотел перейти к бурам. Он связывал свою судьбу с бандой наиболее злобных людей, которых когда-либо порождала Африка. Тех главных архитекторов, что создали нищету, страдания и угнетение.

– Я уверен, что мне представляется возможность использовать мои таланты и финансовый дар на благо этой страны и ее народа, – говорил Шаса.

Тара вертела в пальцах ножку бокала и смотрела в светлую золотистую жидкость, не осмеливаясь поднять глаза и посмотреть на него из страха, что по ее взгляду муж поймет ее мысли.

– Я рассмотрел это предложение со всех сторон и обсудил с матушкой. Полагаю, у меня есть долг перед страной, перед семьей и перед самим собой. Я уверен, что должен это сделать, Тара.

Ужасно было чувствовать, как последние чахлые плоды ее любви к нему высыхают и опадают, а потом внезапно Тара ощутила себя свободной и легкой, бремя исчезло, и на его месте взорвалось противоположное чувство. Оно нахлынуло на нее с такой силой, что Тара не сразу нашла для него название, но потом поняла, что это ненависть.

Тара удивлялась, что когда-либо чувствовала себя виноватой по отношению к нему, удивлялась, как вообще могла когда-то его полюбить. Его голос продолжал гудеть, Шаса объяснял, пытался оправдать непростительное, а Тара понимала, что все еще не может посмотреть на него, чтобы он не прочел все в ее глазах. Она испытывала почти неодолимое желание закричать: «Ты такой же бессердечный, эгоистичный, злобный, как все они!» – и буквально наброситься на него, выцарапать ногтями его единственный глаз, и ей понадобилась вся сила воли, чтобы сидеть спокойно и молча. Она помнила, что говорил ей Мозес, и ухватилась за его слова. Они казались единственным разумным элементом во всем этом безумии.

Шаса закончил объяснения, которые так старательно подготовил для нее, и теперь ждал ответа. Тара сидела на коврике, подобрав под себя ноги, глядя на бокал в своих руках, а Шаса смотрел на нее так, как не смотрел уже годы, и видел, что она все еще прекрасна. Ее гладкое тело покрылось легким загаром, волосы сверкали на солнце рубиновыми отсветами, а большая грудь, всегда очаровывавшая его, как будто снова переполнилась жизнью. Шаса ощутил влечение и возбудился, чего не случалось уже очень давно, и, протянув руку, легонько коснулся щеки Тары.

– Поговори со мной, – попросил он. – Скажи, что ты об этом думаешь.

Она подняла голову и посмотрела на него. На мгновение Шаса похолодел от ее взгляда, потому что он был таким же непроницаемым и безжалостным, как взгляд львицы, но потом Тара сдержанно улыбнулась и пожала плечами, и Шаса подумал, что ошибся, в ее глазах вовсе не было ненависти.

– Ты ведь уже принял решение, Шаса. Зачем тебе мое одобрение? Я никогда прежде не могла помешать тебе делать то, чего тебе хотелось. Так зачем мне пытаться сейчас?

Он был изумлен и испытал облегчение, ведь он ожидал ожесточенной битвы.

– Мне хотелось, чтобы ты знала почему, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты понимала, что мы оба желаем одного и того же: процветания и уважения для всех в этой стране. Что мы просто стараемся достичь этого разными способами, но я уверен, что мой путь более эффективен.

– Повторяю, зачем тебе мое одобрение?

– Мне нужно твое сотрудничество, – поправил ее Шаса. – Потому что в некотором роде эта возможность зависит от тебя.

– Каким образом? – спросила Тара и отвернулась от него, чтобы посмотреть на плескавшихся в воде детей.

Но Гаррика в воде не было. Шон несколько раз окунул его с головой, и теперь он сидел, дрожа, на краю бассейна. Его худенькое тело посинело от холода. Он дышал с трудом, ребра выпирали под кожей, когда он кашлял и чихал.

– Гарри! – резко окликнула его Тара. – С тебя довольно! Вытрись и оденься!

– О ма! – протестующее выдохнул он, но она одарила его яростным взглядом:

– Сию же минуту!

И когда он неохотно направился к летнему домику, Тара снова повернулась к Шасе:

– Тебе нужно мое сотрудничество? – Она уже полностью овладела собой. Она не позволит ему понять, что она чувствует по отношению к нему и его чудовищному намерению. – Так скажи, чего ты от меня хочешь?

– Тебя ведь не удивит, если я скажу, что отдел государственной безопасности имеет весьма обширное досье на тебя.

– Учитывая тот факт, что они трижды меня арестовывали, – Тара опять улыбнулась, но это была натянутая безрадостная гримаса, – ты прав, я не удивлена.

– Ну так вот, дорогая, все сводится к тому, что я не смогу попасть в кабинет министров, пока ты продолжаешь пробуждать недовольство и сеять беспорядки вместе с твоими сестрицами из «Черных шарфов».

– Ты хочешь, чтобы я отказалась от политической деятельности? А как насчет моего, так сказать, послужного списка? Я имею в виду, я ведь закоренелая преступница, ты же знаешь.

– К счастью, полиция безопасности относится к тебе с некоторой насмешливой снисходительностью. Я видел копию твоего досье. Тебя оценивают как дилетантку, наивную и впечатлительную, легко поддающуюся влиянию своих более опасных подружек.

Такое оскорбление трудно было вынести. Тара вскочила и ушла к краю бассейна, а там схватила Изабеллу за руку и потащила прочь от воды.

– Тебе тоже довольно, юная леди.

Она не обращала внимания на протестующие вопли Изабеллы и силой стянула с нее купальный костюм.

– Мне больно! – скулила девочка, когда Тара вытирала ее мокрые волосы грубым полотенцем, а потом закутывала ее в него.

Изабелла побежала к отцу, продолжая хныкать и спотыкаясь о края полотенца.

– Мамуля не разрешает мне плавать! – Она забралась на колени отца.

– Жизнь полна несправедливости.

Шаса обнял ее, и она в последний раз судорожно всхлипнула, прижавшись влажными кудрями к его плечу.

– Отлично, я никчемный дилетант. – Тара снова плюхнулась на коврик. Она уже совладала с собой и села напротив мужа, скрестив ноги. – Но что, если я откажусь сдаться? Что, если я продолжу следовать велению моей совести?

– Тара, не старайся вызвать меня на конфронтацию, – мягко откликнулся Шаса.

– Ты всегда получаешь то, чего хочешь, не так ли, Шаса? – Она подначивала его, но он покачал головой, отказываясь принять вызов.

– Я хочу обсудить все логично и спокойно, – сказал он.

Но Тара не собиралась подчиняться, оскорбление слишком задело ее.

– Я могу забрать детей, ты должен это понимать, твои мудрые адвокаты должны были тебя предупредить.

– Черт побери, Тара, ты же знаешь, что я не об этом говорю, – холодно произнес Шаса, но крепче прижал к себе ребенка, и Изабелла протянула ручку и погладила его по подбородку.

– Ты такой колючий, – радостно пробормотала она, не замечая напряжения. – Но я все равно тебя люблю, папочка.

– Да, мой ангел, и я тоже тебя люблю, – ответил он, а затем снова обратился к Таре: – Я не угрожал тебе.

– Пока нет, – уточнила она. – Но это впереди, если я знаю тебя… а я должна знать.

– Не можем ли мы поговорить рассудительно?

– Нет необходимости, – внезапно сдалась Тара. – Я уже все решила. Я уже убедилась в бесплодности наших маленьких протестов. Некоторое время назад я поняла, что напрасно трачу жизнь. Я знаю, что пренебрегала детьми, и во время той поездки в Йоханнесбург решила, что мне следует снова заняться учебой и оставить политику профессионалам. Я уже решила уйти из «Черных шарфов» и закрыть клинику или передать ее кому-нибудь.

Шаса изумленно уставился на нее. Он не верил в такую легкую победу.

– А чего ты хочешь взамен? – спросил он.

– Я хочу вернуться в университет и получить степень по археологии, – решительно заявила Тара. – И я хочу полной свободы, чтобы путешествовать ради учебы.

– Договорились, – с готовностью согласился Шаса, даже не пытаясь скрыть облегчение. – Ты не суешь нос в политику и можешь ехать куда угодно и когда угодно.

Тут вопреки его воле глаза Шасы снова устремились к ее груди. Он был прав, грудь жены наполнилась красотой, она буквально выпирала из шелковых чашечек ее бикини. И в Шасе вспыхнуло жаркое желание.

Она поняла это по его лицу. Она так хорошо все это знала и внутренне взбунтовалась. После того, что он только что ей сказал, после его небрежных оскорблений, после его предательства всего того, что она считала дорогим и священным, она понимала, что никогда больше не сможет снова принять его.

Она сбросила верхнюю часть бикини и потянулась к халату.

Шаса был в восторге от их сделки, и, хотя он редко пил больше одного бокала вина, в этот день он прикончил остатки рислинга, пока они с мальчиками готовили обед над ямой для барбекю.

Шон очень серьезно отнесся к обязанностям помощника шеф-повара. Всего один или два куска мяса упали в золу, но Шон тут же заявил братьям:

– Это ваши; и если вы проглотите их не жуя, вы и не почувствуете ничего.

За столом в летнем домике Изабелла помогала Таре готовить салат, попутно обильно поливая и себя заправкой из уксуса и растительного масла, а когда все сели за стол, Шаса смешил детей до слез, рассказывая разные истории. Лишь Тара сидела равнодушно, не участвуя в общем веселье.

Когда детям разрешили выйти из-за стола со строгим приказом не лезть в воду в течение часа после еды, Тара тихо спросила мужа:

– Ты во сколько завтра уезжаешь?

– Рано, – ответил он. – Я должен быть в Йоханнесбурге еще до обеда. Лорд Литлтон прилетает из Лондона на «Комете». Я хочу встретиться с ним.

– Надолго ты в этот раз?

– После запуска проекта мы с Дэвидом отправимся в поездку.

Шаса еще недавно хотел, чтобы Тара присутствовала на приеме в честь открытия подписных листов на акции нового рудника на Серебряной реке. Она нашла повод отказаться, но обратила внимание, что теперь Шаса не повторил приглашения.

– Значит, примерно десять дней?

Каждый квартал Шаса и Дэвид совершали поездку по всем разработкам компании: от новой химической фабрики у Чака-Бей и целлюлозно-бумажных фабрик в Восточном Трансваале до алмазного рудника Ха’ани в пустыне Калахари, главного предприятия компании.

– Может, и немного дольше, – ответил Шаса. – В Йоханнесбурге я задержусь не меньше чем на четыре дня…

И он с удовольствием подумал о Мэрили из компьютерной компании и о ее IBM-701.

Дэвид Абрахамс убедил Шасу доверить рекламу открытия новых разработок на Серебряной реке одной из компаний по общественным связям, возникших недавно, но на которые Шаса смотрел с подозрением. Однако вопреки первоначальным сомнениям теперь он с неохотой готов был признать, что идея оказалась не такой уж плохой, как он предполагал, пусть даже это обошлось больше чем в пять тысяч фунтов.

Они привезли редакторов лондонских «Файнэншел таймс» и «Уолл-стрит джорнал» с женами, а потом предполагали пригласить их в национальный парк Крюгера, оплачивая все расходы. Были приглашены и представители всей местной прессы и радиожурналисты, а в качестве неожиданного бонуса прибыла телевизионная команда из Нью-Йорка, чтобы сделать серию репортажей под названием «Внимание, Африка!» для Североамериканской вещательной компании, и они тоже приняли приглашение на прием с ужином.

В вестибюле здания компании Кортни установили действующую модель буровой вышки высотой двадцать пять футов – такая должна была подняться над разработками на Серебряной реке – и окружили модель кустами дикой протеи; эту дендрокомпозицию выполнила та самая команда, которая выиграла золотую медаль на цветочной выставке в Челси в Лондоне годом ранее. Учитывая, что журналисты во время работы всегда испытывают жажду, Дэвид выставил сотню стальных бочонков «Моэт и Шандон», но Шаса категорически отверг идею винтажных вин.

– Не винтажные тоже чертовски хороши для них! – Шаса был не слишком высокого мнения о профессии журналиста.

Дэвид также нанял группу девушек из «Ройял Свази Спа» для выступления среди публики. Обещание зрелища обнаженных грудей должно было стать почти такой же приманкой, как шампанское; для южноафриканских блюстителей нравов женская грудь выглядела такой же опасной, как «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса.

Каждому гостю по прибытии вручали подарочный набор, состоявший из глянцевой цветной брошюры, сертификата на получение именной акции новой компании стоимостью один фунт и миниатюрный брусок южноафриканского золота в двадцать два карата с логотипом компании. Дэвид добился разрешения Резервного банка изготовить эти бруски на монетном дворе, обошлись они почти в тридцать долларов каждый и стали главной частью расходов на рекламу, но радостное волнение, созданное ими, и последующая слава вполне оправдывали их стоимость.

Шаса выступил с официальной речью до того, как «Моэт и Шандон» успело замутнить разум гостей или пока их не отвлекло шоу на танцполе. Публичные выступления всегда доставляли Шасе удовольствие. Ни канонада вспышек фотокамер, ни знойное сияние дуговых ламп, которые установили телевизионщики, не мешали ему наслаждаться этим вечером.

Серебряная река была на сегодняшний день главным достижением в его карьере. Ведь только он увидел вероятность того, что золотая жила могла дать ответвление от основной в Оранжевом Свободном государстве, и он лично договорился о дополнительном бурении. Только когда алмазные сверла на глубине почти в полторы мили под засушливой равниной натолкнулись на узкую черную полосу золотоносной породы, решение Шасы получило подтверждение. Результат даже превзошел все его ожидания: на тонну породы приходилось более двадцати шести пеннивейтов чистого золота.

Сегодня был вечер Шасы. Его особый дар помогал ему извлекать максимум из всего, что он делал, и теперь он стоял в свете дуговых ламп, высокий и жизнерадостный, в идеально сшитом вечернем костюме, повязка на глазу придавала ему вид щегольской и опасный, и он с такой очевидной легкостью владел собой и управлял своей компанией, что ему не стоило усилий увлекать всех за собой.

Гости смеялись и аплодировали в нужных местах и с зачарованным вниманием слушали, когда он говорил о размерах необходимых инвестиций и объяснял, как это поможет укрепить узы дружбы, что связывали Южную Африку с Англией и британское Содружество наций, и установит новые дружеские связи с инвесторами Соединенных Штатов Америки, откуда он надеялся получить почти тридцать процентов необходимого для проекта капитала.

Когда он закончил под продолжительные аплодисменты, лорд Литлтон, как глава банка-гаранта, встал, чтобы ответить на речь Шасы. Лорд был худощав и седовлас, в костюме с легким налетом старомодности, с широкими манжетами на брюках, словно подчеркивающими его аристократическое презрение к моде. Он объяснил гостям, что его банк давно имеет тесные связи с компанией Кортни и что в лондонском Сити возник серьезный интерес к этой новой компании.

– С самого начала мы в банке «Литлтон» были чертовски уверены, что с легкостью получим прибыль от наших вложений. Мы знали, что едва ли останется хоть какое-то количество невыкупленных акций. И мне доставляет большое удовольствие стоять здесь перед вами сегодня вечером и говорить: «Я же вам говорил».

Раздался гул комментариев и предположений, и банкир поднял руку, призывая к тишине.

– Я намерен сообщить вам кое-что, – продолжал он, – чего не знает еще даже мистер Шаса Кортни и о чем я сам узнал всего час назад.

Он достал из кармана листок сообщения по телексу и помахал им:

– Как вам известно, подписной лист на акции разработок на Серебряной реке открылся сегодня утром в десять часов по лондонскому времени, на два часа позже южноафриканского времени. Когда мой банк закрылся несколько часов назад, они прислали мне этот телекс. – Он водрузил на нос очки в золотой оправе. – Цитирую: «Просим передать поздравления мистеру Кортни и „Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию“ как промоутерам „Разработки Серебряной реки Ко.“. Точка. К четырем часам дня по лондонскому времени сегодня подписка превысила начальную в четыре раза. Конец. Банк Литлтон».

Дэвид Абрахамс сжал руку Шасы, первым поздравив его. Под гром аплодисментов они радостно усмехнулись друг другу, потом Шаса спрыгнул с возвышения.

Сантэн Кортни-Малкомс, сидящая в первом ряду, восторженно вскочила ему навстречу. Она надела облегающее платье из золотой парчи и полный комплект бриллиантов, каждый из которых был тщательно отобран из продукции рудника Ха’ани в течение тридцати лет. Стройная, сверкающая и очаровательная, она шагнула к сыну.

– Теперь мы получили все, матушка, – шепнул он, обнимая ее.

– Нет, chéri, всего мы никогда не получим, – прошептала она в ответ. – Это было бы скучно. Всегда есть к чему стремиться.

Блэйн Малкомс ждал своей очереди, чтобы поздравить Шасу, и тот повернулся к нему, все еще обнимая Сантэн за талию.

– Важный вечер, Шаса. – Блэйн пожал ему руку. – Ты заслуживаешь этого.

– Спасибо, сэр.

– Как жаль, что Тара не смогла приехать, – продолжил Блэйн.

– Я очень хотел, чтобы она была здесь. – Шаса тут же перешел в оборону. – Но, как вы знаете, она решила, что не может снова оставить детей так скоро.

Их уже окружила толпа, они смеялись и отвечали на поздравления, но Шаса заметил, что позади всех стоит директор компании по связям с общественностью, и протиснулся к ней сквозь толпу.

– Что ж, миссис Энсти, вашей работой следует гордиться.

Шаса улыбнулся ей со всем своим обаянием. Женщина была высокой и довольно худой, но с шелковистыми светлыми волосами, падавшими густой завесой на ее обнаженные плечи.

– Я всегда стараюсь полностью удовлетворить клиента.

Джилл Энсти чуть прикрыла глаза и надула губки, придавая своим словам двусмысленный оттенок. Они поддразнивали друг друга с момента знакомства накануне днем.

– Но, боюсь, у меня есть для вас еще кое-какая работа, мистер Кортни. Можете еще разок меня вытерпеть?

– Столько раз, сколько вам захочется, миссис Энсти, – поддержал игру Шаса.

Положив ладонь на его локоть, она повела его в сторону, сжимая его руку чуть сильнее необходимого.

– Телевизионщики из Национальной компании хотят взять у вас пятиминутное интервью, чтобы включить в программу «Внимание, Африка!». Это может стать прекрасным шансом обратиться напрямую к пятидесяти миллионам африканцев.

Команда ТВ расположила свое оборудование в зале заседаний директоров; лампы и камеры установили в дальнем конце длинной комнаты, где на обшитой деревянными панелями стене висел портрет Сантэн кисти Аннигони. У камер стояли трое мужчин, все молодые и небрежно одетые, но явно отличные профессионалы; с ними была какая-то девочка.

– Кто проведет интервью? – спросил Шаса, с любопытством оглядываясь по сторонам.

– Режиссер, – пояснила Джилл Энсти. – Она и поговорит с вами.

Шаса не сразу понял, что Джилл говорит о девочке, потом заметил, что та почти незаметно руководит группой, словом или жестом указывая на требуемый ракурс камеры или изменение освещения.

– Да это же просто ребенок! – запротестовал Шаса.

– Ей двадцать пять, и она сообразительнее целой стаи обезьян, – предостерегла его Джилл Энсти. – Не позволяйте ее детской внешности одурачить вас. Она профессионал, очень решительна и имеет большое число зрителей в Штатах. Она сняла целые серии невероятных интервью с Джомо Кеньяттой и террористом Мау-Мау, не говоря уже об истории перевала Разбитых сердец в Корее. Говорят, она получит за нее премию «Эмми».

В Южной Африке еще не было телевидения, но Шаса видел «Перевал Разбитых сердец» по каналу Би-би-си во время своей последней поездки в Лондон. Это был суровый, полностью захватывающий рассказ о корейской войне, и Шасе трудно было поверить, что снял его вот этот ребенок. А девушка между тем повернулась и направилась прямо к нему, протягивая руку, открыто и дружески, и выглядела она как милая инженю.

– Приветствую, мистер Кортни, я Китти Годольфин.

Она говорила с чарующим южным акцентом, ее щеки и маленький дерзкий нос усыпали золотистые веснушки, но теперь Шаса заметил, что у нее очень красиво очерчены голова и скулы, что заставляло предположить хорошую фотогеничность.

– Мистер Кортни, – продолжила она, – вы так хорошо говорили, что я не смогла устоять, и мне захотелось увидеть вас и в фильме. Надеюсь, я не причинила вам больших неудобств.

Она улыбнулась нежной, обаятельной улыбкой, но Шаса увидел за этим глаза такие же твердые, как любой из алмазов с рудника Ха’ани, глаза, светившиеся острым циничным умом и безжалостными амбициями. Это оказалось неожиданным и интригующим.

«Вот представление, за которое стоит заплатить», – подумал он и посмотрел вниз.

Груди девушки были маленькими, меньше, чем он обычно выбирал, но бюстгальтера на ней не оказалось, и Шаса мог видеть их очертания под блузкой. Они выглядели восхитительно.

Режиссер подвела Шасу к кожаным креслам, поставленным лицом друг к другу под прожекторами.

– Если вы сядете с этой стороны, мы сразу приступим к делу. Вступление я сниму позже. Я не хочу задерживать вас дольше необходимого.

– Насколько вам захочется.

– О, я знаю, у вас там полный зал важных гостей.

Она оглянулась на свою команду, и один из парней показал ей поднятый большой палец. Она снова посмотрела на Шасу.

– Американская общественность мало знает о Южной Африке, – пояснила она. – Я пытаюсь сделать поперечный разрез вашего общества и разобраться, как здесь все устроено. Я представлю вас как политика, промышленного магната и финансиста и расскажу зрителям об этом вашем сказочном новом золотом руднике. Потом мы все смонтируем. Хорошо?

– Хорошо. – Он непринужденно улыбнулся. – Давайте.

Перед лицом Шасы щелкнула хлопушка, кто-то спросил: «Звук?», кто-то ответил: «Включен», а потом: «Мотор!»

– Мистер Шаса Кортни, вы только что рассказали собранию ваших акционеров о новом золотом руднике, который, возможно, войдет в пятерку самых богатых в Южной Африке, что делает его одним из богатейших в мире. Можете ли вы сообщить нашим зрителям, какая часть этого сказочного богатства вернется к людям, у которых оно было изначально украдено? – спросила Китти с ошеломляющей прямотой. – И я, конечно, подразумеваю те чернокожие племена, которые прежде владели этой землей.

Шаса лишь на мгновение был выведен из равновесия, но тут же сообразил, что его втягивают в схватку. И ответил без запинки:

– Чернокожие племена, некогда владевшие землями, на которых теперь расположен рудник Серебряной реки, были вырезаны вплоть до последних мужчины, женщины и ребенка еще в тысяча восемьсот двадцатых годах воинами-импи королей Чаки и Мзиликази, тех двух великодушных зулусских монархов, которые вместе сумели сократить население Южной Африки вдвое, на пять миллионов человек. Когда белые поселенцы двинулись на север, они нашли эти земли полностью лишенными жизни, человеческой жизни. Земля, которую они застолбили, оставалась открытой, они ни у кого ее не отбирали и не крали. Я купил права на разработки земных недр у людей, имевших на нее неоспоримое право.

Он заметил, как в глазах Китти мелькнуло уважение, но она была так же стремительна, как и он. Да, она потеряла точку опоры, но была готова перейти к следующей.

– Конечно, исторические факты интересны, но давайте вернемся к настоящему. Скажите, если бы вы были цветным, мистер Кортни, скажем, чернокожим или азиатским бизнесменом, вам было бы позволено приобрести концессию на Серебряной реке?

– Это гипотетический вопрос, мисс Годольфин.

– Я так не думаю… – Она отрезала ему путь к бегству. – Ошибаюсь ли я, полагая, что закон о групповых территориях, недавно принятый парламентом, членом которого вы являетесь, запрещает небелым частным лицам и компаниям, принадлежащим чернокожим, приобретать земли или права на разработки где-либо на их собственной земле?

– Я голосовал против этого законопроекта, – хмуро произнес Шаса. – Но да, закон о групповых территориях воспрепятствовал бы цветному человеку приобрести права на рудники Серебряной реки, – признал он.

Слишком умная для того, чтобы задерживаться на уже отработанном, девушка быстро двинулась дальше.

– Сколько чернокожих работает на всех предприятиях «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию» в целом? – спросила она с той же милой открытой улыбкой.

– В целом через восемнадцать дочерних компаний мы обеспечиваем работой примерно две тысячи белых и тридцать тысяч чернокожих.

– Прекрасное достижение, и, должно быть, вы этим гордитесь, мистер Кортни. – Девушка выглядела на изумление по-детски. – А сколько чернокожих заседает в советах директоров этих восемнадцати компаний?

Снова Шаса попался, поэтому ушел от вопроса:

– Мы считаем своим долгом платить за работу больше среднего и предоставляем нашим рабочим дополнительные льготы…

Китти радостно кивнула, позволяя ему закончить, вполне довольная тем, что сможет просто вырезать все эти отступления, но в тот момент, когда Шаса сделал паузу, она вернулась к теме:

– Значит, в компаниях Кортни черных директоров нет. А можете ли вы сказать, сколько у вас чернокожих управляющих?

Однажды, давным-давно, охотясь на буйволов в лесах вдоль реки Замбези, Шаса подвергся нападению обезумевших от жары больших черных африканских пчел. От них не было никакой защиты, и в конце концов ему удалось спастись, только нырнув в кишащую крокодилами реку Замбези. Сейчас он чувствовал такую же гневную беспомощность, как будто девушка гудела вокруг его головы, не обращая внимания на попытки отмахнуться от нее и бросаясь вперед, чтобы болезненно ужалить его, когда ей вздумается.

– На вас работают тридцать тысяч чернокожих, и среди них ни одного директора или управляющего! – по-детски изумилась она. – Можете ли вы предположить, почему это так?

– В нашей стране преимущественно сельское племенное чернокожее общество, люди приезжают в города неквалифицированными и необученными…

– О, а разве у вас нет обучающих программ?

Шаса воспользовался предложенной лазейкой.

– В группе компаний Кортни есть обширная программа обучения. Только в прошлом году мы потратили два с половиной миллиона фунтов на обучение людей и подготовку их к работе.

– Как давно действует эта программа, мистер Кортни?

– Семь лет, с тех пор, как я стал председателем.

– И за семь лет, после того как на обучение потрачены такие деньги, ни один из многих тысяч чернокожих не продвинулся до уровня менеджера? Это потому, что вы не нашли ни одного достаточно одаренного чернокожего, или потому, что вы поддерживаете политику разделения прав и ваш строгий барьер не допускает любого чернокожего, как бы хорош он ни был…

Шасу неумолимо загоняли в сеть, пока в гневе он не перешел в наступление.

– Если вы ищете расовую дискриминацию, почему вы не остались в Америке? – спросил он с ледяной улыбкой. – Уверен, ваш собственный Мартин Лютер Кинг смог бы помочь вам в этом больше, чем я.

– Да, в нашей стране есть нетерпимость, – кивнула мисс Годольфин. – Мы это осознаем, и мы стараемся это изменить, образовываем наших людей и объявляем вне закона подобную практику. Но, судя по тому, что я видела, вы внушаете вашим детям эту политику, которую вы называете апартеидом, и закрепляете ее монументальным сводом законов, таких как ваш закон о групповых территориях и закон о регистрации населения, направленных на классификацию всех людей исключительно по цвету их кожи.

– Мы делаем различие, – признал Шаса. – Но это не означает дискриминацию.

– Это броский лозунг, мистер Кортни, но не оригинальный. Я уже слышала его от вашего министра по делам банту, доктора Хендрика Френса Фервурда. Однако я полагаю, что это именно дискриминация. Если человеку отказано в праве голосовать или владеть землей только потому, что у него темная кожа, это, на мой взгляд, и есть дискриминация.

И прежде чем Шаса успел ответить, она снова поменяла тему.

– А сколько чернокожих среди ваших личных друзей? – спросила она с любопытством, и этот вопрос мгновенно перенес Шасу в далекое прошлое.

Он вспомнил, как еще подростком отрабатывал свою первую смену на руднике Ха’ани, и человека, бывшего его другом. Молодой чернокожий бригадир, отвечавший за сушилки, где только что добытая голубая руда лежала, просыхая до того, как становилась ломкой и ее можно было отправить в дробилку.

Шаса не думал об этом человеке много лет, но все же без усилий вспомнил его имя – Мозес Гама – и мысленно увидел его, высокого и широкоплечего, красивого, как молодой фараон, с кожей, светившейся на солнце, как старый янтарь, когда они работали бок о бок. Он вспомнил их долгие разговоры обо всем на свете, как они вместе читали и спорили, как их влекло друг к другу некими необычными духовными узами. Шаса дал ему почитать «Историю Англии» Маколея; и когда Мозеса Гаму уволили с рудника по настоянию Сантэн Кортни вследствие неприемлемой дружбы между ними, Шаса попросил его оставить книгу себе. Теперь он снова ощутил слабый отголосок чувства потери, которое испытал во время их вынужденного расставания.

– У меня всего несколько личных друзей, – сказал он девушке. – Десять тысяч знакомых, но всего несколько друзей… – Он показал пальцы правой руки. – Не более этого, и никто из них не черный. Хотя когда-то у меня был чернокожий друг, и я горевал, когда наши пути разошлись.

Обладая безошибочным чутьем, который делал ее непревзойденной в своем ремесле, Китти Годольфин поняла, что он дал ей идеальную зацепку, на которой можно подвесить все интервью.

– «Когда-то у меня был чернокожий друг… – тихо повторила она. – И я горевал, когда наши пути разошлись…» Спасибо, мистер Кортни. – Она повернулась к оператору. – Отлично, Хэнк, закончено, отправляй в студию, чтобы сегодня же обработать.

Она быстро встала, и Шаса поднялся следом, возвышаясь над ней.

– Это было великолепно. Масса материала, который мы сможем использовать, – с энтузиазмом заявила она. – Я искренне благодарна вам за сотрудничество.

Вежливо улыбаясь, Шаса наклонился к ней поближе.

– Вы коварная маленькая сучка, не так ли? – негромко произнес он. – Личико ангела и сердце дьявола. Вы знаете, что все не так, как вам хочется подать, но вам плевать на это. Как только вы получаете хорошую историю, вас ничуть не тревожит, правда это или нет и кому это может причинить боль, да?

Шаса отвернулся от нее и широкими шагами вышел из зала совета директоров. Уже началось представление среди публики, и он направился к столу, за которым сидели Сантэн и Блэйн Малкомс, но вечер уже был для него испорчен.

Он сидел и сердито смотрел на танцовщиц, не замечая их стройных обнаженных ног и прекрасных тел, а вместо этого думая о Китти Годольфин. Опасность возбуждала его, именно поэтому он охотился на львов и буйволов, летал на собственном «моските» и играл в поло. Китти Годольфин была опасна. Его всегда привлекали умные и компетентные женщины с сильным характером, а эта была потрясающе компетентна и сотворена из чистого шелка и стали.

Шаса думал о ее милом невинном личике, детской улыбке и жестком блеске ее глаз, и ярость в нем усугублялась желанием подчинить ее эмоционально и физически, а тот факт, что он понимал, насколько трудно это окажется осуществить, делал это желание все более навязчивым. Шаса заметил, что возбудился физически, и от этого его гнев разгорелся сильнее.

Внезапно он поднял глаза и заметил, что с другого конца зала за ним наблюдает Джилл Энсти, директор по связям с общественностью. Разноцветные отсветы играли на славянских чертах ее лица и поблескивали в платиновой завесе ее волос. Она чуть прищурилась и провела кончиком языка по нижней губе.

«Отлично, – подумал Шаса. – Я должен выместить все на ком-нибудь, и это будешь ты». Он слегка наклонил голову, Джилл Энсти кивнула и выскользнула за дверь, что находилась позади нее. Шаса невнятно извинился перед Сантэн, встал и направился сквозь грохочущую музыку и полумрак к той двери, за которой исчезла Джилл Энсти.

В отель «Карлтон» Шаса вернулся в девять часов утра. Все еще в смокинге и при черном галстуке, он не вошел в вестибюль, а поднялся по задней лестнице из подземного гаража. Сантэн и Блэйн располагались в принадлежавшем их компании номере, а Шаса – в небольшом номере через коридор. Он боялся наткнуться на кого-либо из них в такой одежде рано утром, но ему повезло, и он проскочил к себе незамеченным.

Кто-то подсунул под его дверь конверт, и Шаса поднял его без особого интереса, но потом заметил на нем штамп киностудии «Килларни». Китти Годольфин работала именно в этой студии, и Шаса усмехнулся, вскрывая конверт ногтем большого пальца.

Дорогой мистер Кортни!

Предварительный монтаж великолепен, вы в фильме выглядите лучше Эррола Флинна. Если хотите взглянуть, позвоните мне в студию.

Китти Годольфин

Гнев Шасы остыл, и его позабавила дерзость девицы; и хотя весь этот день у него был занят – сперва планировался обед с лордом Литлтоном, затем разные встречи, – он позвонил.

– Вы едва меня застали, – сказала ему Китти. – Я как раз собралась уходить. Хотите посмотреть монтаж? Отлично, можете приехать сюда в шесть вечера?

Она улыбалась все той же милой детской улыбкой и дразнила Шасу злым огоньком в зеленых глазах, когда встретила его у стойки администратора студии, пожала ему руку и отвела в проекторную.

– Я знала, что могу положиться на ваше мужское тщеславие, чтобы завлечь сюда, – заверила она его.

Ее съемочная группа развалилась в первом ряду в проекторной, куря «Кэмел» и попивая кока-колу, но Хэнк, оператор, уже подготовил клип к показу, и они посмотрели его молча.

Когда снова зажегся свет, Шаса повернулся к Китти и признал:

– Вы хороши… вы заставили меня почти все время выглядеть настоящим придурком. И конечно, вы в монтажной вырезали все те части, где я остаюсь самим собой.

– Вам не нравится? – Китти усмехнулась, наморщив маленький нос так, что веснушки на нем блеснули, как крохотные золотые монетки.

– Вы настоящий партизан, стреляете из укрытия, пока я подставляю вам спину.

– Если вы обвиняете меня в фальсификации, – не без вызова заявила она, – как насчет того, чтобы показать мне на месте, как все обстоит на самом деле? Покажите мне рудники и фабрики Кортни и позвольте снять фильм о них!

Так вот зачем она позвала его. Шаса улыбнулся себе под нос, но спросил:

– Найдете десять дней?

– Найду столько, сколько понадобится! – заверила она его.

– Хорошо, начнем с сегодняшнего ужина.

– Великолепно! – обрадовалась она и повернулась к съемочной группе. – Ребята, мистер Кортни угощает нас ужином!

– Вообще-то, я не совсем это имел в виду, – пробормотал он.

– Разве? – Она бросила на него невинный, детский взгляд.

Китти Годольфин оказалась отличной компаньонкой. Ее интерес ко всему, что он говорил или показывал, был трепетным и неподдельным. Она наблюдала за его глазами или губами, когда он говорил, и частенько наклонялась так близко к нему, что Шаса ощущал ее дыхание на своем лице, но она ни разу не прикоснулась к нему.

Для Шасы ее привлекательность усиливалась ее личной чистоплотностью. Все те дни, что они проводили вместе, жаркие дни в пустыне на дальнем западе или в восточных лесах, бродя между дробилками или по производящим удобрения фабрикам, наблюдая за бульдозерами, разгребающими угольные завалы в клубящихся облаках пыли, или поджариваясь в глубине огромного рудника Ха’ани, Китти всегда выглядела свежей и опрятной. Даже среди пыли ее глаза оставались ясными, а маленькие ровные зубы сверкали. Когда и где она находила возможность постирать одежду, Шаса так и не смог догадаться, но все на ней всегда было чистым, а ее дыхание, когда она наклонялась близко к нему, всегда оставалось приятным.

Да, она была профессионалом. Это тоже производило впечатление на Шасу. Она пошла бы на все, чтобы получить нужные ей кадры, не обращая внимания на усталость или опасность. Шаса запретил ей спускаться на главном лифте шахты Ха’ани снаружи, стоя на раме, чтобы снять сам спуск в глубины, но она вернулась позже, когда Шаса встречался с главным управляющим, и сделала то, что хотела, а потом с улыбкой отмахнулась от его ярости, когда он узнал об этом. Ее команда относилась к ней с двойственностью, забавлявшей Шасу. Парни явно были нежно к ней привязаны и изо всех сил защищали ее, словно старшие братья, и при этом не скрывали гордости за ее достижения. Однако в то же время они благоговели перед ее безжалостным стремлением к совершенству, ради которого, как они прекрасно знали, Китти пожертвует ими и всем остальным, что встанет у нее на пути. Ее характер, хотя и проявлявшийся нечасто, был беспощадным и язвительным; и когда она отдавала приказ – как бы тихо она ни говорила и какой бы нежной улыбкой его ни сопровождала, – они бросались исполнять его.

Шасу также тронули глубокие чувства, которые Китти питала к Африке, ее земле и людям.

– Я думала, Америка – прекраснейшая в мире страна, – тихо сказала она однажды вечером, когда они наблюдали, как солнце садится за огромные безлюдные горы Западной пустыни. – Но когда я вижу все это, я начинаю сомневаться.

Любопытство привело Китти даже в поселки, где жили рабочие, и она часами беседовала с ними и их женами, снимая все это на кинокамеру: свои вопросы и ответы черных шахтеров, белых мастеров и начальников смен, их дома и пищу, отдых и религиозные обряды. В конце концов Шаса спросил ее:

– Итак, вам нравится, как я угнетаю их?

– Они живут хорошо, – признала Китти.

– И они счастливы, – заметил Шаса. – Признайте и это. Я ничего от вас не скрывал. Они счастливы.

– Они счастливы как дети, – согласилась Китти. – Пока они смотрят на вас снизу вверх, как на большого папочку. Но как долго, по-вашему, вы сможете продолжать их дурачить? Сколько времени пройдет, прежде чем они посмотрят на вас в вашем прекрасном самолете, уносящем вас обратно в парламент, чтобы принять еще несколько законов, вынуждающих их повиноваться, и скажут себе: «Эй, приятель! Я тоже хочу такое попробовать!»

– За три сотни лет под белым правлением люди этой земли создали некую социальную ткань, что удерживает всех нас вместе. Это работает, и мне бы не хотелось видеть, как ее разрывают на части, не зная, что ее заменит.

– А как насчет демократии для начала? – предложила Китти. – Это неплохая штука, чтобы ею заменить то, что есть. Вы же знаете, воля большинства должна восторжествовать!

– Вы упустили основной момент, – тут же ответил он. – Интересы меньшинства должны быть защищены. В Африке это не работает. Африканцы знают и понимают один принцип: победитель получает все – и пусть меньшинство провалится к чертям! Вот что произойдет с белыми поселенцами в Кении, если британцы капитулируют перед убийцами Мау-Мау.

Так они спорили и ругались все долгие часы полета, одолевая бесконечные пространства африканского континента. От одного пункта к следующему Шаса и Китти улетали вперед на «моските», а шлем и кислородная маска, слишком большие для нее, заставляли девушку выглядеть еще моложе и совсем по-детски. Дэвид Абрахамс вел более медлительный и вместительный самолет компании «Де Хэвиленд», «Дав», перевозя съемочное оборудование и всю команду; и хотя основную часть времени на земле Шаса проводил, встречаясь с управляющими и персоналом администрации, все же у него оставалось достаточно часов, которые он мог посвятить соблазнению Китти Годольфин.

Шаса не привык к столь длительному сопротивлению какой-либо женщины, удостоившейся его внимания. Дамы могли символически убегать, но всегда жеманно оглядываясь через плечо, и обычно предпочитали спрятаться от него в ближайшей спальне, по рассеянности забывая повернуть ключ в замке, и он ожидал того же самого от Китти Годольфин.

Заглянуть в ее синие джинсы было его первоочередной задачей; убедить ее в том, что Африка отличается от Америки и что они здесь делают все как можно лучше, было делом второстепенным. К концу десятидневной поездки он не преуспел ни в том ни в другом. И политические убеждения Китти, и ее добродетель остались нетронутыми.

Интерес Китти к нему, хотя и весьма откровенный и сильный, оказался полностью объективным и профессиональным, и она оказывала точно такое же внимание какому-нибудь колдуну из племени овамбо, демонстрирующему, как он исцеляет рак брюшной полости с помощью припарок из помета дикобраза, или мускулистому и татуированному белому начальнику смены, который объяснял ей, что чернокожего рабочего никогда нельзя бить в живот, потому что их селезенка всегда увеличена от малярии и может легко разорваться, а вот по голове бить можно, потому что у африканцев очень крепкий череп и так вы не причините им серьезного вреда.

– Святая Мария! – выдыхала Китти. – Да одно это стоило всего путешествия!

И вот на одиннадцатый день их одиссеи они вылетели из бескрайних просторов пустыни Калахари, от далекого алмазного рудника Ха’ани, расположенного на мистической и задумчивой гряде холмов, в Виндхук, столицу старой немецкой колонии в Юго-Западной Африке, переданную Южной Африке по Версальскому договору. Это был своеобразный маленький город, и немецкое влияние до сих пор отражалось в архитектуре и образе жизни его обитателей. Город стоял на холмистом плоскогорье над приморскими землями, климат здесь был приятным, а отель «Кайзерхоф», где у Шасы имелся еще один постоянный номер, предлагал удобства, которых им не хватало в течение предыдущих десяти дней.

Шаса и Дэвид провели день со своими руководителями местного офиса компании Кортни – здешняя контора до перевода руководства в Йоханнесбург была главной, но по-прежнему отвечала за логистику для рудника Ха’ани. Китти и ее команда, не теряя ни минуты, снимали немецкие колониальные здания и монументы, фотографировали на улицах женщин гереро. В 1904 году это племя воинов втянуло немецкую администрацию в худшую из колониальных войн, и в результате восемьдесят тысяч из стотысячного племени гереро умерли от голода или погибли в сражениях. Это были высокие, величественные люди, их женщины носили длинные викторианские юбки самых ярких расцветок и высокие тюрбаны той же раскраски. Китти пришла от них в восторг и ближе к вечеру в тот день вернулась в отель в приподнятом настроении.

Шаса тщательно все спланировал и оставил Дэвида в офисе компании, чтобы тот завершил собрание. Он предполагал пригласить Китти и всю группу в сад отеля, где традиционный оркестр ум-па-па в коротких кожаных штанах и альпийских шляпах исполнял попурри из немецких застольных песен. Местное пиво «Ганза Пильзнер» было ничуть не хуже оригинального мюнхенского, оно обладало чистым золотистым цветом и густой кремовой пеной. Шаса заказал самые большие кружки, и Китти пила наравне со своими парнями.

Настроение царило праздничное, пока Шаса не отвел Китти в сторонку и под шум оркестра не сказал ей тихо:

– Не знаю, как и сообщить это вам, Китти, но сегодня наш последний вечер вместе. Я велел секретарю заказать вам билеты на коммерческий рейс, и вы с парнями завтра утром возвращаетесь в Йоханнесбург.

Китти ошеломленно уставилась на него:

– Не понимаю… Я думала, мы теперь полетим на вашу концессию в Sperrgebiet… – Она произнесла это как «Спиэрбит» – «Удар копья», со своим очаровательным акцентом. – Это же должно было стать главным моментом!

– Sperrgebiet означает «запретная территория», – с грустью пояснил Шаса. – И это в буквальном смысле запретные места, Китти. Никто не может попасть туда без разрешения правительственной инспекции шахт.

– Но я думала, вы добыли нам разрешение! – возразила Китти.

– Я пытался. Я отправил в местное отделение телекс с запросом. Но мне отказано. Боюсь, правительство не желает, чтобы вы оказались там.

– Но почему нет?

– Должно быть, там происходит нечто такое, чего вам не следует видеть или снимать. – Шаса пожал плечами.

Китти молчала, но Шаса видел, как на ее невинном личике отражаются яростные эмоции, как ее глаза пылают зеленым огнем гнева и решимости. Он уже успел узнать, что это безошибочно означает одно: запрет для Китти Годольфин делает что угодно неудержимо привлекательным. И понимал, что теперь она готова солгать, смошенничать или продать душу ради того, чтобы попасть в Sperrgebiet.

– Вы могли бы тайком провезти нас туда, – предположила она.

Шаса покачал головой:

– Не стоит рисковать. Мы можем выйти сухими из воды, конечно; но если меня поймают, это будет означать штраф в сто тысяч фунтов или пять лет в тюрьме.

Китти положила пальцы на его руку, впервые намеренно прикоснувшись к нему:

– Пожалуйста, Шаса! Я так хочу это заснять!

Он снова грустно покачал головой:

– Мне жаль, Китти, но, боюсь, это невозможно. – Он встал. – Мне нужно подняться к себе и переодеться к ужину. Можете сообщить о ситуации своим ребятам, пока меня не будет. Ваш рейс в Йоханнесбург – завтра в десять утра.

За ужином стало ясно, что она не предупредила съемочную группу об изменении планов, потому что парни по-прежнему были веселы и словоохотливы после немецкого пива.

На этот раз Китти не принимала участия в разговоре и угрюмо сидела в конце стола, без всякого интереса ковыряясь в обильных тевтонских блюдах и время от времени бросая на Шасу мрачный взгляд. Дэвид отказался от кофе, чтобы пойти и совершить ежевечерний телефонный звонок Мэтти и детям, а Хэнку и его команде рассказали о местном ночном заведении с горячей музыкой и еще более горячими подругами.

– Десять дней без женской компании, если не считать босса, – пожаловался Хэнк. – Мои нервы нуждаются в утешении.

– Не забывай, где находишься, – предостерег его Шаса. – В этой стране черный бархат – опасная игра.

– Некоторые из путан, что я видел сегодня, стоили бы пяти лет каторжного труда, – ухмыльнулся Хэнк.

– А ты знаешь, что у нас есть своя, южноафриканская версия русской рулетки? – спросил его Шаса. – Ты вызываешь цветную девицу в телефонную будку, а потом звонишь в полицейский отряд быстрого реагирования и смотришь, кто появится первым.

Не засмеялась только Китти, и Шаса встал:

– Мне нужно просмотреть кое-какие бумаги. Прибережем прощание до завтрака.

В своем номере он быстро побрился и принял душ, потом надел шелковый халат. Когда он подошел к бару, чтобы проверить, есть ли там лед, в дверь номера тихонько постучали.

На пороге с трагическим видом стояла Китти.

– Я вам не помешала?

– Нет, конечно. – Он придержал дверь, и Китти пересекла гостиную и встала, уставившись в окно.

– Могу я предложить вам выпить на ночь? – спросил Шаса.

– А что вы пьете? – спросила она.

– «Ржавый гвоздь».

– Пожалуй, глотну… чем бы это ни было.

Когда Шаса смешивал ликер «Драмбьию» с односолодовым виски, Китти сказала:

– Я пришла поблагодарить вас за все, что вы сделали для меня за эти десять дней. Трудно будет прощаться.

Шаса подошел с бокалами к ней, но Китти забрала у него оба бокала и поставила на кофейный столик. А потом приподнялась на цыпочки, обвила руками его шею и подставила лицо для поцелуя.

Губы у нее были мягкими и сладкими, как теплый шоколад, и она медленно просунула язычок в его рот. Когда наконец их рты разомкнулись с тихим влажным посасывающим звуком, Шаса наклонился, подхватил ее под колени и поднял, прижимая к груди. Она прильнула к нему, прижимаясь лицом к шее, пока он нес ее в спальню.

У Китти были узкие бедра и плоский мальчишеский живот, а ее ягодицы были белыми, круглыми и твердыми, как пара страусиных яиц. Тело, как и лицо, казалось детским и незрелым, кроме тугих маленьких, похожих на персики грудей и удивительно густых темных волос в нижней части живота, но когда Шаса прикоснулся к ним, то с удивлением обнаружил, что они тонкие, как шелк, и легкие, как дым.

Любовью она занималась искусно и как будто совершенно естественно и непринужденно. И комментировала то, что он с ней делал, в самых грубых выражениях, и непристойности, слетавшие с этих мягких, невинно выглядящих губ, оказались потрясающе эротичными. Китти вознесла его до таких высот, до каких он редко добирался прежде, и оставила полностью удовлетворенным.

В лучах рассвета она прижалась к Шасе и прошептала:

– Не знаю, как смогу вынести разлуку с тобой после этого.

Шаса видел ее лицо в настенном зеркале на другом конце комнаты, хотя она и не замечала его пристального взгляда.

– Черт побери… я не могу тебя отпустить, – прошептал он в ответ. – Мне плевать, чего это будет стоить, я возьму тебя с собой в Sperrgebiet.

В зеркале он наблюдал за ее самодовольной улыбочкой. Он не ошибся, Китти Годольфин использовала свою сексуальную благосклонность как козырную карту в бридже.

В аэропорту съемочная группа укладывала снаряжение в «Дав» под присмотром Дэвида Абрахамса, когда Шаса и Китти приехали во второй машине компании, и Китти выскочила из нее и направилась к Дэвиду.

– Как вы это устроите, Дэвид? – спросила она, и Дэвид ответил недоуменным взглядом.

– Не понял вопроса.

– У вас ведь есть фальшивый план полета, да? – настаивала Китти.

Ничего не понимая, Дэвид посмотрел на Шасу. Тот пожал плечами, и Китти разозлилась:

– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Как вы скроете тот факт, что мы отправляемся в Srerrgebiet без разрешения?

– Без разрешения? – повторил Дэвид и вытащил из кармана кожаной летной куртки пачку бумаг. – Вот все разрешения. Они получены неделю назад – все законные и правильные.

Китти резко развернулась и, онемев, уставилась на Шасу, но он ушел от ее взгляда и направился к «москиту».

Они не разговаривали друг с другом, пока Шаса не поднял самолет на двадцать тысяч футов, ведя его прямо и уверенно, и лишь тогда Китти сказала ему в наушники:

– Ты сукин сын.

Ее голос дрожал от ярости.

– Китти, милая. – Он повернулся к ней и улыбнулся поверх кислородной маски; его единственный глаз весело блестел. – Мы оба получили то, что хотели, и здорово повеселились заодно. Так из-за чего ты злишься?

Она отвернулась и стала смотреть вниз, на великолепные желтовато-коричневые горы Хохланд в Каме. Шаса предоставил ей дуться. Несколько минут спустя он услышал в наушниках необычный звук, нахмурился и наклонился вперед, чтобы настроить радиоприемник. Потом краем глаза он заметил, что Китти съежилась в своем кресле и неудержимо дрожит, и этот дребезжащий звук исходит от нее.

Он коснулся ее плеча, и она повернулась к нему; ее лицо распухло и покраснело от сдавленного смеха и веселых слез, скопившихся в уголках ее глаз. Она не могла больше сдерживаться и громко фыркнула.

– Ты просто хитрый негодяй, – пробормотала она. – Коварное чудовище…

Дальше она уже не могла говорить – хохот одолел ее.

Долгое время спустя Китти вытерла слезы.

– Мы с тобой явно можем хорошо поладить, – заявила она. – Мыслим мы одинаково.

– Да и наши тела ничего не имеют против, – напомнил он, и Китти сняла кислородную маску и наклонилась к нему, снова подставляя губы. Ее язык был гибким и скользким, как угорь.

Их совместное пребывание в пустыне пролетело слишком быстро для Шасы, потому что с того момента, как они стали любовниками, он постоянно радовался, находясь рядом с Китти. Ее быстрый и любознательный ум подстегнул его собственный, и ее внимательными глазами он по-новому увидел давно знакомые вещи.

Они вместе наблюдали и снимали на видеокамеры гигантские желтые гусеничные тракторы, вскапывающие террасы, некогда бывшие дном океана. Шаса объяснял Китти, как в те времена, когда земная кора была мягкой и расплавленная магма все еще прорывалась на поверхность, алмазы, зародившиеся на огромных глубинах, при высокой температуре и давлении, выходили наверх вместе с сернистыми потоками.

Под бесконечными дождями тех древних времен огромные реки на своем пути к морю размывали землю, унося с собой алмазы, и те скапливались в карманах и искривлениях морского побережья вблизи от речного устья. Когда возникающий континент постепенно поднимался, прежнее морское дно оказывалось на поверхности. Реки давно пересохли или повернули в другую сторону, и террасы покрылись осадочными породами, скрыв скопления алмазов. Понадобился гений Твентимен-Джонса, чтобы вычислить старые речные русла. С помощью аэрофотосъемки и прирожденного шестого чувства он обнаружил древние террасы.

Китти и ее команда засняли, как лезвия бульдозеров ворочали песок и гальку, как все это просеивалось, а потом сушилось и продувалось огромными вентиляторами со множеством лопастей, пока не оставались лишь драгоценные камни – один на десятки тонн руды.

В барачном поселке, где не было кондиционеров, ночная жара мешала спать. Шаса соорудил из одеял гнездо среди дюн, и они, вдыхая легкий перечный аромат пустыни, занимались любовью в сиянии звезд.

В последний день Шаса взял один из джипов компании, и они поехали к красным дюнам, самым высоким в мире, созданным непрерывными ветрами со стороны холодного Бенгельского течения; их украшали гребни, как у рептилий, и они, изгибаясь, высоко поднимались в бледное пустынное небо.

Шаса показал Китти стадо сернобыков – каждая антилопа была крупной, как пони, но с изумительно раскрашенной черно-белой маской на морде и белыми рогами, прямыми и длинными, как у мифических единорогов. Это были прекрасные создания, настолько приспособленные к суровой жизни, что им даже не приходилось пить воду, а выживать они могли только за счет влаги, которую получали из серебристой, обожженной солнцем травы. Шаса и Китти наблюдали, как антилопы таинственным образом растворяются в жарком мираже, сначала превращаясь в черные точки на горизонте, а потом исчезают окончательно.

– Я родился здесь. Где-то в этой пустыне, – сказал Шаса, когда они с Китти стояли рука об руку на гребне одной из дюн и смотрели далеко вниз, туда, где между песчаными горами они оставили свой джип.

Он рассказал ей, как Сантэн носила его в своей утробе по этим страшным землям, заблудившаяся и покинутая, и лишь два маленьких бушмена были ее спутниками и проводниками, и как бушменка, именем которой назван рудник Ха’ани, взяла на себя роль акушерки, когда он рождался, и нарекла его Шаса – «Хорошая Вода» – в честь главной драгоценности ее мира.

Красота и величие окружающего повлияло на них обоих, они прижались друг к другу в этом уединении, и к концу того дня Шаса был уверен, что действительно любит ее и хочет провести с ней весь остаток жизни.

Вместе они наблюдали, как солнце опускается за красные дюны, а небо превращается в завесу горячей бронзы, кое-где отмеченной пятнышками синих облаков, похожих на вмятины от молота небесного кузнеца. По мере того как небо остывало, оно, как хамелеон, меняло цвета на багровый и оранжевый, потом на благородный пурпурный, но наконец солнце скрылось – и в то же мгновение случилось чудо.

Оба они задохнулись от изумления, когда в полной тишине все небеса вспыхнули электрическим зеленым светом. Он сиял всего несколько мгновений, но в это время небо стало зеленым, как океанские глубины или лед в расщелинах высокогорных ледников. Затем все погасло, сменившись тусклой серостью сумерек, и Китти повернулась к Шасе с безмолвным вопросом в глазах.

– Мы видели это вместе, – тихо произнес он. – Бушмены называют это Зеленым Питоном. Можно всю жизнь прожить в пустыне, так и не увидев такого. Я и сам не видел до этого момента.

– Что это значит? – спросила Китти.

– Бушмены говорят, что это самое великое из всех добрых предзнаменований. – Шаса взял Китти за руку. – Они говорят, что те, кто видел Зеленого Питона, получат особое благословение… а мы видели его вместе.

В угасающем свете они спустились по сыпучему склону дюны к машине. Они почти по колено проваливались в пушистый теплый песок и хохотали, цепляясь друг за друга.

Когда они добрались до джипа, Шаса сжал плечи Китти, повернул девушку лицом к себе и сказал:

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, Китти. Поедем со мной. Выходи за меня замуж. Я дам тебе все, что только может предложить жизнь.

Она запрокинула голову и рассмеялась ему в лицо.

– Не валяй дурака, Шаса Кортни! То, чего я хочу от жизни, ты не можешь мне дать, – ответила она. – Да, нам было весело, но это не настоящее. Мы можем быть хорошими друзьями так долго, как тебе захочется, но наши пути расходятся, мы идем в разных направлениях.

На следующий день, когда они приземлились в аэропорту Виндхука, Китти ждала телеграмма, приколотая к доске в комнате экипажа. Китти быстро прочитала ее. Когда она подняла взгляд, она уже не видела Шасу.

– Еще одна сенсация, – сказала она. – Надо ехать.

– Когда я снова тебя увижу? – спросил Шаса, и она посмотрела на него как на абсолютно незнакомого человека.

– Не знаю.

Спустя час она вместе со съемочной группой села на коммерческий рейс и улетела в Йоханнесбург.

Шаса был разгневан и унижен. Он никогда не предлагал развестись с Тарой ради другой женщины – даже не помышлял об этом, – а Китти посмеялась над ним. Существовало несколько испытанных способов, которые, как он знал, помогали исцелиться от гнева; одним из них была охота. Для Шасы переставал существовать весь мир, когда его кровь кипела охотничьей страстью, когда самец буйвола, огромный, как гора, и черный, как ад, с грохотом несся на него, и кровавая слюна капала с его морды, а полированные концы изогнутых рогов блестели, и в маленьких свиных глазках горела жажда убийства. Однако стоял дождливый сезон, и охотничьи земли на севере должны были стать мокрыми и малярийными, а трава уже выросла там выше человеческого роста. Он не мог сейчас поохотиться, поэтому обратился в другой проверенной панацее – гонке за богатством.

Деньги имели для Шасы бесконечное очарование. Без этой маниакальной тяги он не смог бы собрать их такое множество, потому что это требовало рвения и преданности, какими обладали немногие. А те, кому их не хватало, утешали себя старыми банальностями вроде того, что счастье не купишь и что деньги – корень всего зла. Однако Шаса, как эксперт, знал, что деньги не являются ни добром, ни злом, что они просто вне морали. Он знал, что у денег нет совести, но что они содержат в себе самый могучий потенциал как для добра, так и для зла. Именно человек, владеющий ими, мог сделать окончательный выбор между тем и другим, и этот выбор назывался властью.

Даже тогда, когда Шаса был уверен, что полностью поглощен Китти Годольфин, его инстинкты бодрствовали. Он почти бессознательно отмечал крохотные белые пятнышки на зелени Бенгельского течения. Китти Годольфин всего час назад исчезла из его жизни, а он уже ворвался в офис «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию» на главной улице Виндхука и стал требовать предоставить ему цифры и документы, звонить по телефону, вызывая юристов и бухгалтеров, связываться с людьми из правительства, отправляя служащих на поиски в архивах бюро регистраций и местных газет, накапливая данные о торговле, факты, цифры, а потом радостно погружаясь во все это, как курильщик опиума проваливается в грезы.

Еще через пять дней он уже был готов свести все воедино и окончательно взвесить. Он постоянно держал рядом Дэвида Абрахамса, потому что Дэвид был прекрасным «отражателем», и в подобных ситуациях Шасе нравилось бросать ему идеи и ловить ответы.

– Итак, вот как это выглядит, – начал подводить итоги Шаса.

В зале совета директоров собрались пять человек, они сидели под великолепными фресками Якобуса Хендрика Пирнифа, приобретенными Сантэн, когда талант художника достиг расцвета, – Шаса и Дэвид, местный управляющий и секретарь компании, а также немецкий юрист из Виндхука, которому Шаса платил постоянный гонорар.

– Похоже на то, что мы спим на ходу. В последние три года некая индустрия расцвела прямо у нас под носом, прибыль которой только за последний год возросла на двадцать миллионов фунтов, что в четыре раза выше доходов от рудника Ха’ани, и мы это допустили.

Он сверкнул глазом циклопа на местного управляющего, ожидая объяснений.

– Мы знали о возрождении рыбного дела в заливе Уолфиш, – попытался найти оправдания неудачливый джентльмен. – Сообщение о лицензиях на вылов сардины было опубликовано в правительственном бюллетене, но я не думал, что рыбная ловля может сочетаться с другими видами нашей деятельности.

– При всем уважении, Фрэнк, такого рода решения я предпочитаю принимать сам. А твоя работа – сообщать мне всю информацию любого характера.

Это было сказано негромко, но трое местных служащих не поддались иллюзии относительно суровости выговора и склонились над своими блокнотами. Десять секунд царило молчание, пока Шаса заставлял их терзаться.

– Ладно, Фрэнк, – приказал наконец Шаса, – доложи, что ты должен был сказать еще четыре или пять лет назад.

– Хорошо, мистер Кортни, рыболовная индустрия в заливе Уолфиш началась в начале тридцатых годов, и, хотя поначалу она была успешной, Великая депрессия ее погубила, поскольку с примитивными способами ловли с траулеров она не смогла выжить. Фабрики закрылись и стояли заброшенные.

Пока Фрэнк говорил, мысли Шасы вернулись к его детству. Он помнил свою первую поездку к заливу Уолфиш и даже моргнул, осознав, что это было уже двадцать лет назад. Они с Сантэн поехали в ее желтом, как нарцисс, «Даймлере», чтобы востребовать ссуду, которую она дала рыболовной компании де ла Рея, и закрыть его фабрику. Это были отчаянные годы Великой депрессии, когда компания Кортни сама едва выжила, и то лишь благодаря мужеству и решительности его матери – и ее безжалостности.

Он помнил, как Лотар де ла Рей, отец Манфреда, умолял мать Шасы отсрочить выплату ссуды. И как траулеры де ла Рея стояли у причала, нагруженные до планшира серебристыми сардинами, и как судебный исполнитель по приказу Сантэн опечатал двери фабрики.

В тот день он впервые встретился с Манфредом де ла Реем. Манфред был босоногим парнем с коротко остриженной головой, крупнее и сильнее Шасы, дочерна загоревшим на солнце, одетым в синий рыбацкий свитер и шорты цвета хаки, облепленные сохнущей рыбьей чешуей, а Шаса носил сшитые на заказ серые просторные брюки, белую рубашку с открытым воротом и джемпер колледжа, на ногах начищенные черные ботинки.

Мальчики из разных миров, они столкнулись на главном причале, и между ними мгновенно вспыхнула враждебность, они взъерошились, как псы, и через несколько минут насмешки и оскорбления переросли в драку, они яростно набросились друг на друга, молотя кулаками и катаясь по причалу, а цветные рыбаки весело подзадоривали их. Светлые бешеные глаза Манфреда де ла Рея впивались в глаза Шасы, когда они оба рухнули с причала прямо в скользкую вонючую гору сардин, и Шаса снова испытал то же ужасающее унижение, когда Манфред сунул его голову в трясину холодной мертвой рыбы, и он начал тонуть в их болоте.

Шаса заставил себя вернуться мыслями к настоящему как раз вовремя, чтобы услышать, как его менеджер говорит:

– Итак, сейчас положение дел таково, что правительство выдало четыре лицензии на ловлю и обработку сардины в заливе Уолфиш. Рыболовный департамент дает определенную ежегодную квоту на вылов каждому из держателей лицензии, и в настоящий момент это двести тысяч тонн.

Шаса прикинул, какова может быть потенциальная прибыль от вылова такого количества рыбы. Согласно опубликованным отчетам, каждая из четырех таких фабрик получила в среднем два миллиона фунтов прибыли за последний год. Шаса знал, что мог бы увеличить эту сумму, возможно, даже удвоить, но, похоже, он не получит подобного шанса.

– Обращения как в рыболовный департамент, так и в более высокие инстанции… – продолжал менеджер.

Шаса уже успел пригласить на ужин администратора территории.

– …позволили выяснить тот факт, что новых лицензий выдано не будет. И единственный способ войти в это дело – выкупить одну из уже проданных лицензий.

Шаса сардонически улыбнулся, потому что уже успел встретиться с владельцами двух из четырех компаний. Первый в весьма выразительных терминах предложил Шасе совершить противоестественный половой акт с самим собой, а второй просто озвучил сумму, за которую он мог бы продать свое дело, – она заканчивалась цепочкой нулей, тянувшихся до горизонта. Несмотря на мрачное выражение лица Шасы, это была одна из тех ситуаций, с виду безнадежных, которыми он наслаждался, ведь она обещала гигантское вознаграждение, если бы он сумел найти способ обойти препятствия.

– Мне нужен подробный отчет о финансовом положении всех четырех компаний, – приказал он. – Кто-нибудь знаком с директором рыболовного департамента?

– Да, но к нему не подобраться, – предупредил его Фрэнк, знавший, как работает ум Шасы. – Он упрям, а если мы попытаемся подкупить его каким-нибудь подарочком, он поднимет такую вонь, что ее почуют в Высшем суде в Блумфонтейне.

– Кроме того, выдача этих лицензий находится вне его юрисдикции, – согласился с ним секретарь компании. – Их выдает исключительно министерство в Претории, и новых не будет. Четыре – это предел. Так решил сам министр.

Шаса еще пять дней оставался в Виндхуке, изучая все возможности и шансы с полным вниманием к деталям, что и было одной из его сильных сторон. Но в итоге оказался не ближе к обладанию одной из лицензий на вылов и переработку рыбы в заливе Уолфиш, чем в тот момент, когда он впервые заметил маленькие белые траулеры в зеленом океане. Единственное, чего он достиг, так это полное забвение десяти дней, проведенных со злобным эльфом Китти Годольфин.

Однако, когда он наконец признался себе, что больше ничего не добьется, оставаясь в Виндхуке, и забрался в кресло пилота «москита», воспоминания о Китти Годольфин вновь начали дразнить его с пустого места рядом. Повинуясь импульсу, вместо того чтобы лететь прямиком в Кейптаун, он повернул на запад, к побережью залива Уолфиш, решив еще раз взглянуть на те места, прежде чем окончательно отказаться от идеи.

Было кое-что еще, кроме воспоминаний о Китти, что беспокоило его, когда «москит» снижался. Это были сомнения, какое-то тревожное ощущение, что он в своих исследованиях упустил нечто важное.

Шаса увидел впереди океан, украшенный завитками тумана там, где холодное течение задевало сушу. Высокие дюны сплетались, как гнездо медно-желтых гадюк с острыми как бритвы спинами, и он направил самолет вдоль бесконечных пляжей, на которые белой линией набегал прибой; наконец Шаса увидел мыс, выдававшийся в беспокойный океан, и маяк Пеликан-Пойнт, подмигивавший пилоту сквозь туман.

Он сбросил скорость и пошел вниз, минуя полосы тумана, и наконец увидел рыболовный флот. Суда находились недалеко от берега, на краю широкого течения. На некоторых траулерах сети были уже полны, и Шаса увидел серебристое сокровище, поблескивающее сквозь воду, когда рыбаки медленно тянули их к поверхности, в то время как над ними кружило огромное количество морских птиц, жаждущих пира.

Потом, в миле отсюда, Шаса заметил еще одно судно – оно вздымало пенные арабески, гонясь за другим косяком сардин.

Шаса выпустил закрылки и резко повернул «москит» к траулеру, чтобы взглянуть, какова его добыча. Он увидел сардин, темную тень, как будто в зеленые воды вылили тысячу галлонов чернил, и был изумлен размерами косяка, сотней акров отличной рыбы, каждая особь не длиннее его ладони, но перед их множеством Левиафан показался бы карликом.

– Миллионы тонн в одном косяке, – прошептал Шаса.

Когда он перевел это в цифры, страстная жажда обладания снова вспыхнула в нем. Он понаблюдал, как траулер под ним бросает сеть вокруг крохотной частицы гигантского косяка, а потом, выровнявшись, поднялся на сотню футов и, огибая туманный берег, устремился в глубину залива.

Там стояли четыре фабричных здания, у самой воды, каждое со своим причалом, выдающимся в мелкие воды, а над трубами клубился черный дым печей.

«Какая же из них принадлежала старому де ла Рею?» – гадал Шаса.

Где та самая, возле которой он схватился с Манфредом и закончил тем, что его нос и рот оказались забиты рыбьей слизью? Шаса невесело усмехнулся при этом воспоминании.

«Она наверняка севернее, – озадаченно думал он, пытаясь мысленно вернуться на двадцать лет назад. – Она не стояла так близко к изгибу залива».

Он снова развернулся и полетел обратно параллельно пляжу, и вот в миле перед собой увидел сгнившие и почерневшие сваи, неровной линией уходящие в воду, а на берегу – руины старой фабрики с провалившейся крышей.

– Она все еще здесь…

Тут же по коже Шасы от возбуждения побежали мурашки.

«Она все еще здесь, брошенная и забытая на все эти годы…»

Теперь он понял, что именно упустил из вида.

Шаса сделал два круга, так низко, что его пропеллеры поднимали миниатюрные песчаные бури на вершинах дюн. На обращенной к морю стене заброшенной фабрики, железную обшивку которой покрывали красные полосы ржавчины, до сих пор можно было различить поблекшую надпись: «ЮЖНО-АФРИКАНСКАЯ КОМПАНИЯ РЫБОЛОВСТВА И КОНСЕРВИРОВАНИЯ, ЛТД».

Шаса плавно повернул нос «москита» вверх и направил самолет в пологий вираж, а затем вывел его из поворота курсом на Виндхук. Кейптаун и его обещание сыновьям и Изабелле вернуться домой к выходным были забыты. Дэвид Абрахамс этим утром улетел на «Даве» в Йоханнесбург, за несколько минут до Шасы, так что в Виндхуке не осталось никого, кому Шаса мог бы доверить поиски. Он сам отправился в бюро регистраций актов и за час до того, как бюро закрылось на выходные, нашел то, что искал.

Лицензия на ловлю и переработку сардины и прочей морской рыбы была датирована 20 сентября 1929 года и подписана администратором территории. Она была выдана на имя Лотара де ла Рея из Виндхука и не имела срока действия. Она была действительна и сейчас, и вечно.

Шаса погладил шуршащий пожелтевший документ, нежно расправляя складки бумаги, любуясь алыми государственными печатями и поблекшей подписью администратора. Здесь, в этих пыльных ящиках, лицензия пролежала около двадцати лет – и Шаса попытался оценить стоимость этого клочка бумаги. Миллион фунтов наверняка – а возможно, и пять миллионов. Он торжествующе усмехнулся и отнес документ клерку, чтобы сделать нотариально заверенную копию.

– Это обойдется вам недешево, сэр, – фыркнул клерк. – Десять шиллингов и шесть пенсов за копию и два фунта за засвидетельствование документа.

– Дороговато, – согласился Шаса. – Но я могу себе это позволить.

Лотар де ла Рей прыгал по влажным черным камням, как горный козел, босой, одетый лишь в черные шерстяные плавки. В одной руке он нес легкую рыболовную удочку, в другой держал леску, на конце которой трепыхалась маленькая серебристая рыбешка.

– Я поймал одну, папа! – взволнованно закричал он, и Манфред де ла Рей встрепенулся.

Мужчина полностью ушел в свои мысли; даже сейчас, в один из его редких выходных, его ум был все так же сосредоточен на министерских делах.

– Неплохо, Лоти!

Он встал и поднял тяжелое бамбуковое удилище, что лежало рядом с ним. И наблюдал за сыном, пока тот осторожно снимал с крючка рыбку для наживки и протягивал ее отцу. Манфред взял рыбешку. Она была холодной, плотной и скользкой, а когда он проткнул острым концом большого крючка ее плоть, крошечный спинной плавник вздыбился, и рыбка отчаянно забилась.

– Что ж, ни один старый коб перед такой не устоит. – Манфред поднял живую наживку, чтобы сын полюбовался. – Выглядит так аппетитно, что я и сам бы ее съел.

Он взялся за тяжелое удилище.

С минуту он наблюдал, как прибой разбивается о камни под ними, а потом, выбрав подходящий момент, подбежал к краю воды, двигаясь удивительно легко для такого крупного человека. Пена охватила его лодыжки, когда он надежно встал и широко взмахнул удилищем. Живая наживка сверкнула, промчавшись по параболе под солнцем, и тут же ударилась о зеленую воду в сотне ярдов от рыбака, за первой линией бурунов.

Манфред отступил, когда следующая волна ринулась на него. Держа удилище на плече, пока леска продолжала разматываться с большой катушки «Скарборо», он выбрался из сердитого белого прибоя и вернулся на свое место высоко на камнях.

Он воткнул удилище в щель между камнями и прижал свою старую, покрытую пятнами шляпу к катушке, чтобы остановить ее. А потом уселся на подушке, прислонившись спиной к скале, а сын пристроился рядом с ним.

– Хорошая вода для кобов, – проворчал Манфред.

Море было бесцветным и мутноватым, как домашнее имбирное пиво, – идеальные условия для той добычи, которую они искали.

– Я обещал маме, что мы принесем ей рыбу для маринада, – сообщил Лотар.

– Никогда не считай своих кобов, пока они не окажутся в бочке с уксусом, – посоветовал Манфред, и мальчик засмеялся.

Манфред никогда не прикасался к сыну на глазах у других, даже перед его матерью и сестрами, но он помнил огромное удовольствие, которое чувствовал в возрасте Лотара при отцовских объятиях, поэтому в такие моменты, когда они оставались наедине, он позволял проявиться своим истинным чувствам. Он неторопливо протянул руку и опустил ее на плечи сына, и Лотар застыл от радости, с минуту даже боясь дышать. Потом он медленно придвинулся к отцу, и они молча наблюдали за концом длинного удилища, кивавшего в ритме океана.

– Так что, Лоти, ты уже решил, чем хочешь заняться, когда окончишь школу Пола Рооса?

Это была лучшая средняя школа в Капской провинции, чем-то вроде Итона или Харроу для африканеров.

– Па, я тут подумал, – серьезно заговорил Лотар. – Я не хочу быть юристом, как ты, а медицина кажется мне слишком трудной.

Манфред уступчиво кивнул. Он уже смирился с мыслью, что Лотар не блещет в учебе, а просто хороший средний ученик. Но он преуспевал во многом другом. Уже было ясно, что его сила заключается в умении быть лидером, в решительности и храбрости, и он обладал исключительными спортивными талантами.

– Я хочу пойти в полицию, – неуверенно произнес мальчик. – Когда я окончу школу, мне хочется поступить в полицейскую академию в Претории.

Манфред сидел молча, стараясь скрыть свое удивление. О таком он сам, пожалуй, подумал бы в последнюю очередь.

Наконец он сказал:

– Ja, почему бы и нет? Ты будешь там хорошо учиться. – Он кивнул. – Это хорошая жизнь, посвященная служению твоей стране и твоему народу.

Чем больше Манфред думал об этом, тем сильнее осознавал, что Лотар сделал блестящий выбор, – и, конечно, тот факт, что его отец министр полиции, совсем не повредит карьере мальчика. Он надеялся, что сын не передумает.

– Ja, – повторил он. – Мне это нравится.

– Па, я хотел спросить… – начал Лотар, но тут конец удочки резко дернулся, потом выпрямился, а затем сильно изогнулся.

Старая шляпа Манфреда слетела с катушки спиннинга, когда леска стала с шипением разматываться.

Отец и сын вскочили, а Манфред схватил бамбуковое удилище и отклонился назад, натягивая леску.

– Да это чудище! – воскликнул он, почувствовав вес рыбины.

Катушка продолжала разматываться, хотя Манфред уже прижимал ее рукой в старой кожаной перчатке. Через несколько секунд от перчатки стал подниматься голубой дымок.

Когда казалось, что на веретене катушки осталось всего несколько витков лески, рыба остановилась, и в двухстах ярдах где-то там, под мутноватой серой водой, начала трясти головой так, что толстый конец удилища заколотил в живот Манфреда.

Лотар подпрыгивал рядом, подбадривая отца криками и советами, а Манфред начал вываживать рыбу, понемногу наматывая леску на катушку, пока та почти не заполнилась снова, и он уже ожидал увидеть бьющуюся добычу в прибое за камнями. Потом рыба внезапно снова рванулась прочь, и ему пришлось заново начать напряженно и кропотливо сматывать леску.

Наконец они увидели ее глубоко в воде под камнями – бок рыбины блестел, как огромное зеркало, когда на него падал солнечный свет. Удилище сгибалось, словно большой лук, когда Манфред тянул рыбу вверх, пока та тяжеловесно не заколыхалась, раскачиваясь взад-вперед под напором волн, сверкая радужными оттенками розового и жемчужного, и ее огромные челюсти не начали судорожно разеваться от утомления.

– Острога! – закричал Манфред. – Скорее, Лоти, скорей!

Мальчик спрыгнул к краю воды с длинным шестом в руках и вонзил острие остроги в бок рыбы, сразу за жабрами. Пятно крови окрасило воду, и тут же Манфред бросил удилище и поспешил помочь Лотару управиться с острогой.

Вдвоем они вытащили рыбину, бьющуюся и дергающуюся, на камни над высокой линией прибоя.

– Да она весит сотню фунтов, не меньше! – восторгался Лотар. – Мама и девочки будут ее мариновать до полуночи!

Лотар понес удочки и ящик с рыболовными принадлежностями, а Манфред перекинул рыбину через плечо, пропустив через ее жабры короткую веревку, и они направились обратно по изгибу белого пляжа. На камнях следующего мыса Манфред опустил рыбу на землю, чтобы несколько минут передохнуть. Когда-то он был олимпийским чемпионом среди боксеров в полутяжелом весе, но с тех пор слегка раздобрел, его живот стал мягким и выпуклым, а дыхание – коротким.

«Слишком много времени провожу за письменным столом», – уныло подумал он, садясь на черный валун. Вытирая с лица пот, он огляделся по сторонам.

Это место всегда доставляло ему удовольствие. И его огорчало, что в своей напряженной жизни он мог выкроить так мало времени, чтобы приезжать сюда. В давние студенческие дни они с Рольфом Стандером, его лучшим другом, ловили рыбу и охотились на этом диком нетронутом участке побережья. Оно принадлежало семье Рольфа уже в течение ста лет, и Рольф никогда не продал бы ни кусочка этой земли никому, кроме Манфреда.

В конце концов он продал Манфреду сто акров за один фунт.

– Я не хочу богатеть за счет старого друга, – засмеялся он, когда Манфред предложил ему тысячу. – Давай только внесем в договор купли-продажи условие, что я имею преимущественное право выкупить эту землю обратно за ту же цену в случае твоей смерти или когда ты захочешь ее продать.

За мысом, на котором только что сидели отец и сын, стоял коттедж, построенный им с Хейди, с белыми оштукатуренными стенами и тростниковой крышей, – единственный признак человеческого присутствия. А принадлежавший Рольфу домик для отдыха прятался за следующим мысом, но туда легко можно было дойти пешком, чтобы собраться всем вместе, когда обе семьи могли отдохнуть одновременно.

Здесь таилось так много воспоминаний! Манфред посмотрел на море. Именно здесь поднялась на поверхность немецкая подводная лодка, когда привезла его сюда в начале войны. Рольф ждал его на пляже и вышел в море на гребной шлюпке, чтобы доставить Манфреда и его снаряжение на берег. Это были безумно волнующие дни, дни опасности и сражений, когда они старались поднять африканеров на восстание против любителя англичан Яна Кристиана Смэтса, надеясь провозгласить Южную Африку республикой под протекторатом нацистской Германии… и ведь они были так близки к успеху!

Манфред улыбнулся, и его глаза засветились при этих воспоминаниях. Ему хотелось бы рассказать обо всем сыну. Лоти понял бы его. Несмотря на юный возраст, он понял бы мечту африканеров о республике и гордился бы ею. Однако эта история должна была навсегда остаться в тайне. Попытка Манфреда убить Яна Смэтса и тем самым дать сигнал к восстанию провалилась. Манфред был вынужден бежать из страны и до завершения войны томиться в безделье в дальних краях, в то время как Рольфа и других патриотов заклеймили как предателей и бросили в концлагеря, униженных и оскорбленных, и они оставались там, пока война не закончилась.

Как все изменилось с тех пор! Теперь они хозяева этой земли, хотя никто, кроме самого узкого круга, не знал о той роли, которую Манфред де ла Рей сыграл в те опасные годы. Они были хозяевами, и мечта о республике снова ярко разгорелась, как пламя на алтаре стремлений африканеров.

Мысли Манфреда прервал рев низко летящего самолета, и он поднял голову. Это была элегантная серебристо-голубая машина, которая резко разворачивалась к аэродрому, находившемуся сразу за первой грядой холмов. Этот аэродром был построен департаментом общественных работ, когда Манфред получил министерское кресло. Было очень важно, чтобы Манфред всегда оставался доступным для своего министерства, а с этого поля самолет мог забрать его за несколько часов, если бы вдруг срочно понадобилось его присутствие.

Манфред узнал этот самолет и знал, кто его ведет, но с досадой нахмурился, вставая и снова поднимая огромную тушу рыбы. Он ценил уединенность этих мест и яростно сопротивлялся любым нежданным вторжениям. Они с Лотаром начали последний длинный переход к их коттеджу.

Хейди и девочки увидели их издали и побежали по дюнам им навстречу, а затем окружили Манфреда, смеясь и выкрикивая поздравления. Он тяжело шагал по мягкому песку, а девочки вприпрыжку бежали рядом, и наконец он повесил рыбу на деревянную стойку у кухонной двери. Пока Хейди ходила в дом за своей камерой «Кодак», Манфред снял рубашку, перепачканную рыбьей кровью, и наклонился к крану цистерны с дождевой водой, чтобы смыть кровь с рук и соль с лица.

Когда он снова выпрямился, вода капала с его волос и стекала с обнаженной груди – и тут он внезапно заметил присутствие постороннего.

– Дай полотенце, Руда, – рыкнул он.

Старшая дочь помчалась исполнять его приказ.

– Я вас не ожидал. – Манфред сердито уставился на Шасу Кортни. – Мы с семьей предпочитаем находиться здесь одни.

– Простите. Я понимаю, что вторгся некстати. – Ботинки Шасы были покрыты пылью. Посадочная полоса располагалась в целой миле от коттеджа. – Уверен, вы поймете, когда я объясню, что мое дело безотлагательное и личное.

Манфред вытер лицо полотенцем, стараясь скрыть раздражение, а потом, когда Хейди вышла с фотоаппаратом в руке, неохотно представил ее.

За несколько минут Шаса очаровал и Хейди, и девочек, они заулыбались, но Лотар стоял за спиной отца и лишь неохотно вышел вперед, чтобы пожать руку нежданному гостю. Он научился у отца с подозрением относиться к англичанам.

– Какой потрясающий коб! – восхитился Шаса рыбой на стойке. – Я за много лет такого огромного не видел! Да они и дорастают до таких размеров редко. Где вы его поймали?

Шаса настоял на том, чтобы сфотографировать всю семью рядом с рыбиной. Манфред все еще не надел рубашку, и Шаса заметил старый синеватый сморщенный шрам сбоку на его груди. Шрам походил на след от огнестрельного ранения, но ведь была война, так что многие мужчины теперь носили шрамы. Подумав о военных ранах, Шаса бессознательно поправил повязку на собственном глазу, возвращая фотоаппарат Хейди.

– Вы останетесь на обед, минхеер? – сдержанно спросила она.

– Мне не хотелось бы досаждать вам.

– Мы рады вам.

Хейди была красивой женщиной с большой высокой грудью и широкими полными бедрами. У нее были густые золотисто-русые волосы, и она заплетала их в толстую косу, свисавшую почти до талии… но тут Шаса заметил выражение лица Манфреда де ла Рея и быстро сосредоточил внимание на нем.

– Моя жена права. Добро пожаловать. – Прирожденное гостеприимство африканера не оставило Манфреду выбора. – Идемте, посидим на передней веранде, пока женщины не позовут нас к столу.

Манфред достал из ящика со льдом две бутылки пива, и они рядом уселись в шезлонгах, глядя поверх дюн на колеблемую ветром синеву Индийского океана.

– Вы ведь помните, где мы с вами впервые встретились? – нарушил молчание Шаса.

– Ja, – кивнул Манфред. – Отлично помню.

– Я побывал там два дня назад.

– Залив Уолфиш?

– Да. У той рыбной фабрики и причала, где мы подрались… – Шаса слегка замялся. – И где вы поколотили меня и сунули головой в гору дохлой рыбы.

Манфред удовлетворенно усмехнулся при этом воспоминании:

– Ja, я помню.

Шаса старательно держал себя в руках. Те события до сих пор мучили его, а самодовольство этого человека выводило из себя, но зато воспоминание о детской победе смягчило настроение Манфреда, как и рассчитывал Шаса.

– Странно, что тогда мы были врагами, а теперь стали союзниками, – продолжил Шаса и позволил Манфреду немножко подумать об этом, прежде чем снова заговорил. – Я самым тщательным образом обдумал ваше предложение. Хотя нелегко поменять сторону и многие люди начнут строить худшие предположения о моих мотивах, теперь я вижу, что мой долг перед страной – сделать то, что вы предлагаете, и применить мой талант на благо нации.

– Значит, вы примете предложение премьер-министра?

– Да, вы можете сказать ему, что я войду в правительство, но в свое время и своим путем. Я не стану просто менять место в парламенте, но, когда парламент будет распущен в связи с предстоящими выборами, я откажусь от членства в своей партии и буду баллотироваться от Национальной.

– Хорошо, – кивнул Манфред. – Благородный путь.

Ничего благородного в этом пути не было, и Шаса прекрасно это понимал, так что снова немного помолчал.

– Я благодарен вам за участие в этом деле, минхеер. Я знаю, что вы немало посодействовали в том, чтобы я получил эту возможность. Учитывая то, что произошло между нашими семьями, это необычайный жест.

– В моем решении не было ничего личного. – Манфред покачал головой. – Это просто возможность получить наилучшего человека для определенной работы. Я не забыл, что ваша семья сделала с моей… и никогда не забуду.

– Я тоже не забуду, – тихо произнес Шаса. – Я унаследовал чувство вины… справедливо это или нет, – я никогда не буду знать точно. Однако мне хотелось бы предложить вашему отцу некоторое возмещение.

– Как бы вы это сделали, минхеер? – напряженно и сухо спросил Манфред. – Как бы вы могли компенсировать человеку потерю руки и годы, проведенные в тюрьме? Как бы вы заплатили человеку за искалеченную этой тюрьмой душу?

– Этого мне никогда не компенсировать полностью, – согласился Шаса. – Однако я внезапно и совершенно неожиданно получил возможность вернуть вашему отцу бо`льшую часть того, что было отобрано у него.

– Продолжайте, – предложил Манфред. – Я слушаю.

– Ваш отец получил рыболовную лицензию в двадцать девятом году. Я поискал ее в бюро регистраций. Она до сих пор действительна.

– Что теперь делать с этой лицензией старому человеку? Вы не понимаете – он и физически, и душевно искалечен.

– Рыболовная индустрия в заливе Уолфиш сейчас ожила и процветает. А количество лицензий строго ограниченно. Лицензия вашего отца стоит больших денег.

Он заметил, как что-то мелькнуло в глазах Манфреда, маленькая искра интереса, тут же спрятанная.

– Вы думаете, отцу следует ее продать? – сухо спросил он. – А вы, случайно, не заинтересованы в том, чтобы ее купить? – Он саркастически улыбнулся.

Шаса кивнул:

– Да, конечно, мне хотелось бы ее купить, но, возможно, это не стало бы наилучшим вариантом для вашего отца.

Улыбка Манфреда погасла, он такого не ожидал.

– А что еще он мог бы с ней сделать?

– Мы могли бы снова открыть фабрику и работать по этой лицензии вместе, как партнеры. Ваш отец вкладывает лицензию, а я вкладываю капитал и мои деловые навыки. Через год или два доля вашего отца почти наверняка будет стоить миллион фунтов.

Шаса, говоря это, внимательно наблюдал за Манфредом. Это было больше, гораздо больше, чем деловое предложение. Это было проверкой. Шаса хотел пробиться сквозь гранитную броню этого человека, эту монументальную кольчугу пуританской праведности. Он хотел нащупать слабые места, найти несколько ненадежных звеньев, которые он мог бы использовать позже.

– Миллион фунтов, – повторил он. – Возможно, даже намного больше.

И он снова заметил в светло-огненных глазах этого человека искры, вспыхнувшие всего на мгновение, маленькие желтые искорки жадности. В конце концов этот мужчина оказался просто человеком.

«Теперь я смогу с ним договориться», – подумал Шаса и, чтобы спрятать облегчение, поднял стоявший рядом с ним на полу портфель и открыл его у себя на коленях.

– Я составил примерное соглашение. – Он достал пачку печатных листов. – Вы могли бы показать его отцу, обсудить все с ним.

Манфред взял листы.

– Ja, я с ним повидаюсь, когда вернусь домой на следующей неделе.

– Тут есть одна небольшая проблема, – признался Шаса. – Лицензия была выдана очень давно. Правительственный департамент может ее не признать. Их политика – позволить всего четыре лицензии…

Манфред поднял взгляд от документов.

– С этим проблем не будет, – сказал он.

Шаса поднес к губам кружку с пивом, скрывая улыбку.

Они только что разделили их первый секрет. Манфред де ла Рей собирался использовать свое влияние в личных целях. Как и при потере девственности, в следующий раз будет легче.

Шаса с самого начала осознавал, что будет в кабинете националистов-африканеров аутсайдером. Он отчаянно нуждался в надежном союзнике среди них, а если этот союзник будет связан с ним финансово и еще какими-нибудь нечистыми тайнами, то это закрепит его лояльность и обеспечит Шасе безопасность. Только что Шаса этого достиг, и он пообещал себе добиться огромной прибыли, чтобы подсластить сделку. «Хорошая работа для одного дня», – подумал он, со щелчком закрывая замочек портфеля.

– Очень хорошо, минхеер. Я благодарен вам за то, что уделили мне время. А теперь оставлю вас наслаждаться без помех остатками выходных.

Манфред поднял голову:

– Минхеер, моя жена готовит для нас обед. Она расстроится, если вы уйдете так скоро. – На этот раз его улыбка была дружелюбной. – А вечером я жду в гости хороших друзей на браавлейс, барбекю. У нас много свободных спален. Оставайтесь на ночь. Вы можете улететь завтра, рано утром.

– Вы очень добры.

Шаса откинулся на спинку шезлонга. Между ними что-то изменилось, но интуиция предостерегала Шасу, что в их отношениях остаются тайные глубины, до которых еще предстоит докопаться; и когда он улыбнулся, глядя в топазовые глаза Манфреда де ла Рея, он вдруг ощутил легкий холодок, леденящий порыв ветра сквозь щель воспоминаний. Эти глаза преследовали его. Он пытался что-то вспомнить. Нечто, остающееся затуманенным, но каким-то странно угрожающим. Он гадал, могло ли это исходить из их детской драки. Но нет, он так не думал. Это было нечто другое, ближе по времени и более опасное. Он уже почти поймал это, но тут Манфред снова уставился в контракт, как будто ощутив, что именно ищет в памяти Шаса, и тень ускользнула прежде, чем Шаса успел ее ухватить.

Хейди де ла Рей вышла на веранду в фартуке, но она сменила поблекшую старую юбку и уложила косу на макушке головы.

– Обед готов – и я очень надеюсь, минхеер Кортни, что вы едите рыбу.

За обедом Шаса постарался очаровать всю семью. С Хейди и девочками это было легко. А вот юный Лотар был другим, подозрительным и замкнутым. Однако у Шасы имелись трое собственных сыновей, так что он принялся рассказывать истории о полетах и охоте на крупную дичь, пока наконец глаза мальчика не засияли любопытством и восхищением вопреки его собственной воле.

Когда они встали из-за стола, Манфред нехотя кивнул:

– Ja, минхеер, я должен помнить, что вас никогда нельзя недооценивать.

Этим вечером небольшая компания, состоявшая из мужчины, женщины и четверых детей, пришла через дюны с юга, и дети Манфреда бросились им навстречу и повели на веранду.

Шаса держался в сторонке во время шумной встречи двух семей. Они явно находились в давних близких отношениях друг с другом.

Конечно, Шаса узнал главу второй семьи. Это был крупный мужчина, даже более мощно сложенный, чем Манфред де ла Рей. Он тоже был членом команды боксеров на берлинских Олимпийских играх 1936 года. Потом он работал преподавателем права с университете Стелленбоса, но недавно ушел в отставку, чтобы превратиться в младшего партнера фирмы «Ван Шур, де ла Рей и Стандер», в которой Манфред де ла Рей стал старшим партнером после смерти старого ван Шура несколько лет назад.

Кроме юридической практики, Рольф Стандер выступал главным организатором партии Манфреда и руководил предвыборной кампанией Манфреда в 1948 году. Хотя он сам не был членом парламента, он представлял важную фигуру в Национальной партии, и Шаса знал, что он почти наверняка был и членом Брудербонда, Братства, тайного общества элиты африканеров.

Когда Манфред де ла Рей начал представлять их друг другу, Шаса увидел, что Рольф Стандер узнал его и слегка растерялся.

– Надеюсь, вы не начнете снова забрасывать меня яйцами, минхеер Стандер, – поддразнил его Шаса, и Рольф усмехнулся:

– Только если вы произнесете еще одну дурную речь, минхеер Кортни.

В ходе выборов 1948 года, когда Шаса проиграл Манфреду де ла Рею, этот человек организовал настоящую банду хулиганов, которые срывали встречи Шасы с избирателями. И хотя сейчас Шаса улыбался, он ощущал столь же сильное негодование, как в то время. Но это было стандартной тактикой националистов – срывать митинги оппонентов.

Манфред де ла Рей почувствовал враждебность между ними.

– Скоро мы окажемся на одной стороне, – сказал он, умиротворяюще вставая между ними и кладя руки им на плечи. – Давайте-ка я найду для вас пиво, и мы все выпьем за то, чтобы прошлое оставить в прошлом.

Мужчины отвернулись друг от друга, и Шаса быстро окинул взглядом жену Рольфа Стандера. Она была худой, почти изможденной, и в ней ощущались смирение и усталость, и даже наметанному взгляду Шасы не сразу удалось увидеть, какой хорошенькой она, вероятно, была прежде и какой привлекательной осталась до сих пор. Женщина ответила ему таким же внимательным взглядом, но тут же опустила глаза.

Хейди де ла Рей не упустила этого обмена и теперь взяла женщину за руку и подтолкнула вперед.

– Минхеер Кортни, это моя дорогая подруга Сара Стандер.

– Aangename kennis. – Шаса слегка поклонился. – Приятно познакомиться, мефроу[8].

– Как поживаете, командир эскадрильи? – тихо откликнулась женщина, и Шаса моргнул.

Он не пользовался этим званием со времени войны. Просто из скромности.

– Мы уже встречались? – спросил он, слегка растерявшись, но женщина быстро покачала головой и повернулась к Хейди, чтобы заговорить о детях.

Шаса не смог продолжить разговор с ней, потому что в этот момент Манфред протянул ему пиво, и мужчины с кружками спустились с веранды, чтобы посмотреть, как Лотар и старший сын Стандера, Якобус, разводят огонь для барбекю. Хотя мужской разговор был содержательным, а идеи собеседников интересными – и Манфред, и Рольф были людьми хорошо образованными и высокоинтеллектуальными, – Шаса поймал себя на том, что его мысли то и дело возвращаются к худенькой бледной женщине, знавшей его воинскую должность. Ему хотелось найти возможность поговорить с ней наедине, но он понял, что это едва ли возможно и к тому же опасно. Он прекрасно знал, как оберегают и ревнуют своих женщин африканеры и как легко все могло бы обернуться безобразным инцидентом. Поэтому он держался подальше от Сары Стандер, но весь вечер внимательно наблюдал за ней и постепенно начал замечать скрытые течения в отношениях двух семей. Мужчины, похоже, были очень близки, и не вызывало сомнения, что дружат они очень давно, но вот с женщинами дело обстояло иначе. Они держались друг с другом мило и предупредительно, высоко ценили друг друга… а это было явным признаком глубокого, скрытого женского антагонизма. Шаса приберег для себя то, что он обнаружил, потому что человеческие страсти и слабости были весьма существенным инструментом в его деле, но позже в тот же вечер он сделал еще два важных открытия.

Он перехватил неосторожный взгляд, брошенный Сарой Стандер на Манфреда де ла Рея, когда тот смеялся вместе с ее мужем, и Шаса мгновенно распознал в нем ненависть, именно ту разъедающую ненависть, которую испытывает женщина к некогда любимому человеку. Эта ненависть объяснила Шасе усталость и смирение, почти погубившие красоту Сары Стандер. Это объясняло также и неприязнь, испытываемую женщинами друг к другу. Хейди де ла Рей, должно быть, узнала, что Сара в прошлом любила ее мужа и, возможно, продолжала любить, несмотря на ненависть. Игра чувств и эмоций зачаровывала Шасу, он узнал так много ценного и столько достиг за этот единственный день, что был вполне удовлетворен к тому времени, когда Рольф Стандер созвал свою семью:

– Уже почти полночь, давайте все сюда! Нам еще до дома добираться.

У каждого из них был при себе фонарь, и, пока девочки и женщины шумно обменивались поцелуями, сначала Рольф Стандер, а затем его старший сын Якобус подошли к Шасе, чтобы пожать ему руку.

– До свидания, – сказал Якобус с той естественной вежливостью и уважением к старшим, что прививались каждому ребенку-африканеру с раннего возраста. – Мне бы тоже хотелось когда-нибудь поохотиться на черногривого льва.

Мальчик был высоким, хорошо сложенным, на два или три года старше Лотара; его, как и Лотара, зачаровали охотничьи истории Шасы, но в нем было нечто знакомое, что не давало Шасе покоя весь вечер. Лотар сейчас стоял рядом с другом, вежливо улыбаясь, и внезапно Шасу осенило.

У мальчиков были одинаковые глаза, бледные кошачьи глаза де ла Рея. На мгновение он затруднился это объяснить, но потом все встало на свои места. Ненависть Сары Стандер получила объяснение. Манфред де ла Рей был отцом ее сына.

Шаса стоял рядом с Манфредом на верхней ступени лестницы веранды, и они оба провожали взглядами семью Стандеров, шагавшую через дюны, – лучи их фонарей метались в разные стороны, пронзительные детские голоса постепенно затихали в ночи, – и Шаса задавался вопросом, сможет ли он когда-либо сложить вместе все кусочки головоломки, собранные им за этот вечер, и в полной мере выяснить уязвимость Манфреда де ла Рея. Однажды это может оказаться жизненно важным.

Не представило бы особого труда тайком поискать записи о дате регистрации брака Сары Стандер и сравнить их с датой рождения ее старшего сына, но как выудить у нее истинное значение того, что она упомянула его воинскую должность? Она назвала его командиром эскадрильи. Она его знала, сомневаться не приходилось, но откуда? Шаса улыбнулся. Он наслаждался хорошей загадкой, Агата Кристи была одним из его любимых авторов. Он поработает над этим…

Шаса проснулся, когда серый рассвет едва просочился сквозь полог над его кроватью, а пара сорокопутов пронзительно пела один из своих сложных дуэтов в кустах на дюнах. Он снял пижаму, которую дал ему Манфред, и надел халат, прежде чем тихо выскользнуть из безмолвного коттеджа и спуститься к пляжу.

Он плавал обнаженным, разрезая холодную зеленую воду взмахами рук, ныряя под очередную пенную волну прибоя, пока не освежился как следует; потом он медленно поплыл параллельно берегу в пяти сотнях ярдов от него. Шанс нападения акул был невелик, но такая возможность лишь обостряла наслаждение. Потом, поймав волну, он вместе с ней докатился до берега и выбрался на сушу, смеясь от возбуждения и радости жизни.

На крыльцо веранды он поднимался тихо, не желая побеспокоить семью, но какое-то движение в дальнем конце веранды остановило его. Манфред сидел в одном из шезлонгов с книгой в руках. Он уже побрился и оделся.

– С добрым утром, минхеер, – приветствовал его Шаса. – Вы сегодня снова собираетесь рыбачить?

– Сегодня воскресенье, – напомнил ему Манфред. – Я не ловлю рыбу по воскресеньям.

– Ах да.

Шаса удивился тому, что вдруг почувствовал себя виноватым из-за наслаждения купанием, а потом узнал древнюю черную книгу в кожаном переплете.

– Библия, – заметил он, и Манфред кивнул:

– Ja, я читаю по несколько страниц перед началом каждого дня, но в воскресенье или когда мне предстоят сложные дела – мне нравится прочитывать целую главу.

«Хотелось бы знать, сколько глав ты прочитал перед тем, как соблазнить жену лучшего друга», – подумал Шаса, однако вслух сказал:

– Да, эта книга приносит большое утешение.

Но он попытался не поддаваться ханжеству, когда шел одеваться.

Хейди приготовила гигантский завтрак, от бифштексов до маринованный рыбы, но Шаса съел лишь яблоко и выпил чашку кофе, прежде чем извиниться и встать из-за стола.

– Прогноз по радио обещает сегодня дождь, попозже. Я хочу вернуться в Кейптаун до того, как испортится погода.

– Я провожу вас до аэродрома. – Манфред быстро поднялся.

Никто из них не проронил ни слова, пока они не добрались до гребня холмов, и тогда Манфред внезапно спросил:

– Ваша матушка – как она поживает?

– С ней все хорошо. Она всегда хорошо себя чувствует и, похоже, даже не думает стареть. – Наблюдая за выражением лица Манфреда, Шаса продолжил: – Вы всегда спрашиваете о ней. А когда вы с ней встречались в последний раз?

– Она удивительная женщина, – невозмутимо произнес Манфред, уклоняясь от ответа.

– Я пытался как-то исправить те беды, что она причинила вашей семье, – не отступал Шаса, но Манфред словно и не слышал.

Он остановился на тропе, словно для того, чтобы полюбоваться пейзажем, но его дыхание стало неровным. Шаса взял слишком высокий темп при подъеме.

«А он далеко не в блестящем состоянии», – позлорадствовал Шаса. Его собственное дыхание не сбилось, а его тело было стройным и крепким.

– Это прекрасно, – сказал Манфред, и, лишь когда он широким жестом обвел горизонт, Шаса понял, что он говорит о стране.

Шаса посмотрел в ту же сторону и увидел, что вдали за океаном поднимаются голубые хребты Лангеберга, и это действительно было прекрасно.

– «И сказал ему Господь: „Вот та земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «Семени твоему дам ее»“»… – тихо процитировал Манфред. – Господь даровал ее нам, и наш священный долг – сохранить ее для наших детей. Ничто другое не важно по сравнению с этим долгом.

Шаса молчал. Он не собирался это оспаривать, хотя ему это казалось слишком театральным.

– Нам даровали рай. Мы должны ценой жизни противостоять всем усилиям разрушить его или изменить, – продолжил Манфред. – А очень многие попытаются это сделать. Они уже объединяются против нас. И в грядущие дни нам понадобятся сильные люди.

Шаса снова промолчал, но теперь молчание окрасилось скептицизмом. Манфред повернулся к нему.

– Я вижу вашу улыбку, – серьезно произнес он. – Вы не видите угроз тому, что мы построили здесь, на оконечности Африки?

– Как вы и сказали, эта земля – действительно рай. Кому бы захотелось ее изменить? – спросил Шаса.

– Сколько африканцев у вас работает, минхеер? – Манфред, казалось, хотел сменить тему.

– В целом почти тридцать тысяч, – недоуменно нахмурился Шаса.

– Тогда вы скоро поймете всю серьезность моего предостережения, – проворчал Манфред. – Среди коренного населения подрастает новое поколение бунтарей. Это носители тьмы. Они не уважают старые порядки, которые так тщательно создавали наши предки и которые до сих пор надежно нам служили. Нет, они хотят все разрушить. Как марксистские монстры уничтожили общественный строй в России, так и они хотят уничтожить все, что построил в Африке белый человек.

Когда Шаса ему ответил, в его тоне звучало пренебрежение:

– Огромное количество наших чернокожих счастливы и законопослушны. Они дисциплинированы, послушны властям, их собственные племенные законы точно так же строги и так же их ограничивают, как наши законы. Сколько среди них агитаторов и велико ли их влияние? Не много и не велико, я бы так предположил.

– Мир за короткое время после войны изменился сильнее, чем когда-либо за сотню лет прежде. – Манфред уже отдышался и заговорил горячо и выразительно на своем родном языке. – Племенные законы, которые управляли нашим чернокожим народом, теряют силу, когда люди покидают сельские районы и стекаются в города в поисках лучшей жизни. Там они учатся всем порокам белого человека и созревают для ереси носителей тьмы. Уважение, которое они питали к белому человеку и его правительству, может легко превратиться в презрение, особенно если они заметят в нас хоть какую-то слабость. Черный человек уважает силу и презирает слабость, и их новые черные агитаторы намерены изучить наши слабости и выставить их напоказ.

– Откуда вы знаете? – спросил Шаса и тут же разозлился на себя. Обычно он не задавал банальных вопросов, но Манфред ответил совершенно серьезно:

– Мы имеем среди чернокожих всеобъемлющую сеть информаторов, это единственный способ, с помощью которого полиция может эффективно выполнять свою работу. Мы знаем, что они задумали масштабную кампанию неповиновения закону, особенно тем законам, которые были приняты за последние несколько лет, – Акту о групповых территориях, Акту о регистрации населения и закону о пропусках, – иначе говоря, законам, необходимым для защиты нашего сложного населения от зла расового смешения.

– В каком виде они начнут эту кампанию?

– Преднамеренное неповиновение, попрание закона, бойкот предприятий, принадлежащих белым, и массовые забастовки на рудниках.

Шаса нахмурился, производя подсчеты. Такая кампания напрямую угрожала его предприятиям.

– Саботаж? – спросил он. – Уничтожение собственности – они и это планируют?

Манфред покачал головой:

– Похоже, что нет. Тут агитаторы разделились. Среди них, кстати, есть и белые, некоторые старые товарищи из коммунистической партии. Есть несколько человек, которые выступают за насильственные действия и саботаж, но большинство явно готово ограничиться мирным протестом – на данный момент.

Шаса облегченно вздохнул, а Манфред снова покачал головой:

– Не стоит слишком расслабляться, минхеер. Если мы не сумеем это предотвратить, если мы сейчас проявим слабость, это лишь обострит ситуацию, притом не в нашу пользу. Посмотрите, что происходит в Кении и Малайе.

– Почему бы вам просто не арестовать зачинщиков сейчас, пока все не началось?

– У нас нет таких полномочий, – напомнил ему Манфред.

– Тогда вам следовало бы получить их, черт побери!

– Ja, нам нужны такие полномочия, чтобы делать свою работу, и скоро они у нас будут. А пока мы должны позволить змее высунуть голову из норы, а уже потом отрубить ее.

– Когда все это начнется? – требовательно спросил Шаса. – Я должен принять меры, чтобы подготовиться к забастовкам и беспорядкам…

– Это как раз то, в чем мы не уверены, и мы не думаем, что Африканский национальный конгресс уже принял решение…

– Африканский национальный конгресс! – перебил его Шаса. – Но разве они не за нас? Они существуют уже лет сорок или около того, и они всегда предпочитают мирные переговоры. Их лидеры – достойные люди.

– Были такими, – поправил его Манфред. – Но старых руководителей сменили молодые, более опасные фигуры. Люди вроде Манделы и Тамбо и прочие, еще более злонамеренные. Как я уже говорил, времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними.

– Я и не представлял, что угроза настолько реальна.

– Мало кто представляет, – согласился Манфред. – Но уверяю вас, минхеер, в нашем маленьком раю подрастает змеиное гнездо.

Какое-то время они шли молча к глиняной посадочной полосе, где стоял голубой с серебром «москит» Шасы. Пока Шаса забирался в кабину и готовил машины к полету, Манфред стоял у крыла и наблюдал за ним. Когда Шаса закончил проверку, он вернулся к Манфреду.

– Есть один верный способ победить этого врага, – сказал Шаса. – Этот новый воинственный Африканский конгресс.

– Какой же, минхеер?

– Опередить их. Отнять у черных людей причины жаловаться, – сказал Шаса.

Манфред молчал, глядя на Шасу своими неумолимыми желтыми глазами. А потом спросил, тщательно подбирая слова:

– Вы предлагаете дать туземцам политические права, минхеер? Вы думаете, что мы должны уступить попугайскому крику «Один человек – один голос»? Вы этому верите, минхеер?

От ответа Шасы зависели все планы Манфреда. Он гадал, мог ли он настолько ошибиться в своем выборе. Любой человек, верящий в подобное, никогда не смог бы стать членом Национальной партии, не говоря уже о том, чтобы нести ответственность в ранге члена кабинета министров. Он испытал огромное облегчение, когда Шаса презрительно отверг эту идею:

– Боже милостивый, нет! Это стало бы нашим концом и концом белой цивилизации на этой земле. Черным незачем голосовать, им нужен кусок пирога. Мы должны поощрять развитие чернокожего среднего класса, он станет буфером между нами и революционерами. Я еще никогда не видел человека с полным животом и набитым бумажником, которому захотелось бы что-то менять.

Манфред усмехнулся:

– Это хорошо, мне нравится. Вы правы, минхеер. Нам нужно огромное богатство, чтобы заплатить за нашу концепцию апартеида. Это обойдется дорого, мы признаем. Вот почему мы выбрали вас. И рассчитываем, что вы поможете найти деньги, чтобы оплатить наше будущее.

Шаса протянул руку, и Манфред пожал ее.

– Теперь о личном, минхеер: я рад слышать, что ваша жена приняла к сведению ваши предупреждения. Донесения моего специального отдела говорят, что она вышла из этой ее либеральной левой ассоциации и больше не принимает никакого участия в политических протестах.

– Я убедил ее, что все это бессмысленно, – улыбнулся Шаса. – Она решила заняться археологией вместо большевизма.

Они рассмеялись, и Шаса снова поднялся в кабину. Моторы завелись с прерывистым ревом, и голубой дымок вырвался из выхлопных отверстий, быстро тая. Шаса вскинул руку в салюте и закрыл фонарь кабины.

Манфред провожал его взглядом, пока самолет катил к концу взлетной полосы, потом с ревом возвратился обратно и взмыл ввысь вспышкой серебра и голубизны. Манфред прикрыл ладонью глаза, наблюдая за удалявшимся на юг «москитом», и снова ощутил странную, почти мистическую связь крови и судьбы с этим человеком под плексигласовым куполом кабины, когда Шаса покачал крыльями, прощаясь. Хотя они сражались и ненавидели друг друга, их народы были связаны схожими узами и в то же время разделены религией, языком и политическими убеждениями.

«Мы братья, ты и я, – подумал Манфред. – И за ненавистью кроется потребность выживания. Если ты присоединишься к нам, за тобой могут последовать и другие англичане, ведь все равно никто из нас не сможет выжить в одиночку. Африканеры и англичане, мы связаны так крепко, что если упадет один, то мы оба утонем в черном океане».

– Гаррик должен носить очки, – сказала Тара, наливая свежего кофе в чашку Шасы.

– Очки? – Он оторвался от газеты. – Что ты имеешь в виду, какие очки?

– Я имею в виду стекла для глаз – очки. Я сводила его к окулисту, пока тебя не было. У него близорукость.

– Но никто в нашей семье никогда не носил очков!

Шаса через стол посмотрел на сына, и Гаррик виновато опустил голову. До этого момента он не осознавал, что опозорил всю семью. Он думал, что унижение, связанное с очками, касается только его одного.

– Очки. – Шаса не скрывал презрения. – Когда ему подберут очки, ты можешь заодно попросить их приладить пробку к его свистку, чтобы он перестал еще и мочиться в постель.

Шон весело хохотнул и ткнул брата локтем в ребра, а Гаррик вспыхнул, защищаясь.

– Но, папа, я не мочился в постель с прошлой Пасхи! – яростно заявил он, покраснев от смущения и стараясь не допустить слез.

Шон сложил пальцы кольцами и сквозь них посмотрел на брата.

– Нам придется звать тебя Сова – Мокрая Простынка, – предположил он.

Майкл, как всегда, бросился на защиту брата.

– Совы очень мудрые, – рассудительно напомнил он. – Поэтому Гарри и вышел на первое место по успеваемости в классе. А ты на каком, Шон?

Шон молча уставился на него. Майкл всегда умел возразить мягко, но язвительно.

– Ладно, джентльмены. – Шаса вернулся к газете. – Никаких кровопролитий за завтраком, будьте любезны.

Изабелла решила, что слишком долго оставалась без внимания и пора снова стать центром семейной вселенной. Отец пока что уделял больше внимания ее братьям, и она еще не получила должного. Отец вернулся домой накануне поздно вечером, когда она уже давно лежала в постели, и традиционный ритуал возвращения домой не разыгрался как следует. Конечно, он поцеловал ее, обнял и сказал, какая она красавица, но один жизненно важный аспект был упущен, и хотя Изабелла знала, что спрашивать об этом – дурной тон, она уже слишком долго сдерживалась.

– А ты йазве не пйивез мне подайок? – пропищала она, и Шаса опять опустил газету.

– Подайок? Что еще за подайок?

– Не будь таким глупышкой, папочка! Ты и сам знаешь!

– Белла, ты же знаешь, что не должна выпрашивать подарки! – выбранила дочь Тара.

– А если я не скажу, папа может просто забыть! – вполне разумно возразила девочка и состроила Шасе ангельское личико.

– Боже милостивый! – Шаса щелкнул пальцами. – Я действительно чуть не забыл!

Изабелла принялась взволнованно подскакивать на своем высоком стуле.

– У тебя есть! У тебя есть что-то для меня!

– Сначала доешь свою овсянку, – потребовала Тара, и ложка Изабеллы тут же застучала по фарфору, когда девочка стремительно доедала кашу и подчищала тарелку.

Потом все отправились из комнаты для завтраков в кабинет Шасы.

– Я самая симпатичная! Мне первой!

Изабелла на ходу изобретала для себя правила жизни.

– Ладно, симпатичная. Встань первой в очереди, пожалуйста.

С предельно сосредоточенным выражением лица Изабелла сняла обертку со своего подарка.

– Кукла! – пискнула она и осыпала поцелуями обаятельное фарфоровое личико. – Ее зовут Олеанда, и я уже люблю ее!

Изабелла обладала, наверное, едва ли не лучшей в мире коллекцией кукол, но все прибавления к ней встречались с восторгом.

Когда Шон и Гарри получили свои длинные пакеты, они благоговейно затихли. Они знали, что это такое, – они оба давно и красноречиво просили об этом и теперь, когда это появилось, боялись даже прикоснуться к подаркам из опасения, что они исчезнут в клубах дыма. А Майкл храбро скрыл свое разочарование; он надеялся на книгу, поэтому втайне встал на сторону матери, когда та раздраженно воскликнула:

– О Шаса, ты ведь не привез им ружья?

Все три винтовки были одинаковыми. Магазинные винчестеры двадцать второго калибра, достаточно легкие, чтобы мальчики могли с ними справиться.

– Это лучшее из всего, что мне когда-либо дарили! – Шон достал винтовку из картонной коробки и нежно погладил ореховый приклад.

– Мне тоже. – Гаррик все еще не мог заставить себя взять оружие. Он опустился на колени перед открытой коробкой, стоявшей посреди кабинета, восторженно глядя на свою мечту.

– Просто супер, папа! – сказал Майкл, неловко держа винтовку, но его улыбка выглядела неубедительно.

– Не произноси это слово! – прикрикнула на него Тара. – Оно слишком американское и вульгарное!

Но злилась она на Шасу, а не на Майкла.

– Смотрите. – Гарри наконец дотронулся до винтовки. – На ней мое имя… она получила мое имя! – Он кончиками пальцев погладил гравировку на стволе, а потом посмотрел на отца с близоруким обожанием.

– Жаль, что ты не привез им ничего, кроме оружия, – выпалила Тара. – Я просила тебя этого не делать, Шаса! Я ненавижу его!

– Ну, дорогая, они должны иметь винтовки, если собираются отправиться со мной на сафари.

– Сафари! – ликующе воскликнул Шон. – Когда?

– Вам пора многое узнать о буше и зверях. – Шаса обнял Шона за плечи. – Нельзя жить в Африке, не зная разницы между панголином и медвежьим павианом.

Гарри схватил свою новую винтовку и подошел как можно ближе к отцу, чтобы Шаса мог обнять его другой рукой – если бы захотел. Однако Шаса разговаривал с Шоном.

– Мы отправимся на юго-запад в июньские каникулы, возьмем пару грузовиков на руднике Ха’ани и поедем через пустыню, пока не доберемся до болот Окаванго.

– Шаса, я не понимаю, как ты можешь учить собственных детей убивать этих прекрасных животных. Я действительно этого не понимаю, – с горечью произнесла Тара.

– Охота – мужское занятие, – согласился Шаса. – Тебе необязательно понимать – тебе даже смотреть необязательно.

– А я могу поехать, папа? – робко спросил Гарри, и Шаса взглянул на него.

– Тебе придется отполировать свои новые очки, чтобы рассмотреть, во что стреляешь. – Но он тут же смягчился. – Конечно, и ты поедешь, Гарри.

Потом он посмотрел на Майкла, стоявшего рядом с матерью.

– А как насчет тебя, Майки? Тебе это интересно?

Прежде чем ответить, Майкл виновато посмотрел на мать, потом тихо произнес:

– Да, спасибо, па. Это, должно быть, весело.

– Ваш энтузиазм весьма трогателен, – усмехнулся сыновьям Шаса. – Отлично, джентльмены, все винтовки заприте в оружейной комнате, будьте любезны. Никто до них не дотрагивается без моего разрешения и вне моего присутствия. Первый урок стрельбы проведем сегодня вечером, когда я вернусь домой.

Шаса действительно вернулся в Вельтевреден, имея в запасе два часа светлого времени, и повел мальчиков на стрельбище, которое устроил с расчетом на собственное охотничье оружие. Оно находилось за виноградниками, достаточно далеко от конюшен, чтобы не потревожить лошадей или другую домашнюю живность.

Шон, обладающий координацией настоящего атлета, был прирожденным стрелком. Легкая винтовка сразу же стала продолжением его тела, и через несколько минут он научился контролировать дыхание и без напряжения спускать курок. Майкл был почти так же хорош, но его это дело не слишком интересовало, и он быстро терял сосредоточение.

Гарри так старался, что дрожал, а лицо кривилось от усилий. Очки в роговой оправе, которые этим утром Тара получила для него у окулиста, постоянно сползали на кончик носа и запотевали, когда он целился, и ему понадобилось десять выстрелов, прежде чем он попал в цель.

– Тебе незачем нажимать на курок с такой силой, Гарри! – с покорностью судьбе твердил ему Шаса. – Уверяю тебя, это не заставит пулю лететь дальше или быстрее.

Уже почти стемнело, когда все четверо вернулись домой, и Шаса отвел сыновей в оружейную и показал, как вычистить оружие, прежде чем запереть его.

– Шон и Майки готовы стрелять по голубям, – заявил Шаса, когда все гурьбой направлялись наверх, чтобы переодеться к ужину. – Гарри, тебе нужно еще немного потренироваться, иначе у голубя больше шансов умереть от старости, а не от твоей пули.

Шон взорвался хохотом:

– Убей их старостью, Гарри!

Майкл не присоединился к разговору. Он представлял одного из тех милых сизых голубей, что устроили гнездо на карнизе за окном его спальни, как он умирает в вихре вырванных перьев, роняя алые капли на пути к земле. Это вызвало у него настоящую тошноту, но он знал, что отец этого и ожидал от него.

В тот вечер дети, как обычно, подошли по очереди к Шасе, чтобы пожелать спокойной ночи, когда он завязывал черный галстук-бабочку. Изабелла была первой.

– Я и на минутку не засну, пока ты не вернешься домой, папочка! – предупредила она его. – Я буду просто лежать в темноте, и все!

Следующим был Шон.

– Ты лучший папа в мире! – сообщил он, когда они с Шасой пожимали друг другу руки. Поцелуи были для неженок и малышей.

– Дашь мне письменное заверение в этом? – торжественно спросил Шаса.

А вот отвечать Майклу всегда было труднее всего.

– Па, а зверям и птицам очень больно, когда ты в них стреляешь?

– Нет, если ты научишься стрелять как следует, – заверил его Шаса. – Но, Майки, у тебя слишком богатое воображение. Ты не сможешь всю жизнь постоянно тревожиться за животных и других людей.

– Почему нет, папа? – тихо спросил Майкл, и Шаса посмотрел на наручные часы, чтобы скрыть раздражение.

– Мы должны к восьми часам быть в Кельвин-Гроув. Ты не против, если мы поговорим об этом как-нибудь потом, Майки?

Гаррик подошел последним. Он робко стоял в дверях гардеробной Шасы, но его голос прозвучал решительно, когда он заявил:

– Я научусь быть хорошим стрелком, как Шон. Ты еще будешь гордиться мной, папа. Обещаю.

Уйдя из крыла родителей, Гаррик отправился в детскую. Няня остановила ее у двери комнаты Изабеллы:

– Она уже спит, мастер Гарри.

В комнате Майкла они обсудили обещанное сафари, но внимание Майкла то и дело возвращалось к книге, которую он держал в руках, и Гарри оставил его в покое.

Он осторожно заглянул к Шону, готовый удрать в любую секунду, если старший брат проявит хоть какие-то признаки игривости. Одно из любимых выражений братской привязанности Шона называлось «каштан» и состояло в том, что Шон болезненно тыкал в выступающие ребра Гарри. Однако этим вечером Шон развалился на кровати, упираясь пятками в стену, а затылком почти касаясь пола, и держал перед лицом комикс – историю Супермена.

– Спокойной ночи, Шон, – сказал Гарри.

– Вот это история! – откликнулся Шон, не опуская комикса.

Гаррик благодарно удалился в свою спальню и запер дверь. Потом он встал перед зеркалом и стал изучать в отражении свои новые очки.

– Я ненавижу их! – с горечью прошептал он, а когда он снял очки, они оставили красные вмятины на его переносице.

Опустившись на колени, Гаррик выдвинул плинтус под встроенным гардеробом и сунул руку в потайную нишу за ним. Никто, даже Шон, не обнаружил этого тайника.

Гарри осторожно достал драгоценный сверток. Он восемь недель копил карманные деньги, но это стоило каждого пенни. Посылка пришла в простой бумажной упаковке с личным письмом от самого мистера Чарльза Атласа. «Дорогой Гаррик», – начиналось письмо, и Гаррика переполнял восторг, что такой великий человек снизошел до него.

Он положил руководство на кровать и разделся до пижамных штанов, просматривая уроки.

– Динамическое напряжение, – прошептал он вслух, а потом встал перед зеркалом в нужную позу. Начав серию упражнений, Гаррик негромко напевал в такт: – Больше и больше во всех отношениях, я становлюсь лучше с каждым днем.

Закончив, он весь обливался потом, но напряг руку и внимательно к ней присмотрелся.

– Точно, они больше. – Гарри постарался отогнать сомнения, тыча пальцем в маленькие мускулы бицепсов. – Они действительно стали больше!

Он спрятал курс упражнений в свой тайник и вернул на место выдвижной плинтус. Потом достал из гардероба дождевик и расстелил его на досках пола.

Гаррик с восхищением читал о том, как Фредерик Селус, знаменитый африканский охотник, в детстве закалялся, зимой ложась спать на полу без одеяла. Гаррик выключил свет и улегся на плащ. Да, ночь предстояла длинная и неудобная, он уже знал это по опыту, доски пола были твердыми, как железо, но дождевик помогал скрыть от Шона ночные мочеиспускания, когда тот являлся с утренней проверкой, и Гаррик был уверен, что и астма у него слегка ослабела с тех пор, как он перестал спать на мягком матрасе под одеялом из гагачьего пуха.

– Мне становится лучше с каждым днем, – прошептал он, закрывая глаза и приказывая себе не обращать внимания на холод и твердость пола. – И однажды папа станет гордиться мной – точно так же, как он гордится Шоном.

– Думаю, твоя речь этим вечером была очень хороша, даже для тебя, – сказала Тара, и Шаса удивленно посмотрел на нее. Он уже давно не слышал от нее комплиментов.

– Спасибо, дорогая.

– Я иногда забываю, насколько ты одаренный человек, – продолжила она. – Просто у тебя все выглядит таким легким и естественным.

Шаса был так тронут, что мог бы потянуться к ней и погладить, но она отодвинулась от него, а «роллс-ройс» был слишком широк.

– Должен сказать, ты сегодня выглядишь абсолютно ошеломительно, – вместо этого ответил он комплиментом, но, как он и ожидал, Тара лишь скривилась в ответ.

– Ты действительно хочешь взять мальчиков на сафари?

– Дорогая, мы должны позволить им самим составить мнение о жизни. Шону это понравится, но насчет Майки я не уверен, – ответил Шаса, и Тара отметила, что он даже не упомянул Гаррика.

– Что ж, если ты так решил, я воспользуюсь их отсутствием. Мне предложили участвовать в археологических раскопках у карстовых пещер.

– Но у тебя нет опыта, – удивился Шаса. – А это очень важное место. Зачем им тебя приглашать?

– Затем, что я предложила вложить в раскопки две тысячи фунтов, вот зачем.

– Вижу, это откровенный шантаж. – Шаса язвительно усмехнулся, поняв причину ее лести. – Хорошо, договорились. Завтра я выпишу тебе чек. Надолго ты туда отправляешься?

– Пока не знаю.

Но при этом она подумала: «Столько, сколько я смогу быть рядом с Мозесом Гамой».

Раскопки в карстовых пещерах находились всего в часе езды на машине от дома в Ривонии. Тара сунула руку под меховую накидку и коснулась своего живота. Вскоре это станет заметно – ей нужно найти повод исчезнуть с глаз своей семьи. Ее отец и Шаса ничего бы не заметили, она не сомневалась в этом, но Сантэн де Тири-Кортни-Малкомс обладала ястребиным взглядом.

– Полагаю, моя матушка согласится позаботиться об Изабелле, пока тебя не будет, – говорил тем временем Шаса, и Тара кивала, а ее сердце пело.

«Мозес, я возвращаюсь к тебе; мы оба к тебе возвращаемся, мой дорогой».

Всякий раз, когда Мозес Гама приезжал в Дрейкс-фарм, это было подобно возвращению короля в собственные владения после успешного крестового похода. Уже через несколько минут после его прибытия весть об этом почти телепатически разносилась по всему обширному черному поселению, и над ним повисало чувство ожидания, такое же ощутимое, как дым от десяти тысяч костров.

Мозес обычно приезжал вместе со своим единокровным братом, Хендриком Табакой, в фургоне мясника. Хендрик владел сетью из дюжины мясных лавок в черных поселениях по всему Витватерсранду, так что надпись на бортах фургона соответствовала действительности. Небесно-голубыми и алыми буквами она сообщала:

PHUZA MUHLE BUTCHERY

ЛУЧШЕЕ МЯСО ПО ЛУЧШЕЙ ЦЕНЕ

На местном диалекте «phuza muhle» означало «Ешь хорошо», а фургон предоставлял идеальное прикрытие для Хендрика Табаки, куда бы он ни направлялся. Независимо от того, действительно ли он доставлял туши животных в свои мясные лавки или товары в свои универсальные магазины, или занимался менее традиционным бизнесом вроде развозки незаконно сваренного спиртного, прославленного скокиаана — «городского динамита», – или доставлял девушек к их рабочим местам рядом с поселениями, где жили чернокожие рабочие золотых рудников, чтобы красотки могли быстренько облегчить монашеское житие шахтеров, или же он ездил по делам Африканского профсоюза шахтеров, этого сплоченного и могучего братства, чье существование белое правительство отказывалось признавать, – голубой с красным фургон оказывался самым подходящим экипажем. Садясь за руль, Хендрик надевал шоферскую кепку с козырьком и куртку цвета хаки с дешевыми медными пуговицами. Вел он машину степенно и с полным вниманием ко всем дорожным правилам, так что за двадцать лет его ни разу не остановила полиция.

Когда он привел фургон в Дрейкс-фарм, а Мозес сидел рядом с ним на пассажирском сиденье, они вступили на территорию собственной крепости. Именно здесь они упрочили свою репутацию, приехав двадцать лет назад из глубин Калахари. Хотя они были сыновьями одного отца, они отличались друг от друга почти во всем. Мозес был молод, высок и невероятно красив, а Хендрик – на много лет старше, огромный, как бык, с лысой головой, покрытой шрамами, и выбитыми и сломанными зубами.

Мозес был умен и стремителен, учился сам, набираясь больших знаний, обладал харизмой и умел увлечь за собой людей, а Хендрик был его преданным лейтенантом, признающим авторитет младшего брата и исполняющим его приказы быстро и безжалостно. Хотя идея создания собственной империи пришла в голову Мозесу Гаме, осуществил эту мечту именно Хендрик. Как только ему показали, что нужно делать, Хендрик Табака ухватился за дело с цепкостью бульдога.

Для Хендрика то, что они построили, – торговые предприятия, законные и незаконные, профсоюз и его личная армия силовиков-исполнителей, которую знали как «буйволов» и боялись во всех поселениях шахтеров и черных незаконных городков, – все это и было конечной целью само по себе. Но для Мозеса Гамы дело обстояло иначе. То, чего он уже достиг, было лишь первой ступенью в его стремлении к чему-то куда более великому, и хотя он много раз объяснял это Хендрику, брат не мог по-настоящему осмыслить грандиозность замысла Мозеса Гамы.

За двадцать лет, прошедших с тех пор, как они приехали сюда, Дрейкс-фарм полностью изменился. В те давние дни это было небольшое незаконное поселение, прилепившееся, словно какой-нибудь паразит, к телу огромного комплекса золотых рудников, образовывавших центральный Витватерсранд. Оно представляло собой скопище убогих хижин, сооруженных в открытом вельде из обломков мебели и плетней, ржавых листов жести, расплющенных канистр из-под керосина и просмоленного картона, с открытыми сточными канавами и выгребными ямами, там не было чистой воды и электричества, не было школ, больниц и полиции, а градоначальники Йоханнесбурга вообще не признавали его за человеческое местообитание.

Только после войны административный совет Трансвааля решил трезво взглянуть на реальность и отобрать землю у отсутствующих владельцев. Все три тысячи акров были объявлены официальным городским поселением, отведенным для проживания чернокожих жителей по Акту о групповых территориях. Городку оставили его изначальное название, Дрейкс-фарм, потому что это подразумевало его связь со старым Йоханнесбургом, в отличие от более приземленного наименования соседнего Соуэто, или Юзго, что было простым сокращением от «юго-западных городов». В Юзго уже проживало более полумиллиона черных, в то время как Дрейкс-фарм не насчитывал и половины этого числа.

Власти обнесли оградой новый городок и застроили бо`льшую его часть скучными рядами маленьких трехкомнатных коттеджей, совершенно одинаковых, не считая номеров, нанесенных по трафарету на фасады из бетонных блоков. Домики стояли близко друг к другу, их разделяли узкие пыльные проулки, а плоские крыши из рифленого оцинкованного железа сияли на солнце высокогорного вельда, как десять тысяч зеркал.

В центре городка стояли административные здания, где под надзором горстки белых муниципальных инспекторов черные служащие собирали ренту и занимались основными услугами вроде очистки воды и удаления мусора. За этой достойной Оруэлла картиной унылого и бездушного порядка скрывалась изначальная часть Дрейкс-фарм с его лачугами, питейными заведениями и борделями – и именно здесь по-прежнему жил Хендрик Табака.

Когда он медленно вел свой фургон через новый район городка, люди выходили из коттеджей, чтобы проводить его взглядом. В основном это были женщины и дети, потому что мужчины уходили каждый день рано утром, отправляясь на работу в город, и возвращались лишь с наступлением темноты. Узнав Мозеса, женщины хлопали в ладоши и пронзительно кричали, приветствуя его как вождя племени, а дети бежали за фургоном, пританцовывая и смеясь от волнения, что находятся так близко к великому человеку.

Фургон медленно проехал мимо кладбища, где неаккуратные могилы выглядели похожими на входы в большие кротовьи норы. На некоторых могилах стояли грубо сколоченные кресты, над другими развевались на ветру потрепанные флажки, а для умиротворения духов здесь же размещались подношения в виде еды, поломанной домашней утвари и причудливо вырезанных из дерева тотемов, – христианские символы соседствовали с символами тех, кто почитал животных или колдовские силы. Фургон проследовал дальше, в старый городок, в беспорядочно проложенные улочки, где лотки знахарей стояли рядом с теми, на которых продавались еда, ткани, ношеная одежда и краденые радиоприемники. Здесь куры и свиньи копались в грязных колеях дороги, голые малыши с одной лишь ниткой бус на толстых маленьких животиках садились облегчиться между лотками, юные шлюхи откровенно предлагали себя и царили невероятные вонь и шум.

Это был мир, в который никогда не ступала нога белого человека и куда даже чернокожая муниципальная полиция являлась только по вызову и по молчаливому согласию. Это был мир Хендрика Табаки, здесь его жены присматривали за его девятью домами в самом центре старого квартала. Это были прочные, хорошо построенные дома из обожженного кирпича, но снаружи они намеренно оставались ободранными и неухоженными, чтобы сливаться с окружающим убожеством. Хендрик давно научился не привлекать внимания к себе и своему имуществу. У каждой из его девяти жен имелся собственный дом, они стояли вокруг чуть более внушительного дома Хендрика, и он не ограничивал себя женщинами своего племени овамбо. Его женами были пондо и коса, финго и басуто, но не зулу. Хендрик никогда не допустил бы зулуску в свою постель.

Все они вышли приветствовать его и его прославленного брата, как только Хендрик остановил фургон у пристройки за собственным домом. Поклоны женщин и их негромкое уважительное хлопанье в ладоши провожали мужчин в гостиную дома Хендрика, где в дальнем конце стояли, словно троны, два плюшевых кресла, покрытые леопардовыми шкурами. Когда братья уселись, две младшие жены принесли кувшины со свежим просяным пивом, густым, как кашица, терпким, шипучим и холодным благодаря работавшему на керосине холодильнику; и когда братья освежились, явились сыновья Хендрика, чтобы поприветствовать отца и выразить почтение дяде.

Сыновей было много, потому что Хендрик Табака был здоровым и крепким мужчиной и регулярно, каждый год, оплодотворял своих жен. Однако сегодня присутствовали не все старшие сыновья. Те, которых Хендрик счел нестоящими, были отосланы в деревню, чтобы пасти стада коров и коз, которые тоже являлись частью богатства Хендрика. Наиболее многообещающие юноши работали в мясных лавках, универсальных магазинах или питейных заведениях, а двое, особенно одаренные умом, учились на юридическом факультете в университете Форт-Хэйр, учебном заведении для чернокожих в маленьком городке Элис на востоке от Кейптауна.

Поэтому сейчас присутствовали только младшие сыновья, почтительно преклонившие колени, и среди них были двое, на которых Мозес Гама смотрел с особенным удовольствием. Это были сыновья-близнецы одной из жен Хендрика из племени коса, женщины необычных достоинств. Кроме того, что она являла собой преданную жену и рожала много сыновей, она слыла отличной танцовщицей и певицей, замечательной рассказчицей, особой, отличающейся острой прозорливостью и умом, а еще она была сангома, оккультной целительницей, проявлявшей иногда сверхъестественную силу предвидения и прорицания. Ее двойняшки унаследовали бо`льшую часть ее дарований вместе с крепким телосложением отца и кое-что от красоты Мозеса.

Когда они родились, Хендрик попросил Мозеса дать им имена, и он выбрал эти имена из своей драгоценной «Истории Англии» Маколея. Из всех его племянников именно эти были его любимчиками, и теперь он улыбнулся, когда они встали перед ним на колени. Мозес прикинул, что им уже почти тринадцать лет.

– Вижу тебя, Веллингтон Табака, – поздоровался он сначала с одним, потом с другим. – Вижу тебя, Роли Табака.

Они не были однояйцевыми близнецами. Веллингтон был повыше, сложен тоньше, с более светлой кожей, цвета ириски, по сравнению с шелковично-черной кожей Роли. Черты лица Веллингтона имели тот же египетский оттенок, что и у Мозеса, а Роли выглядел скорее африканцем, с курносым носом и толстыми губами, и тело его было шире и приземистее.

– Какие книги вы прочитали со времени нашей последней встречи? – Мозес перешел на английский, вынуждая мальчиков отвечать на том же языке. «Слова – это копья, они – оружие, с помощью которого можно защищаться и нападать на наших врагов. Английские слова имеют самые острые лезвия, без них вы станете безоружными воинами», – объяснял он им прежде, а теперь внимательно слушал, как они, запинаясь, отвечают по-английски.

Однако он заметил, что они уже лучше владеют языком, и обратил на это внимание:

– Вы все еще говорите недостаточно хорошо, но научитесь говорить лучше в Уотерфорде.

Мальчики слегка смутились. Мозес организовал для них сдачу вступительных экзаменов в эту элитную межрасовую школу за границей, в независимом черном королевстве Свазиленд, и их приняли, и теперь они страшились дня, когда им придется покинуть их уютный знакомый мир и отправиться в неведомое. В Южной Африке все образование строго разделялось по расовому признаку, и министр по делам банту доктор Хендрик Фервурд провозгласил политику, согласно которой чернокожим детям не следует давать полноценного законченного образования, чтобы не порождать недовольства. Он вполне откровенно заявил парламенту, что образование черных не должно противоречить правительственной политике апартеида и, соответственно, не должно отвечать высоким стандартам, чтобы не вызывать у чернокожих учеников ожидания и стремления, которые никогда не будут реализованы. Ежегодная плата за каждого белого школьника составляла шестьдесят фунтов, а за черного – девять. Те чернокожие родители, которые могли себе это позволить, вожди и мелкие бизнесмены, посылали детей за пределы страны, и Уотерфорд был их излюбленным местом.

Близнецы с облегчением сбежали от устрашающего присутствия отца и дяди, но во дворе рядом с фургоном их уже ждала мать, которая резким кивком головы приказала пройти в ее собственную гостиную.

Эта комната представляла собой настоящую берлогу колдуньи, куда близнецам обычно вход был закрыт, и теперь они вошли туда с еще большим трепетом, чем в дом отца. У дальней стены выстроились боги и богини их матери, вырезанные из африканских деревьев и разодетые в перья, шкуры и бусы, с глазами из слоновой кости и перламутра и оскаленными зубами собаки и бабуина. Они выглядели устрашающим сборищем, и мальчики содрогались, не смея прямо посмотреть на них.

Перед семейными идолами были разложены подношения в виде еды и мелких монет, а на другой стене висели ужасные принадлежности ремесла их матери: тыквенные и глиняные сосуды с маслами и мазями, связки сушеных трав, змеиные шкуры и мумифицированные игуаны, кости и черепа бабуинов, стеклянные банки с жиром бегемота и льва, мускус крокодила и прочие безымянные субстанции, гнившие, пузырившиеся и вонявшие так сильно, что у мальчиков начинали болеть зубы.

– Вы носите обереги, что я дала вам? – спросила Кузава, их мать.

Она выглядела неуместно красивой среди ее нечестивых и омерзительных инструментов и лекарств – круглолицая, с гладкой кожей, очень белыми зубами и влажными глазами газели. Руки и ноги у нее были длинными и блестели от тайных колдовских мазей, а груди под множеством ожерелий из бус и амулетов из слоновой кости были большими и крепкими, как дикие дыни Калахари.

В ответ на ее вопрос близнецы энергично закивали, слишком подавленные, чтобы говорить, и расстегнули рубашки. Амулеты висели у них на шеях, каждый на длинном кожаном шнурке. Это были рога маленькой серой антилопы-дукера, их открытые концы были запечатаны гуммиарабиком, и Кузава все двенадцать лет их жизни копила магическое зелье, которым их наполнила. Оно было приготовлено из частиц всех выделений тела Хендрика Табаки, отца близнецов, его фекалий и мочи, его слюны и соплей, пота и спермы, серы из ушей и крови из вен, его слез и рвоты. Все это Кузава смешала с сухой кожей с его подошв, обрезками его ногтей, щетиной с подбородка, волосками с головы и низа живота, с ресницами, которые выдергивала, когда он спал, и коростой и гноем с его ран. Потом она добавила травы и жиры великой силы, прочитала над ними слова могущества и, наконец, чтобы сделать чары нерушимыми, заплатила огромные деньги одному из грабителей могил, который специализировался на таких поручениях, чтобы он принес ей печень младенца, утопленного после рождения его собственной матерью.

Все эти ингредиенты она запечатала в двух маленьких рогах, и близнецам не позволялось теперь представать перед отцом без этих амулетов. Теперь Кузава сняла с сыновей обереги. Они были слишком ценны, чтобы оставлять их во владении детей. Кузава улыбнулась, взвесив их на гладких розовых ладонях изящных рук. Да, они стоили всех затрат, терпения и тщательного применения всего ее искусства.

– Ваш отец улыбнулся, когда увидел вас? – спросила она.

– Он улыбался, как восходящее солнце! – ответил Роли, и Кузава радостно кивнула.

– А были ли его слова добры, расспрашивал ли он вас с любовью? – не отставала она.

– Когда он говорил с нами, он мурлыкал, как лев над куском мяса, – прошептал Веллингтон, все еще напуганный окружающим. – И он спросил, как мы успеваем в школе, и похвалил, когда мы ответили.

– Это обереги принесли его благожелательность. – Кузава довольно улыбнулась. – Пока вы носите их, ваш отец будет отдавать вам предпочтение перед всеми остальными своими детьми.

Она взяла маленькие рога и отошла, чтобы опуститься на колени перед центральной резной фигурой в ряду идолов, – это было нечто пугающее, с львиной гривой на голове; в этой фигуре пребывал дух ее покойного деда.

– Охраняй их хорошо, о досточтимый предок! – прошептала Кузава, вешая амулеты на шею фигуры. – Поддерживай их силы, пока они не понадобятся снова.

Здесь амулеты находились в куда большей безопасности, чем в самом глубоком из хранилищ какого-нибудь банка белых людей. Ни одно человеческое существо, кроме самых могущественных из темных сил, не могло отважиться оспорить у духа ее деда право на обладание этими оберегами, потому что он был изначальным стражем.

Потом она снова повернулась к двойняшкам, взяла их за руки и вывела из своей берлоги в семейную кухню, сбросив с себя облик колдуньи и превратившись в любящую мать, как только дверь берлоги закрылась за ней.

Она накормила сыновей, наполнив их миски пышной белой маисовой кашей с фасолью и тушеным мясом, утопавшими в нежном жире; такая еда приличествовала семье богатого и могущественного человека. А пока они ели, Кузава нежно ухаживала за ними, расспрашивала и подшучивала, накладывала им добавки, и ее темные глаза сияли гордостью; и наконец неохотно отпустила их.

Мальчики, горя возбуждением, сбежали от нее в узкие вонючие проулки старого квартала. Здесь они чувствовали себя совершенно непринужденно. Мужчины и женщины улыбались им и приветствовали, когда они проходили мимо, и с удовольствием смеялись их шуткам, потому что все их любили и их отцом был Хендрик Табака.

Старая мама Нгинга, толстая и седовласая, сидевшая перед дверью питейного заведения, которым управляла по поручению Хендрика, окликнула мальчиков:

– Куда это вы направляетесь, мои малыши?

– По тайному делу, о котором не можем говорить! – крикнул ей Веллингтон, а Роли добавил:

– На следующий год наше тайное дело станет твоим, старая мама! Мы будем пить твой скокиаан и трахать всех твоих девчонок!

Мама Нгинга затряслась от восторга, а сидевшие у окон девушки визгливо засмеялись.

– Он точно настоящий львенок, этот парнишка! – говорили они друг другу.

Спеша по проулкам, мальчики призывно кричали, и из лачуг старого квартала и из новых кирпичных коттеджей, построенных белым правительством, выбегали их друзья, пока наконец к братьям не присоединились пятьдесят парнишек того же возраста или даже более. Кое-кто из них нес длинные свертки, тщательно перевязанные полосами сыромятной кожи.

В дальнем конце поселения в высокой изгороди имелась дыра, скрытая от посторонних глаз зарослями кустарника. Мальчики пролезли в дыру на плантацию голубых эвкалиптов, собрались там шумной толпой и сняли с себя потрепанную европейскую одежду. Все они были не обрезаны, их пенисы, только начинавшие развиваться, все еще были окружены маленькими морщинистыми шапочками кожи. Через несколько лет им предстояло пройти через инициацию и выдержать суровое испытание изоляцией, трудностями и болью. Это даже сильнее, чем племенная кровь, связывало их; на всю жизнь они должны были стать товарищами ножа обрезания.

Мальчики аккуратно сложили одежду – потеряй они хоть что-то, им придется вытерпеть родительский гнев, – а потом, обнаженные, собрались вокруг драгоценных свертков и нетерпеливо наблюдали, как их раскрывают признанные капитаны Веллингтон и Роли Табака. В каждом свертке прятались принадлежности воина коса – не подлинные регалии, ибо коровьи хвосты, трещотки гремучей змеи и головные уборы могли носить только настоящие воины-амадода, уже подвергшиеся обрезанию. Это было просто детское подражание, шкурки бездомных городских собак и кошек, но мальчики надевали их с такой гордостью, словно все это было настоящим, обвязывая предплечья, бедра и лбы полосками меха, а потом взялись за оружие.

И конечно, это тоже были не настоящие ассагаи с длинными лезвиями, а просто традиционные палки для драк. Однако даже в руках этих детей длинные гибкие шесты становились грозным оружием. Держа в каждой руке по палке, мальчики мгновенно превращались в визжащих демонов. Они размахивали палками и вращали их, используя уже натренированные запястья, и палки шипели, свистели и пели; мальчишки стучали палками о чужие палки, перекрещивая их, создавая защиту от ударов напарника, подпрыгивали вверх и в стороны, пританцовывали, нанося друг другу удары, пока наконец Роли Табака не дунул в роговой свисток, тогда все сразу выстроились за ним в плотную организованную колонну.

Роли повел их вперед. Особой рысцой враскачку, высоко держа палки, напевая боевые мелодии их племени, мальчики оставили плантацию эвкалиптов и выбрались в открытый холмистый вельд. Здесь росла коричневая трава высотой по колено, а на открытых местах проглядывала красновато-шоколадная почва. Земля плавно спускалась к неширокой реке; ее каменистое русло окружали крутые берега, поднимаясь навстречу бледному сапфировому небу высокогорного вельда.

Когда отряд начал спускаться по склону, дальняя чистая линия берега изменилась, над ней появился ряд колышащихся головных уборов и возник другой отряд мальчишек, тоже в кожаных набедренных повязках, с обнаженными ногами, руками и торсами. Высоко подняв палки, они остановились над камнями, а заметив друг друга, обе группы замерли, как охотничьи псы, почуявшие след.

– Зулусские шакалы! – взвыл Роли Табака, и его ненависть вспыхнула с такой силой, что на лбу у него выступили маленькие капли пота.

Настолько, насколько хватало памяти его племени, зулусы были врагами; ненависть жила в его крови, глубокая и атавистическая. История не уточняла, как часто повторялась подобная сцена, сколько тысяч раз на протяжении веков вооруженные воины-импи племен коса и зулусов сталкивались таким образом лицом к лицу; помнились только жар битвы, кровь и ненависть.

Роли Табака подпрыгнул так высоко, что почти поравнялся с плечом стоявшего рядом брата, и пронзительно закричал, а под конец его голос сорвался, перейдя почти в девчоночий визг:

– Я умираю от жажды! Дайте мне зулусской крови, чтобы напиться!

Его воины тоже подпрыгнули и закричали:

– Дайте нам зулусской крови!

Угрозы и оскорбления полетели к ним с противоположного гребня, подхваченные ветром. А потом внезапно оба отряда импи начали спускаться, распевая и подпрыгивая, в неглубокую низину, пока наконец они не оказались лицом к лицу по разные стороны узкого потока, и их капитаны шагнули вперед, чтобы обменяться новыми оскорблениями.

Предводителем-индуной зулусов был парнишка тех же лет, что и близнецы. Он учился в том же классе государственной средней школы, что и они. Звали его Джозеф Динизулу, и он был высок, как Веллингтон, и широк в груди, как Роли. Его имя и надменный вид напоминали всему миру, что он принадлежит к зулусскому королевскому дому.

– Эй вы, пожиратели дерьма гиены! – крикнул он. – Мы учуяли вас за тысячу шагов против ветра! От вони коса тошнит даже стервятников!

Роли высоко подпрыгнул, развернувшись в воздухе и приподняв края набедренной повязки, чтобы обнажить ягодицы.

– Я очищу воздух от зулусской вони хорошим чистым пердежом! – выкрикнул он. – Понюхайте, любители шакалов!

И он издал стыдный звук такой громкий и продолжительный, что зулусы зверски зашипели и загремели своими боевыми палками.

– Вашими отцами были женщины, вашими матерями были мартышки! – заорал Джозеф Динизулу, почесывая подмышки. – А вашими дедами были бабуины! – Он изобразил обезьяньи прыжки. – А вашими бабками были…

Роли прервал повествование о своей родословной, резко свистнув в рог и спрыгнул с берега в поток. Он приземлился на ноги легко, как кошка, и в один шаг пересек речку. На другой берег он выскочил так быстро, что Джозеф Динизулу, ожидавший продолжения обмена любезностями, отступил перед его натиском.

С десяток других коса откликнулись на свист и вслед за Роли перескочили через речку, и яростная атака Роли дала им преимущество на другом берегу. Они встали за ним, со свистом размахивая палками, и врезались в центр противостоящих импи. Роли Табаку охватила жажда битвы. Он был непобедим, его руки не знали усталости, его запястья вращались так искусно, что казалось, его палки обрели собственную жизнь, находя слабые места в обороне противников. Палки колотили по плоти, стучали по костям, разрезая открытую кожу так, что вскоре стали мокрыми от крови, и маленькие красные капли взлетали в солнечном свете.

Казалось, ничто не могло коснуться его самого, пока внезапно что-то не врезалось в его ребра чуть ниже поднятой правой руки, и он задохнулся от боли, внезапно осознав собственную уязвимость. За минуту до этого он был богом войны, а тут превратился в маленького мальчика, почти на исходе сил, испытывающего сильную боль и настолько уставшего, что он даже не смог испустить новый боевой крик, когда перед ним пританцовывал Джозеф Динизулу, который словно вырос на несколько дюймов за несколько секунд. Снова боевая палка просвистела в воздухе, метя в голову Роли, и лишь от отчаяния он сумел отбить удар. Роли отступил на шаг и огляделся.

Ему следовало подумать, прежде чем так дерзко нападать на зулусов. Они были самыми коварными и хитроумными из всех противников, и их главным приемом всегда было окружение врага. Чака Зулу, бешеный пес, породивший это волчье племя, называл этот маневр «рога быка». Рога обхватывали врага, а грудь давила их насмерть.

Джозеф Динизулу отступил вовсе не от страха или неожиданности, это была его инстинктивная хитрость, и Роли привел десяток своих храбрецов в ловушку. Теперь они остались одни, никто из остальных не поспешил за ними через речку. За головами окруживших его зулусов Роли видел их на дальнем берегу, и Веллингтон Табака, его брат-близнец, стоял во главе, молчаливый и неподвижный.

– Веллингтон! – закричал Роли срывающимся от усталости и страха голосом. – Помоги нам! Мы возьмем этих зулусских псов за яйца! Иди сюда, ударь его в грудь!

Ничего другого он не успел. Джозеф Динизулу уже снова напал на него, и каждый его удар казался сильнее предыдущего. Грудь Роли разрывалась от боли, и вот новый удар пробил его защиту и достал плечо, парализовав правую руку до кончиков пальцев, и палка вылетела из нее.

– Веллингтон! – снова закричал он. – Помоги нам!

А вокруг него отступали товарищи; одних сбили с ног, другие просто бросили палки и съежились в пыли, моля о пощаде, в то время как зулусы продолжали взмахивать палками, нанося удары по мягкой плоти, и боевой зулусский клич звучал победоносным хором, как вой гончих, рвущих в клочья зайцев.

– Веллингтон!

Он успел еще раз взглянуть на брата, стоящего над рекой, и тут удар в лоб, прямо над глазом, разорвал кожу, и Роли почувствовал, как теплая кровь потекла по его лицу. Как раз перед тем, как она ослепила его, он снова увидел лицо Джозефа Динизулу, искаженное жаждой убийства, а потом его ноги подогнулись, и он упал лицом в грязь, в то время как удары продолжали сыпаться на его спину и плечи.

Видимо, он на мгновение потерял сознание, потому что, когда он перекатился на бок и вытер с глаз кровь тыльной стороной ладони, он увидел, что зулусы в боевом строю перешли реку, а остатки его импи убегают в дикой панике к плантации голубых эвкалиптов, преследуемые людьми Динизулу.

Он попытался подняться, но перед ним все кружилось, голову наполняла тьма, и он снова упал. А когда опять пришел в себя, его окружали зулусы, насмехаясь и осыпая оскорблениями. На этот раз он сумел сесть, и тут суматоха вокруг него затихла, сменившись выжидательной тишиной. Роли поднял голову и понял, что это Джозеф Динизулу протиснулся сквозь ряды своих импи и с издевкой смотрит на него.

– Полай, пес коса! – приказал он. – Дай нам услышать твой лай, поскули, прося пощады.

Плохо соображая, Роли тем не менее с вызовом покачал головой, и от этого движения череп чуть не лопнул от боли.

Джозеф Динизулу поставил босую ногу ему на грудь и сильно толкнул. Роли был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и опрокинулся на спину. Джозеф Динизулу встал над ним и приподнял переднюю часть своей набедренной повязки. Другой рукой он взялся за свой пенис и направил в лицо Роли шипящую струю.

– Выпей это, пес коса! – захохотал он.

Моча была горячей, воняла аммиаком и обжигала открытую рану на голове Роли, как кислота, – и ярость, унижение и ненависть заполнили всю его душу.

– Брат мой, я очень редко пытаюсь отговорить тебя от чего-то, что ты задумал. – Хендрик Табака сидел на своем стуле, обтянутом леопардовой шкурой, что покрывала его стул, и наклонялся вперед, опираясь локтями о колени. – Дело не в самой женитьбе; ты знаешь, что я всегда побуждал тебя обзавестись женой, многими женами, произвести сыновей… нет, я не саму идею женитьбы не одобряю, тут дело в зулусах, именно это заставляет меня лежать без сна по ночам. В этой стране есть десять миллионов других привлекательных молодых женщин… почему ты должен выбрать какую-то зулуску? Я бы предпочел, чтобы ты уложил в свою постель черную мамбу.

Мозес Гама тихонько хмыкнул:

– Твоя забота обо мне доказывает твою любовь. – Тут он посерьезнел. – Зулусы – самое большое племя в Южной Африке. Одно лишь количество уже делает их важными, но добавь к этому их агрессивность и воинственный дух, и ты увидишь, что в этой стране ничего не изменится без зулусов. Если я сумею создать союз с этим племенем, то все, о чем я мечтаю, не окажется тщетным.

Хендрик вздохнул, что-то проворчал и покачал головой.

– Да ладно, Хендрик, ты же разговаривал с ними. Разве не так? – настойчиво спросил Мозес, и Хендрик неохотно кивнул.

– Я четыре дня просидел в краале Сангане Динизулу, сына Мбежане, что был сыном Джуби, сына Дингаана, а тот был братом самого Чаки. Он считает себя принцем зулусов и очень старается подчеркивать значение этого имени – «Рай», а живет он на широкую ногу на земле, которую его старый хозяин, генерал Шон Кортни, оставил ему на холмах над Ледибургом, и там он содержит множество жен и три сотни голов жирного скота.

– Все это я знаю, брат мой, – прервал его Мозес. – Расскажи мне о девушке.

Хендрик нахмурился. Ему нравилось начинать историю с самого начала и вести рассказ постепенно, не упуская деталей, пока он не добирался до конца.

– Девушка, – повторил он. – Этот старый зулусский плут ноет, что она луна его ночи и солнце его дня, что ни одну дочь никогда не любили так, как он любит ее, и что он никогда не позволит ей выйти замуж ни за кого, кроме вождя зулусов. – Хендрик вздохнул. – День за днем я слушал, как этот шакал перечислял добродетели девушки, расписывая, как та прекрасна и талантлива, что она работает в государственной больнице, что она происходит от длинной линии женщин, рожающих сыновей… – Хендрик умолк и с отвращением сплюнул. – Понадобилось три дня, прежде чем он наконец упомянул о том, что с самого начала было у него на уме, – о лобола, выкупе за невесту. – И Хендрик развел руками в жесте раздражения. – Все зулусы – просто воры и пожиратели навоза.

– Сколько? – с улыбкой спросил Мозес. – Сколько ему нужно, чтобы компенсировать брак вне племени?

– Пять сотен голов первоклассного скота, только беременные самки, и не старше трех лет. – Хендрик нахмурился от возмущения. – Все зулусы – воры, а раз он объявляет себя принцем, то он – принц воров.

– Ты, само собой, согласился на первую цену? – спросил Мозес.

– Я, само собой, торговался еще два дня.

– Какова окончательная цена?

– Две сотни голов. – Хендрик вздохнул. – Прости меня, брат мой, я старался, но этот старый зулусский пес стоял как скала. Это наименьшая цена за луну его ночей.

Мозес Гама откинулся назад на стуле и задумался об этом. Цена была чудовищной. Отборный скот стоил по пятьдесят фунтов за голову, но, в отличие от брата, Мозес Гама не испытывал тяги к деньгам самим по себе, кроме как в качестве средства достижения цели.

– Десять тысяч фунтов? – тихо спросил он. – У нас есть столько?

– Это будет больно. Я целый год буду страдать, как будто меня высекли хлыстом из кожи носорога, – проворчал Хендрик. – Ты понимаешь, сколько всего может купить человек на десять тысяч фунтов, брат мой? Я бы мог достать тебе не меньше десятка девственниц коса, хорошеньких, как сахарные медоносы, и пухленьких, как цесарки, и девственность каждой была бы проверена самой надежной повивальной бабкой…

– Десять девиц-коса не дадут мне возможности дотянуться до племени зулусов, – перебил его Мозес. – Мне нужна Виктория Динизулу.

– Но лобола – это еще не вся цена, – сообщил Хендрик. – Есть и еще кое-что.

– Что именно?

– Эта девушка – христианка. Если ты берешь ее, других быть не должно. Она будет твоей единственной женой, брат мой, а теперь выслушай человека, который заплатил за мудрость тяжелой монетой опыта. Три жены – это самое меньшее, что нужно мужчине для удовлетворения. Три жены так соревнуются друг с другом за благосклонность мужа, что мужчина может расслабиться. Две жены лучше, чем одна. А вот единственная жена, одна-единственная, заставит пищу прокиснуть в твоем животе и заморозит твои волосы сединой. Пусть эта зулусская девица отправится к тому, кто ее заслуживает, к другому зулусу.

– Скажи ее отцу, что мы заплатим нужную ему цену и что мы согласны на его условия. Скажи ему также, что если он принц, то мы ожидаем от него свадебного пира, достойного принцессы. Мы ожидаем свадьбы, о которой будут говорить по всему Зулуленду, от Драконовых гор до океана. Я хочу, чтобы там были каждый вождь и старейшина племени, они должны увидеть мою свадьбу; я хочу, чтобы явились все советники и индуны; я хочу, чтобы пришел сам король зулусов; а когда они все соберутся, я буду говорить с ними.

– Ты можешь с таким же успехом говорить со стаей бабуинов. Зулусы слишком горды и слишком полны ненависти, чтобы прислушаться к голосу разума.

– Ты ошибаешься, Хендрик Табака. – Мозес положил руку на плечо брата. – Мы недостаточно горды и недостаточно ненавидим. Та гордость, что у нас есть, и та малая толика ненависти, которой мы обладаем, растрачиваются не по назначению. Мы расходуем все это друг на друга, на других чернокожих людей. А если все племена этой страны соберут вместе всю свою гордость и всю свою ненависть и обратят их против белого угнетателя – разве он сможет сопротивляться нам? Вот о чем я буду говорить на своем свадебном пиру. Вот чему я должен научить людей. Именно для этого мы выковываем «Народное копье».

Они какое-то время помолчали. Глубина видения брата, пугающая сила его целеустремленности всегда вызывали в Хендрике благоговение.

– Будет так, как ты хочешь, – согласился он наконец. – А когда ты желаешь устроить свадьбу?

– В полнолуние в середине зимы. – Мозес не колебался. – Это будет за неделю до того, как начнется наша кампания неповиновения.

Они снова замолчали; потом Мозес встрепенулся:

– Значит, договорились. Есть ли что-нибудь еще, что нам нужно обсудить перед ужином?

– Нет, ничего. – Хендрик поднялся на ноги и уже собрался позвать женщин, чтобы они подавали еду, но тут вспомнил. – А! Есть еще одна вещь. Та белая женщина, что была с тобой в Ривонии… ты ведь ее знаешь?

Мозес кивнул:

– Да, это женщина Кортни.

– Да, та самая. Она прислала сообщение. Хочет снова тебя увидеть.

– Где она?

– Недалеко, в местечке, что называется Сунди-Кэйвз. Там пещеры. Она оставила для тебя номер телефона. Говорит, важное дело.

Мозес Гама не скрывал раздражения.

– Я же говорил ей, чтобы она не пыталась связаться со мной, – сказал он. – Я предупреждал ее об опасности.

Он встал и принялся расхаживать по комнате.

– Пока она не научится дисциплине и самоконтролю, в ней не будет пользы для нашей борьбы. Белые женщины все такие: испорченные и непослушные, вечно потакают своим желаниям. Ее нужно воспитать…

Мозес умолк и подошел к окну. Что-то во дворе привлекло его внимание, и он резко крикнул:

– Веллингтон! Роли! Идите сюда, оба!

Через несколько секунд мальчики застенчиво вошли в комнату и остановились возле двери, с виноватым видом опустив головы.

– Роли, что с тобой случилось? – сердито спросил Хендрик.

Мальчики уже сменили свои набедренные повязки на повседневную одежду, но рана на лбу Роли все еще кровоточила сквозь повязку из какой-то тряпки. На его рубашке виднелись пятна крови, а один глаз опух и закрылся.

– Отец! – начал объяснять Веллингтон. – Мы не виноваты! На нас напали зулусы…

Роли бросил на него презрительный взгляд и заговорил сам:

– Мы схватились с ними группа на группу. Все шло хорошо, пока некоторые из нас не сбежали и не бросили остальных. – Роли поднес руку к раненой голове. – Трусы есть даже среди коса, – сказал он и снова посмотрел на близнеца.

Веллингтон стоял молча.

– В следующий раз деритесь лучше и проявите больше хитрости. – Хендрик Табака отпустил мальчиков, а когда они поспешно выскочили из комнаты, повернулся к Мозесу. – Вот видишь, брат мой? Даже дети… Как ты надеешься это изменить?

– Надежда как раз на детей, – ответил Мозес. – Ты можешь научить их чему угодно, как обезьян. А вот старых изменить трудно.

Тара Кортни остановила потрепанный старый «паккард» на обочине горной дороги и несколько секунд смотрела на раскинувшийся под ней Кейптаун. Сильный юго-восточный ветер взбивал в пену воды Столовой бухты.

Она оставила машину и медленно направилась вдоль дороги, притворяясь, что любуется дикими цветами, украсившими каменистый склон над ней. В верхней части склона серый скалистый бастион горы отвесно вздымался к небесам, и Тара остановилась и запрокинула голову, чтобы посмотреть на него. Над вершиной плыли облака, создавая иллюзию падения каменной стены.

Потом она снова бросила взгляд вдоль дороги, по которой приехала. Дорога по-прежнему была пуста. За Тарой никто не следовал. Полиция, должно быть, окончательно потеряла к ней интерес. Прошли уже недели с тех пор, как она в последний раз заметила наблюдение.

Ее поведение изменилось; она вернулась к «паккарду» и достала из багажника маленькую корзинку для пикника, а потом быстро направилась назад, к бетонному зданию, где находилась нижняя станция канатной дороги. Она взбежала по ступеням и заплатила за билет в оба конца как раз в тот момент, когда служитель открыл дверь в конце комнаты ожидания и маленькая группа пассажиров села в кабину подъемника.

Темно-красная кабина рывком тронулась с места, и они стали быстро подниматься, вися под серебристой нитью каната. Другие пассажиры издавали восторженные восклицания, когда под ними открывалась панорама скал, океана и города, а Тара украдкой осмотрела их. Через несколько минут она убедилась, что ни один из пассажиров не является сыщиком особого отдела в штатском, расслабилась и тоже сосредоточила внимание на великолепной картине.

Кабина поднималась круто, почти вертикально по склону утеса. Камни обтесало ветрами и временем почти до геометрических форм, и они казались древними блоками гигантского замка. Кабина миновала компанию скалолазов, медленно поднимавшихся в связке по отвесной стене. Тара представила там и себя: как она цепляется за скалу, а под ее ногами зияет пропасть; и у нее тут же закружилась голова. Ей пришлось ухватиться за поручень, а когда кабина остановилась у верхней станции на краю пропасти глубиной в тысячу футов, она с радостным облегчением вышла из нее.

В маленькой чайной, построенной в стиле альпийских шале, Молли ждала ее за одним из столиков и сразу вскочила, увидев подругу.

Тара бросилась к ней и обняла:

– О Молли, дорогая, дорогая Молли! Я так по тебе скучала!

Через несколько секунд они разомкнули объятия, слегка смущенные взрывом собственных чувств и улыбками других посетителей чайной.

– Я не хочу здесь сидеть, – сказала Тара. – Меня просто распирает от волнения. Пойдем прогуляемся. Я прихватила несколько сэндвичей и термос.

Они вышли из чайной и побрели по тропе вдоль обрыва. В середине недели наверху было немного любителей пеших прогулок, и не успели подруги пройти и ста ярдов, как оказались одни.

– Расскажи мне о моих старых подругах из «Черных шарфов», – велела Тара. – Я хочу знать обо всем, что вы делали. Как поживает Дерек и как дела у детей? Кто теперь управляет моей клиникой? Ты там бывала в последнее время? О, я так скучаю по нашим делам, по всем вам!

– Не спеши! – засмеялась Молли. – По одному вопросу зараз…

И она начала выкладывать Таре все новости. Это заняло некоторое время, а пока они болтали, нашлось и подходящее место для пикника, и они уселись, свесив ноги с обрыва, пили горячий чай из термоса, бросали крошки хлеба маленьким пушистым даманам, скальным кроликам, которые выползли из щелей и трещин в камнях.

Наконец поток новостей и сплетен иссяк, и подруги немного посидели в молчании. Нарушила его Тара:

– Молли, у меня будет еще один ребенок.

– Ах-ха! – хихикнула Молли. – Так вот чем ты была так занята! – Она посмотрела на живот Тары. – Пока незаметно. Ты уверена?

– Ради всего святого, Молли! Я же не жеманная девственница! Как-никак четверых уже имею. Конечно я уверена.

– Когда это должно произойти?

– В январе следующего года.

– Шаса будет счастлив. Он души не чает в детях. Вообще-то, это единственное, кроме денег, к чему Шаса Кортни неравнодушен. Ты уже сказала ему?

Тара покачала головой:

– Нет. Пока что ты единственная, кто узнал.

– Я польщена. Желаю вам обоим счастья.

Тут она замолчала, заметив выражение лица Тары, и уже серьезно присмотрелась к ней.

– Боюсь, Шаса не слишком этому порадуется, – тихо произнесла Тара. – Это не его ребенок.

– Боже правый, Тара! Вот уж не думала… – Молли умолкла и немножко поразмышляла. – Я собираюсь задать еще один глупый вопрос, Тара, милая, но откуда ты знаешь, что это не результат усилий Шасы?

– Мы с Шасой… мы не… ну, понимаешь… мы не жили как супруги с тех пор, как… о, целую вечность!

– Понимаю… – Несмотря на всю ее привязанность и дружбу, глаза Молли вспыхнули любопытством. Ее это заинтриговало. – Но, Тара, милая, это же не конец света! Поспеши домой и стяни с Шасы брюки. Мужчины такие болваны, даты для них не имеют особого значения, а если он начнет считать, ты всегда можешь подкупить врача, чтобы тот сказал, что это преждевременные роды.

– Нет, Молли, послушай… Если он просто увидит младенца, он все поймет.

– А я не понимаю.

– Молли, я ношу ребенка Мозеса Гамы.

– Святой Христос! – выдохнула Молли.

Сила реакции Молли донесла до Тары всю тяжесть положения, в котором она оказалась.

Молли была воинствующей либералкой, такой же слепой в отношении цвета кожи, как и сама Тара, но даже ее ошеломила мысль о том, что белая женщина понесла от чернокожего мужчины. В этой стране смешение рас было преступлением, караемым тюрьмой, но и это выглядело ерундой по сравнению с гневом общества, которое должно было последовать. Тара должна была стать парией, изгнанницей.

– О милая… – Молли постаралась сдержаться. – Черт, черт побери! Бедная моя Тара, во что же ты влипла! А Мозес знает?

– Пока нет, но я надеюсь вскоре его увидеть и все сказать.

– Тебе, конечно, придется от этого избавиться. У меня есть адресок в Лоренсу-Маркише. Там живет один португальский врач. Мы посылали к нему одну из наших девушек из приюта. Он стоит дорого, но аккуратен и опытен, не то что какая-нибудь грязная старая карга, что сидит в задних комнатах с вязальной спицей.

– Молли, да как ты могла такое подумать обо мне? Как ты могла подумать, что я убью собственное дитя?

– Ты что, хочешь его сохранить? – разинула рот Молли.

– Конечно.

– Но, дорогая, это будет…

– Да, цветной, – закончила за нее Тара. – Да, я понимаю, возможно, цвета кофе с молоком и с черными кудряшками, и я буду любить его всем сердцем. Так же, как люблю его отца.

– Я не понимаю, как…

– Вот поэтому я и обратилась к тебе.

– Я сделаю все, чего ты хочешь… только объясни, что именно?

– Я хочу, чтобы ты нашла для меня цветную пару. Хороших, достойных людей, предпочтительно уже с детьми, чтобы они позаботились для меня о младенце до тех пор, пока я не сумею все устроить и забрать его. Конечно, они получат столько денег, сколько им нужно, и даже больше…

Ее голос затих, и она умоляюще посмотрела на Молли.

Молли с минуту размышляла.

– Думаю, я знаю подходящую пару. Они оба школьные учителя, и у них четверо своих детей, все девочки. Они сделают это для меня… но, Тара, как ты собираешься все скрыть? Скоро уже будет заметно, ты же помнишь свой огромный живот, когда носила Изабеллу. Шаса может и не заметить, он слишком занят своими счетными книгами, но твоя свекровь настоящая мегера! От нее ничего не скроешь.

– Я уже придумала, как это скрыть. Я убедила Шасу, что загорелась интересом к археологии вместо политики и что меня взяли на раскопки в карстовых пещерах, там работает американский археолог, профессор Мэрион Херст, ты знаешь.

– Да, я прочла две ее книги.

– Я сказала Шасе, что уеду всего на два месяца, но как только скроюсь с его глаз, я просто буду откладывать возвращение. За детьми присмотрит Сантэн, об этом я тоже договорилась, ей это нравится, и, видит Бог, детям это пойдет на пользу. Она куда лучше умеет воспитывать, чем я. Они станут настоящими образцами поведения, когда моя любимая свекровь позанимается с ними.

– Ты будешь по ним скучать, – уверенно произнесла Молли.

Тара кивнула:

– Да, конечно, я буду скучать, но это ведь всего на шесть месяцев.

– А где ты будешь рожать? – не отставала Молли.

– Не знаю. Я не могу обратиться в известную больницу или к акушеркам. О боже, можешь ли ты представить, какая поднимется суматоха, если я произведу на их чистеньких простынках «только для белых» в их обожаемом чистеньком госпитале «только для белых» коричневый живой комочек? В любом случае есть еще достаточно времени, чтобы все это уладить позже. Первым делом я должна уехать в Сунди-Кэйвз, подальше от недоброжелательных глаз Сантэн Кортни-Малкомс.

– А почему именно Сунди, Тара? Что заставило тебя выбрать Сунди?

– Потому что я буду рядом с Мозесом.

– Неужели это так важно? – Молли бесцеремонно уставилась на Тару. – Ты действительно испытываешь к нему такие чувства? Это не было просто маленьким экспериментом, просто небольшим эксцентричным развлечением, чтобы выяснить, каково это – быть с одним из них?

Тара покачала головой.

– Ты уверена, Тара? Я имею в виду, что иногда у меня тоже возникало подобное желание. Полагаю, это естественное любопытство, но меня оно никогда не захватывало слишком сильно.

– Молли, я люблю его. Если он попросит меня, я без колебаний отдам за него жизнь.

– Бедная моя милая Тара… – На глаза Молли навернулись слезы, и она протянула к подруге руки. Они отчаянно обнялись, и Молли прошептала: – Тебе до него не дотянуться, милая моя. Он никогда, никогда не станет твоим.

– Если мне достанется маленькая его частичка, хотя бы ненадолго… Этого мне будет достаточно.

Мозес Гама остановил красно-синий фургон мясника на одной из стоянок для посетителей и выключил мотор. На лужайках перед ним единственный маленький разбрызгиватель пытался компенсировать холод и сухость зимы высокогорного вельда, но трава кикуйю все равно высохла и увяла. За лужайкой стояло длинное двухэтажное здание медицинских сестер Барагваната.

Небольшая группа чернокожих медсестер шла по дорожке от главного корпуса больницы. Каждая в накрахмаленной белой форме, они выглядели опрятно и деловито, но, поравнявшись с фургоном и увидев за рулем Мозеса, они захихикали, прикрывая рты ладонями в инстинктивном жесте подобострастия перед мужчиной.

– Молодая женщина, я хочу с тобой поговорить. – Мозес свесился из окна фургона. – Да, с тобой!

Избранная им медсестра с трудом одолевала смущение. Подруги поддразнивали ее, когда она подошла к Мозесу и робко остановилась в пяти шагах от него.

– Ты знаешь сестру Викторию Динизулу?

– Eh he! – подтвердила медработница.

– Где она?

– Она сейчас придет. Она в одной смене со мной. – Девушка огляделась вокруг, ища пути к бегству, но вместо того заметила Викторию, шедшую по дорожке вместе со второй группой белых фигур. – Вон она! Виктория! Иди скорее сюда! – крикнула она и тут же умчалась по лестнице сестринского дома, перепрыгивая через ступеньку.

Виктория узнала Мозеса и, перекинувшись парой слов с подругами, оставила их и по сухой траве лужайки направилась прямиком к нему. Мозес вышел из фургона, и она посмотрела на него снизу вверх:

– Извините. Произошла ужасная катастрофа с автобусом, мы были заняты очень долго. Я заставила вас ждать.

Мозес кивнул:

– Не важно. У нас еще много времени.

– Мне потребуется всего несколько минут, чтобы переодеться, – улыбнулась Виктория. Зубы у нее были безупречными, такими белыми, что казались почти прозрачными, а кожа сияла здоровьем и юностью. – Я так рада снова вас видеть… но мне нужно обсудить с вами очень важный вопрос.

Они говорили по-английски, и, хотя в ее речи звучал акцент, она, казалось, говорила уверенно, легко подбирая слова, что соответствовало его собственному беглому владению языком.

– Хорошо, – серьезно сказал Мозес и улыбнулся. – Надеюсь, мне попозже удастся на ваш очень важный вопрос отыскать не менее важный ответ.

Она рассмеялась милым гортанным смехом:

– Не уходите, я быстро.

Она повернулась и ушла в дом медсестер, а Мозес с удовольствием наблюдал за ней, пока она поднималась по ступеням. Тонкая талия Виктории подчеркивала пышность бедер под формой. И хотя грудь девушки была невелика, Виктория тем не менее обладала широким тазом и пышными ягодицами; она могла с легкостью выносить ребенка. Именно такие тела представляли собой образец красоты женщин нгуни[9], и Мозес живо припомнил виденные им фотографии Венеры Милосской. Виктория держалась гордо, шея у нее была длинной и прямой, ее бедра при ходьбе покачивались, словно она танцевала под далекую музыку, а голова и плечи почти не двигались. Было очевидно, что в детстве она вместе с другими девочками носила на голове полные до краев кувшины с водой от колодца, не проливая ни капли. Именно так зулусские девушки приобретали столь изумительную царственную осанку.

С ее круглым лицом мадонны и огромными темными глазами Виктория была одной из самых привлекательных женщин, которых приходилось видеть Мозесу, и он, ожидая у капота фургона, размышлял о том, что у каждой расы есть свой идеал женской красоты и насколько сильно они различаются. Это навело его на мысль о Таре Кортни, с ее большими круглыми грудями и узкими мальчишескими бедрами, длинными каштановыми волосами и мягкой, безжизненной белой кожей. Мозес поморщился, испытывая легкую неприязнь к этому образу, и все же обе женщины были важны для его амбициозных планов, и его чувственный отклик на них – влечение или отвращение – к делу никак не относился. Имела значение лишь их полезность.

Десять минут спустя Виктория вышла. Она надела яркое малиновое платье. Такие краски шли ей, подчеркивая гладкую темную кожу. Девушка скользнула на пассажирское сиденье фургона рядом с Мозесом и посмотрела на дешевые позолоченные часы у себя на запястье.

– Одиннадцать минут шестнадцать секунд. Вам не на что жаловаться, – заявила она.

Мозес улыбнулся и включил мотор.

– А теперь изложите ваш вопрос, важный и большой, как динозавр, – предложил он.

– Тираннозавр рекс, – поправила его Виктория. – Это самый свирепый из динозавров. Но лучше мы обсудим его попозже, как вы и предлагали.

Ее подшучивание позабавило Мозеса. Для него было в новинку, что незамужняя чернокожая девушка вела себя так открыто и уверенно. Потом он вспомнил о ее обучении и жизни здесь, в одной из самых больших и шумных больниц мира. Это была не маленькая деревенская девчонка, пустоголовая и хихикающая, и, словно подчеркивая это, Виктория пустилась в непринужденную дискуссию о перспективах генерала Дуайта Эйзенхауэра на выборах в Белый дом и о том, как это может повлиять на борьбу за гражданские права в Америке – и в конечном счете на их собственную борьбу здесь, в Африке.

Пока они разговаривали, солнце начало опускаться, и город со всеми его прекрасными зданиями и парками остался позади, а они вдруг оказались в совсем другом мире – в городке Соуэто, комплексе поселений, где жили полмиллиона чернокожих. Сумерки сгустились от дыма костров, на которых готовили пищу, придавая закату дьявольски красный оттенок, цвет крови и апельсинов. Узкие немощеные проулки заполняли толпы чернокожих жителей пригорода, каждый нес сверток или пакет из магазина, все спешили в одном направлении, возвращаясь домой после долгого дня, который начинался еще до рассвета мучительным путешествием в автобусе или поезде к месту их работы в другом мире, а теперь этот день заканчивался в темноте обратной поездкой, и усталость делала дорогу еще длиннее и утомительнее.

Когда фургон замедлил ход, потому что людей вокруг стало еще больше, кое-кто узнал Мозеса, и люди побежали перед машиной, расчищая дорогу:

– Мозес Гама! Это Мозес Гама! Пропустите его!

Многие выкрикивали приветствия:

– Вижу тебя, нкози!

– Вижу тебя, отец!

Они называли Мозеса отцом и господином.

Когда Мозес со спутницей добрались до местного клуба, примыкавшего к зданию администрации, огромный зал был уже переполнен, люди столпились вокруг, и приехавшим пришлось оставить фургон и последнюю сотню ярдов пройти пешком.

Однако их ждали «буйволы», – для сопровождения. Силовики Хендрика Табаки пробились сквозь плотную массу людей, смягчая демонстрацию силы улыбками и шутками, так что толпа расступалась без негодования.

– Это Мозес Гама, дайте ему пройти!

Виктория цеплялась за его руку и смеялась от возбуждения.

Когда они подошли к центральному входу в зал, Виктория посмотрела вверх и увидела надпись: «Общинный зал Х. Ф. Фервурда».

У правительства националистов быстро вошло в обычай называть все государственные здания, аэропорты, плотины и прочие общественные сооружения в честь политических светил и посредственностей, но в данном случае присутствовала особенная ирония: общественный зал самого крупного чернокожего поселения назвали именем белого создателя законов, протестовать против которых люди собрались здесь. Хендрик Френc Фервурд был министром по делам банту и главным родителем апартеида.

В зале стоял оглушительный шум. Администрация поселения не дала бы разрешения использовать зал для проведения политического митинга, поэтому официально собрание было названо рок-н-ролльным концертом группы, прославившейся под названием «Шоколадные мамбы».

Они находились теперь на сцене под вспышками цветных огней – четверо в облегающих костюмах с блестками. Усилители громыхали над толпой, как воздушная бомбардировка, а танцоры вскрикивали, раскачиваясь и извиваясь в ритме музыки, словно единый чудовищный организм.

«Буйволы» проложили дорогу через танцевальную площадку, и танцоры узнали Мозеса и громко приветствовали его, стараясь к нему прикоснуться, когда он проходил мимо. Затем и музыканты заметили его присутствие и, прервавшись на середине танца, загудели в трубу, загрохотали в барабаны.

Десятки рук с готовностью помогли Мозесу подняться на эстраду, а Виктория осталась внизу, ее голова очутилась на уровне коленей Мозеса, и ее зажали между собой тела, двинувшиеся вперед, чтобы увидеть и услышать Мозеса Гаму. Лидер группы попытался представить его, но даже вся сила электронных динамиков не помогла его голосу пробиться сквозь гром приветствий Мозесу. Из четырех тысяч глоток вырвался дикий непрерывный рев, который продолжался и продолжался, не ослабевая. Он налетал на Мозеса Гаму, словно бурное море во время зимнего шторма, а он стоял неподвижно, как скала.

Затем он поднял руки – и шум быстро затих, над огромным скопищем людей повисло напряженное молчание, и в этой тишине Мозес Гама выкрикнул:

– Amandla! Сила!

Толпа в один голос ответила ему:

– Amandla!

Он снова закричал, и его глубокий волнующий голос отражался от стропил и проникал прямо в глубину их сердец.

– Mayibuye!

Толпа ответила:

– Африка! Да будет Африка!

Опять все затихли в ожидании, волнении и напряжении, и Мозес Гама начал.

– Давайте поговорим об Африке, – произнес он. – Давайте поговорим о богатой и плодородной земле с крошечными бесплодными участками, на которых вынужден жить наш народ. Давайте поговорим о детях, оставшихся без школ, и матерях, лишенных надежды. Давайте поговорим о налогах и пропусках. Давайте поговорим о бедствиях и болезнях. Давайте поговорим о тех, кто трудится под палящим солнцем и в глубинах темной земли. Давайте поговорим о тех, кто живет в огороженных лагерях вдали от своих семей. Давайте поговорим о голоде, слезах и жестоких законах буров.

Целый час он держал их в своих руках, и люди слушали в тишине, разве что иногда стонали и невольно задыхались от тоски или рычали от гнева, и под конец Виктория обнаружила, что плачет. Слезы безудержно и бесстыдно текли по ее прекрасному луноподобному лицу.

Когда Мозес умолк, он уронил руки и опустил подбородок на грудь, измученный и потрясенный собственной страстью, и на зал опустилось глубокое молчание. Люди были слишком тронуты, чтобы кричать или аплодировать.

В этой тишине Виктория внезапно вскочила на эстраду и повернулась лицом к людям.

– Nkosi Sikelel’ iAfrika! – запела она. – Боже, храни Африку!

Музыканты тут же подхватили припев, и над залом хором взлетели великолепные африканские голоса. Мозес Гама подошел к Виктории и взял ее за руку, и их голоса слились.

В конце концов им понадобилось почти двадцать минут, чтобы выбраться из зала; путь им преграждали тысячи желающих прикоснуться к ним, услышать их голоса, присоединиться к их борьбе.

За один этот короткий вечер прекрасная зулусская девушка в огненном платье стала частью почти мистической легенды, окружавшей Мозеса Гаму. Те, кому посчастливилось оказаться в тот вечер в зале, рассказывали невезучим, что она выглядела как королева, когда стояла и пела перед ними, королева, достойная высокого черного императора, стоявшего рядом с ней.

– Я никогда не испытывала ничего подобного, – призналась Виктория Мозесу, когда они наконец снова остались одни и маленький красно-синий фургон повез их обратно по шоссе к Йоханнесбургу. – Их любовь к тебе так велика… – Она запнулась. – Я просто не в силах ее описать.

– Иногда это пугает меня, – согласился Мозес. – Они возлагают на меня такую тяжелую ответственность…

– Не верю, что тебе ведом страх, – возразила Виктория.

– Ведом. – Мозес покачал головой. – Я знаю его лучше, чем кто-либо другой. – И тут же он сменил тему: – Который час? Нам нужно найти что-нибудь поесть до комендантского часа.

– Сейчас только девять часов! – Виктория явно удивилась, когда повернула свои часы к свету уличного фонаря. – Я думала, уже гораздо позже. Я словно прожила целую жизнь за один вечер.

Впереди замигала неоновая вывеска «Доллз-хаус для автомобилистов. Вкусная еда!».

Мозес сбросил скорость и повернул фургон на парковку. Он на несколько минут оставил Викторию, чтобы пойти к прилавку стилизованного кукольного домика, и вскоре вернулся с гамбургерами и кофе в бумажных стаканчиках.

– Ах, это вкусно! – пробормотала с набитым ртом Виктория. – Я и не подозревала, что так проголодалась!

– А как насчет того серьезного и большого, как динозавр, вопроса, которым ты мне угрожала? – спросил Мозес, легко заговорив на языке зулусов.

– Ты говоришь по-зулусски! – изумилась Виктория. – Я не знала! Когда ты научился? – спросила она на том же языке.

– Я говорю на многих языках, – ответил Мозес. – Если я хочу достучаться до всех людей, другого пути нет. – Он улыбнулся. – Однако, женщина, у тебя не получится так легко сменить тему. Расскажи мне, что у тебя на уме.

– О, я чувствую себя так глупо, говоря об этом сейчас, после всего, что мы пережили этим вечером… – Она замялась. – Я хотела спросить, почему ты отправил своего брата к моему отцу до того, как поговорил со мной и спросил моего согласия. Ты же знаешь, я не деревенская девчонка из крааля. Я современная женщина со своим собственным мнением.

– Виктория, мы не должны отказываться от старых традиций в борьбе за освобождение. То, что я сделал, – дань уважения к тебе и твоему отцу. Прости, если тебя это обидело.

– Я была немножко расстроена, – призналась она.

– А если я спрошу сейчас, это поможет? – снова улыбнулся Мозес. – Но ты все еще можешь отказаться. Так что, прежде чем мы зайдем дальше, хорошенько подумай. Если ты выйдешь за меня, ты выйдешь за наше дело. Наш брак станет частью борьбы нашего народа, и дорога перед нами будет трудной и опасной, и конца ей не видно.

– Мне незачем думать, – мягко ответила Виктория. – Сегодня, когда я стояла рука об руку с тобой перед нашим народом, я поняла, что именно для этого родилась.

Он взял ее за руки и нежно привлек к себе, но, прежде чем их губы успели соприкоснуться, им в лица ударил резкий белый свет мощного фонаря. Пораженные, они отпрянули друг от друга, прикрывая глаза ладонями.

– Эй, что это такое? – воскликнул Мозес.

– Полиция! – ответил ему голос из темноты за открытым боковым окном машины. – Выходите, оба!

Они выбрались из фургона, и Мозес обошел капот, чтобы встать рядом с Викторией. Он понял, что, пока они были поглощены друг другом, на стоянку въехал полицейский пикап и остановился рядом с ресторанчиком. Теперь четверо констеблей в синих мундирах с фонарями проверяли всех, кто оказался на стоянке.

– Дайте-ка мне ваши пропуска, оба!

Констебль продолжал светить фонарем в глаза Мозесу, но Мозес сумел рассмотреть, что полицейский очень молод.

Мозес сунул руку во внутренний карман, а Виктория порылась в сумочке, и они протянули книжечки своих пропусков констеблю. Тот направил на них фонарь и внимательно изучил.

– Уже почти комендантский час, – сказал он на африкаансе, возвращая пропуска. – Вы, банту, уже должны быть в это время на местах своего проживания.

– До комендантского часа еще полтора часа, – резко ответила Виктория, и лицо полицейского сразу ожесточилось.

– Не надо говорить со мной таким тоном, девица! – Такое обращение было оскорбительным, и он снова направил фонарь ей в лицо. – Даже если на твоих ногах туфли, а на лице – косметика, это не делает тебя белой женщиной. Просто помни об этом.

Мозес взял Викторию за руку и решительно повел обратно к фургону.

– Мы сейчас же уезжаем, офицер, – мирно произнес он. А когда они уже очутились в кабине, сказал Виктории: – Ты ничего не достигнешь, если нас обоих арестуют. Это не тот уровень, на котором стоит бороться. Это просто неоперившийся белый юнец, у которого больше власти, чем он способен вынести.

– Прости, – ответила она. – Я просто разозлилась. И вообще, что они искали?

– Они ищут белых мужчин с черными девушками, их Акт о безнравственности требует сохранения их драгоценной белой крови. Половина полиции тратит время на то, что пытается заглядывать в чужие спальни.

Он тронул фургон с места и повернул на шоссе.

Никто из них больше не проронил ни слова, пока фургон не остановился перед общежитием медсестер.

– Надеюсь, нам больше не помешают, – тихо сказал Мозес и, обхватив плечи Виктории, мягко повернул ее к себе лицом.

Хотя Виктория видела в кино, как это делается, а другие девушки в общежитии без конца обсуждали то, что они называли «голливудским стилем», Виктория ни разу не целовалась с мужчиной. Это не было в обычаях или традициях зулусов. Поэтому она подняла лицо со смесью трепета и затаенного ожидания и была изумлена теплотой и мягкостью его губ. Скованность и напряжение быстро ушли из ее шеи и плеч, и она почувствовала, как растворяется в Мозесе.

Работы у Сунди-Кэйвз оказались даже интереснее, чем ожидала Тара Кортни, и она быстро приспособилась к неторопливому темпу здешней жизни и интеллектуальному общению небольшой компании специалистов, частью которой она теперь стала.

Тара делила палатку с двумя молодыми студентками из Университета Витватерсранда и с легким удивлением обнаружила, что непосредственная близость других женщин в таких спартанских условиях ничуть ее не беспокоит. Они вставали задолго до рассвета, чтобы избежать дневной жары, и после быстрого и скромного завтрака профессор Херст вела их к месту раскопок и давала дневное задание. Они отдыхали и обедали в полдень, а потом, когда становилось прохладнее, возвращались на место и трудились, пока не угасал день. После этого у них хватало сил лишь на то, чтобы принять горячий душ, слегка перекусить и упасть на узкие походные койки.

Место раскопок представляло собой глубокое ущелье. Скалистые склоны круто падали на две сотни футов к узкому речному руслу. Растительность в защищенной и согретой солнцем долине была тропической, совершенно отличавшейся от той, что имелась на открытых местах, не защищенных от ветров и зимних морозов. Высокие стройные деревья алоэ росли на верхней части склонов, а ниже они становились гуще, еще здесь росло множество древовидных папоротников и саговых пальм, а также огромных фиговых деревьев с корой, похожей на слоновью шкуру, серой и сморщенной.

Сами пещеры представляли собой анфилады просторных галерей, что тянулись сквозь открытые геологические отложения. Они были идеальным местом для обитания первобытного человека, расположенные высоко на склоне и защищенные от постоянных ветров, но при этом отсюда открывался вид на всю равнину, на которую выходило ущелье. Вода находилась недалеко, и здесь нетрудно было организовать защиту от любого врага, а глубина мусорных куч и скопившиеся обломки утвари говорили о том, что пещеры оставались обитаемыми в течение веков.

Потолки пещер потемнели от дыма бесчисленных костров, а внутренние стены украшали вырезанные в камне изображения и детские рисунки древнего народа сан и его предшественников. Все признаки обширного присутствия здесь многие столетия назад первобытного поселения вместе со следами совсем уже ранних гоминидов выглядели очевидными; и хотя раскопки едва начались и члены экспедиции проникли только через верхние уровни, в лагере царил оптимизм, общее настроение на раскопках было прекрасным, и всех участников тесно связывал бескорыстный интерес к делу, проекту невероятной важности.

Таре особенно нравилась Мэрион Херст, американский профессор, руководившая раскопками. Это была женщина лет пятидесяти с небольшим, с коротко подстриженными седыми волосами и с кожей, обожженной солнцем Аравии и Африки и обветренной так, что походила на седельную кожу. Они стали близкими подругами еще до того, как Тара узнала, что Мэрион замужем за чернокожим профессором антропологии из Корнеллского университета. Это знание еще больше скрепило их узы и избавило Тару от необходимости каких-то уверток.

Однажды вечером они с Мэрион засиделись в сарае, служившем им лабораторией, и внезапно Тара поймала себя на том, что рассказывает Мэрион о Мозесе Гаме и своей невозможной любви, даже о ребенке, которого она ждет. Старшая женщина мгновенно проявила искреннюю симпатию.

– Только совершенно несправедливый социальный порядок может мешать людям любить друг друга. Конечно, я знала обо всех этих законах еще до того, как приехала сюда. Именно поэтому Том и остался дома. Несмотря на мои личные чувства, здешняя работа слишком важна, чтобы от нее отказаться. Но я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам обоим.

И все же Тара уже пять недель занималась раскопками, а о Мозесе Гаме ничего не было слышно. Она написала ему с десяток писем, звонила по его номеру в Ривонии и по другому, в Дрейкс-фарм. Мозеса не было ни там, ни там, и он ни разу не ответил на ее настойчивые призывы.

Наконец она уже больше не могла этого выносить и, попросив у Мэрион пикап, поехала в город, до которого был почти час езды. Первая половина пути шла по глиняной ухабистой дороге, затем она выбралась на шоссе с интенсивным движением от каменноугольного бассейна в Витбанке.

Она оставила пикап под голубыми эвкалиптами за Пак-Хиллом, и тут же ей стало страшно: она боялась снова увидеть Мозеса, боялась, что все изменилось и он отошлет ее прочь. Ей понадобилось все ее мужество, чтобы выбраться из кабины пикапа и обойти старый неухоженный дом, направляясь к передней веранде.

В дальнем ее конце за письменным столом сидел какой-то человек, и сердце Тары воспарило, а затем так же стремительно упало, когда мужчина оглянулся и встал, увидев ее. Это был Маркус Арчер. Он пошел навстречу Таре по длинной веранде, улыбаясь кисло и язвительно:

– Вот уж кого я никак не ожидал увидеть!

– Привет, Маркус. Я ищу Мозеса.

– Я знаю, кого ты ищешь, дорогуша.

– Он здесь?

Маркус покачал головой:

– Я не видел его уже почти две недели.

– Я писала и звонила ему… а он не отвечает. Я тревожилась.

– Возможно, он не отвечает потому, что не хочет тебя видеть.

– Почему я тебе так не нравлюсь, Маркус?

– Ну, дорогуша, откуда у тебя такая мысль? – Маркус лукаво улыбнулся.

– Извини, что пришлось тебя побеспокоить. – Тара почти развернулась, чтобы уйти, но помедлила. Ее лицо стало суровым. – Ты передашь ему мое сообщение, когда увидишь его?

Маркус наклонил голову, и Тара впервые заметила седину в его имбирного цвета волосах и морщинки в уголках глаз. Он был намного старше, чем ей казалось.

– Передай, пожалуйста, Мозесу, что я искала его и что ничего не изменилось. Что я отвечаю за каждое свое слово.

– Очень хорошо, дорогуша. Я скажу ему.

Тара спустилась по ступеням, но едва успела дойти до конца, как Маркус окликнул ее:

– Тара!

Она подняла глаза. Он облокотился на перила веранды.

– Тебе никогда им не завладеть. Ты ведь это знаешь, не так ли? Он будет держать тебя только до тех пор, пока ты ему нужна, а потом выбросит. Он никогда не будет принадлежать тебе.

– И тебе тоже, Маркус Арчер, – негромко ответила она, и он отшатнулся. – Он не принадлежит никому из нас. Он принадлежит Африке и ее народу.

Она увидела в его глазах отчаяние. Это ничуть ее не порадовало, и она медленно вернулась к пикапу и уехала.

На шестом уровне главной галереи Сунди-Кэйвз они обнаружили многочисленные осколки глиняной посуды. Ни одного неповрежденного артефакта там не оказалось, в это место явно сваливали битые изделия древние гончары. Тем не менее находка имела огромное значение для датировки уровней, потому что горшки принадлежали к очень древнему типу.

Мэрион Херст была взволнована открытием, и ее волнение передалось остальным. К этому времени Тару освободили от тяжелых работ с землей на дне траншей. Она проявила природную склонность к складыванию головоломок, соединяя осколки костей и посуды в их первоначальном виде, и теперь трудилась в длинном сборном сарае под прямым наблюдением Мэрион Херст и стала бесценным членом команды.

Тара заметила, что, когда она погружалась в работу, она могла подавлять боль тоски и сумятицу неуверенности и чувства вины. Она знала, что ее пренебрежение детьми и семьей непростительно. Раз в неделю она звонила в Родс-Хилл и разговаривала с отцом, Сантэн и Изабеллой. Девочка казалась вполне довольной, и Тару эгоистично возмущал тот факт, что малышка вовсе не тосковала по матери, принимая бабушку как радостную замену. Сантэн разговаривала дружелюбно и не ругала Тару за долгое отсутствие, но вот Блэйн Малкомс, ее любимый отец, высказывался напрямик, как обычно:

– Не знаю, от чего ты пытаешься убежать, Тара, но, поверь, это не поможет. Твое место здесь, с мужем и детьми. И хватит уже этой ерунды! Ты знаешь свой долг, и каким бы неприятным он тебе ни казался – это все равно твой долг.

Конечно, Шаса и мальчики вскоре вернутся с большого сафари, и тогда она уже не сможет мешкать. Ей придется принять решение, но Тара не была уверена в альтернативах. Иной раз ночами, в те тихие предрассветные часы, когда энергия и дух человека падают до низшего уровня, Тара даже подумывала последовать совету Молли – избавиться от ребенка в своей утробе, оставить отношения с Мозесом в прошлом и вернуться к соблазнительной и разрушающе тихой жизни в Вельтевредене.

– О Мозес, если бы только я могла снова тебя увидеть! Просто поговорить с тобой несколько часов… тогда я поняла бы, что мне делать.

Она обнаружила, что стала избегать компании других работающих на раскопках. Веселая беспечность двух студенток университета, с которыми она делила палатку, стала раздражать ее. Их разговоры были такими наивными и детскими, а музыка, которую они постоянно слушали на портативном магнитофоне, такой громкой и примитивной, что это действовало Таре на нервы.

С благословения Мэрион Тара купила маленькую палатку для себя и установила рядом с лабораторией, где работала, чтобы, когда остальные предавались полуденной сиесте, она могла тайком вернуться на свое рабочее место и забыть обо всех неразрешимых проблемах, полностью погрузившись в поиск подходящих друг к другу осколков. Их древность словно успокаивала ее и делала проблемы настоящего момента банальными и неважными.

Именно когда она сидела на своей скамье в часы усыпляющего полудня высокогорного вельда, свет открытого входа вдруг кто-то загородил, и она нахмурилась и подняла глаза, тыльной стороной ладони отводя со лба влажные пряди волос. И тут же у нее пересохло во рту, а сердце вроде бы остановилось на короткое мгновение, а потом бешено заколотилось.

Солнце светило ему в спину, так что он казался высоким силуэтом, широкоплечим, узкобедрым и царственным. Тара всхлипнула и, вскочив, бросилась к нему, обхватила поперек торса и прижалась лицом к груди, чтобы щекой ощущать биение сердца. Она не могла говорить, а его голос прозвучал над ней глубоко и нежно:

– Я вел себя жестоко с тобой. Мне следовало приехать к тебе раньше.

– Нет, – прошептала Тара. – Это не важно. Теперь ты здесь, и больше ничто не имеет значения.

Он остался всего на одну ночь, и Мэрион Херст защищала их от других членов экспедиции, чтобы они могли побыть наедине в маленькой палатке Тары, в стороне от всего мира и его суеты. Тара не спала в ту ночь, каждое мгновение было слишком драгоценным, чтобы тратить его понапрасну.

На рассвете Мозес сказал ей:

– Скоро мне придется уехать. Но ты должна кое-что для меня сделать.

– Что угодно! – прошептала Тара.

– Скоро начнется наша кампания неповиновения. Это станет ужасным риском и самопожертвованием для тысяч человек нашего народа, но, чтобы их жертва чего-то стоила, к ней должно быть привлечено внимание всего мира.

– Что я могу сделать? – спросила Тара.

– По счастливому совпадению прямо сейчас в нашей стране находится одна американская телевизионная компания. Они снимают серию фильмов «Внимание, Африка!».

– Да, я знаю о них. Они брали интервью…

Тара умолкла. Она не хотела упоминать о Шасе, только не сейчас, не в эти бесценные часы.

– Они брали интервью у твоего мужа, – закончил за нее Мозес. – Да, я знаю. Однако они почти закончили съемки, и я слышал, что они намерены вернуться в Штаты в ближайшие дни. Но они нужны нам здесь. Нам нужно, чтобы они сняли фильм о нашей борьбе. Они должны показать это миру – дух нашего народа, неудержимую волю восстать против угнетения и бесчеловечности.

– Чем я могу помочь?

– Мне самому не добраться до продюсера этого сериала. Необходим посредник. Нам нужно помешать им уехать. Мы должны быть уверены, что они будут здесь, чтобы продолжить съемки, когда начнется кампания неповиновения. Ты должна поговорить с женщиной, которая руководит работой. Ее зовут Годольфин, Китти Годольфин, и в следующие три дня она пробудет в отеле «Саннисайд» в Йоханнесбурге.

– Я сегодня же поеду к ней.

– Скажи ей, что точное время еще не назначено, но, когда это произойдет, я дам ей знать и она должна быть там со своими камерами.

– Я прослежу, чтобы она была там, – пообещала Тара, и он мягко перевернул ее на спину и снова занялся с ней любовью.

Это казалось невозможным, но каждый акт их близости казался Таре лучше предыдущего, и, когда Мозес оставил ее и поднялся с походной кровати, она ощущала себя слабой, мягкой и теплой, как тающий воск.

– Мозес, – тихо окликнула она, и он на мгновение замер, перестав застегивать пуговицы голубой рубашки с открытым воротом.

– Что? – тихо спросил он.

Тара хотела сказать ему о ребенке, которого ждала. Она села, позволив смятой простыне упасть до талии, и ее груди, уже отяжелевшие от беременности, покрылись тонкой сеточкой голубых вен под белой гладкой кожей.

– Мозес… – глупо повторила она, стараясь набраться храбрости, чтобы сказать это.

Он подошел к ней.

– Говори! – приказал он, и мужество покинуло Тару. Она не могла сказать – слишком велик был риск, что услышанное оттолкнет его.

– Я просто хотела сказать, как я благодарна тебе за то, что ты дал мне возможность послужить борьбе.

Связаться с Китти Годольфин оказалось намного проще, чем ожидала Тара. Она взяла пикап Мэрион и проехала пять миль до ближайшей деревни, откуда и позвонила из телефонной будки на маленькой местной почте. Оператор в отеле «Саннисайд» соединил ее с нужным номером, и решительный женский голос с луизианской напевностью ответил:

– Китти Годольфин. Представьтесь, пожалуйста.

– Я предпочла бы не называть себя, мисс Годольфин. Но мне хотелось бы встретиться с вами как можно скорее. У меня есть для вас важные сведения, важные и драматические.

– Когда и где вы хотите встретиться?

– Мне понадобится два часа, чтобы добраться до вашего отеля.

– Буду вас ждать, – сказала Китти Годольфин, и все решилось.

Тара подошла к стойке администратора, и девушка позвонила в номер мисс Годольфин, а потом предложила Таре подняться.

На звонок Тары дверь открыла девушка, стройная и хорошенькая, в клетчатой рубашке и голубых джинсах.

– Здравствуйте, а мисс Годольфин здесь? Она меня ждет.

Девушка внимательно оглядела ее, отмечая юбку цвета хаки и дорожные ботинки, загорелые руки и лицо, а также шарф, повязанный на густые каштановые волосы.

– Я Китти Годольфин, – сказала наконец девушка и, увидев на лице Тары удивление, которое та не сумела скрыть, продолжила: – Ладно, не надо ничего говорить! Вы ожидали увидеть старую кошелку. Входите и расскажите мне, кто вы такая.

В гостиной Тара сняла солнцезащитные очки и повернулась к Китти:

– Я Тара Кортни. Я так понимаю, вы знакомы с моим мужем. Шаса Кортни, председатель правления «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию».

Она заметила, как изменилось выражение лица Китти, как в глазах, только что казавшихся открытыми и невинными, появился жесткий блеск.

– Я по роду своей работы знакома со многими людьми, миссис Кортни.

Тара, никак не ожидавшая подобной враждебности, поспешила как-то смягчить ее:

– Не сомневаюсь в этом…

– Вы хотели поговорить со мной о вашем муже, леди? У меня не так много времени, чтобы тратить его впустую.

Китти демонстративно посмотрела на наручные часы. Это был мужской «Ролекс», и Китти носила его на внутренней стороне запястья, как солдат.

– Нет, извините… Я совсем не хотела создавать такое впечатление. Я приехала в интересах кое-кого другого, человека, который не может прийти к вам сам.

– Почему не может? – резко спросила Китти, и Тара тут же поняла, что ее первая оценка девушки была неверной.

Несмотря на детскую внешность, Китти была такой же жесткой и резкой, как любой из знакомых Таре мужчин.

– Потому что его разыскивает особый отдел полиции и потому что задуманное им опасно и незаконно.

Тара поняла, что нашла верные слова и пробудила в собеседнице журналистский инстинкт.

– Садитесь, миссис Кортни. Хотите кофе?

Китти сняла трубку внутреннего телефона и сделала заказ в номер, затем снова повернулась к Таре:

– Теперь рассказывайте. Что это за загадочная персона?

– Возможно, вы никогда о нем не слышали, но скоро весь мир узнает его имя, – ответила Тара. – Это Мозес Гама.

– Мозес Гама, черт побери! – воскликнула Китти Годольфин. – Я уже шесть недель пытаюсь до него добраться! Я уже начала думать, что это всего лишь слухи и что на самом деле он никогда не существовал! Как Алый Первоцвет!

– Он существует, – заверила ее Тара.

– Вы можете организовать для меня интервью с ним? – требовательно спросила Китти, настолько разволновавшись, что наклонилась к Таре и импульсивно схватила ее за руку. – Он принесет мне премию «Эмми», этот человек! Он единственный человек в Южной Африке, с которым мне по-настоящему хочется поговорить!

– Я могу сделать нечто намного лучше, – пообещала ей Тара.

Шаса Кортни был полон решимости не допустить, чтобы его сыновья выросли с мыслью, будто богатые белые пригороды Кейптауна и Йоханнесбурга и есть вся Африка. Задуманное сафари должно было показать им старый континент, первозданный и вечный, и установить для них прочную связь с их историей и предками, пробудить в них чувство гордости за себя и за тех, кто жил здесь прежде.

Он выделил на это предприятие целых шесть недель, весь период школьных каникул мальчиков, и понадобилось немало усилий, чтобы все спланировать и обдумать. Дела компании были столь многообразными и сложными, что Шасе не нравилась идея оставить все даже на такого опытного человека, как Дэвид Абрахамс. Разработки на Серебряной реке шли полным ходом, они уже углубились почти на тысячу футов, и работы на фабрике тоже продвинулись далеко. Кроме того, первые шесть рыболовных траулеров готовы были подойти к заводу на побережье залива Уолфиш уже через три недели, и консервное оборудование шло морем из Соединенного Королевства. Происходило так много всего, такое множество проблем могли потребовать немедленного внимания Шасы…

Сантэн, конечно, всегда была рядом, и Дэвид мог посоветоваться с ней, но в последнее время она все больше и больше устранялась от руководства компанией, к тому же могло возникнуть множество непредвиденных обстоятельств, с которыми Шаса сумел бы справиться только лично. Шаса взвешивал все возможности за и против того, что, на его взгляд, было необходимо для образования его сыновей и понимания ими своего места в Африке и унаследованных ими долга и ответственности, и решил, что должен рискнуть. В качестве последнего средства он разработал точный маршрут сафари, вручив его копии Сантэн и Дэвиду, чтобы они могли точно знать, где он находится каждый день своего отсутствия, к тому же налаживалась радиосвязь с рудником Ха’ани, чтобы самолет мог долететь до любой из его стоянок в глубоком буше за четыре или пять часов.

– Если тебе придется вызвать меня, причина должна быть железобетонной, – мрачно предупредил Шаса Дэвида. – Это, пожалуй, единственный случай в нашей жизни, когда нам с мальчиками удастся это сделать.

Они отправились с рудника Ха’ани в последнюю неделю мая. Шаса забрал сыновей из школы на несколько дней раньше срока, что само по себе привело их в хорошее настроение и обеспечило великолепное начало пути. Он взял на руднике четыре грузовика и набрал для сафари целую команду, включая шоферов, слуг для стоянок, съемщиков шкур, охотников-следопытов, оруженосцев и повара из шахтного клуба Ха’ани. Конечно, собственный охотничий автомобиль Шасы всегда стоял наготове в гаражах рудника, идеально отлаженный и готовый выехать в любую минуту. Это был старый армейский джип, который инженеры рудника модифицировали и изменили, не обращая внимания на стоимость работ. В нем было все – от больших топливных баков, рассчитанных на долгий путь, и оружейных стоек до коротковолнового радиоприемника; сиденья были обиты шкурами зебры, а камуфляжная окраска была настоящим произведением искусства. Мальчики с гордостью закрепили свои винчестеры двадцать второго калибра в оружейном отсеке рядом с большим магнумом Шасы «Холланд энд Холланд».375 и, одетые в новенькие куртки цвета хаки, забрались на свои сиденья в джипе. Шон, по праву старшего, уселся впереди рядом с отцом, а Майкл и Гарри – сзади.

– Кто-нибудь передумал и хочет остаться дома? – осведомился Шаса, заводя мотор.

Сыновья восприняли вопрос всерьез и одновременно закачали головами; их глаза сияли, и мальчики даже побледнели от волнения, слишком обуреваемые чувствами, чтобы говорить.

– Ладно, тогда едем, – сказал Шаса.

И они двинулись вниз по холму от зданий контор рудника, а за ними тронулся конвой из четырех грузовиков.

Охрана рудника распахнула главные ворота и отсалютовала, широко улыбаясь, когда проезжал джип, а за ним в открытых кузовах грузовиков обслуга начала петь одну из традиционных песен сафари:

Плачьте, о женщины, сегодня вы спите одни,

Долгая дорога зовет нас, и мы должны идти…

Голоса вздымались и падали в вечном африканском ритме, полные обещаний и тайн, перекликаясь с ее духовной силой и первобытной дикостью, создавая настроение для волшебного приключения, в которое Шаса повел своих сыновей.

Первые два дня они ехали практически без остановки, чтобы выбраться за пределы мест, которые испортило частое вторжение человека с винтовкой и четырехколесным экипажем. Вельд здесь был почти пустынный, лишенный крупной дичи, а те животные, чьи маленькие стада видели участники сафари, тут же разбегались, едва заслышав далекий гул мотора джипа, и превращались в крошечные точки к тому времени, когда люди успевали их заметить.

Шаса с грустью осознал, как много изменилось здесь по сравнению с его первыми воспоминаниями об этой стране. Он тогда был в возрасте Шона, и стада газелей и крупных антилоп бродили везде, огромные стада, спокойные и доверчивые. Здесь можно было увидеть жирафов и львов, а также небольшие группы бушменов, этих изумительных желтых пигмеев пустыни. Однако теперь и дикие люди, и дикие животные отступали все глубже и глубже в пустыню перед неумолимым наступлением цивилизации. Шаса уже сейчас мог представить тот день, когда не останется дикой природы, не останется убежища для диких существ, когда автомобильные и железные дороги пересекут всю эту землю, а бесконечные деревни и краали будут стоять среди опустошения, созданного людьми. Настанет время, когда все деревья срубят на топливо, трава до корней будет съедена козами и верхний слой почвы превратится в пыль и улетит по ветру. Такая картина наполнила его грустью и отчаянием, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы отогнать ее и не испортить сыновьям впечатление от поездки.

«Я обязан показать им эти остатки прошлого. Они должны хоть немного узнать о той Африке, какой она была прежде, пока все это не исчезло, чтобы они хотя бы отчасти поняли величие этой земли». Он улыбнулся и стал рассказывать детям разные истории, роясь в памяти, говоря о собственном опыте, а потом перешел к более давним временам, к рассказам его матери и деда. При этом Шаса старался дать сыновьям почувствовать весь масштаб и глубину связи их семьи с этой землей. В тот первый вечер мальчики допоздна просидели у костра, жадно внимая отцу, пока их глаза не начали сами собой закрываться, а головы – опускаться.

Они продолжили путь, весь день упорно двигаясь по ухабистым дорогам, через пустынный кустарник и луга, а затем через лес мопани, еще не останавливаясь для охоты, питаясь едой, которую взяли с собой с рудника, хотя на второй вечер слуги уже начали бормотать о свежей пище.

На третий день они оставили примитивную дорогу, по которой ехали с рассвета. Это были просто две колеи, оставленные шинами грузовиков, и в последний раз ею пользовались много месяцев назад, но теперь Шаса предоставил ей повернуть на восток, а сами они двинулись на север, прокладывая новый путь через лес. Наконец они выехали на берег какой-то реки – точнее, к одному из притоков некой огромной африканской реки вроде Каванго. Но и эта речка оказалась пятидесяти футов в ширину, зеленой и глубокой, являя собой грозную преграду, которая заставила бы повернуть назад любое охотничье сафари до них, забравшееся так далеко на север.

Двумя неделями ранее Шаса провел разведку всей этой местности с воздуха, так низко пролетая на «моските» над вершинами деревьев, что мог бы сосчитать животных в каждом стаде и оценить размеры бивней каждого из слонов. Он отметил этот приток на своей крупномасштабной карте и привел отряд к нужной точке. Узнал он речку по особому изгибу русла и гигантским деревьям макуйя на противоположном берегу, с гнездом орлана-крикуна на верхних ветках.

Они остановились лагерем на два дня на южном берегу, пока остальные участники сафари, включая мальчиков и жирного повара-гереро, помогали навести мост. Они нарубили в лесу деревьев мопани, толстых, как женские бедра, длиной сорок футов, и с помощью джипа перетащили их к реке. Шаса оберегал всех от крокодилов, стоя высоко на берегу со своим «магнумом», а его команда волокла стволы к середине реки и вбивала в илистое дно. Потом они связали их между собой веревками из коры мопани, все еще сочившимися клейким соком, красным, как кровь.

Когда мост наконец был сооружен, они разгрузили машины, чтобы облегчить их, и Шаса по одному перевел их на другую сторону по шаткой конструкции. Она раскачивалась и трещала под ними, но все же в итоге и джип, и все четыре грузовика очутились на другом берегу.

– Вот теперь сафари начинается по-настоящему, – сказал Шаса мальчикам.

Они забрались в далекий уголок страны, защищенный от излишнего присутствия людей своей удаленностью и естественными преградами – лесом и рекой, и здесь Шаса видел с воздуха стада буйволов, толстых, как домашний скот, и стаи белых цапель, круживших над ними.

В тот вечер он рассказывал сыновьям истории о прежних охотниках на слонов: Карамоджо Белле, Фредерике Селусе и Шоне Кортни – их собственном предке, двоюродном дедушке Шасы, в честь которого был назван его старший сын.

– Они были крутыми людьми, невероятными стрелками и прирожденными атлетами. Им приходилось выживать в суровых условиях, переносить тропические болезни. Шон Кортни в молодости охотился пешком в долине Замбези, в поясе обитания мух цеце, где температура в полдень достигает ста пятнадцати градусов по Фаренгейту, и он мог пройти сорок миль в день, гонясь за крупным слоном. У него было настолько острое зрение, что он практически видел полет своей пули.

Мальчики зачарованно слушали, умоляя продолжать всякий раз, когда Шаса делал паузу, пока наконец он не сказал им:

– Достаточно на этот раз. Завтра мы должны подняться рано. В пять часов утра. И в первый раз будем охотиться.

В темноте они медленно ехали в открытом джипе вдоль северного берега реки, закутавшись поплотнее от холода, потому что в болотистых низинах было морозно и под шинами джипа потрескивал лед. В первых слабых лучах рассвета они нашли место, где ночью останавливалось на водопой стадо буйволов, вернувшееся потом в буш.

Они оставили джип на речном берегу и сняли теплые куртки с капюшонами. Потом Шаса отправил по следу двух своих следопытов-овамбо, и они пешком отправились за стадом. Пока Шаса с сыновьями тихо и быстро продвигались сквозь густую поросль молодых деревьев мопани, он шепотом давал мальчикам объяснения, жестами показывая разницу между следами копыт старых быков, коров и телят, а также привлекал их внимание к другим животным, не таким крупным, но столь же увлекательным, – зверям, птицам и насекомым в лесу вокруг них.

Незадолго до полудня они наконец догнали стадо. Там оказалось около сотни огромных животных, похожих на коров, с остроконечными ушами и опущенными рогами, придававшими им весьма скорбный вид. Большинство буйволов лежали в тени мопани, погруженные в раздумья, а два или три крупных самца дремали стоя. Единственным их движением были ленивые взмахи хвостов, когда они отгоняли с боков жалящих насекомых.

Шаса показал сыновьям, как подобраться поближе к животным. Используя направление ветра и любое из возможных укрытий, замирая всякий раз, когда одна из огромных рогатых голов поворачивалась в их сторону, он подвел их на расстояние тридцати футов к самому крупному из самцов. Они уже чуяли его запах, жаркую бычью вонь, слышали тяжелое дыхание, вырывавшееся из влажных ноздрей, слышали, как зубы перемалывают жвачку, и могли рассмотреть залысины от старости на плечах и крупе самца и комья присохшей к шкуре грязи, висевшие на жестких черных волосах спины и брюха.

Пока мальчики, в восторженном ужасе затаив дыхание, зачарованно наблюдали, Шаса медленно поднял тяжелую винтовку и прицелился в толстую шею буйвола, чуть впереди массивного плеча.

– Бах! – крикнул он.

Огромный бык бешено рванулся вперед, круша густую поросль мопани, а Шаса, схватив сыновей, оттащил их под прикрытие большого серого ствола, обнимая всех сразу, в то время как со всех сторон уносилось охваченное паникой стадо: мимо с грохотом мчались огромные черные тени, жалобно мычали телята, хрипели старые самцы…

Шум их бегства затих в лесу, но поднятая копытами пыль еще висела в воздухе вокруг охотников, а Шаса хохотал от радости, убрав наконец руки с плеч сыновей.

– Зачем ты это сделал? – сердито спросил Шон, поворачиваясь к отцу. – Мы ведь могли без труда его подстрелить – почему ты не убил его?

– Мы пришли сюда не для того, чтобы убивать, – пояснил Шаса. – Мы пришли охотиться.

– Но… – возмущение Шона сменилось недоумением, – но какая разница?

– А! Вот этому вы и должны научиться. Этот самец был крупным, но недостаточно крупным, а у нас есть мясо, поэтому я позволил ему сбежать. Это урок номер один. Теперь урок номер два: ни один из вас не будет никого убивать, пока не узнает все об этом животном, не поймет его повадки и образ жизни, не научится уважать его и относиться с почтением. Вот тогда, и только тогда, можно действовать дальше.

В тот вечер в лагере он выдал сыновьям по две книги, которые переплел в кожу с тиснением имен мальчиков на ней. Это были «Млекопитающие Южной Африки» Робертса и его же «Птицы Южной Африки».

– Я специально прихватил их для вас, и я хочу, чтобы вы изучили их, – приказал он.

Шон явно пришел в ужас, он ненавидел книги и учебу, но Гарри и Майкл поспешили в свои палатки и взялись за дело.

В течение последующих дней Шаса расспрашивал сыновей о каждом животном и птице, которых они видели. Поначалу вопросы были элементарными, но постепенно он усложнял их, и вскоре мальчики могли цитировать биологические названия и излагать все подробности размеров тел и веса самцов, самок и детенышей, манеру поведения, размножения и воспитания потомства вплоть до мельчайших деталей. Даже Шон, следуя примеру младших братьев, умудрялся заучивать трудные латинские слова.

Однако прошло еще десять дней, пока им было позволено стрелять, и то лишь в птиц. Под строжайшим надзором они смогли поохотиться в кустарнике вдоль реки на жирных коричневых франколинов и пестрых цесарок с их странными желтыми, как воск, шапочками. Потом они должны были ощипать и выпотрошить свою добычу и помочь повару-гереро приготовить ее.

– Это самое вкусное блюдо, которое я когда-либо ел! – заявил Шон, и братья с энтузиазмом согласились, бормоча с набитыми ртами.

На следующее утро Шаса сказал им:

– Нам нужно свежее мясо для наших людей.

В лагере требовалось накормить тридцать ртов, и все обладали здоровым аппетитом.

– Хорошо, Шон, каково научное название антилопы-импала?

– Эпицерос мелампус, – нетерпеливо забормотал Шон. – Африканеры называют ее «ройбок», и она весит от ста тридцати до ста шестидесяти фунтов.

– Неплохо, – засмеялся Шаса. – Пойди и возьми винтовку.

В небольших зарослях терна у реки они нашли одинокого старого самца, изгнанного из стада. Его покусал леопард, и он сильно хромал на одну из передних ног, но имел замечательные рога, похожие на лиру. Шон подкрадывался к этой красивой красно-коричневой антилопе так, как учил его Шаса, используя для прикрытия речной берег и учитывая ветер, чтобы подойти на расстояние выстрела с легкой винтовкой. Однако, когда мальчик опустился на колено и вскинул к плечу винчестер, Шаса снял с предохранителя свое тяжелое оружие, готовый в случае необходимости сразу добить животное, чтобы не заставлять его мучиться от раны.

Самец импала мгновенно упал, получив пулю в шею, и умер еще до того, как услышал выстрел, и Шаса поспешил присоединиться к сыну возле добычи.

Когда они пожимали друг другу руки, Шаса увидел в Шоне глубокую первобытную страсть к охоте. В некоторых современных людях эта страсть остыла или была подавлена, но в других горела по-прежнему сильно. Шаса и его старший сын принадлежали к этому роду, и теперь Шаса наклонился и окунул указательный палец в яркую теплую кровь, сочившуюся из маленькой раны на шее антилопы, а потом провел этим пальцем по лбу Шона и по его щекам.

– Теперь ты посвящен, – сказал он.

При этом Шаса с интересом подумал, когда же впервые была проведена эта церемония, когда впервые человек разукрасил лицо сына кровью его первой добычи? И инстинктивно понял, что произошло это в незапамятные времена, когда люди еще одевались в шкуры и жили в пещерах.

– Теперь ты охотник, – добавил Шаса, и на сердце у него потеплело при виде гордого и торжественного выражения лица сына. Это был момент не для смеха и разговоров, это было что-то более глубокое и значительное, нечто за пределами обычных слов. Шон почувствовал это, и Шаса гордился им.

На следующий день они бросили жребий, и настала очередь Майкла. Шаса снова решил найти одинокого импалу, чтобы не тревожить стадо с самками, но требовалось животное с хорошими рогами в качестве трофея для мальчика. Им понадобился почти целый день поисков, прежде чем они нашли правильную цель.

Шаса и двое братьев издали наблюдали, как Майкл начал охоту. Ситуация оказалась сложнее, чем у Шона, здесь была открытая равнина с редкими акациями, но Майкл осторожно полз на четвереньках, пока не добрался до невысокого муравейника, откуда мог выстрелить.

Майкл медленно встал и поднял легкую винтовку. Антилопа, все еще не замечая его, паслась в тридцати шагах от мальчика, подставив под выстрел широкий бок, – можно было стрелять в позвоночник или в сердце. Шаса снова приготовил свой «Холланд энд Холланд» на тот случай, если сын лишь ранит животное. Майкл прицелился, текли секунды… Самец поднял голову и настороженно огляделся, но Майкл стоял абсолютно неподвижно, держа винтовку у плеча, и животное скользнуло по нему взглядом, не заметив. Потом антилопа неторопливо двинулась прочь, лишь раз остановившись, чтобы щипнуть травы. И скрылась в зарослях неподалеку. Майкл, так и не выстрелив, медленно опустил винтовку.

Шон вскочил, готовый помчаться к брату и обругать его, но Шаса остановил его, положив руку на плечо.

– Вы с Гарри подождите нас у джипа, – велел он.

Шаса подошел к Майклу, сидевшему на муравейнике с винчестером на коленях. Он сел рядом с сыном и закурил сигарету. Почти десять минут оба молчали, а потом Майкл прошептал:

– Он смотрел прямо на меня… и у него такие прекрасные глаза…

Шаса бросил окурок и пяткой вдавил его в землю. Они снова замолчали, потом Майкл вдруг выпалил:

– Неужели я действительно должен кого-то убивать, папа? Пожалуйста, не заставляй меня!

– Нет, Майки, – ответил Шаса, обнимая сына за плечи. – Ты не обязан кого-то убивать. И на свой лад я горжусь тобой так же, как Шоном.

Потом настала очередь Гаррика. И снова дичью был одинокий самец с прекрасной головой и широко расставленными изогнутыми рогами, а подбираться к нему предстояло сквозь рассеянные кусты и траву по пояс.

Решительно сверкая очками, Гаррик начал подкрадываться к нему под терпеливым взглядом Шасы. Однако задолго до того, как он очутился на нужном расстоянии от антилопы, раздался пронзительный вопль, и Гаррик исчез в земле. На его месте осталось лишь небольшое облачко пыли. Импала умчалась в лес, а Шаса и двое мальчиков побежали туда, где в последний раз видели Гаррика. Их направляли приглушенные испуганные крики и колебание травы. Над землей торчали лишь ноги Гаррика, беспомощно болтаясь в воздухе. Шаса схватился их и вытащил Гаррика из глубокой круглой дыры, в которую тот провалился.

Это был вход в нору трубкозуба. Сосредоточившись на преследовании добычи, Гарри споткнулся о шнурок собственных ботинок и рухнул в нору головой вперед. Линзы его очков были залеплены землей, он ободрал щеку и порвал куртку. Но все это было ерундой по сравнению с ранами, нанесенными его гордости. В следующие три дня Гарри несколько раз пытался подобраться к дичи. Всякий раз животные замечали его присутствие задолго до того, как он подходил к ним достаточно близко. И каждый раз, видя убегающую антилопу, мальчик впадал во все большее уныние, а насмешки Шона становились все более едкими.

– В следующий раз мы сделаем это вместе, – утешал сына Шаса.

На другой же день он сам тихо повел Гаррика, неся его винтовку, показывая препятствия, о которые Гаррик мог споткнуться, и последние десять ярдов держа его за руку, пока они не заняли хорошую позицию для выстрела. Потом протянул сыну заряженную винтовку.

– В шею, – прошептал он. – Ты не можешь промахнуться.

У этого самца были самые прекрасные рога из всех, что они видели, и он стоял всего в двадцати пяти ярдах от них. Гарри поднял винтовку и всмотрелся сквозь очки, запотевшие от жара волнения, и тут его руки начали неудержимо дрожать.

Наблюдая, как лицо Гарри исказилось от напряжения и как ствол винтовки описывает беспорядочные круги, Шаса распознал классические симптомы «антилопьей лихорадки» и протянул руку, чтобы помешать Гарри выстрелить. Но он опоздал, и самец подпрыгнул при резком треске выстрела, а потом с явным изумлением оглянулся. Ни Шаса, ни животное, ни тем более Гарри не поняли, куда улетела пуля.

– Гарри! – Шаса снова попытался помешать сыну, но тот опять выстрелил, так же бестолково, и клуб пыли взлетел над землей на полпути между ними и антилопой.

Импала высоко и грациозно подскочила в воздух, вспыхнув шелковистой шкурой цвета корицы и блеснув рогами, а потом умчалась на длинных изящных ногах так легко, что казалось, даже не касалась земли.

Они молча вернулись к джипу, Гарри тащился в нескольких шагах позади отца, а его старший брат весело расхохотался:

– В следующий раз швырни в него свои очки, Гарри!

– Думаю, тебе нужно еще потренироваться, прежде чем повторить попытку, – тактично сказал Шаса. – Но не тревожься. «Антилопья лихорадка» – это нечто такое, что может напасть на любого, даже на самого опытного и старого охотника.

Они передвинули лагерь глубже в этот открытый ими маленький эдем. Теперь они каждый день находили слоновий помет, высокие, по колено, кучи желтых волокнистых комков размером с теннисный мяч, состоявшие из остатков пережеванной коры и веток, а также косточек диких фруктов; в этих кучах радостно рылись бабуины и краснощекие франколины.

Шаса показывал мальчикам, как нужно погружать палец в такую кучу помета, чтобы измерить тепло и определить свежесть, и как читать огромные круглые следы в пыли. Как различать следы самцов и самок, передних и задних ног, определять направление движения и оценивать возраст животного.

– Подошвы старых животных изношены, они гладкие, как старые автомобильные шины.

Потом они наконец напали на след огромного старого слона с гладкими подошвами размером с крышки мусорных баков. Оставив джип, они два дня шли по этому следу, останавливаясь поспать прямо на земле, питаясь сухим пайком, прихваченным с собой. Ближе к вечеру второго дня они увидели слона. Он находился в почти непроходимых зарослях, и они ползли к нему на четвереньках, а подобравшись почти вплотную к животному, рассмотрели сквозь путаницу ветвей массу колоссального серого тела. Высотой одиннадцать футов в холке, он был темным, как грозовая туча, а бурчание в его животе походило на отдаленный гром. Шаса по очереди подводил мальчиков поближе, чтобы они как следует рассмотрели самца, а потом они отступили сквозь густой подлесок и предоставили одиночку его вечным блужданиям.

– Почему ты не выстрелил в него, папа? – с запинкой пробормотал Гарри. – Ведь мы так долго к нему подбирались!

– Разве ты не заметил? Один бивень у него обломан на конце, и, несмотря на размеры самого слона, бивни у него вообще довольно маленькие.

Они пешком потащились обратно, стирая ноги до волдырей, и мальчикам понадобилось два дня отдыхать в лагере, чтобы оправиться от броска, оказавшегося выше их сил.

В те ночи их часто будили непривычные звуки, и они лежали на узких походных койках, с нервной дрожью прислушиваясь к пронзительным крикам гиен, рывшихся в мусорной куче рядом с кухонной пристройкой. Гиен поддерживали своим визгливым лаем шакалы. Мальчики учились различать их голоса и другие звуки ночи – голоса птиц вроде козодоя или авдотки, мелких зверьков, ночных обезьян, виверр и циветт, и звуки насекомых и рептилий, что скрежетали, гудели и шелестели в тростнике у водопоя.

Мылись они нечасто. В отношении гигиены Шаса был куда более терпим, чем их мать, и в тысячу раз более беспечен, чем их бабушка, и они ели восхитительные блюда, которые выдумывал для них повар-гереро, с огромным количеством сахара и сгущенного молока. До школы оставалось много времени, и мальчики были счастливы, как всегда в тех случаях, когда отец полностью отдавал им свое внимание, и наслаждались его удивительными рассказами и наставлениями.

– Мы пока что не видели никаких признаков львов, – как-то утром за завтраком заметил Шаса. – Это необычно. Здесь так много буйволов, а эти большие кошки обычно держатся поближе к стадам.

Упоминание о львах вызвало у мальчиков восхитительную холодную дрожь, а слова Шасы будто призвали этих хищников, как некое заклинание.

В тот день, когда джип, подпрыгивая, медленно пробирался сквозь высокую траву, объезжая муравьиные норы и упавшие деревья, они выбрались на край длинного сухого влея, одной из тех травянистых впадин в африканском буше, что во время сезона дождей превращаются в неглубокие озера, а в другой сезон представляют собой опасные болота, где машину может с легкостью засосать; а в самые сухие месяцы они становятся гладкими безлесными пространствами, похожими на ухоженные поля для поло. Шаса остановил джип под деревьями и внимательно всмотрелся в другой конец влея, медленно направляя бинокль в разные стороны, чтобы увидеть любое животное в тенях высоких серых деревьев мопани.

– Только парочка ушастых лисиц, – заметил он и передал бинокль мальчикам.

Они посмеялись над проделками этих причудливых маленьких животных, которые охотились на кузнечиков в невысокой траве в центре влея.

– Хей, пап… – Тон Шона изменился. – Вон на том дереве сидит большой старый бабуин.

Он передал бинокль отцу.

– Нет, – возразил Шаса, не опуская бинокль. – Это не бабуин. Это человек.

Он обратился на местном диалекте к двум следопытам-овамбо, сидевшим в задней части джипа, и последовало быстрое, но жаркое обсуждение, потому что мнения разошлись.

– Ладно, поедем туда и проверим.

Шаса вывел джип в открытый влей, и не успели они проехать половину пути, как сомнений не осталось. Высоко в ветвях дерева мопани съежился ребенок, маленькая чернокожая девочка в одной лишь набедренной повязке из дешевой голубой джинсовой ткани.

– Она совершенно одна! – воскликнул Шаса. – Отсюда же миль пятьдесят до ближайшей деревни!

Шаса провел ревущий джип последние сотни ярдов, потом остановил его в облаке пыли и подбежал к мопани. Он крикнул почти голому ребенку:

– Спускайся!

И пояснил свои слова жестом, на случай если девочка его не понимала. Но она не шевельнулась и не подняла головы от ветки, на которой лежала.

Шаса быстро огляделся. У основания дерева лежал изорванный сверток с обветшалыми одеялами; они были разодраны в клочья. Кожаный мешок с сухой кукурузной мукой тоже был порван, мука рассыпалась в пыли, а еще рядом валялись черный котелок на треноге, примитивный топор с лезвием, грубо выкованным из куска мягкой стали, и обломок копья без наконечника.

Чуть поодаль валялось какое-то тряпье, на котором засохли пятна крови, став черными, как деготь, и еще какие-то предметы, покрытые живым плащом крупных, радужно мерцавших мух. Когда Шаса подошел ближе, мухи взлетели гудящим облаком, обнажив жалкие останки, на которых они пировали. Там оказались две пары человеческих рук и ног, отгрызенных у запястий и лодыжек, и – о ужас! – головы. Мужская и женская. Их шеи были перегрызены, а открытые позвонки раздавлены огромными клыками. Сами головы остались нетронутыми, хотя рты, ноздри и пустые глазницы уже заполнились белым рисом мушиных яиц. Трава вокруг на большой площади была примята, она стала жесткой от засохшей крови, а на истоптанной пыли остались отпечатки лап взрослого льва-самца.

– Лев всегда оставляет голову, ступни и кисти рук, – будничным голосом пояснил следопыт-овамбо.

Шаса кивнул и повернулся, чтобы приказать мальчикам оставаться в машине.

Но он опоздал. Они уже вышли следом за ним и теперь изучали вызывающие ужас останки с разными выражениями лиц: Шон со странным наслаждением, Майкла едва не тошнило от ужаса, а Гарри всматривался во все с напряженным клиническим интересом.

Шаса быстро прикрыл оторванные головы рваными одеялами. Он чуял сильный запах разложения – останки, должно быть, пролежали здесь много дней. Потом он снова сосредоточился на девочке, сидевшей на ветвях высоко над ними, и настойчиво позвал ее.

– Она умерла, – сказал его следопыт. – Эти люди погибли не меньше четырех дней назад. Маленькая сидела все это время на дереве. Наверняка умерла.

Шаса с этим не согласился. Он снял ботинки и охотничью куртку и полез на дерево. Поднимался он осторожно, проверяя каждую ветку, прежде чем доверить ей свой вес. На высоте примерно десять футов над землей кора была изрезана когтями. Когда дитя оказалось прямо над Шасой, почти на расстоянии вытянутой руки, Шаса негромко окликнул девочку сначала на языке овамбо, потом по-зулусски.

– Эй, малышка, ты меня слышишь?

Она не шелохнулась, а Шаса видел теперь, что ее руки и ноги тонкие как прутики, а кожа пепельно-серая, с тем особым пыльным оттенком, который в Африке говорит о близкой или наступившей смерти. Шаса с усилием преодолел последние несколько футов и протянул руку, чтобы коснуться ноги ребенка. Кожа была теплой, и Шасу охватило чувство огромного облегчения. Он ведь уже ожидал ощутить холод смерти. Однако девочка была без сознания, а ее иссохшее тело было легким, как птичка, когда Шаса осторожно отвел от ветки ее пальцы и прижал девочку к груди. Спускался он медленно, оберегая ребенка от резких движений, и, добравшись до земли, отнес малышку к джипу и уложил в тени.

В аптечке первой помощи содержался всеобъемлющий набор медицинских средств. Очень давно Шасе пришлось оказывать помощь одному из своих оруженосцев, которого покалечил раненый буйвол, и с тех пор он никогда не отправлялся на охоту без такого набора и научился использовать все медикаменты.

Он быстро приготовил капельницу и стал искать вену на руке ребенка. Это ему не удалось, пульс был слабым и неровным, и Шаса повторил попытку найти вену на ее ноге. На этот раз получилось вставить иглу, и он начал вводить девочке лактат Рингера, а потом добавил в него десять миллилитров глюкозы. Лишь после этого попытался влить в рот девочки немного воды, которую ребенок проглотил. По несколько капель зараз он дал ей целую чашку, и она наконец начала проявлять признаки жизни, захныкала и беспокойно зашевелилась.

Занимаясь делом, Шаса через плечо отдавал приказы следопытам:

– Возьмите лопаты и закопайте останки поглубже. Странно, что гиены до сих пор их не нашли, но удостоверьтесь, что они не доберутся до них потом.

На обратном пути в лагерь один из следопытов держал девочку на коленях, оберегая ее от тряски. Как только они добрались туда, Шаса прикрепил антенну коротковолнового приемника на самое высокое в роще дерево и через час бесплодных попыток наконец наладил связь, но не с рудником Ха’ани, а с одной из геологических экспедиций компании Кортни, что находилась на сотню миль ближе. Хотя связь была неустойчивой и прерывистой, однако после многих повторов Шаса добился, чтобы его сообщение было передано на рудник. Оттуда должны были как можно скорее прислать самолет с врачом на посадочную полосу у полицейского поста в Рунду.

К этому времени малышка пришла в сознание и разговаривала со следопытом-овамбо тоненьким голоском, напомнившим Шасе чириканье птенца воробья. Она говорила на малопонятном диалекте одного из речных племен с севера Анголы, но этот овамбо был женат на женщине из ее племени и мог переводить ее слова для Шасы. Рассказанная ею история оказалась душераздирающей.

Она вместе с родителями отправилась повидать своих дедушку и бабушку, живших в деревне Шакаве, у реки на юге, до которой было несколько сот миль. Неся с собой все свое имущество, семья отправилась короткой дорогой через эту отдаленную и пустынную местность, и вдруг они обнаружили, что через лес за ними следует лев, – сначала он держался на расстоянии, а потом приблизился.

Отец девочки, бесстрашный охотник, сразу понял, что бесполезно останавливаться и пытаться соорудить какое-нибудь убежище или забираться на деревья, потому что лев устроит осаду. Вместо этого он попытался отогнать зверя криками и хлопками в ладоши, спеша при этом добраться до реки и спрятаться в одной из рыбацких деревушек.

Девочка описала последнее нападение, когда зверь со стоящей дыбом жесткой черной гривой ринулся на людей, ворча и взревывая. Мать малышки только и успела, что забросить ее на нижнюю ветку мопани. Ее отец смело шагнул навстречу льву и вонзил в плечо зверя длинное копье, но копье сломалось, и лев прыгнул на мужчину и одним ударом кривых желтых когтей вспорол ему живот. А потом прыгнул на мать, когда та пыталась забраться на дерево, и, вонзив когти ей в спину, стащил ее вниз.

Тоненьким птичьим голоском девочка описывала, как лев пожирал тела ее родителей, вплоть до голов, ступней и кистей рук, а она наблюдала за этим с верхней ветки. На этот чудовищный пир ушло два дня, и в перерывах лев зализывал рану на плече. На третий день тварь попыталась добраться до ребенка, царапая ствол дерева и жутко рыча. Наконец лев сдался и ушел в лес, сильно хромая из-за раны. Но девочка была слишком напугана, чтобы спуститься, и сидела там, пока не потеряла сознание от изнеможения и горя, одиночества и страха.

Пока она все это рассказывала, слуги в лагере заправляли джип и готовили все необходимое для путешествия в Рунду. Шаса уехал сразу, как только они закончили, взяв с собой мальчиков. Он не хотел оставлять их в лагере, когда где-то поблизости бродил раненый лев-людоед.

Они всю ночь ехали по собственному следу, снова пересекли реку по наведенному ими на скорую руку мосту и на следующее утро выбрались на главную дорогу Рунду, а к полудню уже прибыли к посадочной полосе, запыленные и измученные. Серебристо-голубой «москит», который Шаса оставил на руднике Ха’ани, стоял в тени под деревьями в конце полосы, и пилот компании вместе с врачом сидели на корточках под крылом, терпеливо ожидая.

Шаса оставил девочку на попечение врача, а сам быстро просмотрел стопку неотложных документов и сообщений, доставленных пилотом. Он подписал несколько приказов, дал несколько ответов и успел написать длинное письмо с инструкциями Дэвиду Абрахамсу. Когда «москит» снова взлетел, он уносил с собой несчастную девочку. Ей окажут первоклассную медицинскую помощь в госпитале рудника, и Шаса собирался решить, что делать с маленькой сиротой, когда та полностью поправится.

Шаса с сыновьями возвращались в лагерь сафари неторопливо по сравнению с поездкой к Рунду, и уже через несколько дней возбуждение от происшествия со львом было забыто благодаря другим событиям, не последним из которых стала забота о том, чтобы Гарри подстрелил наконец свою первую добычу. Невезение в сочетании с недостаточной координацией и плохой меткостью не позволяли ему добиться результата, которого он жаждал сильнее, чем кто-либо другой, в то время как Шон при каждой попытке добывал мясо для их лагеря.

– Что нам нужно, так это еще немного потренироваться на голубях, – решил Шаса после очередной неудачи Гарри.

Вечерами стаи жирных зеленых голубей слетались полакомиться диким инжиром в роще рядом с водопоем.

Шаса взял с собой мальчиков, как только солнце перестало припекать, и усадил их в укрытиях, которые они построили из подлеска и сухой травы; каждое укрытие располагалось достаточно далеко от соседнего, чтобы не возникло опасности от случайного выстрела. В этот день Шаса устроил Шона на ближнем конце поляны, а Майкл, который в очередной раз отказался принимать активное участие в охоте, составил брату компанию и подбирал убитых птиц.

Затем Шаса и Гарри вместе отправились к дальней стороне рощи. Шаса шел впереди, Гарри следовал за ним по охотничьей тропинке, петлявшей между толстыми стволами инжира. Кора на них была желтой и чешуйчатой, словно шкура гигантской рептилии, а гроздья ягод росли прямо на стволах, а не на концах веток. Подлесок здесь был перепутанным и густым, а тропа настолько извилистой, что они могли видеть лишь на несколько шагов впереди себя. К концу дня свет потускнел, тем более что ветви сплетались над головами.

Шаса в очередной раз повернул – и тут на тропе в каких-нибудь пятидесяти шагах возник лев, шедший прямо на него. В то же мгновение, как Шаса его увидел, он понял, что это людоед. Тварь была огромной, крупнее всех, что он видел за многие годы охоты. Зверь был выше пояса Шасы, грива у него была угольно-черная, длинная, спутанная и густая, а на спине и боках зверя шерсть отливала синевато-серым.

Это был старый лев, его морду пересекали шрамы. Лев разинул пасть, тяжело дыша от боли, когда, прихрамывая, шел к Шасе, и Шаса увидел, что рана от копья на его плече сильно воспалилась, открытая плоть вокруг нее стала красной, как лепесток розы, а мех вокруг раны намок и слипся там, где лев ее вылизывал. Над раной кружили мухи, кусая и раздражая зверя, и тот пребывал в весьма дурном настроении, страдая от старости и боли. Он поднял темную лохматую голову, и Шаса заглянул в его светло-желтые глаза и увидел в них муку и слепую ярость.

– Гарри! – тихо и настойчиво произнес он. – Иди назад! Не беги, но отсюда убирайся.

И, не оглядываясь, он снял с плеча ремень винтовки.

Лев припал к земле, его длинный хвост с черной кистью на конце хлестал туда-сюда, как метроном, пока зверь готовился к нападению, а его желтые глаза уставились на Шасу, и в них сосредоточилась вся ярость твари.

Шаса знал, что времени у него хватит только на один выстрел, потому что лев покроет расстояние между ними в один стремительный прыжок. Свет был слишком слабым, а расстояние – слишком большим, чтобы этот единственный выстрел стал решающим, а значит, следовало подпустить льва на такое расстояние, чтобы сомнений не оставалось, чтобы пуля в триста гран с мягким наконечником от «Холланд энд Холланд» раздробила череп зверя и превратила его мозг в кашу.

Лев подкрадывался к добыче, прижимаясь к земле, рыча, приводящие в ужас звуки вырывались из приоткрытой пасти, усеянной длинными желтыми клыками. Шаса собрался с духом и вскинул винтовку – но, прежде чем он успел выстрелить, рядом с ним раздался резкий треск винчестера… и лев рухнул на тропу головой вперед и перевернулся на спину, выставив мягкую сливочно-желтую шерсть на животе; его огромные лапы вытянулись и расслабились, длинные изогнутые когти медленно втянулись в подушечки, розовый язык вывалился из открытой пасти, ярость в бледно-желтых глазах угасла. Из крошечного пулевого отверстия между его глазами поползла тонкая струйка крови, стекая вниз, в пыль под головой.

Потрясенный Шаса опустил винтовку и обернулся. Рядом с ним стоял Гарри, едва доставая макушкой до груди Шасы; он все еще держал у плеча маленький винчестер, лицо мальчика было напряженным и смертельно бледным, а очки поблескивали в тени под деревьями.

– Ты убил его, – глупо произнес Шаса. – Ты проявил упорство и убил его!

Шаса медленно прошел вперед и склонился над тушей людоеда. Изумленно покачивая головой, он оглянулся на сына. Гарри до сих пор не опустил винтовку, но уже начал дрожать от запоздалого ужаса. Шаса окунул палец в кровь, что сочилась из раны на лбу людоеда, затем вернулся к Гарри. И нанес ритуальные полоски на лоб и щеки мальчика.

– Теперь ты мужчина, и я горжусь тобой, – сказал он.

К щекам Гарри снова постепенно прилила краска, губы перестали трястись, и лицо засияло. Это было выражение такой гордости и невыразимой радости, что у Шасы сжалось горло, а к глазам подступили слезы.

Все слуги явились из лагеря, чтобы посмотреть на льва-людоеда и послушать, как Шаса рассказывает о подробностях охоты. Потом, уже при свете фонарей, они унесли тушу. Когда с убитого хищника начали снимать шкуру, мужчины запели в честь Гарри охотничью песню.

Шон разрывался между недоверчивым восхищением и глубочайшей завистью к брату, а Майкл рассыпался в похвалах. Гарри отказался смывать засохшую львиную кровь с лица, когда наконец, далеко за полночь, Шаса приказал всем отправляться спать. И за завтраком на его сияющем грязном лице все еще виднелись полоски присохшей крови, а Майкл прочел вслух героическую поэму, написанную им в честь Гарри. Начиналась она так:

С легкими, что взрывают небеса ревом,

И дыханием жарким, как горн кузнеца,

С желтыми, как полная луна, глазами

И с жаждой пожрать человеческую плоть…

Шаса прятал улыбку, слушая тяжеловесные строки, а потом зааплодировал так же громко, как все остальные. После завтрака они всей гурьбой отправились посмотреть на львиную шкуру, растянутую на колышках мехом вниз в тени; с нее уже отчистили желтый подкожный жир и натирали крупной солью с квасцами.

– Ну, я все-таки думаю, что он умер от сердечного приступа.

Шон уже не мог подавлять зависть, и Гарри яростно повернулся к нему:

– Мы все знаем, какой ты умник. Но когда ты сам убьешь своего первого льва, тогда и поговорим, знаток. Ты лишь на то и способен, чтобы убивать маленьких старых антилоп.

Это была длинная речь, произнесенная в состоянии гнева, и Гарри ни разу не сбился и не заикнулся. Шаса впервые увидел, как Гарри восстал против привычных насмешек Шона, и ждал, что Шон постарается восстановить свою власть. На несколько секунд все замерло; Шаса видел, что Шон взвешивает ситуацию, решая, то ли дернуть Гарри за волосы, то ли дать тычка под ребра. И видел также, что Гарри готов ко всему, его кулаки сжались, губы побледнели, превратившись в решительную линию. Внезапно Шон расцвел обаятельной улыбкой.

– Да я просто шучу, – беспечно заявил он и снова повернулся к шкуре, чтобы полюбоваться крошечной дыркой от пули в черепе. – Ух ты! Прямо между глаз!

Это было предложение мира.

Гарри выглядел озадаченным и неуверенным. Он впервые заставил Шона отступить, но не сразу смог осознать свой успех.

Шаса шагнул к нему и обнял за плечи:

– Знаешь, что я собираюсь сделать, приятель? Я намерен повесить голову льва на стену в твоей комнате, с глазами и всем остальным.

Только теперь Шаса осознал, что у Гарри появились маленькие твердые мускулы на плечах и предплечьях. А он ведь всегда считал его слабаком. Возможно, он просто никогда по-настоящему не присматривался к этому ребенку…

А потом все внезапно закончилось, и слуги уже снимали лагерь, упаковывали палатки и походные койки, складывая все в грузовики, и перед мальчиками замаячила ужасающая перспектива возвращения в Вельтевреден и в школу. Шаса старался поддерживать в них бодрый дух, рассказывая разные истории и распевая песни на долгом обратном пути к руднику Ха’ани, но с каждой оставшейся позади милей мальчики все сильнее приходили в уныние.

В последний день, когда холмы, которые бушмены называли Местом Всей Жизни, проплыли перед ними на горизонте, отрываясь от земли в мерцающем жарком мираже, Шаса спросил:

– Джентльмены, а вы уже решили, что будете делать, когда окончите школу? – Это была скорее попытка взбодрить их, чем серьезный вопрос. – Как насчет тебя, Шон?

– Я хочу заниматься тем, чем мы только что занимались. Хочу стать охотником, охотником на слонов, как прадедушка Шон.

– Великолепно! – согласился Шаса. – Вот только проблема в том, что ты опоздал примерно лет на шестьдесят.

– Ну и ладно, – ответил Шон. – Тогда стану солдатом – мне нравится стрелять.

В глазах Шасы проскользнула тень, прежде чем он посмотрел на Майкла.

– А ты, Майки?

– Я хочу быть писателем. Я буду работать репортером в газете, а в свободное время сочинять стихи и великие книги.

– Умрешь с голода, Майки! – засмеялся Шаса, а потом повернулся к Гарри, прислонившемуся к спинке водительского кресла.

– А ты что скажешь, приятель?

– Я буду заниматься тем же, чем и ты, папа.

– И чем же я занимаюсь? – с интересом спросил Шаса.

– Ты председатель совета директоров компании Кортни, ты приказываешь всем, что делать. Вот кем я хочу однажды стать – председателем совета директоров.

Шаса перестал улыбаться и на несколько мгновений умолк, изучая решительное лицо мальчика, а потом беспечно произнес:

– Что ж, похоже, нам с тобой придется кормить охотника на слонов и поэта.

И он провел ладонью по растрепанным волосам Гарри. Ему теперь не требовалось прилагать усилий, чтобы проявить нежность к этому некрасивому отпрыску.

Они с песней шли по холмистым долинам Зулуленда, и они были сотней сильнейших. Все они были «буйволами», и Хендрик Табака сам тщательно выбрал их для особой почетной охраны. Они были наилучшими, и все нарядились в одежду племени, с перьями и мехами, в накидках из обезьяньих шкур, в коротких юбках из коровьих хвостов. Они несли только боевые дубинки, потому что строгие традиции запрещали в такой день любое железное оружие.

Во главе колонны шагали Мозес Гама и Хендрик Табака. Они тоже ради такого случая сбросили европейскую одежду, только, в отличие от остальных, на них были плащи из леопардовых шкур, в соответствии с их благородным правом. В полумиле позади них поднимало копытами пыль коровье стадо. Это была лобола, свадебный дар: две сотни голов первоклассного скота, как и было условлено. Пастухами были только сыновья выдающихся воинов, что проехали три сотни миль в вагонах с животными от Витватерсранда. Командовали погонщиками Веллингтон и Роли Табака, они выгрузили стадо на железнодорожной станции Ледибурга. Как и их отец, они сняли западную одежду и облачились в набедренные повязки, вооружившись боевыми дубинками; они танцевали и покрикивали на животных, удерживая их в плотной группе, при этом оба были взволнованы и преисполнены важности из-за возложенной на них ответственности.

Впереди возникли высокие склоны за маленьким городком Ледибург. Эти склоны поросли темным лесом черных акаций, и все это были земли Кортни, до крутого изгиба холмов, где взлетали туманом брызги водопада. Все десять тысяч акров принадлежали Анне, леди Кортни, наследнице сэра Гаррика Кортни, и Сторме Андерс, дочери генерала Шона Кортни. Однако за водопадом находились еще сто акров отборных земель, оставленных Сангане Динизулу по завещанию генерала Шона Кортни, потому что Сангане был верным и любимым слугой семьи Кортни, как до него был и его отец, Мбежане Динизулу.

Дорога теперь спускалась с холмов крутыми резкими поворотами; и когда Мозес Гама, прикрыв глаза ладонью, посмотрел вперед, он увидел другой отряд воинов, шедший им навстречу. Их было намного больше – возможно, около пяти сотен. Как и отряд Мозеса, они были при полных регалиях, с плюмажами из меха и перьев на головах и боевыми погремушками на запястьях и лодыжках. Оба отряда остановились у основания склона и с расстояния в сотню шагов смотрели друг на друга, хотя продолжали петь, топать ногами и размахивать оружием.

Щиты у зулусов были одинаковыми, из пятнистых коровьих шкур, белых с шоколадно-коричневым, а лбы несших их воинов были перевязаны полосками кожи тех же цветов; их короткие юбочки и плюмажи изготовили из чисто-белых коровьих хвостов. Они представляли собой устрашающее и воинственное зрелище: все являлись крупными мужчинами, их тела на солнце блестели от пота, глаза налились кровью от пыли и возбуждения, а кувшины с просяным пивом, которые они несли с собой, уже опустели.

Глядя на них, Мозес почувствовал нервную дрожь с оттенком страха, который эти люди в течение двухсот лет внушали остальным африканским племенам, и, чтобы подавить его, он топал ногами и пел так же громко, как и его «буйволы», плотно окружившие его. В день своей свадьбы Мозес Гама отбросил все манеры и обычаи Запада и с легкостью вернулся к своему африканскому происхождению, и его сердце колотилось и волновалось в ритме этого сурового континента.

Из зулусских рядов напротив него выступил некий воин, величественный мужчина с повязкой из леопардовой шкуры на лбу, что говорило о его королевской крови. Это был один из старших братьев Виктории Динизулу, и Мозес знал, что он опытный адвокат с большой практикой в Эшоу, столице Зулуленда, но сегодня он был настоящим африканцем, свирепым и угрожающим, когда кружился в джийе, танце вызова.

Он подпрыгивал и крутился, выкрикивая похвалы себе и своим родным, бесстрашно бросая вызов всему миру и тем людям, что стояли перед ним, в то время как за спиной его товарищи колотили дубинками по щитам из сыромятной кожи. Этот звук походил на отдаленный гром, последний звук, который когда-либо слышали миллионы жертв, похоронный звон по свази и коса, бурам и англичанам в те дни, когда отряды воинов-импи Чаки, Дингаана и Кечвайо неслись по континенту от Изандлваны, горы Маленькой Руки, где тысяча семьсот солдат британской пехоты были вырезаны в наихудшем из всех проигранных британцами сражений, к «Месту слез», которое буры назвали Weenen в знак скорби по женщинам и детям, погибшим под такой же смертоносный гром, когда импи сплошным потоком ринулись на них через реку Тугелу, и к тысячам других безымянных и забытых мест, где малые племена были уничтожены зулусами.

Наконец зулусский воин вернулся в строй, покрытый потом и пылью; его грудь тяжело вздымалась, на губах выступила пена. Настала очередь Мозеса продемонстрировать джийю, и он в танце выскочил из-за своих «буйволов» и подпрыгнул на высоту плеч, а леопардовая шкура взлетела вокруг него. Его руки и ноги блестели, как только что вырубленный уголь, а глаза и зубы были белыми, как зеркала, вспыхивающие на солнце. Его голос гремел, отдаваясь от склона, усиленный эхом, и хотя люди, стоящие напротив него, не могли понять слова, их сила и смысл были совершенно ясны, надменное презрение сквозило в каждом жесте. Воины ворчали и придвигались ближе, а «буйволы» Мозеса, следуя его примеру, тоже вскипели, готовые броситься вперед и схватиться со своим традиционным врагом, готовые поддержать кровавую вендетту, длившуюся уже сотни лет.

В самый последний момент, когда насилие и неизбежная смерть были уже на расстоянии удара сердца, а ярость сгустилась в воздухе и трещала, как статическое электричество во время самой мощной летней грозы, Мозес Гама резко прервал танец, застыв перед воинами, как некая героическая статуя, – и настолько велика была сила его личности, настолько ошеломляло его присутствие, что и грохот щитов, и ворчание боевой ярости сразу затихли.

В наступившей тишине Мозес Гама крикнул на зулусском языке:

– Я принес свадебный дар!

И он поднял дубину, подавая знак пастухам, что следовали за свадебным отрядом.

Мыча и ревя, добавляя пыли к той, что подняли танцоры, стадо двинулось вперед, и настроение зулусов сразу изменилось. Потому что в течение тысячи лет, с тех пор как они пришли с дальнего севера, двигаясь со своими стадами по свободным от мухи цеце коридорам через весь континент, народ нгуни, от которого произошли зулусы со времен черного императора Чаки, был скотоводами. Животные были их любовью и богатством. Они любили коров, как другие любят женщин и детей. Едва научившись ходить, мальчики ухаживали за стадами, проводили с ними время в вельде от рассвета до сумерек, устанавливая связь с животными и почти мистическое взаимопонимание, защищали от хищников ценой собственной жизни, разговаривали с коровами и чувствовали их как никто другой. Говорили, что сам король Чака знал каждое животное в своем стаде, что из ста тысяч принадлежавших ему коров он сразу узнавал, что какой-то не хватает, и подробно описывал, как она выглядит, и без колебаний мог приказать своим палачам вышибить дубинками мозги любому, пусть даже самому юному пастуху, если возникало подозрение в его небрежности.

Поэтому группа строгих и опытных судей сразу забыла о танце и хвастовстве, а вместо этого занялась серьезным делом – оценкой выкупа за невесту. Животных по очереди выводили из стада и под гул комментариев, рассуждений и споров подвергали тщательному осмотру. Ноги и туловище животного ощупывали одновременно десятки рук, коровам открывали рты, чтобы изучить зубы и языки, поворачивали им головы, чтобы заглянуть в уши и ноздри, ощупывали и взвешивали на ладонях вымя, поднимали хвосты, чтобы оценить историю и потенциал вынашивания телят. Затем, наконец, почти неохотно, каждое животное было признано приемлемым самим старым Сангане Динизулу, отцом невесты. Как все ни старались, они не смогли найти повода, чтобы отказаться хотя бы от одной коровы. Овамбо и коса любят свой скот ничуть не меньше, чем зулусы, и столь же искусны в своих суждениях. Мозес и Хендрик использовали все свои знания и навыки, отбирая животных, потому что на кону стояли гордость и почет.

Понадобилось много часов, чтобы осмотреть каждое из двух сотен животных, в то время как свадебный отряд, все еще держась в сторонке от зулусов, сидел на корточках на короткой траве у дороги, изображая безразличие к происходящему. Солнце жгло, пыль усиливала жажду людей, но, пока продолжалось тщательное исследование, им не предложили ничего освежающего.

Наконец Сангане Динизулу, сияя на солнце серебряной макушкой, но все такой же прямой и царственный, призвал своих пастухов. Вперед выступил Джозеф Динизулу. Старик отдал стадо под его опеку, как старшему пастуху. Хотя он сурово призывал подростка и при этом яростно хмурился, привязанность старика к младшему сыну была очевидна, так же как и его восторг перед качеством стада, составлявшего брачную плату. Поэтому, когда он повернулся и впервые поприветствовал своего будущего зятя, ему было весьма трудно скрывать улыбку, она прорывалась, как лучи солнца сквозь прорехи в облаках, хотя и исчезала с такой же быстротой.

Он с достоинством обнял Мозеса Гаму, и, хотя был высоким человеком, ему пришлось приподняться, чтобы это сделать. Потом он отступил и хлопнул в ладоши, призывая маленькую группу молодых женщин, что сидели в сторонке.

Теперь они встали и помогли друг другу водрузить на головы огромные горшки с пивом. После этого они выстроились в ряд и двинулись вперед, распевая и покачивая бедрами, хотя их головы оставались неподвижными, и ни одна капля не выплеснулась за края горшков. Все они были незамужними девушками, ни одна из них еще не носила высокого головного убора или кожаного плаща замужней особы, а их тела над короткими юбочками, расшитыми бисером, были смазаны маслом и обнажены, так что юные груди колыхались и подпрыгивали в такт приветственной песне, а свадебные гости одобрительно гудели и улыбались. Хотя в глубине души старый Сангане Динизулу не одобрял браки вне зулусского племени, лобола была хороша и его будущий зять по всем статьям являлся человеком важным и значительным. Никто не нашел бы разумных возражений против жениха такого уровня, а поскольку в окружении жениха вполне могли оказаться и другие высокородные холостые мужчины, подобные ему, Сангане был не прочь продемонстрировать гостям свой «товар».

Девушки встали на колени перед гостями, опустив головы и застенчиво отводя взгляды. Хихикая в ответ на понимающие взгляды и веселые замечания мужчин, они подносили им полные горшки пива, а потом удалялись, покачивая бедрами так, что юбочки задирались и из-под них дразняще выглядывали крепкие юные ягодицы.

Горшки с пивом были такими тяжелыми, что их приходилось поднимать обеими руками, а когда их опускали, на верхних губах гостей оставались густые белые усы. Мужчины шумно слизывали их, и смех стал более непринужденным и дружелюбным.

Когда горшки опустели, Сангане Динизулу встал перед гостями и произнес короткую приветственную речь. Потом они снова выстроились и зашагали вверх по дороге, что ползла по склону, но теперь зулусы двигались плечом к плечу с овамбо и коса. Мозес Гама прежде ни за что не поверил бы, что увидит, как такое произойдет.

Это начало, думал он, прекрасное начало, но все равно оставалось преодолеть целый ряд препятствий, столь же высоких, как вершины Драконовых гор, что встали перед ними в голубом пространстве, когда они добрались до вершины склона.

Сангане Динизулу задавал темп подъема по склону, хотя ему, вероятно, было не меньше семидесяти лет, а теперь возглавил кавалькаду людей и животных по дороге вниз, к своему краалю. Тот располагался на травянистом склоне над рекой. Хижины его многочисленных жен выстроились кольцом, вход в каждое круглое тростниковое строение с конической крышей был таким низким, что мужчине приходилось наклоняться, чтобы попасть внутрь. В центре круга стояла хижина старого хозяина. Она тоже была круглой, но куда больше в размерах и величественнее, чем остальные, а тростник был переплетен затейливым узором. Это был дом вождя племени зулусов, сына небес.

На склоне уже собралось множество самых важных людей племени, с тысячу или больше, и все – со старшими женами. Многие из них добирались сюда несколько дней и теперь группами сидели на корточках, каждого вождя окружали его приближенные.

Когда отряд жениха миновал верх склона, они разом поднялись, выкрикивая приветствия и колотя по щитам, и Сангане Динизулу повел всех к входу в крааль, где остановился и вскинул руки, призывая к тишине. Свадебные гости снова удобно устроились на траве. Лишь вожди сидели на резных скамейках, в соответствии с титулами, и, пока юные девушки разносили горшки с пивом, Сангане Динизулу произнес свадебную речь.

Сначала он вспомнил историю своего племени и, в частности, собственного клана, Динизулу. Он перечислил их боевые победы и доблестные деяния предков. Их было много, и это заняло немало времени, но гости были вполне довольны, потому что горшки с черным пивом наполнялись так же быстро, как и опустошались; и хотя старики знали историю племени так же хорошо, как Сангане Динизулу, повторение приносило им бесконечное удовлетворение, словно это был некий надежный якорь в бурном море жизни. Пока история и обычаи сохранялись, племени ничто не грозило.

Наконец Сангане Динизулу перечислил все героические дела зулусов и слегка охрипшим голосом подвел итог:

– Среди вас есть те, кто сомневается в мудрости брака дочери зулусского народа с мужчиной из другого племени. Я уважаю ваши взгляды, потому что меня тоже одолевали сомнения, и я долго и серьезно размышлял над этим.

Теперь головы старших в собрании закивали, а в сторону отряда жениха было брошено несколько враждебных взглядов, но Сангане Динизулу продолжал:

– Такие же сомнения были у меня и тогда, когда моя дочь просила у меня разрешения покинуть хижину матери и отправиться в Голди, место золота, чтобы работать в огромной больнице в Барагванате. Теперь я убежден, что она поступила правильно и достойно. Это дочь, которой может гордиться старый человек. Она – женщина будущего.

Он спокойно и решительно оглядел своих сверстников, видя сомнение в их глазах, но игнорируя его.

– Мужчина, который станет ее мужем, не зулус, но он тоже человек будущего. Большинство из вас слышали его имя. Вы знаете его как человека силы и власти. Я уверен, что, отдавая ему в жены свою дочь, я снова поступаю правильно – ради моей дочери и всего племени.

Когда старый вождь сел на свою скамейку, вокруг царила тишина, серьезная и задумчивая, и все с беспокойством поглядывали на жениха, сидевшего на корточках во главе своего отряда.

Мозес Гама поднялся на ноги и прошел немного вверх по склону, чтобы смотреть на всех сверху вниз. Его силуэт вырисовывался на фоне неба, рост производил впечатление, а королевская леопардовая шкура свидетельствовала о его происхождении.

– О зулусский народ, я приветствую вас!

Этот глубокий, низкий волнующий голос достиг каждого, отчетливо прозвучав в тишине, и все слегка зашевелились и забормотали в удивлении, обнаружив, что Гама свободно говорит на зулусском языке.

– Я пришел, чтобы взять в жены одну из самых прекрасных дочерей вашего племени, но как часть свадебного дара я принес вам мечту и обещание, – начал он, и его слушали внимательно, но в некотором недоумении.

Постепенно настроение изменилось, когда Гама продолжил и развернул перед ними свое видение будущего, объединение племен и свержение белого господства, под которым они прожили три сотни лет. Старшие члены племени все сильнее и сильнее тревожились по мере того, как слушали, они покачивали головами и обменивались сердитыми взглядами, некоторые из них бормотали вслух, что было необычайной невежливостью по отношению к важному гостю, но то, что он предлагал, являлось разрушением старого образа жизни, отрицанием обычаев и общественного порядка, который скреплял всю ткань их жизни. Вместо этого он предлагал нечто странное и неиспытанное, мир, перевернутый вверх ногами, хаос, в котором прежние ценности и проверенные законы отвергались, а заменить их было нечем, кроме безумных слов. Представители старшего поколения племени, как все старые люди, боялись перемен.

Но с молодыми дело обстояло иначе. Они вслушивались, и слова Гамы согревали их, как пламя походного костра в морозную зимнюю ночь. Один из них слушал более внимательно, чем все остальные. Джозефу Динизулу еще не исполнилось четырнадцати лет, но кровь великого Чаки текла в его венах и заставляла биться его сердце. Эти слова, поначалу странные, запели в его голове, как один из древних боевых напевов, его дыхание участилось, когда Мозес Гама дошел до конца своей свадебной речи.

– Поэтому, зулусский народ, я пришел, чтобы вернуть вам землю ваших отцов. Я пришел, чтобы пообещать вам: чернокожий человек снова будет править в Африке, и это так же верно, как то, что завтра взойдет солнце. Будущее принадлежит нам.

Внезапно Джозеф Динизулу ощутил призыв судьбы.

– Черный человек будет править в Африке.

Для Джозефа Динизулу, как и для многих других в тот день, мир изменился раз и навсегда.

Виктория Динизулу ждала в хижине своей матери. Она сидела на земляном полу на одеяле из дубленых шкур дамана. На ней был традиционный наряд зулусской невесты. Украшения из бисера были изготовлены ее матерью и сестрами, затейливые и прекрасные, и каждый рисунок имел скрытый смысл. Ее запястья и лодыжки были опутаны нитками цветных бус, на шее висели ожерелья, короткая юбка из кожаных полосок тоже была расшита бисером, и нити бус были вплетены в ее волосы и обернуты вокруг талии. Только в одном отношении ее наряд немного отличался от исконного наряда зулусской невесты: грудь девушки была прикрыта, как и всегда, начиная с подростковых дней, когда она приняла крещение в англиканской церкви. Виктория надела блузку из полосатого шелка ярких живых тонов, подходящих к остальному наряду.

Сидя в центре хижины, она внимательно прислушивалась к голосу своего жениха, доносившемуся снаружи. Слышно было хорошо, хотя ей пришлось шикнуть на девушек, когда они зашептались и захихикали. Каждое слово поражало ее с силой стрелы, и она переполнялась любовью и чувством долга по отношению к мужчине, который произносил все это, пока наконец чувства едва не душили ее.

В хижине без окон было сумрачно, как в древнем кафедральном соборе, а в воздухе плыл древесный дым, лениво круживший над центральным очагом и поднимавшийся к отверстию в куполе крыши. Соборная атмосфера усилила благоговейное настроение Виктории, и, когда голос Мозеса Гамы смолк, в ее сердце словно вошла тишина. Никаких криков согласия не последовало за его речью. Мужчины-зулусы молчали, встревоженные услышанным. Виктория ощущала это, даже сидя в темной хижине.

– Пора, – шепнула ее мать и подняла дочь на ноги, добавив: – Ступай с Богом.

Мать Виктории была христианкой, и именно она познакомила Викторию с этой верой.

– Будь хорошей женой этому мужчине! – велела она и повела дочь к выходу из хижины.

Виктория вышла наружу, на ослепительный солнечный свет. Это был момент, которого ожидали гости; и когда они увидели, насколько прекрасна невеста, они взревели, как быки, и заколотили дубинками по щитам. Отец Виктории подошел к ней и отвел к резной скамье эбонитового дерева у входа в крааль, чтобы могла начаться церемония cimeza.

Cimeza означало «закрыв глаза», и Виктория сидела, крепко зажмурившись, пока представители разных кланов по очереди выходили вперед, чтобы положить перед ней дары. Только потом Виктории позволили открыть глаза и восхищенно воскликнуть при виде щедрости дарителей. Среди даров были кувшины и одеяла, украшения, изумительно сплетенные из бус, и конверты с деньгами.

Проницательный старый Сангане стоял за ее скамьей, подсчитывая стоимость каждого подарка, и довольно усмехнулся, когда наконец подал знак сыну Джозефу начинать пир. Он велел зарезать двенадцать жирных бычков – жест, который доказывал, что он еще более щедр, чем поднесшие дары, – но он не зря был великим человеком и главой благородного клана. Избранные воины шагнули вперед, чтобы зарезать животных, и горестный предсмертный рев и вонь свежей крови в пыли вскоре сменились ароматами поплывшего над склонами дыма от костров, на которых готовили мясо.

По знаку старого Сангане Мозес Гама поднялся на склон к входу в крааль, и Виктория встала навстречу ему. Они смотрели друг на друга, и снова воцарилась тишина. Гости в восторге взирали на пару – на высокого и властного жениха и прекрасную женственную невесту.

Гости невольно вытянули шеи, когда Виктория отстегнула от талии нить бус ucu. Это был символ ее девственности, и девушка, опустившись на колени перед Мозесом, протянула ему бусы в сложенных ладонях. Когда он принял ее и ее дар, гости разразились криками. Дело было сделано, Мозес Гаса стал ее мужем и повелителем.

Теперь наконец могли начаться пир и бражничанье, и красное мясо уже лежало на углях, и его хватали, едва оно успевало зажариться, а кувшины с пивом передавали из рук в руки, и юные девушки, раскачиваясь, подносили на головах все новые и новые кувшины и горшки.

Внезапно раздались громкие крики, и группа воинов с плюмажами помчалась по склону в сторону Виктории, сидевшей у входа в крааль. Это были ее родные и единокровные братья и племянники, и среди них Джозеф Динизулу; они издавали боевые кличи, поскольку явились, чтобы спасти сестру от чужака, который намеревался забрать ее у них.

Однако «буйволы» ждали их и, со свистом и шипением размахивая палками, во главе с Хендриком ринулись отбивать атаку. Женщины вопили и улюлюкали, когда боевые дубинки сталкивались друг с другом и били по плоти, а воины завывали, кружили и нападали друг на друга в легких облаках пыли.

Именно по этой причине на церемонии строго запрещалось металлическое оружие, поскольку ритуальная схватка вскоре превратилась в реальную, и уже закапала кровь и затрещали кости, прежде чем похитители позволили отогнать себя. Кровь быстро остановили горстями пыли, прижатыми к ранам, и победители вместе с побежденными с удовольствием утолили жажду, потребовав от девушек еще пива. Шум утих лишь на несколько минут, но почти сразу возобновился, когда с вершины склона донесся шум автомобилей.

Дети помчались вверх по склону и принялись хлопать в ладоши и петь, когда через гребень перевалили две машины и начали, подпрыгивая на ухабах, медленно спускаться по неровной дороге к краалю.

В первом автомобиле сидела крупная белая женщина с красным лицом, морщинистым и грубоватым, напоминавшим бульдожью морду, в широкополой старомодной шляпе, из-под которой неаккуратно торчали седые кудри.

– Кто это? – сурово спросил Мозес.

– Анна, леди Кортни, – пояснила Виктория. – Это она убедила меня уехать отсюда и отправиться в большой мир.

Поддавшись порыву, Виктория побежала навстречу авто, а когда леди Кортни выбралась наружу, обняла ее.

– Итак, дитя мое, ты вернулась к нам.

Леди Кортни говорила с сильным акцентом, хотя и прожила в Африке тридцать пять лет.

– Ненадолго.

Виктория засмеялась, а леди Кортни с нежностью посмотрела на нее. Когда-то это дитя служило в большом доме в качестве одной из ее горничных, пока красота и ум девочки не убедили леди Кортни, что та слишком хороша для черной работы.

– Где тот мужчина, что уводит тебя? – требовательно спросила она, и Виктория взяла ее за руку.

– Сначала вы должны приветствовать моего отца, а уже потом я познакомлю вас с мужем.

Из второй машины вышла пара средних лет, и их встретили восторженными криками. Мужчина был высок и элегантен, с военной выправкой. Он сильно загорел, а его взгляд был взглядом человека, привыкшего к просторам. Он подкрутил усы и взял под руку жену. Она была почти такой же высокой, как он, и даже более худой, и, несмотря на седые пряди в волосах, все еще оставалась необычайно красивой женщиной.

Сангане Динизулу пошел им навстречу:

– Вижу тебя, Джамела!

Он не смог сдержать радостную улыбку, и полковник Марк Андерс ответил ему на безупречном разговорном зулусском языке:

– Вижу тебя, старый человек! – Это было выражением крайнего уважения. – Пусть весь твой скот и все твои жены будут жирными и гладкими!

Сангане повернулся к его супруге, Сторме, дочери старого генерала Шона Кортни:

– Вижу тебя, нкозикази[10], ты принесла в мой крааль почет!

Узы между этими двумя семьями были крепки, как сталь. Они тянулись в прошлое на целый век и были тысячи раз испытаны.

– О Сангане, я так рада за тебя – и за Викторию!

Сторма быстро подошла к Виктории, чтобы обнять ее.

– Я желаю тебе счастья и много отличных сыновей, Вики!

А Виктория ответила:

– Я так многим обязана тебе и твоей семье, нкозикази! Я никогда не смогу отплатить тебе за все!

– Даже и не пытайся! – с напускной строгостью сказала ей Сторма. – У меня такое чувство, словно сегодня выходит замуж моя собственная дочь! Познакомь же нас скорее со своим мужем, Вики!

Теперь и Мозес Гама подошел к ним и, когда Сторма поздоровалась с ним на языке зулусов, серьезно ответил на английском:

– Здравствуйте, миссис Андерс. Виктория часто рассказывала о вас и вашей семье.

А повернувшись наконец к Марку Андерсу, Мозес протянул ему правую руку.

– Как поживаете, полковник? – спросил он, и по его губам скользнула кривая улыбка, когда он заметил мгновенное колебание белого человека перед тем, как ответить на рукопожатие.

Для мужчин было слишком необычно здороваться таким образом через разделительную линию цвета кожи. Несмотря на свободное владение зулусским языком и притворную привязанность полковника к черным, Мозес узнал этого человека.

Полковник Марк Андерс был неким анахронизмом, сыном эпохи английской королевы Виктории, солдатом, воевавшим на двух мировых войнах, и смотрителем национального парка Чака-Гейт, который он спас от браконьеров и грабителей благодаря своей самоотверженности и способности действовать не раздумывая и превратил его в один из самых знаменитых заповедников Африки. Он любил диких африканских животных почти с отеческой страстью, защищая и лелея их, и почти так же относился к черным племенам, в особенности к зулусам, – снисходительно и покровительственно. Поэтому он являлся смертельным врагом Мозеса Гамы, и мужчины, посмотрев друг другу в глаза, осознали этот факт.

– Я слышал издали рев этого льва, – сказал Марк Андерс по-зулусски. – А теперь встретился со зверем лицом к лицу.

– Я тоже много слышал о вас, полковник, – ответил Мозес, подчеркнуто говоря на английском.

– Виктория – нежное дитя. – Марк Андерс настойчиво продолжал говорить на зулусском. – Мы все надеемся, что ты не повернешь ее на свой жестокий путь.

– Она будет послушной женой, – на английском сказал Мозес. – Я уверен, она сделает то, о чем я ее попрошу.

Сторма прислушивалась к разговору, чувствуя скрытую враждебность мужчин, и теперь мягко вмешалась:

– Если ты готов, Мозес, мы все можем отправиться в Теунис-крааль для церемонии.

Виктория и ее мать настояли на христианском обряде для укрепления традиционного племенного брака. Теперь Сангане и большинство других гостей, будучи язычниками и почитателями предков, остались в краале, а небольшая группа спутников невесты набилась в два автомобиля.

Теунис-крааль был домом Анны, леди Кортни, и изначальным местом жительства всей семьи Кортни. Он стоял посреди больших лужаек и разросшихся садов с пальмами, бугенвиллеями и великолепными каучуковыми деревьями у подножия гор Ледибурга. Дом был старым, в нем смешались разные архитектурные стили, а за садами раскинулись бесконечные поля сахарного тростника, который раскачивался и кланялся на ветру, как океанские волны.

Свадебная компания ушла в дом, чтобы переодеться в нечто более подходящее для второй церемонии, чем бусы и перья, а леди Кортни и ее родные отправились поприветствовать англиканского священника в шатре, возведенном на лужайке перед домом.

Когда полчаса спустя жених и его сопровождающие вышли на лужайку, они были одеты в темные костюмы, а старший брат Виктории, несколько часов назад танцевавший с плюмажем на голове, теперь надел галстук юридической ассоциации с безукоризненным виндзорским узлом и темные очки в авиационном стиле, чтобы защитить глаза от блеска белых стен Теунис-крааля, и сразу приветливо заговорил с семейством Кортни, пока все ждали появления невесты.

Мать Виктории принарядилась в одно из просторных платьев леди Кортни, поскольку обе леди были схожего телосложения, и уже пробовала угощения, расставленные на длинном столе в шатре. Полковник Марк Андерс и англиканский священник стояли немного в стороне от основной группы гостей; мужчины принадлежали к одному поколению и оба находили происходящее тревожным и неестественным. Сторме понадобилось все ее влияние, чтобы убедить священника провести церемонию, и тот в итоге согласился лишь при условии, что венчание пройдет не в его собственной церкви в деревне, где белые прихожане могли возмутиться.

– Черта с два такое могло случиться в прежние времена, когда каждый знал свое место и не пытался подражать тем, кто стоит выше, – ворчал Марк Андерс.

Священник в ответ кивал:

– Нет смысла искать неприятностей…

Он умолк, потому что на широкую веранду вышла Виктория.

Сторма Андерс помогла ей выбрать свадебное платье – длинное, из белого атласа, с вуалью и венком из крошечных алых роз, что удерживал эту вуаль на лбу. Контраст красного и белого на фоне блестящей темной кожи ошеломлял, а радость невесты была заразительной. Даже Марк Андерс на мгновение забыл о своих дурных предчувствиях, когда леди Кортни села за пианино и заиграла свадебный марш.

В краале ее отца родные Виктории построили великолепную новую хижину для первой брачной ночи. Родные и единокровные братья девушки нарубили молодых деревьев мимозы для стен и большой ствол для центрального столба, а затем скрепили зеленые ветки в форме пчелиного улья. Потом мать Виктории и ее родные и единокровные сестры проделали всю женскую работу, сплетая длинные стебли травы между ветками и тщательно уплотняя их, пока не возникло гладкое симметричное строение, и начищенные толстые стебли травы сияли, как полированная медь.

Все, что находилось в хижине, было новым, от горшка на треноге до лампы и прекрасных одеял из шкурок даманов и обезьяньих шкур – подарка от сестер Виктории; шкурки были с нежностью выдублены и сшиты, превратившись в подлинное произведение искусства.

У костра в центре хижины Виктория трудилась в одиночестве, впервые готовя еду для своего мужа, и прислушивалась к громкому смеху гостей снаружи в ночи. Просяное пиво не было крепким. Но женщины сварили сотни галлонов напитка, и гости пили его уже с самого раннего утра.

И вот она услышала, как жених с друзьями приближается к хижине. Слышались песни и громкие недвусмысленные советы, ободряющие восклицания и грубоватые призывы лучше выполнить супружеский долг, а потом Мозес Гама наклонился у входа. Войдя, он выпрямился, возвышаясь над Викторией, так что его голова задевала полукруглую крышу, а голоса друзей снаружи стали удаляться и затихать.

Виктория, стоявшая у костра на коленях, села на пятки и посмотрела вверх, на мужа. Она уже сняла западную одежду и в последний раз надела короткую, расшитую бисером юбочку девственницы. В мягком красноватом свете костра ее полуобнаженное тело отсвечивало темной патиной старинного янтаря.

– Ты так прекрасна, – сказал Гама, потому что она действительно была воплощением женственности нгуни.

Он подошел к ней и взял за руки, чтобы поднять.

– Я приготовила тебе еду, – хрипло прошептала она.

– Время для еды придет позже.

Он подвел ее к груде одеял, а она покорно стояла, пока он развязывал тесемки ее юбки, а потом подхватил на руки и уложил на постель из мягкого меха.

Будучи девочкой, Виктория не раз играла в некие игры с мальчиками, прячась в зарослях тростника у водопоя или в открытом вельде, куда она вместе с подружками ходила собирать хворост для костра, вблизи от тех мест, где пасся скот. Эти игры состояли в прикасаниях и изучении, поглаживаниях и ласках, они вплотную приближались к запретному акту вторжения, но такие игры дозволялись обычаями племени и вызывали улыбку у взрослых. Однако ничто из этого не могло по-настоящему подготовить Викторию к силе и искусству этого мужчины или к его исключительному великолепию. Он глубоко проник в ее тело и коснулся самой ее души, так что много позже той ночью Виктория, прильнув к нему, прошептала:

– Теперь я не просто твоя жена, я твоя рабыня до конца моих дней.

Но на рассвете ее радость померкла, и, хотя прекрасное лицо Виктории внешне оставалось безмятежным, внутренне она рыдала, когда Мозес сказал ей:

– У нас будет еще всего одна ночь – на обратном пути в Йоханнесбург. А потом мне придется тебя покинуть.

– Надолго? – спросила она.

– Пока мое дело не будет сделано, – ответил он, но тут же смягчился и погладил ее по лицу. – Ты знала, что так и должно быть. Я предупреждал тебя, что, выходя за меня замуж, ты выходишь замуж за нашу борьбу.

– Ты предупреждал меня, – согласилась она хриплым шепотом. – Но я и представить не могла боль разлуки.

На следующее утро они поднялись рано. Мозес приобрел подержанный «бьюик», достаточно старый и потрепанный, чтобы не вызывать интереса или зависти, но один из опытных механиков Хендрика Табаки привел автомобиль в порядок, перебрав мотор и укрепив подвески, хотя и оставил нетронутым внешний вид. В этой машине молодым предстояло вернуться в Йоханнесбург.

Хотя солнце еще не встало, крааль уже ожил, и сестры Виктории приготовили завтрак. Когда молодые поели, настал тяжелый момент прощания с семьей. Виктория опустилась на колени перед отцом.

– Ступай с миром, дочь моя, – нежно сказал он ей. – Мы будем часто думать о тебе. Привози своих сыновей повидаться с нами.

Мать Виктории плакала и причитала так, словно это были похороны, а не свадьба, и Виктория не могла ее утешить, хотя обнимала и говорила о любви и долге, но наконец другие дочери увели женщину.

Потом настала очередь всех мачех и единокровных братьев и сестер, дядей и тетушек, кузенов и кузин, прибывших из самых отдаленных уголков Зулуленда. Виктории пришлось попрощаться с каждым, хотя с некоторыми расставание получилось более тяжелым, чем с другими. Одним из таких был Джозеф Динизулу, ее любимец среди всех родных. Хотя он был Виктории не родным, а единокровным братом, к тому же на семь лет моложе ее, между ними всегда существовала особая связь. Оба были самыми умными и одаренными в новом поколении семьи, и, поскольку Джозеф жил в Дрейкс-фарм вместе с одним из старших братьев, они могли продолжить свою дружбу.

Однако Джозеф не собирался возвращаться в Витватерсранд. Он сдал вступительные экзамены и был принят в специальную межрасовую школу Уотерфорда в Свазиленде, и Анна, леди Кортни, намеревалась платить за его обучение. По иронии судьбы это была та же самая школа, в которую Хендрик Табака отправлял своих сыновей, Веллингтона и Роли. Так что появлялись новые возможности для их соперничества.

– Пообещай мне, что будешь трудиться изо всех сил, Джозеф! – сказала Виктория. – Учеба делает человека сильным.

– Я буду сильным, – заверил ее Джозеф. Воодушевление, вселенное в него речью Мозеса Гамы, не угасло. – А можно мне навестить тебя и твоего мужа, Вики? Он такой человек… такой человек, каким и я хотел бы когда-нибудь стать.

Виктория передала Мозесу слова мальчика. Они были одни в старом «бьюике», свадебные подарки и вещи Виктории заполнили багажник и грудились на заднем сиденье, и они уже миновали прибрежный амфитеатр Наталя и ехали по предгорьям хребта Драконовых гор к высокому вельду Трансвааля.

– За детьми будущее, – кивнул Мозес, глядя вперед, на крутой синий серпантин дороги, что поднималась по склону, мимо зеленых холмов Маджуба, где буры разбили британцев в первой из многих последовавших битв. – На стариков нет надежды. Ты видела их на свадьбе, они же брыкались и упирались, как необъезженные волы, когда я пытался показать им дорогу… но дети, ах, дети! – Он улыбнулся. – Они словно чистые, свежие листы бумаги. Ты можешь писать на них все, что захочешь. Старые люди упрямы и непробиваемы, но дети – это глина, мягкая нетерпеливая глина, которая жаждет обрести форму под рукой гончара. – Он поднял одну руку. Пальцы у него были длинными, прекрасной формы, это была рука хирурга или художника, а бледно-розовая ладонь была гладкой, не изуродованной трудовыми мозолями. – У детей еще нет моральных принципов, они ничего не боятся, смерть находится за пределами их понимания. Все это они приобретают позже благодаря наставлениям старшего поколения. Они становятся идеальными солдатами, потому что ни в чем не сомневаются, а для того чтобы нажать на спусковой крючок, не требуется большой физической силы. Если враг убивает их, они превращаются в идеальных мучеников. Окровавленный труп ребенка вселяет ужас и раскаяние даже в самое черствое сердце. Да, дети – наш ключ к будущему. Твой Христос знал это, когда говорил: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне».

Виктория повернулась на кожаном сиденье «бьюика» и во все глаза уставилась на него.

– Твои слова жестоки и богохульственны, – прошептала она, разрываясь между своей любовью и инстинктивным неприятием того, что он только что сказал.

– А твоя реакция доказывает их справедливость, – ответил Мозес.

– Но… – Виктория помолчала, боясь задать вопрос и услышать его ответ. – Но ты хочешь сказать, что мы должны использовать наших детей…

Она не договорила, и в ее сознании всплыло педиатрическое отделение ее больницы. Виктория провела там счастливейшие месяцы своей жизни, помогая малышам.

– Ты хочешь сказать, что мог бы поставить детей на первую линию борьбы – как солдат?

– Если ребенок не может вырасти свободным человеком, он вполне может погибнуть в детстве, – сказал Гама. – Виктория, ты ведь уже слышала, как я говорил это прежде. А теперь пришло время для тебя научиться верить в это. Нет ничего такого, чего я не мог бы сделать, нет цены, которую я не готов был бы заплатить ради нашей победы. Если мне придется увидеть тысячу погибших детей ради того, чтобы сотня тысяч других стала свободными людьми, для меня это приемлемая сделка.

И тут впервые в своей жизни Виктория Динизулу по-настоящему испугалась.

В ту ночь они остановились в доме Хендрика Табаки в поселении Дрейкс-фарм, но лишь гораздо позже полуночи смогли удалиться в маленькую спальню, оставленную для них, потому что слишком многие требовали внимания Мозеса: и люди из отрядов «буйволов», и представители шахтерского профсоюза, и посланники Африканского национального совета, и с десяток просителей, подкравшихся тихо, как шакалы ко льву, как только по городку разнеслась весть о возвращении Мозеса Гамы.

Виктория присутствовала на всех этих встречах, хотя она не произносила ни слова, а просто тихо сидела в углу комнаты. Поначалу мужчины были удивлены и недоумевали, бросая на нее быстрые взгляды, и не спешили говорить о своих делах, пока Мозес не нажимал на них. Ни один из них не привык к присутствию женщины при обсуждении важных вопросов. Однако никто не решался протестовать, пока в комнату не вошел представитель Африканского национального конгресса. Он воплощал в себе всю силу и важность конгресса, поэтому первым заговорил о присутствии Виктории.

– Здесь женщина, – сказал он.

– Да, – кивнул Мозес. – Но это не просто женщина, это моя жена.

– Не важно, – возразил посланник. – Это вне обычая. Это мужские дела.

– Наша цель состоит в том, чтобы разрушить и сжечь старые обычаи и создать новые. В этом начинании нам понадобится помощь всего нашего народа. Не только мужчин, но и женщин, и детей тоже.

Последовало долгое молчание, пока посланник размышлял под мрачным неумолимым взглядом Мозеса.

– Женщина может остаться, – сдался он наконец.

– Да, – кивнул Мозес. – Моя жена останется.

Позже, в темноте спальни, на узкой односпальной кровати, Виктория прижалась к нему, мягкие пластичные изгибы ее тела подстроились под твердые мускулы Мозеса, и она сказала:

– Ты оказал мне честь, сделав частью твоей борьбы. Как и дети, я хочу стать солдатом. Я подумала об этом и поняла, что могу сделать.

– Расскажи, – предложил он.

– Женщины. Я могу организовать женщин. Начать я могу с медсестер в больнице, потом перейду к другим – ко всем! Мы тоже должны участвовать в борьбе наравне с мужчинами.

Мозес крепче обнял ее.

– Ты львица, – сказал он. – Прекрасная зулусская львица.

– Я чувствую биение твоего сердца, – прошептала Виктория, – и мое собственное сердце бьется в том же ритме.

Утром Мозес отвез ее в больницу, в общежитие медицинских сестер. Виктория остановилась на верхней ступени, не входя в здание. Мозес наблюдал за ней в зеркало заднего вида, отъезжая, и она все еще стояла там, когда он повернул на шоссе, чтобы вернуться к Йоханнесбургу, в пригород Ривония.

Тем утром он одним из первых прибыл в Пак-Хилл, чтобы присутствовать на собрании, на которое прошлой ночью пригласил его посланник.

Маркус Арчер встретил Мозеса на веранде, поприветствовав его с саркастической улыбкой:

– Говорят, мужчина неполноценен, пока не женится, и только тогда он окончательно созревает.

За длинным столом на кухне, которая всегда служила залом собраний, уже сидели двое мужчин. Оба были белыми.

Брэм Фишер был потомком одной известной семьи африканеров, его отец был судьей в Свободном Оранжевом государстве. И хотя он являлся специалистом по горному праву и адвокатом в адвокатской коллегии в Йоханнесбурге, он также был членом старой коммунистической партии и членом Африканского национального конгресса, и в последнее время его адвокатская практика почти целиком состояла в защите тех, кого обвиняли в нарушении тех расовых законов, которые правительство националистов вводило с 1948 года. Несмотря на то что этот обаятельный и эрудированный человек по-настоящему был озабочен судьбой всех соотечественников всех рас, Мозес относился к нему настороженно. Фишер был идеалистом, верящим в неизбежную чудесную победу добра над злом, и решительно противостоял группе Umkhonto we Sizwe, воинственному крылу Национального конгресса. Его пацифистское влияние на конгресс мешало намерениям Мозеса.

Вторым белым был Джо Цицеро, недавний иммигрант из Литвы. Мозес вполне мог понять, почему он приехал в Африку – и кто его послал. Это был один из орлов с яростным сердцем, как и сам Мозес, и союзник в случае необходимости прямых и даже насильственных действий. Мозес подошел и сел рядом с ним, напротив Фишера. Сегодня ему понадобится поддержка Джо Цицеро.

Маркус Арчер, обожавший готовить, поставил перед ним тарелку тушеных почек в соусе ранчеро, но не успел Мозес покончить с завтраком, как начали подъезжать остальные. Нельсон Мандела и его преданный союзник Тамбо прибыли вместе, сразу за ними появились Уолтер Сизулу и Мбеки, потом другие, и вскоре стол был завален бумагами и грязными тарелками вперемешку, здесь же красовались кофейные чашки и пепельницы, вскоре переполнившиеся окурками.

Воздух сгустился от табачного дыма и ароматов блюд Маркуса, а разговор шел напряженно и серьезно, пока все пытались решить и договориться в точности, что именно должно стать целью кампании неповиновения.

– Мы должны пробудить в нашем народе осознание, избавить его от тупого коровьего смирения с угнетением.

Это первое предложение выдвинул Мандела, и сидевший почти напротив него Мозес наклонился вперед.

– Куда важнее, что мы должны пробудить сознание остального мира, потому что именно с той стороны придет наше окончательное освобождение.

– Наш собственный народ… – начал Мандела, но Мозес перебил его:

– Наш собственный народ бессилен без оружия и подготовки. Силы угнетателей, стоящих против нас, слишком велики. Нам не победить без оружия!

– Значит, ты отрицаешь мирный путь? – спросил Мандела. – Ты предполагаешь, что свободу можно завоевать только ружьями?

– Да, революция должна развиваться и набирать силу в крови масс, – подтвердил Мозес. – Так бывает всегда.

– Джентльмены! Джентльмены! – Брэм Фишер вскинул руку, останавливая их. – Давайте вернемся к основной теме обсуждения. Мы согласились, что с помощью кампании неповиновения мы надеемся пробудить наш народ от летаргии и привлечь внимание всего мира. Это две наши главные цели. Давайте теперь поговорим о второстепенных вопросах.

– Утвердить Африканский национальный конгресс как единственный подлинный двигатель освобождения, – предложил Мозес. – В настоящее время в нем меньше семи тысяч членов, но к концу кампании мы должны добиться, чтобы их стало на сто тысяч больше.

С этим согласились все, даже Мандела и Тамбо кивнули. За предложение Мозеса проголосовали единодушно, а затем перешли к деталям кампании.

Это был огромный замысел, потому что предполагалось, что кампания должна стать общенациональной и начаться одновременно во всех крупных центрах Южно-Африканского Союза, чтобы вызвать крайнее напряжение правительства и испытать силу реакции органов закона и порядка.

– Мы должны наполнять их тюрьмы до тех пор, пока они не лопнут. Мы должны позволять арестовывать нас тысячами, пока машина тирании не сломается от перегрузки, – говорил им Мандела.

Еще три дня они просидели в кухне Пак-Хилла, разрабатывая и согласовывая каждую мельчайшую деталь, готовя списки имен и мест, составляя график действий, определяя логистику транспорта и связь, договариваясь о способах контроля от центрального комитета до провинциальных штабов, чтобы сообщения доходили до местных групп в каждом чернокожем городке и поселении.

Это была нелегкая задача, но наконец осталась нерешенной лишь одна деталь – день, в который все начнется. Теперь все посмотрели на Альберта Лутули, сидевшего во главе стола, и он не колебался.

– Двадцать шестое июня, – сказал он и, когда послышался гул одобрения, продолжил: – Значит, так тому и быть. Мы все знаем свои задачи.

И он отсалютовал всем поднятыми большими пальцами:

– Amandla! Сила! Ngawethu! Она наша!

Когда Мозес вышел туда, где под каучуковым деревом стоял его старый «бьюик», закат уже окрасил небо пылающими тонами ярко-оранжевого и тлеюще-красного, а у машины его ждал Джо Цицеро. Он прислонился к серебристому стволу одного из эвкалиптов, скрестив руки на широкой груди, похожий на медведя, невысокий, коренастый и могучий.

При виде Мозеса он выпрямился.

– Можешь ли ты подвести меня до Браамфонтейна, товарищ? – спросил он, и Мозес открыл для него дверцу «бьюика».

Минут десять они ехали молча, прежде чем Джо тихо произнес:

– Странно, что мы с тобой ни разу не говорили наедине.

Он говорил с едва уловимым акцентом, черты его бледного лица над короткой щетинистой бородкой были плоскими и славянскими, а глаза темными, как лужи дегтя.

– Почему это так странно? – спросил Мозес.

– У нас одинаковые взгляды, – ответил Джо. – Мы оба истинные сыны революции.

– Ты в этом уверен?

– Уверен, – кивнул Джо. – Я наблюдал за тобой и слушал тебя с одобрением и восхищением. Я верю, что ты – один из тех стальных людей, в которых нуждается революция, товарищ.

Мозес промолчал. Он не сводил глаз с дороги, его лицо оставалось бесстрастным, он позволил воцариться тишине, вынуждая спутника нарушить ее.

– Как ты относишься к России-матушке? – наконец тихо спросил Джо.

Мозес ненадолго задумался над вопросом.

– Россия никогда не имела колоний в Африке, – осторожно произнес он. – Я знаю, что она поддерживает борьбу в Малайе, Алжире и Кении. Уверен, она искренний союзник угнетенных народов во всем мире.

Джо улыбнулся и закурил новую сигарету «Спрингбок» из плоской красно-белой пачки. Он был заядлым курильщиком, и его короткие пальцы покрылись темными коричневыми пятнами.

– Путь к свободе крут и каменист, – пробормотал он. – А революция не бывает спокойной и безопасной. Пролетариат необходимо защищать от него самого революционной гвардией.

– Да, – согласился Мозес. – Я читал и Маркса, и Ленина.

– Значит, я был прав, – негромко произнес Джо Цицеро. – Ты истинный приверженец. Мы должны стать друзьями – хорошими друзьями. Впереди трудные дороги, и понадобятся стальные люди.

Он перегнулся к заднему сиденью и взял свой плоский чемоданчик.

– Ты можешь высадить меня у центрального вокзала, товарищ, – сказал он.

Спустя два часа после наступления полной темноты Мозес добрался до лагеря в ущелье у Сунди-Кэйвз и остановил «бьюик» рядом со сборным бараком из гофрированного железа, что служил экспедиции офисом и лабораторией. Мозес направился по дорожке, что вела к палатке Тары Кортни, ступая тихо, чтобы не испугать женщину. Он увидел ее тень на холщовом боку палатки. Тара лежала на раскладушке, читая при свете керосиновой лампы, и Мозес увидел, как она вздрогнула, когда он поскреб по ткани.

– Не бойся, – тихо произнес он. – Это я.

Ответом ему послужил тихий, но дрожащий от радости вскрик:

– О боже! Я думала, ты никогда не появишься!

Она сходила по нему с ума. Другие беременности всегда вызывали у нее тошноту и отечность, и мысль о сексе в такое время рождала у нее отвращение. Но теперь, хотя она была уже на четвертом месяце, ее желание стало сродни настоящему безумию. Мозес вроде бы чувствовал ее нужду, но не пытался ее удовлетворить. Он лежал обнаженный на спине на раскладушке, неподвижный, как глыба черного гранита. Тара сама бросилась на него, чтобы пронзить себя его пикой. Она всхлипывала и издавала негромкие крики и повизгивания. Ее тело, одновременно неуклюжее и ловкое, еще не распухшее от скрытого внутри младенца, билось и извивалось над Мозесом, а он лежал все так же молча и неподвижно. Тара, казалось, уже выходила за пределы физической выносливости, за пределы плоти, ненасытная и отчаянно неутолимая, пока наконец изнеможение не одолело ее, и она скатилась с Мозеса, едва дыша, ее каштановые волосы потемнели от ее собственного пота и прилипли ко лбу и шее, а на бедрах появилась тонкая розовая струйка крови, настолько дикой была ее страсть.

Мозес укрыл ее простыней и держал в объятиях, пока она не перестала дрожать и ее дыхание не выровнялось, а потом сказал:

– Скоро все начнется – дата согласована.

Тара была настолько вне себя, что далеко не сразу его поняла и просто тупо качала головой.

– Двадцать шестого июня, – сказал Мозес. – По всей стране, в каждом городе, в одно и то же время. Завтра я поеду в Порт-Элизабет на Восточном Кейпе, чтобы оттуда всем руководить.

Это было за сотни миль от Йоханнесбурга, а ведь Тара приехала сюда специально для того, чтобы быть рядом с ним. Охваченная меланхолией после акта любви, она ощутила себя обманутой и оскорбленной. Ей хотелось протестовать, но она с усилием остановила себя.

– Как долго ты там пробудешь?

– Несколько недель.

– О Мозес! – начала она, но, предупрежденная его быстрым хмурым взглядом, умолкла.

– Та американка – женщина Годольфин. Ты с ней связывалась? Без огласки ценность наших усилий упадет вдвое.

– Да. – Тара сделала паузу.

Она уже собиралась сказать Мозесу, что все улажено, что Китти Годольфин встретится с ним в любое время, когда он захочет, но снова остановилась. Это был ее шанс остаться рядом с ним.

– Да, я говорила с ней. Мы виделись в ее отеле, она жаждет встретиться с тобой. Но сейчас ее в городе нет, она в Свазиленде.

– Плохо, – пробормотал Мозес. – Я надеялся увидеть ее до отъезда.

– Я могу привезти ее в Порт-Элизабет, – поспешила уточнить Тара. – Она вернется через день или два, и я привезу ее к тебе.

– А ты можешь уехать отсюда? – с сомнением спросил Мозес.

– Да, конечно. Я привезу телевизионщиков в своей машине.

Мозес неуверенно хмыкнул и замолчал, обдумывая предложение, потом кивнул:

– Очень хорошо. Я тебе объясню, как тебе связаться со мной, когда ты туда доберешься. Я буду в поселении Нью-Брайтон, рядом с городом.

– А я смогу быть там с тобой, Мозес? Можно мне остаться с тобой?

– Ты же знаешь, что это невозможно. – Мозеса раздражала настойчивость Тары. – В поселение не пускают белых без пропуска.

– Но телевизионщики не слишком-то смогут тебе помочь, если мы останемся за пределами поселения, – быстро сказала Тара. – Мы должны находиться рядом с тобой, чтобы принести пользу борьбе.

Она хитроумно связала себя с Китти Годольфин и сдерживала дыхание, пока Мозес это обдумывал.

– Возможно, – кивнул он наконец.

Тара осторожно выдохнула. Он согласился.

– Да, – продолжал Мозес. – Возможно, способ найдется. Там в городке есть миссионерский госпиталь, им руководят немецкие монахини. Они наши друзья. Ты сможешь там остаться. Я это устрою.

Тара попыталась скрыть торжество. Она будет с ним, и только это имело значение. Конечно, это выглядело безумием, но, хотя все тело Тары было измучено и болело, она уже снова желала Мозеса. Это была не просто физическая страсть, а нечто большее. Это был единственный способ обладать им, пусть даже на несколько мимолетных мгновений. Когда он проникал в ее тело, он принадлежал только ей.

Тару озадачивало отношение Китти Годольфин к ней. Она привыкла к тому, что люди, как мужчины, так и женщины, сразу откликались на ее теплое отношение и приятную внешность. Но Китти оказалась другой, она с самого начала сохраняла холодный взгляд и внутреннюю враждебность. Очень скоро Тара увидела за ангельским образом маленькой девочки, старательно созданным Китти, жесткую и безжалостную личность, но даже после этого не могла найти логического объяснения поведению этой женщины. В конце концов, Тара ведь предлагала ей важное дело, но Китти изучала ее дар так, словно это был живой скорпион.

– Я не понимаю, – резко заявила Китти, обжигая Тару ледяным взглядом. – Вы говорили мне, что можно будет взять интервью здесь, в Йоханнесбурге. А теперь вы хотите, чтобы я тащилась в какую-то глушь.

– Мозесу Гаме необходимо находиться там. Вскоре произойдет кое-что очень важное…

– Что там такого важного? – неприязненно спросила Китти, упираясь кулачками в стройные бедра, обтянутые джинсами. – То, о чем мы договорились, тоже важно.

Большинство людей, от ведущих политиков и международных звезд спорта и шоу-бизнеса до самого мелкого ничтожества, готовы были свернуть шею в стремлении хотя бы на краткий миг появиться на маленьком квадратном экране. А Китти Годольфин обладала правом, почти божественным правом решать, кто достоин такой возможности, а кому следует отказать. Высокомерное поведение Мозеса Гамы выглядело оскорбительным. Он был избран, но, вместо того чтобы всячески выразить благодарность, которой вполне заслуживала Китти Годольфин, он ставил условия!

– Что там за настолько важное дело, что он не потрудился проявить элементарную вежливость? – повторила она.

– Мне жаль, мисс Годольфин, но я не могу вам этого сказать.

– Что ж, тогда мне тоже очень жаль, миссис Кортни, но передайте Мозесу Гаме, что он может катиться прямиком в ад без выходного пособия.

– Вы же не серьезно! – Тара такого не ожидала.

– Я никогда в жизни не была более серьезна. – Китти повернула руку запястьем вверх, чтобы взглянуть на свой «Ролекс». – А теперь прошу прощения, у меня есть и более важные дела.

– Хорошо. – Тара сразу сдалась. – Я рискну. Я вам скажу, что должно произойти… – Тара помолчала, обдумывая возможные последствия, а потом спросила: – Вы сохраните в тайне то, что я готова вам сообщить?

– Дорогая, если это хорошая история, ее не вытащат из меня даже тисками для ногтей и каленым железом – разумеется, до тех пор, пока я сама не выложу все на экран.

Тара стремительно рассказала ей все, боясь передумать на полпути.

– Это будет шанс снять его во время дела, увидеть его со своими людьми, понаблюдать, как он бросает вызов силам угнетения и нетерпимости!

Она увидела колебания Китти и поняла, что нужно быстро соображать.

– Однако я должна предупредить вас, что это будет опасно. Противостояние может привести к насилию и даже кровопролитию, – сказала Тара и поняла, что угодила в точку.

– Хэнк! – закричала Китти Годольфин через гостиную своего номера, где съемочная группа распласталась на стульях и диванах, словно горемыки, пережившие бомбежку, слушая включенное на полную громкость радио, из которого гремела новая рок-н-ролльная сенсация: певец требовал не наступать на его синие замшевые туфли. – Хэнк! – Китти повысила голос, перекрикивая Элвиса Пресли. – Укладывай камеры! Мы едем в какой-то Порт-Элизабет. Если сможем найти эту чертову дыру.

Они всю ночь ехали в «паккарде» Тары, и рессоры прогибались под тяжестью тел и съемочного оборудования. Хэнк за время путешествий по этой стране обнаружил, что конопля растет здесь как сорняк в большинстве деревень в резервациях Зулуленда и Транскея. В условиях, которые это растение сочло вполне приемлемыми, оно достигало размеров небольшого дерева. Лишь немногие представители старшего поколения чернокожих племен курили его сухие листья; и хотя конопля была объявлена вредным растением и внесена в список опасных наркотиков, ее употребление было столь незначительным и ограничено лишь самыми примитивными племенами в отдаленных районах – ведь ни один белый или образованный африканец никогда не опустился бы до того, чтобы курить коноплю, – поэтому власти не предпринимали особых усилий к ограничению ее выращивания и продажи. Хэнк обнаружил неисчерпаемые запасы того, что он назвал «чистым золотом», которое можно купить за гроши.

– Черт, мешок этого добра на улицах Лос-Анджелеса принес бы мне сотню тысяч долларов! – с довольным видом бормотал он, раскуривая самокрутку и откидываясь на спинку сиденья «паккарда».

Тяжелый аромат листьев наполнил салон машины, и Хэнк после нескольких затяжек передал сигарету Китти, сидевшей впереди. Китти глубоко затянулась и задержала дым в легких, насколько смогла, прежде чем выдохнуть его легкой бледной струйкой на ветровое стекло. Потом протянула окурок Таре.

– Я не курю табак, – вежливо сказала Тара.

Телевизионщики засмеялись.

– Это не табачок, милая, – сказал ей Хэнк.

– А что это?

– Здесь это называется дагга[11].

– Дагга…

Тара была потрясена. Она помнила, как Сантэн выгнала одного из слуг, поймав его за таким курением.

«Он уронил супницу „Розенталь“, ту, что принадлежала царю Николаю! – жаловалась Сантэн. – Когда они начинают это курить, они становятся совершенно бесполезными».

– Нет, спасибо, – быстро сказала Тара, но тут же подумала, как разгневался бы Шаса, узнай он, что ей предложили такое. – Ох, ладно… – Она взяла окурок, ведя «паккард» одной рукой. – И что с этим делать?

– Просто вдохни и задержи дыхание, – посоветовала Китти, – и отдайся ощущениям.

Дым царапал горло Тары и обжигал легкие, но мысль о возмущении Шасы придала ей решительности. Она старалась не закашляться, удерживая дым.

Постепенно она ощутила, как расслабляется, и мягкое тепло эйфории вызвало в ее теле легкость, а мыслям придало ясность. Все ее душевные страдания стали мелкими и остались позади.

– А я неплохо себя чувствую, – пробормотала она; и когда все засмеялись, она тоже захохотала, гоня машину сквозь ночь.

Рано утром, еще до того, как совсем рассвело, они достигли побережья, обогнув залив Алгоа, где Индийский океан глубоко врезался в континент и ветер взбивал на зеленых водах белую пену.

– Куда мы теперь? – спросила Китти.

– В чернокожий пригород Нью-Брайтон, – ответила Тара. – Там есть миссия, ею руководят немецкие монахини, учат и лечат, это сестры ордена святой Магдалины. Они ждут нас. Вообще-то, нам нельзя оставаться в том поселении, но они все устроили.

Сестра Нунциата была красивой светловолосой женщиной, ненамного старше сорока лет. У нее была чистая ухоженная кожа, и держалась она уверенно и дружелюбно. Монахиня носила светло-серую одежду их ордена и белую головную накидку до плеч.

– Миссис Кортни, я ждала вас. Наш общий друг приедет попозже этим утром. Вам захочется принять ванну и отдохнуть, конечно.

Она повела их в кельи, приготовленные для них, и извинилась за скромные удобства. Китти и Тара устроились в одной келье. Пол здесь был голым, цементным, а единственным украшением служило распятие на побеленной стене; на пружинах железных кроватей лежали тонкие, твердые матрасы из кокосового волокна.

– Она просто великолепна! – кипела энтузиазмом Китти. – Я должна включить ее в фильм. Монахини всегда дают отличный материал.

Как только они искупались и распаковали оборудование, Китти приступила к делу. Она записала отличное интервью с сестрой Нунциатой; немецкий акцент женщины усиливал интерес к ее словам, а потом они засняли чернокожих детей в школьном дворе и приходящих пациентов, ждущих перед больничкой.

Тара восхищалась энергией этой девушки, быстротой ее ума и легкостью речи, а также ее способностью точно определять правильные ракурсы съемки и направлять оператора. Это вызвало у Тары чувство ненужности, и отсутствие собственного таланта и творческих способностей раздражало ее. Тара поймала себя на том, что обижается на девушку, которая так наглядно указала ей на ее собственную неполноценность.

А потом все стало несущественным. Невзрачный старый «бьюик» въехал во двор миссии, из него вышел высокий человек и направился к ним. Мозес Гама был одет в светло-голубую рубашку с распахнутым воротом, короткие рукава которой открывали гладкие мускулы рук и шеи; синие брюки, сшитые на заказ, удерживал на узкой талии ремень. Таре не пришлось что-либо говорить, все сразу поняли, кто это такой, и Китти Годольфин, стоявшая рядом с Тарой, тихо выдохнула:

– Боже, да он прекрасен, как черная пантера!

Неприязнь Тары по отношению к ней тут же переросла в жгучую ненависть. Ей захотелось броситься к Мозесу и обнять его, чтобы Китти поняла, что он принадлежит ей, но вместо этого она молча стояла, когда он остановился перед Китти и протянул правую руку.

– Мисс Годольфин? Наконец-то! – сказал он, и его голос снова вызвал мурашки на коже Тары.

Весь остальной день они потратили на маршрутные съемки и съемку фоновых материалов, теперь с Мозесом в качестве постоянной центральной фигуры. Нью-Брайтон был типичным южно-африканским пригородом, с рядами одинаковых дешевых домиков, выстроенных геометрически правильными квадратами и разделенных узкими улочками. Некоторые из улиц были вымощены, другие оставались чем-то вроде ухабистых проселков с лужами грязи, где шумно играли дети дошкольного возраста, многие голышом, другие лишь в рваных шортах.

Китти снимала Мозеса, обходившего лужи, приседавшего на корточки, чтобы поговорить с детьми, поднимавшего на руки особенно киногеничного черного ангелочка и вытиравшего ему сопливый нос.

– Это потрясающе! – восторгалась Китти. – Он будет великолепно выглядеть на экране!

Дети бежали за Мозесом, смеясь и прыгая вокруг него, словно он был Крысоловом, а женщины, привлеченные суматохой, выбегали из убогих домишек. Когда они узнавали Мозеса и видели камеры, они начинали петь и танцевать. Они были прирожденными актрисами и не страдали пустой стыдливостью, а Китти успевала везде, делая фото и заставляя кинокамеру снимать под необычными ракурсами, явно наслаждаясь тем, что делала.

Ближе к вечеру в поселок с работы в городе начали возвращаться на автобусах и поездах мужчины. Большинство из них стояли у сборочных конвейеров заводов «Форд» и «Дженерал Моторс» или же работали на шинных производствах «Гудеар» и «Файерстоун», потому что Порт-Элизабет и его город-спутник Уйтенхаген образовывали центр автомобильной промышленности.

Мозес шел по узким улочкам, камера следовала за ним, а он останавливался, чтобы поговорить с возвращавшимися рабочими, и камера фиксировала их жалобы и проблемы, большинство из которых были заботами повседневной жизни, беспокойством о том, как свести концы с концами, пока остается пограничная линия, обозначенная целым лесом расовых законов. Китти могла бы вырезать большую часть всего этого, вот только каждый упоминал о том пункте в законе о пропусках, который люди ненавидели и боялись больше всего: пункте о «предъявлении по требованию». При этом в каждом эпизоде, который снимала группа Китти, Гама оставался центральным героем.

– Когда я сделаю этот фильм, Мозес станет таким же знаменитым, как Мартин Лютер Кинг! – с энтузиазмом заявляла Китти.

Позже они присоединились к монахиням за скромным ужином, но и после этого Китти не удовлетворилась. Перед одним из коттеджей неподалеку от миссии какая-то семья готовила еду на открытом огне, и Китти с Мозесом подошли к ним; Мозес, обращаясь к людям, нагнулся над костром, и огонь осветил его лицо, добавляя драматичности к уже снятому материалу. На заднем плане одна из женщин напевала колыбельную младенцу, которого держала у груди, а вокруг слышались негромкие звуки местной жизни, где-то болтали дети, а где-то лаяли бездомные собаки…

Слова Мозеса брали за душу, он говорил низким волнующим голосом, описывая страдания своей земли и своего народа, так что Тара, слушавшая его в темноте, заметила вдруг, что по ее щекам катятся слезы.

Утром Китти оставила свою команду в миссии, и они втроем, Китти, Тара и Мозес, без фото- и кинокамер, поехали в «бьюике» к железнодорожной станции, обслуживавшей пригород, и наблюдали, как черные пассажиры, словно пчелиный рой, вливались в те ворота станции, над которыми было написано: «НЕ ДЛЯ БЕЛЫХ – NIE BLANKES»; они толпились на платформе, предназначенной для черных, и, как только подошел поезд, хлынули в вагоны, предназначенные для них.

Через другой вход, обозначенный: «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ – BLANKES ALLEENLIK», – не спеша прошли несколько белых чиновников и других лиц, у кого имелись дела в пригороде; они спокойно устроились в вагонах первого класса в хвосте поезда на сиденьях, обитых зеленой кожей, и стали смотреть в окна на чернокожую толпу с отстраненным выражением лица, словно наблюдали за существами другого вида.

– Я должна постараться все это уловить, – бормотала Китти. – Я должна заснять их реакцию…

Она деловито записывала все в блокнот, начерно рисуя план станции и отмечая ракурсы и места, где нужно будет поставить камеру.

Перед полуднем Мозес извинился.

– Я должен встретиться с местными организаторами и разработать окончательные планы на завтрашний день.

И он уехал в своем «бьюике».

Тара отвезла Китти и ее группу на берег, и они снимали отдыхающих, купавшихся и загоравших под табличками «BLANKES ALLEENLIK – ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ». Занятия в школах закончились, и загорелая молодежь – девушки в бикини и юноши с короткими стрижками и открытыми искренними лицами – лежала на белом песке, иные играли в пляжные игры или катались на серфе по накатывающим зеленым волнам.

Когда Китти спрашивала их: «Что бы вы почувствовали, если бы сюда пришли купаться чернокожие?» – некоторые из них нервно хихикали, потому что никогда не задумывались над таким вопросом.

– Им не разрешается сюда приходить – у них есть свои пляжи.

Наконец один возмутился:

– Они не могут приходить сюда и смотреть на наших девушек в купальниках!

Это был упитанный юноша с высохшей солью в волосах и облупившимся от солнца носом.

– Но разве вы не посмотрели бы на чернокожих девушек в купальниках? – с невинным видом спросила Китти.

– Фу! – откликнулся какой-то серфер, и его красивое лицо исказилось от гадливости при таком предположении.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! – Китти не верила в собственную удачу. – Я добавлю к этому несколько метров съемки прекрасной чернокожей танцовщицы в ночном клубе в Соуэто!

На обратном пути в миссию Китти попросила Тару снова остановиться у вокзала Нью-Брайтона, чтобы окончательно определить места съемки. Они оставили камеры в «паккарде», и два железнодорожных полицейских в белых мундирах с ленивым интересом наблюдали за ними, когда компания бродила по почти пустой платформе, которую в часы пик заполняли тысячи черных пассажиров. Китти тихонько показывала своей группе точки съемок, выбранные ею раньше, и объясняла, чего именно хочет.

Тем вечером Мозес присоединился к ним за ужином в столовой миссии; и хотя разговор шел легко и весело, в смехе все же ощущалось легкое напряжение. Когда Мозес ушел, Тара вышла вместе с ним туда, где в темноте за больничкой миссии стоял его «бьюик».

– Я хочу быть с тобой ночью, – жалобно сказала она. – Без тебя я чувствую себя так одиноко!

– Это невозможно.

– Уже темно, мы могли бы прокатиться на пляж, – умоляла Тара.

– Полицейские патрули в первую очередь и проверяют такие места, – ответил Мозес. – И ты на следующей неделе увидела бы себя в «Санди таймс».

– Так люби меня здесь, Мозес, прошу тебя!

Он рассердился.

– Твой эгоизм сродни эгоизму избалованного ребенка! Ты думаешь только о себе и собственных желаниях; даже теперь, когда мы на пороге великих событий, ты готова пойти на риск, который может нас погубить!

Почти всю ночь Тара лежала без сна, прислушиваясь к мирному дыханию Китти на второй железной кровати.

Заснула она уже перед рассветом, а проснулась с чувством тяжести и тошноты, когда Китти легко соскочила с кровати в своей розовой полосатой пижаме, предвкушая новый день.

– Двадцать шестое июня! – воскликнула она. – Наконец-то великий день!

Обе за ранним завтраком выпили только по чашке кофе. Тару слишком мутило, а остальные были слишком взвинчены. Хэнк предыдущей ночью проверил всю съемочную технику, но теперь снова занялся ею, прежде чем погрузить все в «паккард», и они наконец поехали к железнодорожной станции.

Было еще сумрачно, и редкие уличные фонари продолжали гореть, а под ними спешили толпы чернокожих пассажиров. Однако к тому времени, когда «паккард» добрался до станции, первые лучи солнца упали на ворота и свет стал идеальным для съемки. Тара заметила два полицейских фургона «черный ворон», стоявшие снаружи у главного входа, и вместо двух обычных констеблей, дежуривших накануне, присутствовали восемь железнодорожных полицейских, собравшихся группой под станционными часами. Они были в синей форме и черных фуражках с козырьками, на их отполированных ремнях висели кобуры с пистолетами. И каждый держал полицейскую дубинку.

– Их предупредили! – воскликнула Тара, когда они остановились напротив двух фургонов. – Они ждут неприятностей – только посмотрите на них!

Китти обернулась и уже давала последние указания Хэнку на заднем сиденье, но, когда Тара посмотрела на нее, ожидая реакции на присутствие полиции, что-то в выражении лица Китти и ее нежелание встречаться взглядом с Тарой заставили ее замолчать.

– Китти? – настойчиво произнесла она. – Эти полисмены. Тебе не кажется…

Она опять умолкла, кое-что вспомнив. Накануне днем по дороге на пляж Китти попросила ее остановиться у почты, потому что ей нужно было отправить телеграмму. Однако, глядя через дорогу в окно почты, Тара видела, как Китти проскользнула в одну из стеклянных телефонных будок. Тогда ее это просто озадачило.

– Ты! – выдохнула она. – Это ты предупредила полицию!

– Послушай, милая, – огрызнулась Китти. – Эти люди хотят, чтобы их арестовали. В этом-то и весь смысл. А я хочу снять, как их арестовывают. Я сделала это ради всех нас…

Она не договорила и склонила голову набок.

– Слушайте! – воскликнула она. – Вот они идут!

Издали донеслись звуки песни, сотни голосов сливались воедино, и полицейские у станции зашевелились и стали нерешительно оглядываться.

– Отлично, Хэнк! – рявкнула Китти. – Начинаем!

Они выскочили из «паккарда» и поспешили занять выбранные заранее позиции, неся с собой оборудование.

Старший полицейский с золотым кантом на фуражке был капитаном. Тара разбиралась в полицейских званиях благодаря личному опыту. Он отдал констеблям какой-то приказ. Двое из них направились через дорогу к съемочной группе.

– Снимай, Хэнк! Не останавливайся! – донесся до Тары голос Китти.

Пение к этому времени стало громче. Прекрасный звучный припев «Nkosi Sikelel’i Afrika», подхваченный тысячами африканских голосов, вызвал у Тары дрожь.

Два констебля были уже на полпути к телевизионщикам, когда первый ряд протестующих обогнул ближайшие лавки и коттеджи, и полицейский капитан поспешил призвать своих людей обратно.

Чернокожие люди шагали по двадцать в ряд, взявшись за руки, заполняя дорогу от тротуара до тротуара, и над ними звучала песня, а за первыми следовала огромная колонна черных фигур. Некоторые были одеты в деловые костюмы, другие – в потрепанную рваную одежду, среди них были и седовласые, и подростки. В центре первого ряда, возвышаясь над всеми, подтянутый, как солдат, с обнаженной головой, маршировал Мозес Гама.

Хэнк выбежал на дорогу, от него не отставал звукооператор. С камерой на плече Хэнк пятился задом наперед перед Мозесом, ловя его в кадр, а звукооператор записывал его голос, взлетавший над хором, глубокий и прекрасный, голос самой Африки, а лицо Мозеса пылало почти религиозной лихорадкой.

Капитан полиции поспешил поставить своих людей поперек входа для белых, и они нервно крутили в руках дубинки, бледнея в лучах раннего солнца. Колонна повернула с дороги и начала подниматься по ступеням к воротам, и капитан шагнул вперед и раскинул руки, останавливая людей. Мозес Гама тоже поднял одну руку. Колонна резко остановилась, и песня затихла.

Капитан был высоким мужчиной с приятным немолодым лицом. Тара могла видеть его поверх голов, поскольку он стоял намного выше, и он улыбался. Это было нечто такое, что поразило Тару. Стоя перед сотнями чернокожих протестующих, он улыбался!

– Ну что такое! – заговорил капитан, повысив голос, как школьный учитель, обращающийся к разбушевавшимся ученикам. – Вы же знаете, что не можете этого сделать, это просто ерунда, ребята! Вы ведете себя как мелкие хулиганы, но я же знаю, что вы хорошие люди! – Все так же улыбаясь, он выбрал взглядом нескольких вожаков в передних рядах. – Мистер Дхлоув и мистер Хандела – вы же входите в комитет по управлению, как вам не стыдно!

Он погрозил пальцем, и мужчины, к которым он обратился, опустили голову и неловко усмехнулись. Атмосфера в колонне начала меняться. Капитан представлял собой отца, строгого, но вполне благожелательного, а они были детьми, озорными, но в глубине души добрыми и послушными.

– Уходите-ка, все вы! Отправляйтесь домой и не валяйте дурака! – призвал их капитан, и колонна заколебалась.

В задних рядах послышался смех, и некоторые из тех, кто не слишком охотно присоединился к маршу, начали потихоньку уходить. Констебли за спиной капитана уже облегченно посмеивались, а толпа забурлила, разбиваясь на части.

– Черт побери! – с горечью выругалась Китти. – Что за проклятое разочарование! Я зря потратила время…

Но тут на верхней ступени лестницы, ведущей к вокзалу, возникла высокая фигура, вышедшая из толпы, и над людьми зазвучал голос, вынуждая их замолчать и застыть на месте. Смех и улыбки погасли.

– Мой народ! – воскликнул Мозес Гама. – Это ваша земля! У вас есть данное свыше право жить на ней в мире и достоинстве! Это здание принадлежит всем, кто здесь живет, и вы вправе войти туда точно так же, как любой другой из живущих здесь. Я иду туда – вы пойдете за мной?

Нестройный, неуверенный хор поддержки раздался из передних рядов, а Мозес повернулся к капитану:

– Мы входим туда, капитан. Арестуйте нас или отойдите в сторону.

В этот момент поезд, набитый чернокожими пассажирами, остановился у платформы, и люди высунулись из окон вагонов, ободряюще крича и топая ногами.

– Nkosi Sikelel’i Afrika! – запел Мозес и, высоко подняв голову, зашагал вперед под знак, предупреждающий, что вход разрешен только белым.

– Ты нарушаешь закон! – закричал капитан. – Арестуйте этого человека!

Констебли двинулись вперед, чтобы выполнить приказ.

В толпе сразу же раздались крики:

– Меня арестуйте! Меня тоже арестуйте!

Люди бросились вперед, подхватив Мозеса, словно он попал в мощную приливную волну.

– Арестуйте меня! – декламировали они. – Малан! Малан! Подойдите и арестуйте нас!

Толпа хлынула в ворота, и констебли не смогли сопротивляться ей, они лишь бессильно толкались, пытаясь вырваться из массы тел.

– Арестуйте меня! – Это уже превратилось в настоящий рев. – Amandla! Amandla!

Капитан с трудом держался на ногах, криком призывая к себе своих людей, но его голос тонул в речитативе: «Сила! Сила!» Фуражку сбили капитану на глаза и толкали его к платформе. Оператор Хэнк находился в самой гуще, держа камеру над головой и снимая все подряд. Вокруг него белые лица констеблей подпрыгивали, как пена на бешеном людском потоке. Из вагонов навстречу толпе выскочили черные пассажиры, и над всем этим взлетел голос:

– Jee!

Это был боевой клич, превращавший воинов нгуни в яростных берсерков.

– Jee! – отозвалась добрая сотня голосов, и снова: – Jee!

Послышался звон разбитого стекла, одно из вагонных окон разлетелось, когда наружу высунулось чье-то мощное плечо, и снова прозвучало:

– Jee!

Один из белых констеблей споткнулся и упал навзничь. По нему тут же пронеслись ноги, и он закричал, как попавший в силок кролик.

– Jee! – распевали мужчины, превращаясь в воинов, сбрасывая с себя тонкий налет западных манер.

Разбилось еще одно стекло. К этому времени платформа была сплошь забита людьми. Из кабины локомотива толпа вытащила перепуганного машиниста и его кочегара. Их окружили и награждали тычками и пинками.

– Jee! – продолжали петь люди, приседая и подпрыгивая, доводя себя до убийственного безумия. Глаза горели от жажды крови, лица превратились в блестящие черные маски.

– Jee! – пели они. – Jee!

И Мозес Гама пел вместе с ними.

Пусть другие призывают к сдержанности и пассивному сопротивлению, все это было забыто, сейчас кровь Гамы кипела от давно копившейся ненависти, и он выкрикивал: «Jee!» – и его кожа чесалась от атавистической ярости, а боевое сердце, казалось, заполнило всю грудь.

Полицейского капитана, все еще державшегося на ногах, оттеснили к стене кабинета начальника станции. Один эполет сорвали с плеча его мундира, фуражку он потерял. Кончики его усов были испачканы кровью, потому что чей-то локоть угодил ему в зубы, и теперь он пытался достать из кобуры на поясе оружие.

– Убей! – прогремел чей-то голос. – Bulala!

И призыв был подхвачен. Черные руки ухватили капитана за лацканы, когда он все же достал служебный револьвер и попытался поднять его повыше, но толпа слишком плотно окружила его. И он выстрелил от бедра, не глядя.

Выстрел прозвучал оглушительно, кто-то вскрикнул от неожиданности и боли, и толпа отшатнулась от капитана, оставив упавшего на колени молодого чернокожего в армейской куртке, который стонал и хватался за живот.

Капитан, бледный и задыхающийся, поднял револьвер и снова выстрелил, в воздух.

– Убирайтесь от меня! – крикнул он хриплым, срывающимся от ужаса и напряжения голосом.

Один из его людей, упавший на колени, тоже был затоплен толпой, но он сумел достать револьвер и решительно выстрелил, тем самым расчистив пространство вокруг себя.

Тут люди побежали, застревая в дверях, толкаясь, ища укрытия от огня, и уже все констебли стреляли, кто-то стоя на коленях, все растрепанные и испуганные, и пули врезались в массу тел с громкими мясистыми хлопками, словно некая домохозяйка выколачивала пыль из висящего на веревке коврика. Воздух наполнился запахом пороха, пыли и крови, запахом пота немытых тел и вонью ужаса.

Люди кричали и толкались, пробиваясь обратно на улицу, оставляя павших товарищей на платформе в лужах крови, не обращая внимания на раненых, в отчаянии тащившихся вслед за всеми.

А немногочисленные полицейские поспешно помогали друг другу подняться на ноги, все были избиты и окровавлены, в порванных мундирах. Полицейские подобрали машиниста и кочегара и, хромая и поддерживая друг друга, с оружием в руках, пересекли платформу, перешагивая через тела и кровь, и быстро побежали вниз, к двум стоявшим в сторонке фургонам.

На другой стороне дороги толпа снова собралась, люди кричали, потрясали кулаками и снова запели, когда полицейские быстро забрались в машины и умчались на полной скорости; потом все стали швырять камни вслед фургонам, выкрикивая оскорбления.

Тара наблюдала за всем из своего «паккарда», стоявшего в стороне, и теперь просто застыла от ужаса, слыша звериный рев толпы, сквозь который прорывались крики и стоны раненых.

Мозес Гама подбежал к ней и резко сказал в открытое окно:

– Поезжай и привези сестру Нунциату. Скажи, что нам нужна вся помощь, какую только она сумеет организовать.

Тара молча кивнула и завела мотор. Через дорогу она видела Китти и Хэнка, продолжавших съемку. Хэнк присел рядом с каким-то раненым, снимая крупным планом искаженное болью лицо, потом переводя камеру на лужу крови, в которой тот лежал.

Тара тронула машину с места, и толпа на дороге ожила, стараясь ее остановить. Черные лица, раздувшиеся от ярости, кричали что-то в окна «паккарда», по крыше машины стучали кулаки, но Тара нажимала на сигнал и ехала дальше.

– Я должна привезти доктора! – кричала она. – Пропустите, дайте проехать!

Она прорвалась наконец и, когда посмотрела в зеркало заднего вида, увидела, что в отчаянии и злобе люди забрасывают камнями здание станции, выворачивая булыжники из мостовой и швыряя их в окна. В одном из окон мелькнуло белое лицо, и Тара испугалась за смотрителя и его служащих. Они забаррикадировались в помещении билетной кассы.

Толпа вокруг станции была очень большой, и Тара, направляясь к миссии, проехала мимо множества черных мужчин и женщин, спешивших присоединиться к бунту. Женщины дико улюлюкали и завывали, и этот звук доводил до безумия их мужчин. Некоторые выскочили на дорогу, пытаясь остановить Тару, но она снова нажала на клаксон и объехала их. В боковое зеркало она увидела, как один мужчина подхватил с обочины дороги камень и бросил его вслед машине. Камень ударился о железный капот и отскочил.

У госпиталя миссии были слышны звуки выстрелов и рев толпы. Сестра Нунциата, белый врач и ее помощники в тревоге ждали на веранде, и Тара закричала им:

– Вам нужно поскорее отправиться на станцию, сестра, полиция открыла огонь, ранила многих – думаю, некоторые из них уже мертвы.

Суда по всему, в миссии ожидали призыва, потому что на веранде уже стояли медицинские саквояжи. Пока Тара разворачивала «паккард», сестра Нунциата и врач сбежали по ступеням с черными сумками. Они сели в кабину маленького синего пикапа, принадлежавшего миссии, и поехали к воротам, проскочив перед Тарой. Тара поспешила за ними, но пока она выезжала за ворота, маленький синий «форд» был уже в сотне ярдов впереди нее.

Когда Тара повернула за угол, «форд» стоял в каких-нибудь пятидесяти шагах от нее. И был плотно окружен толпой. Дорога от края до края была заполнена кричащими черными мужчинами и женщинами. Тара не могла разобрать слов, в ярости толпы не было смысла, это был просто вопль, бессвязный и оглушающий. Люди сосредоточились на «форде» и не заметили «паккарда» Тары.

Ближайшие к «форду» колотили по кабине и раскачивали машину. Боковая дверца открылась, и сестра Нунциата встала на подножку, чуть выше голов завывающей толпы, напиравшей на нее. Она попыталась заговорить с людьми, вскинув руки и умоляя пропустить ее, чтобы позаботиться о раненых.

Внезапно в воздухе просвистел камень. Он дугой пролетел над толпой и ударил монахиню по голове сбоку. Нунциата пошатнулась, на ее белой вуали вспыхнуло алое пятно крови. Ошеломленная монахиня поднесла руку к щеке – и ладонь окрасилась красным.

Вид крови разъярил толпу. Целый лес черных рук потянулся к сестре Нунциате и стащил ее с подножки машины. Люди сгрудились вокруг женщины, волоча ее по земле, дергая в разные стороны, как стая гончих, напавших на лисицу. Потом вдруг Тара увидела блеск ножа и, сидя в «паккарде», закричала от ужаса, но тут же сунула в рот кулак, прерывая крик.

Старая карга, орудовавшая ножом, была сангомой, ведьмой-целительницей, и на ее шее висело ожерелье из костей, перьев и черепов животных, что обозначало ее ранг. Нож, который она держала в правой руке, имел рукоятку из рога носорога, а вручную выкованное лезвие было длиной девять дюймов и зловеще изогнуто. Четверо мужчин схватили монахиню и прижали к капоту «форда», старуха подпрыгивала рядом. Мужчины держали сестру Нунциату распластанной лицом вверх, а толпа начала дико скандировать, когда сангома наклонилась над монахиней.

Одним взмахом изогнутого лезвия колдунья разрезала серую рясу монахини и вспорола ей живот от бедер до грудной клетки. И хотя сестра Нунциата еще корчилась в руках мужчин, державших ее, ведьма сунула руку в рану до локтя. Тара, не веря собственным глазам, наблюдала, как та вытащила нечто влажное, блестящее и пурпурное, мягкое и аморфное. Все было проделано так быстро, так искусно, что в течение нескольких секунд Тара не осознавала, что старая карга держит в окровавленных руках печень сестры Нунциаты.

Новым взмахом изогнутого лезвия сангома отрезала кусок все еще живого органа и запрыгнула на капот «форда». Балансируя на машине, она повернулась к толпе.

– Я съедаю нашего белого врага! – завизжала старуха. – И таким образом забираю его силу!

И толпа ужасающе взревела, когда ведьма сунула пурпурный кусок в беззубый рот и начала жевать. Она отрезала еще кусок печени и, все еще жуя с открытым ртом, бросила его в толпу.

– Ешьте вашего врага! – пронзительно выкрикнула она, и люди бросились на окровавленные остатки, дерясь из-за добычи, как голодные псы.

– Будьте сильными! Съешьте печень ненавистных!

Она бросила в толпу еще кусок, и Тара закрыла глаза и содрогнулась всем телом. Едкая тошнота подступила к ее горлу, и она болезненно сглотнула.

Внезапно дверца «паккарда» рядом с ней распахнулась, и грубые руки схватили Тару. Ее вытащили на дорогу. Кровожадный рев толпы оглушил ее, но ужас придал ей сверхчеловеческую силу, и она вырвалась из державших ее рук.

Тара находилась на самом краю толпы, внимание большинства было полностью сосредоточено на чудовищной драме вокруг «форда». Толпа подожгла автомобиль. Обезображенное тело сестры Нунциаты лежало на капоте машины, как жертва на горящем алтаре, а доктор, запертая в кабине, отбивалась от огня голыми руками, а толпа распевала и танцевала вокруг нее, как дети вокруг костра в ночь Гая Фокса.

На одно мгновение Тара освободилась, но вокруг было много мужчин, они кричали и тянулись к ней, их лица превратились в звериные маски, глаза горели безумием. Они уже не были людьми, они отдались сумасшествию убийства, в котором уже не было причин к милосердию.

Стремительно, как птица, Тара нырнула под протянутые руки и помчалась прочь. Она оторвалась от толпы, и перед ней оказалась пустошь, усеянная старыми ржавыми кузовами легковых машин и всяким мусором. Тара помчалась через свалку, слыша позади крики преследователей, похожие на лай охотничьих собак.

За пустошью дорогу ей преградила обвисшая изгородь из колючей проволоки, и Тара оглянулась через плечо. Несколько мужчин продолжали гнаться за ней, и двое из них обогнали остальных. Оба они были крупными и на вид сильными, они быстро бежали босиком, их лица исказила жестокость. Они молча приближались.

Тара нагнулась, чтобы пролезть между нитями проволоки. Она уже почти перебралась на другую сторону, когда почувствовала, как одна из колючек впилась ей в спину, и ее пронзило болью. Мгновение-другое Тара отчаянно боролась, чувствуя, как рвется ее кожа, как кровь стекает по бокам… и тут они схватили ее.

Теперь преследователи дико хохотали, вытаскивая ее обратно сквозь проволочную изгородь, а колючки рвали одежду Тары и ее плоть. Ноги подогнулись под ней, и она умоляюще закричала:

– Пожалуйста, не трогайте меня! У меня будет ребенок…

Они потащили ее назад через пустошь; ноги почти не держали Тару, она извивалась в их руках, умоляла… а потом увидела, что навстречу идет сангома, подскакивая, как древний бабуин, хихикая и разевая беззубый рот, и висящие на ней бусы и кости прыгали на тощей шее, а в пальцах она сжимала окровавленный нож…

Тара пронзительно закричала, ее мочевой пузырь невольно расслабился, и моча потекла по ногам.

– Прошу! Пожалуйста, не надо! – бессвязно выкрикивала она, и ужас ледяной тьмой заполнил ее разум и тело, придавив к земле, и она закрыла глаза, готовясь ощутить жалящий поцелуй ножа.

Затем в безумном зверином реве толпы, заглушая дикий хохот старой карги, прозвучал другой голос, гневный рык великого льва, заставивший умолкнуть все другие звуки. Тара открыла глаза и увидела Мозеса Гаму, стоявшего над ней, как некий гигант, и один только его голос остановил всех и отогнал назад. Он поднял Тару на руки и прижал к себе, как ребенка. Толпа вокруг «паккарда» расступилась перед ним, когда он подошел к машине и опустил Тару на переднее сиденье, а сам сел за руль.

Когда он запустил мотор и стал резко разворачивать «паккард», дым от горевшего фургона заполнил воздух перед ними и на мгновение закрыл ветровое стекло, и Тара ощутила запах горящего тела сестры Нунциаты.

На этот раз она уже не могла совладать с собой, она наклонилась вперед, и ее вырвало прямо на пол «паккарда».

Манфред де ла Рей занял место во главе длинного стола в оперативном центре, расположенном в полуподвальном этаже здания на Маршал-сквер. Манфред примчался из своего офиса в Юнион-билдинг в Претории в штаб-квартиру полиции прямо во время разразившегося шторма – здесь он мог быть под рукой, чтобы вместе со своими старшими офицерами обсуждать каждое новое донесение, приходящее из полицейских штабов в провинциях по всей стране.

Всю стену перед стулом Манфреда занимала крупномасштабная карта субконтинента. Перед ней стояли два младших полицейских офицера. Они переставляли на карте магнитные маркеры. На каждом из маленьких черных дисков было напечатано имя, и он представлял собой одного из почти пятисот членов Африканского конгресса и организаторов, которые на этот момент были идентифицированы департаментом разведки.

Эти кружочки гуще всего собрались вдоль огромного полумесяца Витватерсранда, в центре континента, а остальные были разбросаны по всей карте, где физическое присутствие каждого из лиц, находящихся в списке, было подтверждено полицейскими рапортами, приходившими каждые несколько секунд.

Среди россыпи черных маркеров кое-где мелькали красные кружочки, но в целом их было меньше пятидесяти. Они обозначали известных членов Центрального комитета Африканского национального конгресса.

Некоторые из этих имен принадлежали европейцам: Харрис, Маркс, Фишер, а некоторые были азиатскими – вроде Найкера и Наны Ситы, но в большинстве это были африканские имена. Тамбо, Сизулу и Мандела – все были здесь. Красный диск Манделы находился в Йоханнесбурге, Морока был в Восточном Кейпе, а Альберт Лутули – в Зулуленде.

Манфред де ла Рей с каменным лицом не сводил глаз с карты, а старшие офицеры, сидевшие вокруг него, старательно избегали встречаться с ним взглядом и даже старались не смотреть в его сторону. Манфред имел репутацию «жесткой руки». Коллеги за его спиной называли его Тесаком, имея в виду тяжелый нож для рубки тростника, любимое оружие мау-мау из Кении.

Манфред выделялся среди всех. Он был крупным мужчиной. Руки, лежавшие перед ним на столе, были спокойны, пальцы не дергались от нервозности или неуверенности, и это были по-настоящему большие твердые руки. Лицо Манфреда стало грубоватым, но его челюсти и толстая шея лишь увеличивали ощущение власти, исходившее от него. Служащие его боялись.

– Сколько еще? – внезапно спросил он, и сидевший напротив него полковник с ленточками наград за отвагу на груди вздрогнул, как школьник, и быстро сверился со списком.

– Осталось найти еще четверых – Мбеки, Мтоло, Мхлабу и Гаму.

Он прочитал имена, напротив которых еще не стояли галочки, и Манфред де ла Рей снова погрузился в молчание.

Несмотря на задумчивую неподвижность и неприступное выражение лица, Манфред был доволен проделанной работой. Еще не наступил полдень первого дня, а они уже установили местонахождение большинства главарей. Африканский национальный конгресс спланировал всю кампанию с необычайной точностью и проявил необычную тщательность и дальновидность, думал Манфред. Он не ожидал таких успешных действий, африканцы ведь были крайне апатичны и беспечны, но им на помощь пришли советники и помощники из белой коммунистической партии. Протесты, демонстрации и забастовки проходили по всей стране с успехом. Манфред вслух хмыкнул, и офицеры, сидевшие за столом, с тревогой посмотрели на него, но тут же опустили взгляды, стоило Манфреду нахмуриться.

Манфред вернулся к своим мыслям. Нет, это было совсем неплохо для банды черномазых, пусть даже им помогали несколько белых. Но их неопытность и неумелость проявились в почти полной неспособности соблюсти осторожность и секретность. Они болтали обо всем так, словно собрались в какой-нибудь пивнушке. Раздуваясь от важности, они хвастались своими планами и не прилагали особых усилий, чтобы скрыть личности лидеров и сохранить в тайне маршруты их передвижения. Полицейским информаторам не составило труда собрать все нужные сведения.

Конечно, были и исключения, и Манфред нахмурился, подумав о том, что список вожаков еще не завершен. Но одно имя буквально кололо глаза. Мозес Гама. Манфред изучал личное дело этого человека. После Манделы он, пожалуй, был самым опасным из всех.

«Мы должны его найти, – сказал он себе. – Мы должны захватить этих двоих, Манделу и Гаму».

И он заговорил вслух, рявкнув:

– Где Мандела?

– В данный момент он выступает в муниципальном зале в поселении Дрейкс-фарм, – с готовностью ответил полковник, глянув на красный маркер на карте. – За ним проследят потом, до того момента, когда мы будем готовы его арестовать.

– А о Гаме опять ничего? – нетерпеливо спросил Манфред, и офицер покачал головой.

– Пока нет, министр, в последний раз его видели в Витватерсранде девять дней назад. Он словно сквозь землю провалился. Но мы можем начать и без него.

– Нет, – отрезал Манфред. – Он мне нужен. Мне нужен Мозес Гама.

Манфред опять погрузился в молчание, задумчивое и напряженное. Он понимал, что попал в перекрестные течения истории. Он ощущал попутный ветер, дувший ему в спину, помогавший двигаться по курсу. Но он также знал, что этот ветер может утихнуть в любой момент, а вместо него придет отлив. Это было опасно – смертельно опасно, но Манфред все равно ждал. Его отец и его предки были охотниками. Они охотились на слонов и львов, и он слышал, как они говорили о терпении и выжидании как главной части охоты. Теперь Манфред стал охотником, как и они, но его дичь, такая же опасная, обладала куда большей хитростью.

Он расставил силки со всем возможным искусством. Приказы об объявлении вне закона были уже подготовлены, пять сотен. Мужчины и женщины, к которым они относились, будут изгнаны из общества в пустыню. Им будет запрещено посещать собрания общей численностью более трех человек, физически их ограничат пребыванием в одном административном округе, им запретят публиковать даже единственное письменное слово и выступать с устными обращениями, их предательские изменнические голоса будут заглушены. Так Манфред намеревался поступить с не слишком важными врагами, мелкой дичью.

Что касалось остальных, пятидесяти крупных хищников, самых опасных, им он приготовил нечто другое. Ордера на их арест были уже подписаны, обвинения сформулированы. Среди них было обвинение в государственной измене и содействии целям международного коммунизма, заговоре с целью свержения правительства путем жестокой революции, подстрекательстве к массовому насилию – все это, будучи доказано, приведет прямиком на виселицу. Полный успех находился рядом, почти на расстоянии вытянутой руки, но его в любой момент могли у него выхватить.

В это мгновение из оперативного зала донесся такой громкий голос, что все посмотрели в ту сторону. Даже Манфред повернул голову на звук и прищурил светлые глаза. Офицер, сидевший спиной к ним, держал возле уха телефонную трубку и что-то записывал в блокноте. Теперь он с треском бросил трубку на рычаг, выдернул из блокнота верхний листок и поспешил в комнату с картой.

– В чем дело? – резко спросил старший офицер.

– Мы нашли его, сэр! – Голос офицера звенел от возбуждения. – Мы нашли Мозеса Гаму! Он в Порт-Элизабете. Меньше двух часов назад он возглавил бунт в Нью-Брайтоне, на железнодорожной станции. Полицейские подверглись нападению и были вынуждены открыть огонь в целях самозащиты. Убито не меньше семи человек, одна из них – монахиня. Над ней чудовищно надругались, есть даже неподтвержденное донесение, что произошел акт каннибализма, а потом ее тело сожгли.

– Там уверены, что это он? – спросил Манфред.

– Никаких сомнений, министр! Его уверенно опознал информатор, который лично с ним знаком, и капитан полиции узнал его по фотографии.

– Хорошо, – кивнул Манфред де ла Рей. – Теперь можем начинать.

Он посмотрел на комиссара полиции, сидевшего в дальнем конце длинного стола.

– Сделайте это, пожалуйста, комиссар, – сказал он и взял со стола свою темную фетровую шляпу. – Сообщите мне, как только схватите их всех.

Он поднялся на лифте на первый этаж, где его ждал шофер лимузина, чтобы снова отвезти в Юнион-билдинг. Когда Манфред откинулся на обитую кожаной спинку заднего сиденья лимузина и машина тронулась с места, он впервые за это утро улыбнулся.

– Монахиня! – вслух произнес он. – И они съели ее! – Он удовлетворенно покачал головой. – Пусть сочувствующие сердца во всем мире прочтут об этом и узнают, с какими дикарями мы имеем дело.

Он ощутил, как попутный ветер его судьбы усилился, неся его в такие места, о которых еще недавно он не позволял себе даже мечтать.

Когда они вернулись в миссию, Мозес помог Таре выбраться из «паккарда». Она все еще была бледна и дрожала как в лихорадке. Одежда на ней была порвана и перепачкана кровью и грязью, она едва могла стоять без посторонней помощи.

Китти Годольфин и ее съемочная группа спаслись от ярости толпы, перебежав железнодорожные пути и спрятавшись в сточной канаве, а потом окольным путем добравшись до миссии.

– Мы должны поскорее убраться отсюда! – закричала Китти Таре, выйдя на веранду и увидев, как Мозес помогает Таре подняться по ступенькам. – Это самые невероятные кадры в моей жизни! Я никому не могу их доверить! Я хочу попасть на рейс «Пан-Ам» из Йоханнесбурга сегодня же утром и сама доставить в Нью-Йорк пленки без редактуры!

Она была так возбуждена, что у нее срывался голос, и одежда на ней, как и на Таре, была рваной и грязной. Однако она уже уложила вещи и подготовилась к отъезду, весь ее багаж составляла красная холщовая дорожная сумка.

– Вы сняли монахиню? – резко спросил Мозес. – Вы сняли то, как они убивают сестру Нунциату?

– Разумеется, милый ты мой! – ухмыльнулся Хэнк. Он стоял за спиной Китти. – Все до конца.

– Сколько пленок вы сняли? – не отставал Мозес.

– Четыре. – Хэнк был так взволнован, что не мог спокойно стоять на месте. Он слегка подпрыгивал на месте и щелкал пальцами.

– Вы сняли, как стреляют полицейские?

– Все засняли, милый ты наш, все!

– Где пленка с монахиней? – требовательно спросил Мозес.

– Все еще в камере. – Хэнк похлопал по «Арифлексу», что висел у него на боку. – Все здесь, детка! Я как раз поменял пленку, когда они схватили монашку и вспороли ей живот.

Мозес оставил Тару, прислонившуюся к колонне веранды, и подошел к Хэнку. Он двигался так небрежно, что никому и в голову не пришло, что он задумал. Китти продолжала говорить.

– Если мы уедем прямо сейчас, то к утру доберемся до Йоханнесбурга. Рейм «Пан-Ам» вылетает в одиннадцать тридцать…

Мозес протянул руку к Хэнку. Он схватил тяжелую камеру, так дернув ремень, что Хэнк беспомощно развернулся на месте, и тут же выдернул кассету с пленкой. А потом развернулся и изо всех сил швырнул кассету в каменную колонну веранды.

Китти, сообразив, что он делает, набросилась на него, как дикая кошка, добираясь ногтями до его глаз.

– Мой фильм! – визжала она. – Черт бы тебя побрал, это же моя пленка!

Мозес толкнул ее так, что она налетела на Хэнка, сбив того с ног, и они повалились друг на друга, растянувшись на полу.

Мозес еще раз ударил кассету, и на этот раз ее футляр раскололся. Лента блестящего целлулоида выплеснулась наружу и рассыпалась кольцами.

– Ты испортил ее! – закричала Китти, вскакивая и снова бросаясь на Мозеса.

Мозес отбросил пустую кассету и поймал Китти за запястья, подняв женщину в воздух и удерживая без видимых усилий, хотя она дергалась и пинала его ногами.

– У тебя есть кадры полицейской жестокости, убийства невинных чернокожих, – сказал он. – А остальное тебе не следовало видеть. Я не позволю тебе показать все это миру. – Он опустил Китти и отпихнул от себя. – Можете взять «паккард».

Китти таращилась на него, растирая запястья, где кожа покраснела от его хватки, и шипела, как кошка.

– Я этого не забуду, и однажды ты за это заплатишь, Мозес Гама! – От ее бешеной злобы пробирало холодом.

– Езжайте! – приказал Мозес. – Вам нужно успеть на самолет.

Мгновение-другое Китти колебалась, потом резко развернулась и схватила свою сумку.

– Идем, Хэнк! – окликнула она, бегом спустилась по ступеням к «паккарду» и прыгнула на водительское место.

– Да ты просто долбаная сволочь! – прошипел Хэнк Мозесу, проходя мимо. – Это было лучшее, что я снимал за всю жизнь!

– У тебя остались еще три пленки, – негромко откликнулся Мозес. – Скажи спасибо и за это.

Мозес проводил взглядом отъехавший «паккард», потом повернулся к Таре:

– Теперь нам нужно поспешить – полиция начнет действовать немедленно. Мы должны выбраться из этого городка до того, как его оцепят. Я у них на примете – надо исчезнуть.

– Что я должна делать? – спросила Тара.

– Пойдем, я объясню позже, – ответил Мозес, увлекая ее к «бьюику». – Сначала нужно убраться отсюда.

Тара отдала продавцу чек и ждала в его маленьком офисе, провонявшем дымом дешевых сигар, пока тот звонил в ее банк в Кейптауне. На замусоренном столе лежала смятая газета, и Тара схватила ее и принялась жадно читать.

СЕМЕРО ПОГИБЛИ В УЖАСАЮЩЕМ БУНТЕ

БЕСПОРЯДКИ ПО ВСЕЙ СТРАНЕ

500 АКТИВИСТОВ ЛИШЕНЫ ПРАВ

МАНДЕЛА АРЕСТОВАН

Почти вся газета была посвящена кампании неповиновения и ее последствиям. В нижней части страницы, под зловещим списком убитых и именем съеденной сестры Нунциаты, стояли сообщения о действиях, предпринятых Африканским национальным конгрессом в разных частях страны. Тысячи людей были арестованы, и на фотографиях те, кого сажали в полицейские фургоны, весело улыбались и поднимали большие пальцы, что стало салютом протестующих.

На внутренней странице газеты разместился список из почти пятисот человек, которые были объявлены вне закона, и разъяснялись последствия таких приказов – эти люди теперь были полностью отлучены от общественной жизни.

Потом следовал куда более короткий список лиц, арестованных по высшему обвинению в государственной измене и содействии целям коммунистической партии, и Тара закусила губу, увидев там имя Мозеса Гамы. Видимо, полицейские предвкушали его арест, но Мозес оказался предусмотрителен. Государственная измена каралась смертной казнью, и Тара представила Мозеса с мешком на голове, дергающегося под перекладиной виселицы… Она содрогнулась и отогнала эту картину, сосредоточившись на остальной части газеты.

Там были еще и снимки лидеров Африканского конгресса, в основном расплывчатые, нечеткие, и Тара невесело улыбнулась, поняв, что это лишь первые плоды кампании. До этого момента никто из сотен белых южноафриканцев даже не слышал о Мозесе Гаме, Нельсоне Манделе или любом другом руководителе, но теперь эти имена буквально ворвались в национальное сознание. Мир вдруг узнал, кто это такие.

Средние страницы в основном заполняла общественная реакция на кампанию и на ответные меры, предпринятые правительством. Для реакции из-за рубежа было еще слишком рано, но местное мнение казалось практически единодушным: все осуждали варварское убийство сестры Нунциаты и восхваляли полицейских за храбрость, а министра полиции – за подавление беспорядков.

Редактор писал:

Мы не всегда могли одобрить действия и высказывания министра полиции. Однако в критический момент находится именно такой, необходимый нам человек, и сегодня мы все благодарны за то, что человек мужественный и решительный встал между нами и силами анархии…

Чтение прервало появление продавца подержанных машин. Он поспешно вернулся в маленький офис и заискивающе обратился к Таре:

– Моя дорогая миссис Кортни, вы должны простить меня! Я понятия не имел, кто вы такая, иначе никогда бы не подверг вас такому унижению и не стал проверять ваш чек…

Он вывел ее во двор, кланяясь и подобострастно улыбаясь, и открыл перед ней дверцу черного «кадиллака» пятьдесят первого года выпуска, за который Тара заплатила почти тысячу фунтов.

Тара съехала с холма и остановилась на улице над морем. Лотки с военным и морским обмундированием располагались в полуквартале на главной улице, и Тара выбрала там шоферскую фуражку с блестящим кожаным козырьком и синевато-серую куртку с медными пуговицами, по размеру Мозеса, и продавец уложил все в коричневый бумажный пакет.

Теперь Тара не спеша поехала к главному вокзалу и остановилась напротив входа. Она оставила ключ в зажигании и перебралась на заднее сиденье. Через пять минут появился Мозес. Он был одет в грязный синий комбинезон, и констебль у входа на вокзал даже не посмотрел в его сторону. Мозес неторопливо прошагал по тротуару, а когда он поравнялся с «кадиллаком», Тара через открытое окно передала ему пакет с одеждой.

Еще десять минут – и Мозес вернулся, теперь на нем были шоферская фуражка, новенькая куртка, черные свободные брюки и черные ботинки. Он сел на место водителя и завел мотор.

– Ты был прав. Выдан ордер на твой арест, – тихо сказала Тара.

– Откуда ты знаешь?

– На сиденье лежит газета.

Тара оставила ее развернутой на той странице, где говорилось об аресте Мозеса. Мозес быстро прочитал это, потом тронул «кадиллак» с места и влился в дорожное движение.

– Что ты собираешься делать, Мозес? Ты сдашься и предстанешь перед судом?

– Зал суда мог бы стать трибуной, с которой можно обратиться ко всему миру, – задумчиво откликнулся Мозес.

– А если тебя осудят, виселица может стать еще более впечатляющей трибуной, – язвительно заметила Тара, и он улыбнулся ей, глядя в зеркало заднего вида.

– Нам нужны мученики – каждое дело должно иметь своих мучеников.

– Боже мой, Мозес, да как ты можешь такое говорить? Каждое дело нуждается в лидере! Тех, кто может стать отличным мучеником, множество, но лишь немногие способны вести людей за собой!

Он какое-то время вел машину молча, а потом решительно произнес:

– Мы едем в Йоханнесбург. Я должен поговорить с остальными, прежде чем приму решение.

– Большинство из них арестовано! – напомнила Тара.

– Не все. – Он покачал головой. – Мне нужно поговорить с теми, кто сумел сбежать. Сколько у тебя денег?

Тара открыла сумочку и пересчитала купюры в кошельке.

– Чуть больше ста фунтов.

– Более чем достаточно, – кивнул Мозес. – Будь готова изображать знатную даму, когда нас остановит полиция.

Первый контрольно-пропускной пункт встретился им на окраине города у моста Сварткопс. Там выстроилась очередь легковых автомобилей и тяжелых грузовиков, они продвигались вперед медленно, то и дело останавливаясь, и наконец молодой офицер подошел к пассажирскому окну машины.

– Добрый день, мефроу. – Он коснулся козырька фуражки. – Можно нам заглянуть в багажник вашей машины?

– А что случилось, офицер?

– Кое-какие проблемы, мадам. Мы ищем бунтовщиков, которые убили монахиню и съели ее.

Тара наклонилась вперед и резко сказала Мозесу:

– Открой багажник для полиции, Стефен!

Мозес вышел из машины и держал крышку багажника открытой, пока констебли бегло осматривали его содержимое. Ни один из них даже не взглянул на лицо Мозеса, шоферская униформа чудесным образом сделала его невидимым.

– Благодарю вас, леди.

Старший офицер махнул рукой, пропуская их, и Мозес негромко пробормотал:

– Это весьма нелестно. Я думал, что стал знаменитостью.

Путь от побережья был долгим и трудным, но Мозес спокойно вел машину, стараясь никому не давать повода остановить их и расспросить более тщательно.

Пока они ехали, он включил в «кадиллаке» радио Южно-Африканской корпорации, где каждый час передавались новости. Качество приема менялось вместе с изменениями местности, но они услышали кое-что, взволновавшее их.

Советский Союз при поддержке своих сторонников потребовал срочного обсуждения на Генеральной Ассамблее ООН ситуации в стране. Это случилось впервые – Организация Объединенных Наций проявила интерес к Южной Африке. Только ради этого все их жертвы имели смысл. Однако другие новости были тревожными. Власти арестовали более восьми тысяч протестующих, и представитель министра полиции заверил страну, что ситуация уверенно взята под контроль.

Они ехали до самой темноты, а потом остановились в одном из маленьких отелей Свободного Оранжевого государства, обслуживавшего в основном мелких коммерсантов. Когда Тара попросила место для ночлега и питание для своего шофера, это восприняли как должное, потому что все путешественники нанимали цветных водителей, и Мозеса отправили в помещения для слуг во дворе отеля.

После простого и неаппетитного ужина в столовой отеля Тара позвонила в Вельтевреден, и Шон ответил уже после второго гудка. Мальчики вместе с Шасой как раз накануне вернулись с охотничьего сафари и были многословны и возбуждены. Они все по очереди поговорили с Тарой, так что ей пришлось выслушать три отчета о том, как Гаррик застрелил льва-людоеда. Потом трубку взяла Изабелла, и ее нежный шепелявящий голосок пронзил сердце Тары, заставив ее почувствовать себя чудовищно виноватой из-за того, что она забыла свой материнский долг. Но никто из детей, включая Изабеллу, похоже, ничуть не скучал по матери. Изабелла была так же полна впечатлений, как и ее братья, и перечисляла все, что они с бабушкой делали вместе, рассказывая о новом платье, которое купила ей бабуля, и о кукле, которую дедушка Блэйн специально для нее привез из Англии. Никто не спросил, как дела у самой Тары и когда она вернется домой, в Вельтевреден.

Шаса подошел к телефону последним и говорил отстраненно, но дружески.

– Мы отлично провели время – Гарри убил льва…

– О боже, Шаса, только не надо об этом! Я уже три раза выслушала рассказ о гибели несчастного зверя.

Через несколько минут им уже нечего было сказать друг другу.

– Ну ладно, ты там поосторожнее. Я знаю, что в Ранде эти уроды слишком разбушевались, но де ла Рей справился, – закончил Шаса. – Постарайся не ввязаться в какие-нибудь неприятности.

– Не ввяжусь, – пообещала Тара. – А теперь иди ужинать.

Шаса любил ужинать ровно в восемь вечера, а до этого часа оставалось всего четыре минуты. Тара знала, что он уже переоделся и посматривает на часы. Повесив трубку, она сообразила, что Шаса даже не спросил, где она находится, чем занимается и когда вернется домой.

– Вот и хорошо, – утешила она себя. – Избавил меня от необходимости врать.

Из своего номера она видела двор отеля и огни в помещениях для слуг. Внезапно на нее обрушилось чувство одиночества. Оно было таким леденящим, что Тара всерьез задумалась, не прокрасться ли ей через двор к Мозесу. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы отогнать это безумие, и она снова сняла трубку телефона и попросила телефониста соединить ее с Пак-Хиллом.

Ответил ей слуга с заметным африканским акцентом, и сердце Тары упало. Для них с Мозесом было жизненно важным выяснить, безопасно ли по-прежнему в доме в Ривонии. Они ведь могли угодить в полицейскую ловушку.

– Нкози Маркус дома? – требовательно спросила она.

– Нет, нкози Маркуса сейчас нет, он уехал, миссус, – сказал слуга. – Вы ведь миссус Тара?

– Да! Да…

Хотя Тара не помнила этого слугу, он, видимо, узнал ее голос, и она уже собиралась продолжить, когда Маркус Арчер заговорил своим обычным голосом:

– Простите меня, дорогая, за эту импровизацию, но здесь словно небеса обрушились. Все в панике – свиньи двигались гораздо быстрее, чем кто-либо ожидал. Насколько я знаю, Джо и я – единственные, кто выжил. А как там наш добрый друг, они схватили его?

– С ним все в порядке. Мы можем приехать в Пак-Хилл?

– Пока что, кажется, на нас не обратили внимания, но нужно быть очень осторожными, вы понимаете? Везде на дорогах блок-посты.

Тара спала очень мало и поднялась еще до рассвета, чтобы начать последний этап путешествия. Повар отеля приготовил ей пакет сэндвичей с солониной и термос горячего чая, так что они с Мозесом позавтракали прямо в дороге. Любая остановка увеличивала опасность обнаружения и ареста, и они ехали и ехали, остановившись лишь для заправки машины, и перед полуднем пересекли реку Вааль.

Тара выжидала подходящего момента, чтобы сообщить Мозесу новость, с тех пор как вернулась в Трансвааль, чтобы быть с ним, но теперь она понимала, что подходящий момент не наступит никогда и что через несколько часов они уже будут в Пак-Хилле. А после этого все станет неопределенным, кроме того, что для всех начнется время большой путаницы и большой опасности.

– Мозес, – решительно заговорила она, обращаясь к его затылку. – Я больше не могу скрывать это от тебя. Я должна сказать прямо сейчас. Я ношу твоего ребенка.

Она увидела, как его голова слегка дернулась, а потом темные гипнотизирующие глаза уставились на нее в водительское зеркало.

– Что ты будешь делать? – спросил он.

Он не спросил, уверена ли она, и не усомнился в своем отцовстве. Это было типично для него, и в то же время он не собирался брать на себя ответственность.

– Что ты намерена делать?

– Я пока не уверена. Но я найду способ сохранить его.

– Ты должна от него избавиться.

– Нет! – страстно воскликнула Тара. – Никогда! Он мой! Я позабочусь о нем.

Он не обратил внимания, что она говорит о будущем малыше как о мальчике, выбирая местоимение мужского рода.

– Ребенок будет смешанной крови, – напомнил ей Мозес. – Ты к этому готова?

– Я найду способ, – настаивала Тара.

– Я ничем не смогу тебе помочь, совсем ничем, – безжалостно продолжил он. – Ты ведь это понимаешь.

– Нет, ты можешь помочь! – возразила Тара. – Ты можешь сказать, что ты рад тому, что я ношу твоего сына… и что ты будешь любить его, как я люблю его отца.

– Любить? – переспросил он. – Это не африканское слово. В моем словаре нет слова, обозначающего любовь.

– О Мозес, это неправда! Ты любишь свой народ.

– Я люблю его в целом, а не как отдельных людей. Я бы пожертвовал любым из них ради блага всех.

– Но наш сын, Мозес! Это нечто драгоценное, что мы создали вместе… неужели ты вообще ничего к нему не чувствуешь?

Она смотрела через зеркало в его глаза и увидела в них боль.

– Да, – согласился он. – Конечно чувствую. Но я не осмеливаюсь это признать. Я должен отказаться от таких чувств, чтобы они не ослабили мою решимость и не погубили всех нас.

– Тогда я буду любить его за нас обоих, – тихо произнесла Тара.

Как Маркус Арчер и предупреждал Тару, на дорогах стояли посты. Когда они подъехали ближе к большому промышленному и горнодобывающему комплексу Витватерсранда, их остановили трижды, в последний раз возле Халфуэй-хауса, но всегда шоферская униформа и белое лицо Тары и ее надменные манеры защищали их.

Тара ожидала, что Йоханнесбург будет напоминать осажденный город, но блокпосты и новые плакаты на углах улиц оказались единственными признаками того, что происходит нечто необычное. Колеса буровых вышек на рудниках, мимо которых они проезжали, деловито крутились, а за окружающими их изгородями они видели чернокожих шахтеров в резиновых сапогах и блестящих касках, спешащих на смену.

Когда они миновали пригород Йоханнесбурга, городские улицы были заполнены обычными толпами покупателей всех цветов кожи, и лица у людей были бодрыми и спокойными. Тара ощутила разочарование. Она не знала, что именно ожидала увидеть, но она хотя бы надеялась обнаружить некие видимые признаки того, что народ вышел на марш протеста.

– Не следует ожидать слишком многого, – сказал ей Мозес, когда она посетовала, что ничего не изменилось. – Противостоящие нам силы тверды, как гранит, и обладают безграничными ресурсами. Но это начало – наш первый неуверенный шаг на пути к освобождению.

Они медленно проехали мимо Пак-Хилла. Он казался пустым, и, по крайней мере, не было никаких признаков полицейской активности. Мозес остановил «кадиллак» среди австралийских акаций позади Кантри-клуба и оставил Тару, а сам отправился обратно пешком, чтобы полностью убедиться, что они не нарвутся на полицейскую ловушку.

Вернулся он через полчаса.

– Все в порядке. Маркус там, – сказал он Таре, трогая «кадиллак» с места.

Маркус ждал их на веранде. Он выглядел усталым и измученным и невероятно постарел за то короткое время, что Тара его не видела.

Он провел их в длинную кухню и отошел к плите, на которой готовил для них еду, и, занимаясь делом, рассказал им обо всем, что произошло в их отсутствие.

– Реакция полиции была такой масштабной и быстрой, что ее явно подготовили заранее. Мы ожидали задержки, думали, что они сначала должны осознать ситуацию и собраться с силами. Мы ожидали, что сможем воспользоваться этой задержкой и призвать массы присоединиться к нам в кампании неповиновения, пока она не наберет обороты и не станет неодолимой, но полиция оказалась готова. На свободе осталось не больше дюжины лидеров, и Мозес один из счастливчиков, а без вожаков вся кампания уже начинает замирать.

Он взглянул на Тару с мстительным блеском в глазах, прежде чем продолжить.

– Тем не менее все еще существуют несколько очагов сопротивления – наша малышка Виктория отлично справляется со своим делом. Она организовала медсестер в Барагванате, и они включились в кампанию. Но она не продержится долго – ее или арестуют, или объявят вне закона, причем очень скоро, могу поспорить на что угодно.

– Вики – храбрая женщина, – согласился Мозес. – Она понимает риск и сознательно идет на него.

Говоря это, он в упор посмотрел на Тару, словно подстрекая ее выказать свою ревность. Конечно, Тара знала о его женитьбе, но никогда не говорила об этом. Она понимала, каковы будут последствия, и теперь опустила взгляд, не в силах принять его вызов.

– Мы недооценили этого де ла Рея, – сказал Мозес. – Он грозный противник. Мы добились лишь немногого из того, на что надеялись.

– И все же Организация Объединенных Наций обсуждает наше тяжелое положение, – тихо, не поднимая глаз, произнесла Тара.

– Обсуждает! – с презрением согласился Мозес. – Но достаточно вето со стороны Америки, Великобритании или Франции – и ничего не будет предпринято. Они будут просто болтать и болтать, пока мой народ страдает.

– Наш народ, – с упреком проворчал Маркус. – Наш народ, Мозес.

– Мой народ! – резко возразил Мозес. – Все остальные в тюрьме. Я единственный оставшийся лидер. Это мой народ.

В кухне воцарилось молчание, слышно было лишь позвякивание тарелок, пока они ели, но Маркус хмурился, и тишину нарушил именно он.

– Что же теперь? – спросил он. – Куда ты направишься? Ты не можешь остаться здесь, полицейские могут нагрянуть в любой момент. Куда ты поедешь?

– В Дрейк-фармс? – задумчиво предположил Мозес.

– Нет. – Маркус покачал головой. – Там тебя слишком хорошо знают. Как только ты появишься там, об этом заговорит все поселение, а полицейские осведомители есть везде. Это все равно что самому заглянуть в ближайший полицейский участок.

Все снова замолчали, потом наконец Мозес спросил:

– А где Джо Цицеро? Его тоже схватили?

– Нет, – ответил Маркус. – Он ушел в подполье.

– Ты можешь с ним связаться?

– У нас есть договоренность. Он позвонит мне сюда – если не сегодня вечером, то завтра.

Мозес посмотрел через стол на Тару:

– Можно мне поехать с тобой в лагерь экспедиции у Сунди-Кэйвз? Это единственное безопасное место, которое сейчас приходит мне в голову.

Тара воспарила духом. Она имела возможность заполучить его еще на некоторое время!

Тара объяснила все Мэрион Херст, не пытаясь скрыть личность Мозеса или тот факт, что он беглец, и ничуть не удивилась реакции американки.

– Это все равно что Мартин Лютер Кинг пришел бы и попросил убежища! – заявила она. – Конечно, я сделаю все, что смогу, чтобы помочь ему.

В качестве прикрытия Мэрион дала Мозесу работу в керамическом отделе под именем Стефена Хамы, и Мозес тут же погрузился в дела экспедиции. А другие члены коллектива, черные и белые, не задавая вопросов, всячески прикрывали его.

Несмотря на заверения Маркуса Арчера, прошла почти неделя, пока он сумел связаться с Джо Цицеро, и еще день, прежде чем он сумел организовать встречу. Они самым неприятным образом выяснили, что нельзя недооценивать бдительность полиции, в то время как Джо Цицеро всегда соблюдал скрытность и вел себя профессионально. Никто не мог с уверенностью сказать, где он живет или как добывает средства к существованию, он появлялся и уходил без предупреждения и всегда неожиданно.

– Мне всегда казалось, что он чересчур театрален и сверхосторожен, но теперь я понимаю, какая мудрость стоит за этим, – сказал Таре Мозес, когда они въезжали в город. Мозес снова надел шоферскую униформу. – Отныне мы обязаны учиться у профессионалов, потому что те, кто нам противостоит, в высшей степени профессиональны.

Джо Цицеро вышел из вокзала Йоханнесбурга, когда Мозес остановил «кадиллак» на красный свет у перехода, и незаметно скользнул на заднее сиденье машины, рядом с Тарой. Мозес тронул автомобиль и направился в сторону Дорнфонтейна.

– Поздравляю с тем, что вы до сих пор на свободе, – сухо сказал Джо Мозесу, прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей, и покосился на Тару. – Вы Тара Кортни. – Он улыбнулся ее удивлению. – Какова ваша роль во всем этом деле?

– Она мой друг, – ответил за нее Мозес. – Преданный друг. При ней можете говорить откровенно.

– Я никогда не говорю откровенно, – проворчал Джо. – Только идиоты так поступают.

Последовало недолгое молчание, потом Джо вдруг спросил:

– Итак, друг мой, вы по-прежнему верите, что революция может победить бескровно? Вы все еще принадлежите к тем пацифистам, которые готовы играть по правилам, что устанавливает угнетатель, причем меняет эти правила по собственному желанию?

– Я никогда не был пацифистом, – яростно отрезал Мозес. – Я всегда был воином.

– Меня это радует, потому что подтверждает то, во что я всегда верил. – Джо улыбнулся хитрой, непроницаемой улыбкой над бахромой темной бороды. – Если бы это было не так, я бы сейчас тут не сидел. – Затем его тон изменился. – Развернитесь здесь и поезжайте в обратную сторону, на дорогу на Крюгерсдорп! – приказал он.

Все трое молчали, пока Джо, повернувшись, внимательно изучал ехавшие в их сторону машины. Через минуту он как будто удовлетворился и расслабился на заднем сиденье. Мозес выехал из района плотной застройки в открытый травянистый вельд. Поток машин вокруг них поредел, а Джо Цицеро вдруг наклонился вперед и показал на пустую придорожную стоянку.

– Остановите там, – приказал он и, когда Мозес припарковал «кадиллак», открыл дверцу. Выйдя из машины, он резко качнул головой. – Идемте!

Когда Тара тоже открыла дверцу, чтобы присоединиться к ним, Джо резко бросил:

– Нет, не вы! Останьтесь здесь!

Бок о бок с Мозесом он ушел за неряшливую плетеную изгородь стоянки в открытый вельд, где их не было видно с дороги.

– Я же говорил вам, этой женщине можно доверять, – сказал Мозес, но Джо пожал плечами:

– Возможно. Но я не рискую без необходимости. – Он тут же сменил тему. – Я как-то раз спросил вас, что вы думаете о России-матушке.

– А я ответил, что она друг всем угнетенным народам в мире.

– Она хочет стать и вашим другом тоже, – просто сказал Джо.

– Вы имеете в виду лично меня – Мозеса Гаму?

– Да, лично вас – Мозеса Гаму.

– Откуда вы это знаете?

– В Москве есть люди, которые внимательно наблюдают за вами в течение многих лет. И они одобряют то, что видели. Они предлагают вам руку дружбы.

– Я повторю вопрос. Откуда вы это знаете?

– Я полковник русского КГБ. Мне приказано передать вам это.

Мозес уставился на него. Все происходило так быстро, что ему требовалась пауза для усвоения.

– Что повлечет за собой такое предложение дружбы? – с осторожностью спросил он, выигрывая время на размышление, а Джо Цицеро одобрительно кивнул:

– Хорошо, что вы интересуетесь условиями дружбы. Это подтверждает верность нашей оценки. Что вы осторожный человек. Вы получите ответ в должное время. А пока будьте довольны тем фактом, что мы выделили вас из всех остальных.

– Очень хорошо, – согласился Мозес. – Но скажите, почему избран именно я? Есть и другие подходящие люди – Мандела, например.

– Кандидатуру Манделы рассматривали, но мы не уверены, что он достаточно тверд. Мы заметили в нем некоторую мягкость. Наши психологи полагают, что он отшатнется от тяжелого и кровавого дела революции. Мы также знаем, что он не относится к России-матушке с таким же высоким уважением, как вы. Он даже называл ее новым угнетателем, колонизатором двадцатого века.

– А как насчет остальных? – спросил Мозес.

– Других нет, – решительно ответил Джо. – Или вы, или Мандела. Так что – вы. Это решено.

– Мой ответ нужен прямо сейчас?

Мозес заглянул в темные провалы глаз Джо, но они казались странно безжизненными, а Джо покачал головой:

– Они хотят с вами встретиться, поговорить, убедиться, что вы понимаете условия сделки. Потом вас обучат и подготовят к предстоящей задаче.

– Где состоится эта встреча?

Джо улыбнулся и пожал плечами:

– В Москве, где же еще?

Мозес не позволил своему изумлению отразиться на лице, хотя его руки невольно сжались в кулаки.

– Москва! Как я туда доберусь?

– Все уже организовано, – заверил его Джо.

Мозес вскинул голову и стал смотреть на высокий грозовой фронт, поднимавшийся в серебристо-голубом сиянии вдоль горизонта. На несколько минут он погрузился в раздумья.

Он почувствовал, как его дух взмывает ввысь и летит к этим грозовым тучам. Это случилось – то мгновение, ради которого он трудился и которого ждал всю жизнь. Судьба расчистила ему дорогу от всех соперников, и он стал избранным.

Ему преподносили всю страну, как лавровый венок победителю.

– Я встречусь с ними, – негромко согласился он.

– Вам придется уехать через два дня. Это время мне требуется для последних приготовлений. А пока держитесь подальше от посторонних глаз, не пытайтесь попрощаться ни с кем из друзей, никому не говорите, что уезжаете, даже этой женщине Кортни или вашей новой жене. Я передам вам сообщение через Маркуса Арчера, а если его до того времени арестуют, я с вами свяжусь на базе в Сунди-Кэйвз. Профессор Херст нам сочувствует.

Джо бросил окурок на землю и, затаптывая его, одновременно закурил новую сигарету.

– А теперь вернемся в машину.

Виктория Гама стояла в верхнем конце покатой лужайки перед общежитием медсестер Барагваната. Она все еще была в униформе, с бейджем медсестры на безупречном халате, но выглядела очень юной и застенчивой, глядя на сотню или около того медицинских сестер, собравшихся на лужайке под ней. Белая начальница не разрешила им собраться в помещении столовой, так что они стояли под открытым небом, полным высоких грозовых туч.

– Мои сестры! – Виктория протянула к женщинам руки. – У нас есть долг по отношению к нашим пациентам – к тем, кого терзает боль, кто страдает и умирает, к тем, кто доверился нам. Однако я верю, что у нас есть и более высокий долг, и более священное обязательство перед нашим народом, который уже три сотни лет страдает от жестокого и безжалостного угнетения…

Во время своего выступления Виктория словно набиралась уверенности, ее нежный молодой голос обладал музыкальностью и ритмом, захватившими внимание женщин. Она всегда пользовалась популярностью в среде медсестер, ее обаятельный характер, способность к упорному труду и бескорыстное отношение к делу позволили ей не только продвинуться высоко для ее возраста, но стать примером для младшего персонала. Здесь были женщины и на десять, и на пятнадцать лет старше нее, но они слушали ее внимательно и аплодировали, когда она переводила дыхание. Эти аплодисменты и одобрение взбадривали Викторию, и ее голос зазвучал резче:

– По всей стране наши лидеры действиями, а не бледными словами показывают угнетателям, что мы больше не останемся пассивными и безропотными. Наши руководители взывают ко всему миру, говоря, что мы хотим справедливости и человечности. И какими женщинами будем мы, если останемся в стороне и не присоединимся к ним? Разве мы можем не замечать, что наших лидеров арестовали и подвергают травле в соответствии с дьявольскими законами…

В толпе женщин в медицинской форме возникло некое движение, и лица, обращенные к Виктории, отвернулись, а выражение восхищенной сосредоточенности сменилось испугом. Одна или две медсестры с края толпы поспешно отошли и взбежали по ступеням общежития.

К воротам подъехали три полицейских фургона, а белая начальница и двое ее старших помощников уже поспешили навстречу капитану полиции, вышедшему из первой машины. Белая туника и юбка начальницы резко контрастировали с синим полицейским мундиром, женщина показывала на Викторию и что-то оживленно говорила капитану.

Виктория запнулась и, несмотря на всю свою решительность, испугалась. Это был инстинктивный и разъедающий страх. С самого раннего детства, сколько Виктория себя помнила, эти синие полицейские мундиры были символом неоспоримой силы и власти. Бросить им вызов сейчас означало противиться всем ее инстинктам и наставлениям отца и всех старших.

– Никогда не спорь с белым человеком, – твердили ей. – Потому что гнев его куда ужаснее, чем летние пожары, что пожирают вельд. Никто не устоит перед ним.

Потом Виктория вспомнила Мозеса Гаму, и ее голос окреп; она подавила страх и громко воскликнула:

– Посмотрите на себя, сестры мои! Посмотрите, как вы дрожите и опускаете взгляды при виде угнетателя! Он еще ничего не сказал, не поднял на вас руку, но вы уже превратились в малых детей!

Капитан оставил группу у ворот и подошел к краю лужайки. Там он остановился и поднес к губам мегафон.

– Это незаконное собрание на принадлежащей государству территории! – Его голос был многократно усилен и искажен. – У вас есть пять минут, чтобы разойтись и вернуться в свои комнаты. – Он поднял руку и демонстративно посмотрел на часы. – Если вы не подчинитесь…

Но медсестры уже разбегались, спеша прочь, не дожидаясь, пока офицер закончит свое предупреждение, и Виктория обнаружила, что осталась одна на широкой лужайке. Ей тоже хотелось убежать и спрятаться, но она подумала о Мозесе Гаме, и гордость не позволила ей тронуться с места.

Офицер опустил мегафон и снова повернулся к белой начальнице. Они опять посовещались, потом офицер показал ей листки бумаги, которые достал из планшета. Начальница кивнула, и оба снова посмотрели на Викторию. Оставшись одна, она все так же стояла в верхней части лужайки. Гордость и страх приковали ее к месту. Она стояла неподвижно, не в силах пошевелиться, когда капитан подошел к ней.

– Виктория Динизулу? – спросил он обычным спокойным голосом, так непохожим на хриплый рык из мегафона.

Виктория кивнула, потом вспомнила.

– Нет, – возразила она. – Я Виктория Гама.

Полицейский слегка растерялся. Он обладал очень светлой кожей и замечательными светлыми усами.

– Мне сказали, что ты Виктория Динизулу… похоже, произошла какая-то путаница, – пробормотал он, потом смущенно порозовел, и Виктории сразу же стало его жаль.

– Я вышла замуж, – объяснила она. – Мое девичье имя – Виктория Динизулу, но теперь я Виктория Гама.

– А, понимаю. – Капитан явно испытал облегчение и посмотрел на документ в своей руке. – Приказ выписан на имя Виктории Динизулу. Но думаю, он все равно действителен.

Он снова выглядел неуверенным.

– Это не ваша ошибка, – успокоила его Виктория. – Я имею в виду, неверное имя. Они не могут вас винить. Вы же не обязаны были знать.

– Да, ты права. – Капитан заметно оживился. – Это не моя ошибка. Я все равно должен исполнить приказ. Пусть разбираются в штаб-квартире.

– А что это такое? – с любопытством спросила Виктория.

– Приказ об объявлении вне закона. – Он показал листки Виктории. – Подписан министром полиции. Я должен зачитать его тебе, а потом ты должна его подписать, – объяснил он, и вид у него стал виноватым. – Мне жаль, но это мой долг.

– Все в порядке, – улыбнулась ему Виктория. – Вы должны исполнять свои обязанности.

Капитан опять посмотрел на документ, потом начал читать вслух:

– «ПРИКАЗ ОТНОСИТЕЛЬНО ВИКТОРИИ ТАНДЕЛЫ ДИНИЗУЛУ. Извещение в соответствии с разделом 9 (i) Закона о внутренней безопасности 1950 (Закон 44 от 1950 года). Принимая во внимание, что я, Манфред де ла Рей, министр полиции, удостоверился, что ты занимаешься деятельностью, которая ставит под угрозу или рассчитана на то, чтобы поставить под угрозу поддержание общественного порядка…»

Капитан запнулся, не в силах справиться с запутанным юридическим языком и с произношением некоторых английских слов. Виктория с готовностью поправляла его. Запретительный документ представлял собой четыре страницы печатного текста, и офицер дочитал все до конца, после чего вздохнул с облегчением.

– Ты должна расписаться вот здесь. – Он протянул ей приказ.

– У меня нет ручки.

– Вот, возьми мою.

– Спасибо. Вы очень добры.

Она написала свое имя в предназначенном для этого месте, а когда возвращала ручку капитану, она уже перестала быть полноценным гражданином. Запретительный приказ не позволял ей находиться в обществе более чем двух человек одновременно, кроме моментов ее повседневной работы, запрещал выступать на каком-либо собрании, готовить к публикации любые статьи. Документ физически ограничивал ее пребывание конкретным административным округом Йоханнесбурга и требовал, чтобы она оставалась под домашним арестом двенадцать часов в сутки, а также ежедневно отчитывалась в местном полицейском участке.

– Мне очень жаль, – повторил капитан, завинчивая колпачок своей авторучки. – Ты кажешься приличной девушкой.

– Это ваша работа, – снова улыбнулась ему Виктория. – Не переживайте из-за этого.

В последующие дни Виктория очутилась в частичной изоляции от мира. Во время работы она обнаружила, что ее коллеги и начальство стараются избегать ее, словно она превратилась в носителя чумы. Белая начальница выселила ее из комнаты, которую Виктория делила с двумя другими медсестрами, и отправила в крохотную комнатушку в непопулярной части общежития, куда зимой никогда не заглядывало солнце. В эту комнату ей приносили поднос с едой, потому что Виктории нельзя было появляться в столовой, если там находилось больше двух человек. Каждый вечер, закончив смену, Виктория отправлялась на двухмильную прогулку в полицейский участок, чтобы отметиться там, но это вскоре стало приятным разнообразием, а не наказанием. Она могла улыбаться и здороваться с людьми на улице, они ведь не знали, что она лишена всех прав, и Виктория наслаждалась даже такими мимолетными контактами.

Потом, сидя одна в своей комнате, она слушала портативный радиоприемник, читала книги, которые дал ей Мозес, и думала о нем. Не раз и не два она слышала по радио его имя. Судя по всему, на Национальном канале телевидения Соединенных Штатов уже вышел весьма дискуссионный фильм, который наделал шуму по всему континенту. Казалось, что Южная Африка, которая для большинства американцев представляла собой нечто вроде Луны и имела в тысячу раз меньше значения, внезапно превратилась в важную политическую тему. В этом фильме Мозес Гама занимал центральное место, и его фигура выглядела такой мощной, что за границей его сочли главным лидером африканской борьбы. За фильмом последовало обсуждение в ООН, и почти каждый из выступавших упоминал Мозеса Гаму. Хотя на предложение Генеральной Ассамблеи осудить расовую дискриминацию в Южной Африке Великобритания наложила вето, обсуждение этого вопроса вызвало возмущенный шум во всем мире, а по спинам белого правительства страны пробежал холодок.

Южная Африка не имела своей телевизионной сети, но Виктория слушала по радио выпуски новостей южноафриканской широковещательной корпорации, находившейся под контролем властей, и там кампания неповиновения описывалась как выходка радикального меньшинства, а Мозеса Гаму всячески поносили как преступника, подстрекаемого коммунистами, который все еще находился в розыске, хотя на его арест давно был выписан ордер по обвинению в государственной измене.

Отрезанная от всех контактов с сочувствующими, Виктория обнаружила, что скучает по нему с такой отчаянной тоской, что каждую ночь плакала, засыпая в своей одинокой комнатушке.

На десятый день ее отторжения она возвращалась из полицейского участка, держась края тротуара, двигаясь той скользящей чувственной походкой, которой женщины нгуни учатся с детства, нося на головах разные грузы, от охапок дров до пятигаллонных глиняных кувшинов с водой. Сзади ее нагнал небольшой фургон для доставки грузов и стал двигаться рядом с ней.

Виктория привыкла к необычным проявлениям мужского внимания, ибо являлась воплощением женской красоты нгуни, и, когда водитель фургона негромко свистнул, она не взглянула в его сторону, а лишь слегка вскинула подбородок и придала лицу надменное выражение.

Водитель снова свистнул, на этот раз более требовательно, и краем глаза Виктория увидела, что на синем боку фургона написано: «Срочная химчистка – обслуживание в течение шести часов». Водитель был крупным мужчиной, и, хотя он надвинул на глаза фуражку, Виктория заметила, что он хорош собой и властен. Вопреки ее желанию бедра Виктории начали раскачиваться на ходу, ее безупречные круглые ягодицы вибрировали, как щеки бурундука, жующего орех.

– Виктория!

Ее имя прозвучало свистящим шепотом, но голос невозможно было не узнать. Виктория остановилась как вкопанная и повернулась к фургону.

– Ты! – выдохнула она, а потом нервно огляделась вокруг.

В этот миг тротуар был пуст, и лишь несколько машин двигались по асфальту между рядами высоких эвкалиптов. Взгляд Виктории снова метнулся к его лицу, почти с жадностью, и она тихо сказала:

– О Мозес, я и не думала, что ты появишься!

Он перегнулся через переднее сиденье фургона и открыл дверцу рядом с Викторией, и она бросилась к ней и запрыгнула в движущийся фургон.

– Пригнись, – приказал он, и Виктория съежилась под приборной панелью, а он захлопнул дверцу и прибавил скорости.

– Поверить не могу, что это ты! Я все еще не понимаю… этот фургон, где ты его раздобыл? Мозес, ты не представляешь, сколько… Я слышала твое имя по радио много раз… столько всего случилось…

Виктория заметила, что бормочет почти истерически. Прошло так много времени с тех пор, как она могла говорить свободно, и это было так, словно болезненный нарыв одиночества и тоски вдруг лопнул и все его ядовитое содержимое выплескивалось в потоке слов.

Она начала рассказывать Мозесу о забастовке медсестер и о приказе об объявлении вне закона, о том, как с ней связалась Альбертина Сизулу, и они собираются провести женский марш, собрать сто тысяч женщин перед зданием правительства в Претории, и она уже готова была наплевать на приказ и присоединиться к этому маршу…

– Я хочу, чтобы ты гордился мной. Я хочу стать частью этой борьбы, потому что это единственный способ по-настоящему стать частью тебя…

Мозес Гама вел машину молча, слегка улыбаясь болтовне Виктории. На нем был синий комбинезон с логотипом «Срочной химчистки», вышитым на спине, а фургон был заставлен стеллажами с одеждой, сильно пахнувшей химическими средствами. Виктория поняла, что фургон дал ему Хендрик Табака.

Через несколько минут Мозес замедлил ход, потом резко свернул на проселочную дорогу, быстро превратившуюся в ухабистую тропу, а потом и вовсе исчезнувшую. Несколько последних ярдов фургон подпрыгивал на травянистых кочках, после чего остановился у разрушенного здания без крыши; окна, из которых были вырваны рамы, походили на глазницы черепа. Виктория выпрямилась, выбравшись из-под щитка.

– Я слышал о забастовке медсестер и о том, что ты объявлена вне закона, – негромко сказал Мозес, выключая мотор. – И – да, я горжусь тобой. Очень горжусь. Ты настоящая жена вождя.

Виктория застенчиво склонила голову; наслаждение от его слов было почти нестерпимым. Она и не осознавала по-настоящему, как сильно любит его, не осознавала, пока они не расстались, и теперь вся сила этой любви обрушилась на нее.

– А ты настоящий вождь, – сказала она. – Нет, более того, ты – король!

– Виктория, у меня не слишком много времени, – отозвался Мозес. – Мне вообще не следовало здесь появляться…

– Я бы истаяла, если бы ты не появился! Мою душу поразила бы великая засуха… – вырвалось у Виктории, но он положил руку ей на плечо, чтобы успокоить.

– Послушай меня, Виктория… Я пришел сказать тебе, что я уезжаю. Я пришел, чтобы призвать тебя быть сильной, пока меня не будет.

– О мой муж! – От волнения Виктория перешла на зулусский язык. – Куда ты направляешься?

– Я могу сказать только то, что это далекая страна.

– А я могу поехать вместе с тобой? – умоляюще спросила Виктория.

– Нет.

– Тогда я пошлю свое сердце быть твоим спутником в путешествии, в то время как моя оболочка останется здесь ждать твоего возвращения. Когда ты вернешься, муж мой?

– Я не знаю, но путешествие займет много времени.

– Для меня каждая минута твоего отсутствия превратится в утомительный день, – тихо сказала Виктория, и он поднял руку и нежно погладил ее по лицу.

– Если тебе что-нибудь понадобится, ты должна обратиться к Хендрику Табаке. Он мой брат, и я поручил тебя его заботам.

Виктория кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Сейчас я могу сказать тебе только одно. Когда я вернусь, я возьмусь за знакомый нам мир и переверну его верх ногами. Ничто не останется прежним.

– Я верю тебе, – просто ответила Виктория.

– А теперь я должен идти, – сказал Мозес. – Наше время подошло к концу.

– Муж мой… – пробормотала Виктория, снова опуская взгляд. – Позволь мне стать твоей женой еще один, последний раз, потому что ночи так длинны и холодны, когда тебя нет рядом…

Он взял рулон брезента из задней части фургона и расстелил на траве рядом с машиной. Нагое тело Виктории резко выделялось на белой ткани, когда женщина легла на нее, словно отлитая из темной бронзы статуэтка, упавшая на снег.

Потом, когда Мозес истратил все силы и лежал на ней слабый, как дитя, Виктория нежно прижала его голову к своей теплой пышной груди и прошептала:

– Не важно, как далеко и надолго ты уезжаешь, моя любовь будет пылать в любое время и на любом расстоянии, и я буду рядом с тобой, мой муж.

Когда Мозес вернулся в лагерь, Тара ждала его с зажженным фонарем, лежа без сна в палатке. Она села, когда он вошел через откидное полотнище. Одеяло сползло ей до талии, и Тара осталась обнаженной. Ее груди были большими и белыми, вокруг набухших сосков появилась тонкая сеточка голубых вен, и это было так не похоже на ту женщину, которую он только что оставил.

– Где ты был? – требовательно спросила она.

Он не обратил внимания на вопрос и начал раздеваться.

– Ты виделся с ней, да? Джо приказал тебе не делать этого.

Теперь он бросил на нее презрительный взгляд и подчеркнуто застегнул комбинезон, собираясь опять выйти из палатки.

– Прости, Мозес! – воскликнула Тара, мгновенно испугавшись при мысли, что он сейчас уйдет. – Я не это имела в виду… пожалуйста, останься! Я больше не буду так говорить. Клянусь, дорогой. Пожалуйста, прости меня. Я была расстроена, мне приснился такой ужасный сон…

Она отбросила одеяло и встала на колени, протягивая к нему обе руки.

– Пожалуйста! – умоляла она. – Пожалуйста, подойди ко мне!

Несколько долгих секунд он пристально смотрел на нее, а затем снова принялся расстегивать пуговицы. Тара отчаянно прижалась к нему, когда он забрался в постель.

– О Мозес… мне приснился такой сон! Я опять видела сестру Нунциату. О боже, какие у них были лица, когда они пожирали ее плоть! Они были как волки, с красными пастями, из которых текла ее кровь… Это было самое ужасное, что вообще можно себе представить… Это вызвало во мне бесконечное отчаяние!

– Нет! – возразил Мозес. Он говорил тихо, но его голос эхом отдавался во всем теле Тары, словно она была корпусом скрипки, дрожащим от натяжения струн. – Нет! – повторил он. – Это была красота – абсолютная красота, лишенная всего, кроме правды. То, чему ты стала свидетелем, было гневом народа, и это свято. Прежде я лишь надеялся, но, увидев это воочию, я смог по-настоящему поверить. Это было освящение нашей победы. Они ели плоть и пили кровь, как это делаете вы, христиане, чтобы поставить печать под договором с историей. Когда ты видишь такую священную ярость, ты сразу веришь в наш окончательный триумф.

Он вздохнул, его большая мускулистая грудь приподнялась в кольце рук Тары, а потом он сразу заснул. Это было нечто такое, к чему Тара никак не могла привыкнуть, – он засыпал так, словно просто закрывал дверь в своем сознании. А она лежала, опустошенная и испуганная, потому что знала, что ждет ее впереди.

Джо Цицеро явился за Мозесом ночью. Мозес оделся так же, как тысячи наемных рабочих на золотых рудниках, в списанный армейский плащ и шерстяную шапку-балаклаву, прикрывавшую большую часть его лица. Вещей с собой у него не было, как и велел Джо, и когда дряхлый «форд»-пикап остановился через дорогу от него и один раз мигнул фарами, Мозес выскользнул из «кадиллака» и быстро направился к нему. Он не попрощался с Тарой, они простились уже давно, и он не оглянулся на нее, одиноко сидевшую за рулем «кадиллака».

Как только Мозес забрался в «форд», тот тронулся с места. Задние огни машины исчезали из вида и пропали за первым поворотом, и Тару охватил удушающий приступ отчаяния, такой, что она не верила, что переживет его.

Франсуа Африка был директором колледжа для цветных Манненберг в Кейп-Флэтс. Это был мужчина слегка за сорок, пухлый и серьезный, с кожей цвета кофе с молоком и густыми, очень курчавыми волосами, которые он расчесывал на прямой пробор и выпрямлял с помощью вазелина.

Его жена Мириам тоже была пухленькой, но намного ниже ростом и моложе, чем он. Она преподавала историю и английский язык в младших классах Манненберга, пока директор не женился на ней, и она родила ему четверых детей, одних только девочек. Мириам была президентом местного отделения Женского института, который она использовала в качестве удобного прикрытия для своей политической деятельности. Ее арестовали во время кампании неповиновения, но, когда все затихло, ей не предъявили обвинения, а отпустили под запретительный ордер. Три месяца спустя, когда шумиха окончательно улеглась, ее ордер не стали возобновлять.

Молли Бродхерст знала Мириам с тех пор, как та вышла за Франсуа, и супружеская пара частенько бывала в доме Молли. Круглолицая Мириам, в очках с толстыми линзами, постоянно улыбалась. Ее собственный дом на территории начальной школы был чист, как операционная, на спинках тяжелых стульев красного дерева лежали вязанные крючком подголовники, а полы сияли, как зеркала. Ее дочери всегда были прекрасно одеты, с цветными ленточками в волосах, и они, как и сама Мириам, были пухленькими и довольными, что было следствием кулинарного искусства Мириам, а не ее генов.

Тара впервые встретилась с Мириам в доме Молли. Туда Тара приехала из лагеря экспедиции у Сунди-Кэйвз поездом за две недели до того, как должен был появиться на свет ее ребенок. Она взяла билет в отдельное купе и всю дорогу держала дверь запертой, чтобы ее никто не узнал. Молли встретила ее на станции Паарл, потому что Тара не хотела рисковать быть замеченной на главном вокзале Кейптауна. Шаса и ее родные до сих пор верили, что она работает с профессором Херст.

Мириам представляла собой все надежды Тары, все то, что обещала ей Молли, хотя не ожидала увидеть просторное платье.

– Ты тоже беременна? – сразу спросила Тара, как только они пожали друг другу руки, и Мириам застенчиво погладила себя по животу:

– Это подушка, мисс Тара, я же не могла обзавестись ребенком просто так, ни с чего, не так ли? Я начала понемножку подкладывать вату на живот, как только Молли мне обо всем рассказала, и постепенно увеличивала…

Тара только теперь сообразила, какие неудобства она причинила этой женщине, и порывисто обняла ее.

– О, мне никогда не выразить, как я тебе благодарна! И пожалуйста, не зови меня «мисс Тара»! Я твой друг, и достаточно будет просто Тары.

– Я буду заботиться о вашем ребенке, как о своем собственном, обещаю! – сказала Мириам, и тут, увидев выражение лица Тары, поспешила уточнить: – Но, конечно, он всегда будет вашим, Тара! Вы сможете приходить к нему в любое время, а если когда-нибудь захотите его забрать… Что ж, мы с Франсуа мешать вам не станем.

– Ты даже чудеснее, чем говорила мне Молли! – Тара снова обняла ее. – Пойдем, я хочу показать тебе одежду, которую купила для нашего малыша.

– Ой, тут все голубое! – воскликнула Мириам. – Так вы уверены, что у вас будет мальчик?

– Никаких сомнений – я уверена!

– Я тоже была уверена, – хихикнула Мириам. – А теперь посмотрите – все девочки! Хотя это совсем неплохо, они очень хорошие дочки, и все они ждут, что на этот раз будет мальчик. – Она погладила свой фальшивый живот. – И я знаю, что они намерены ужасно его избаловать!

Ребенок Тары родился в гостиной Молли Бродхерст. Доктор Четти Абрахамджи, принимавший его, был старым другом Молли и тайным членом коммунистической партии, одним из немногих индийцев.

Как только у Тары начались схватки, Молли позвонила Мириам Африке, и та примчалась с сумкой и фальшивым животом и тут же поспешила к Таре.

– Я так рада, что наконец-то это началось! – воскликнула она. – Должна признать, что, хотя это была тяжелая беременность, роды у меня будут самыми легкими и быстрыми.

Она сунула руки под юбку и торжественным жестом выхватила подушку. Тара засмеялась вместе с ней, но тут же согнулась от новой схватки.

– Ой! – выдохнула она. – Мне бы родить так же легко! Этот малыш кажется мне настоящим гигантом!

Молли и Мириам, сменяя друг друга, сидели рядом с ней и держали за руку, когда она стонала от схваток, а доктор стоял в изножии кровати и уговаривал Тару:

– Тужьтесь! Тужьтесь!

К полудню следующего дня Тара уже была измучена, она тяжело дышала, ее волосы насквозь промокли от пота, словно она только что окунулась в море.

– Нехорошо, – тихо произнес врач. – Нам придется отвезти вас в больницу и сделать кесарево сечение.

– Нет! Нет! – Тара с трудом приподнялась на локте, полная решительности. – Дайте мне еще одну попытку!

Когда началась следующая схватка, Тара напряглась с такой силой, что все мускулы ее тела готовы были разорваться, и ей показалось, что сухожилия и связки в ее чреслах сейчас лопнут, как резиновая лента. Но ничего не произошло, ребенок не выходил, и Тара ощущала его как огромное бревно, застрявшее у нее внутри.

– Еще! – прошептала ей на ухо Молли. – Сильнее – еще раз, ради малыша!

Тара снова напряглась со всей мощью отчаяния, а затем закричала, ощутив, что ее плоть разрывается, как оберточная бумага. И тут что-то горячее хлынуло между ее бедрами, и она испытала такое огромное облегчение, что крик сменился протяжным стоном радости, к которому присоединился первый писк ее малыша.

– Это мальчик? – выдохнула она, пытаясь сесть. – Скажите… скорее скажите!

– Да, – успокоила ее Молли. – Мальчик… только посмотри на его свистульку! Длинная, как мой палец! Так что сомнений нет, это мальчик, все в порядке!

И Тара громко захохотала.

Он весил девять с половиной фунтов, а его головка была покрыта черными волосками, густыми и кучерявыми, как шкурка новорожденного каракулевого ягненка. Кожа малыша была цвета свежих ирисок, и он обладал египетскими чертами Мозеса Гамы. Тара в жизни не видела ничего более прекрасного, ни один из других ее детей не шел ни в какое сравнение с этим крохой.

– Дайте мне подержать его! – прохрипела она, потеряв голос от огромных усилий, связанных с рождением сына.

Они положили малыша, еще мокрого и скользкого, ей на руки.

– Хочу покормить его, – прошептала Тара. – Я должна поскорее дать ему грудь… тогда он станет моим навсегда!

Она сжала один сосок и сунула в рот младенцу, и тот впился в него, сопя и дрыгая ножками от наслаждения.

– Как его зовут, Тара? – спросила Мириам Африка.

– Назовем его Бенджамин, – ответила Тара. – Бенджамин Африка. Мне это нравится – он действительно сын Африки!

Тара оставалась с младенцем пять дней. Когда наконец ей пришлось отдать его и Мириам уехала с ним в своем малолитражном «моррисе», Тара почувствовала себя так, что часть ее души отрезали самым жестоким образом. Если бы рядом не было Молли, помогавшей ей справиться, Тара не перенесла бы этого. А Молли приберегла кое-что для нее.

– Я не отдавала тебе раньше и хранила до сих пор, – сказала она Таре. – Я знала, каково тебе будет, когда придется отдать ребенка. Это тебя немного взбодрит.

Она отдала Таре какой-то конверт, и Тара изучила надпись на нем.

– Я не узнаю почерк, – озадаченно заметила она.

– Я получила это со специальным курьером… открой! Ну же! – нетерпеливо приказала Молли, и Тара повиновалась.

В конверте лежали четыре листка дешевой писчей бумаги. Тара перевернула последний листок – и, когда прочла подпись, ее лицо изменилось.

– Мозес! – воскликнула она. – Поверить не могу! После стольких месяцев! Я уже и не надеялась. Я даже не узнала его почерк…

Тара прижала письмо к груди.

– Ему не разрешали писать, милая Тара. Он находился в тренировочном лагере с очень строгими правилами. Но нарушил приказ и серьезно рискнул, отправив тебе это письмо. – Молли направилась к двери. – Я оставлю тебя, читай. Я знаю, тебе это немного поможет пережить потерю.

Но даже когда Молли оставила ее в одиночестве, Тара медлила начинать чтение. Ей хотелось смаковать предвкушение, но наконец она уже не могла сдерживаться.

Тара, милая моя!

Здесь я думаю о тебе каждый день, хотя приходится тяжело трудиться, и гадаю, как там ты и наш малыш. Наверное, он уже родился, не знаю, но часто задаюсь вопросом, кто это, мальчик или малышка.

Хотя то, чем я занимаюсь, имеет огромную важность для всех нас – для народа Африки, а также для тебя и меня, – все же я тоскую по тебе. Мысль о тебе настигает меня внезапно и днем и ночью, и это как нож в моей груди…

Тара не могла читать дальше, ее глаза наполнились слезами.

– О Мозес… – Она прикусила губу, чтобы не разрыдаться. – Я никогда не думала, что ты можешь испытывать ко мне такие чувства…

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Когда я покидал тебя, я не знал, куда отправляюсь и что ждет меня здесь. Теперь все ясно, и я понимаю, насколько трудные задачи стоят перед нами. Я знаю также, что мне понадобится твоя помощь. Ты ведь мне не откажешь, жена моя? Я называю тебя женой, потому что именно эти чувства испытываю к тебе теперь, когда ты носишь нашего ребенка.

Тара с трудом все это воспринимала. Она никогда не ожидала от Мозеса такого признания, и теперь была полна смирения.

– Я ни в чем не смогла бы тебе отказать, – громко прошептала она, и ее взгляд снова пробежался по листку.

Она быстро перевернула его, а дальше Мозес писал:

Однажды я уже говорил тебе, как было бы ценно, если бы ты использовала свои семейные связи, чтобы держать нас в курсе государственных дел. С тех пор это стало еще более насущным. Твой муж, Шаса Кортни, переходит на сторону неофашистских угнетателей. Хотя это наполнило тебя ненавистью и презрением к нему, все же это благо, которого мы не могли ожидать и о котором даже не молились. У нас есть информация, что ему обещали место в кабинете министров этого варварского режима. Если бы ты пользовалась его доверием, это позволило бы нам получить внутреннюю информацию и понимание всех их планов и намерений. Ценность этого невозможно было бы оценить.

– Нет, – прошептала Тара, качая головой, предчувствуя дальнейшее, и ей потребовалось мужество, чтобы продолжить чтение.

Я прошу тебя, ради нашей страны и нашей любви, когда дитя родится и ты оправишься после родов, вернись в дом своего мужа в Вельтевредене, попроси у него прощения за долгое отсутствие, скажи ему, что не можешь жить без него и его детей, и сделай все, что в твоих силах, чтобы расположить его к себе и снова заслужить его доверие.

– Я не могу этого сделать, – шептала Тара, но тут мысль о детях, в особенности о Майкле, вынудила ее заколебаться. – Мозес, ты не представляешь, о чем ты меня просишь! – Она прикрыла глаза ладонью. – Прошу, не заставляй меня делать это. Я только что завоевала свободу – не заставляй меня снова отдавать ее!

Но письмо безжалостно продолжалось:

Каждого из нас призовут принести жертву в борьбе, что ждет впереди. От некоторых из нас, возможно, потребуется отдать саму жизнь, и я вполне могу оказаться одним из них…

– Нет, только не ты, милый, прошу тебя!

Однако преданных и верных товарищей будет ждать награда, немедленная награда в дополнение к окончательной победе и полному освобождению. Если ты сможешь заставить себя сделать то, о чем я прошу, то мои друзья здесь устроят так, чтобы мы с тобой были вместе – не там, где нам приходится скрывать нашу любовь, а в свободной далекой стране, где мы получим счастливую передышку и сможем в полной мере насладиться нашей любовью. Ты можешь себе это представить, моя дорогая? Мы сможем проводить вместе дни и ночи, гулять по улицам рука об руку, ужинать вместе на людях и открыто смеяться, бесстрашно говорить вслух то, что думаем, целоваться и вытворять все те восхитительные глупости, что вытворяют влюбленные, и дитя нашей любви будет рядом с нами…

Это было слишком больно, и Тара не смогла продолжать чтение. Когда Молли нашла ее горько рыдающей, она села рядом и обняла подругу:

– В чем дело, милая Тара, скажи старушке Молли?

– Я должна вернуться в Вельтевреден, – всхлипнула Тара. – О боже, Молли, я-то думала, что навсегда избавилась от этого места, а теперь мне нужно туда вернуться!

Просьба Тары о встрече для обсуждения их брачных договоренностей ввергла Шасу в состояние крайнего замешательства. Он был вполне доволен их неофициальным взаимопониманием, благодаря которому он получил полную свободу действий и контроль над детьми, и вместе с тем сохранял респектабельность и был защищен статусом женатого человека. Он был рад без вопросов оплачивать счета, что направляла ему Тара, и следить за тем, чтобы щедрые суммы на ее счет в банке поступали первого числа каждого месяца. Он даже иногда без возражений покрывал недостачу, когда менеджер банка сообщал ему, что Тара превысила лимит. Однажды она выписала чек продавцу подержанными автомобилями почти на тысячу фунтов. Шаса не стал ничего выяснять. Что бы там ни происходило, это была просто его часть сделки.

А теперь казалось, что все это подходит к концу, и Шаса тут же назначил встречу своим главным советникам в зале заседаний Сантэн-хаус. Сантэн сама возглавила собрание, и Абрахам Абрахамс примчался из Йоханнесбурга, прихватив с собой старшего партнера из известной и очень дорогой юридической компании, специализировавшейся на бракоразводных процессах.

Сантэн сразу приступила к делу.

– Давайте рассмотрим наихудший из возможных вариантов, – решительно заговорила она. – Тара захочет получить детей и долю имущества, и к тому же содержание для себя и каждого из детей.

Она посмотрела на Эйба, и тот кивнул седой головой, а остальные тоже закивали, как китайские куколки, с мрачным и понимающим видом. «Небось втайне подсчитывают свои гонорары», – язвительно подумал Шаса.

– Черт побери, эта женщина бросила меня! Да я скорее провалюсь в ад, чем отдам ей моих детей!

– Она станет утверждать, что ты сделал невозможным для нее пребывание под супружеской крышей, – сказал Эйб и тут же, увидев грозное выражение лица Шасы, постарался успокоить его: – Ты должен помнить, Шаса, что она, скорее всего, найдет для себя наилучшего юридического советника.

– Будь прокляты эти мастера темных делишек! – с горечью воскликнул Шаса, и его юрист явно оскорбился, но Шаса не счел нужным извиняться или что-то уточнять. – Я уже предупредил ее, что развода не дам. Моя политическая карьера находится на очень сложном этапе. Я не могу позволить себе скандала. Очень скоро я приму участие во всеобщих выборах.

– Возможно, ты не сможешь ей отказать, – проворчал Эйб. – Если у нее есть веские основания.

– У нее их нет! – с добродетельным видом возразил Шаса. – Я всегда был внимательным и щедрым мужем.

– Да, твоя щедрость общеизвестна, – сухо произнес Эйб. – И есть немало симпатичных леди, которые могут подтвердить это в суде.

– В самом деле, Эйб! – вмешалась Сантэн. – Шаса всегда избегал неприятностей с женщинами…

– Сантэн, дорогая моя! Мы сейчас имеем дело с фактами, а не с материнскими иллюзиями. Я не частный детектив, и личная жизнь Шасы меня не касается. Однако, будучи даже совершенно незаинтересованным, я могу перечислить по меньшей мере шесть случаев за последние годы, когда Шаса давал Таре достаточно оснований…

Шаса подавал отчаянные знаки через стол, пытаясь заставить Эйба умолкнуть, но Сантэн с заинтересованным видом наклонилась вперед.

– Продолжай, Эйб! – приказала она. – Перечисляй!

– В январе два года назад – исполнительница главной роли в гастрольной постановке мюзикла «Оклахома!», – начал Эйб, и Шаса осел на месте и прикрыл глаза, словно в молитве. – Через несколько недель снова, по иронии судьбы, визитерша: член женской хоккейной команды из Британии. – До этого момента Эйб избегал упоминать имена, но теперь он продолжил: – Потом была продюсер из Североамериканской телекомпании, эдакая нахальная маленькая штучка с рыбьей фамилией… нет, дельфиньей, Китти Годольфин. Хотите, чтобы я продолжил? Были и еще несколько, но, как я уже говорил, я не частный сыщик. Так что вы можете не сомневаться, что Тара найдет хорошие поводы для претензий, а Шаса не слишком старается замести следы.

– Достаточно, Эйб, – остановила его Сантэн и посмотрела на сына с неодобрением, но в то же время с некоторым завистливым восхищением.

«Это кровь де Тири, – подумала она. – Фамильное проклятие. Бедный Шаса…»

Но вслух она строго сказала:

– Похоже, что у нас все-таки есть проблема. – И она повернулась к специалисту по бракоразводным процессам. – Давайте предположим, что Тара станет упирать на неверность. Чего мы можем ожидать в таком случае?

– Это очень сложно, миссис Кортни…

– Я не собираюсь как-то вас ограничивать, – резко бросила Сантэн. – Вам незачем увиливать. Просто скажите, какой вариант может стать наихудшим.

– Она могла бы получить опеку, особенно над двумя младшими детьми, и немалую компенсацию.

– Какую именно? – потребовал ответа Шаса.

– Учитывая ваши обстоятельства, это может быть… – Адвокат деликатно замялся. – Примерно миллион фунтов, а еще часть имущества, дом, денежное содержание и другие мелочи.

Шаса выпрямился на стуле. Он негромко присвистнул, а затем пробормотал:

– Это и в самом деле серьезно, не примешь за простую шутку.

Но никто не засмеялся.

Итак, Шаса начал готовиться к воссоединению с Тарой. Он изучил письменные рекомендации, данные ему Эйбом и юристами, и выработал свою тактику. Он знал, что следует говорить, а о чем лучше умолчать. Он не должен ни в чем признаваться и ничего обещать, в особенности относительно детей.

Для встречи он выбрал бассейн у подножия горы Констанция-Берг, надеясь, что Тара вспомнит о счастливых часах, проведенных там. Он велел повару приготовить изысканную корзину для пикника, включив в нее все любимые Тарой деликатесы, и приказал взять в погребе полдюжины бутылок наилучших вин.

Особенное внимание он уделил своей внешности. Подстригся и выбрал новую черную шелковую повязку на глаз в ящике стола, где держал их целую кучу. Он воспользовался подаренным Тарой лосьоном после бритья и надел кремовый костюм из шелка-сырца, к которому Тара когда-то отнеслась весьма благосклонно, и повязал на открытый ворот голубой рубашки шарф военно-воздушных сил.

Всех детей отправили на выходные к Сантэн, в Родс-Хилл, и Шаса послал шофера на «роллс-ройсе» забрать Тару из дома Молли Бродхерст, где она остановилась. Шофер доставил Тару прямиком к бассейну, и Шаса открыл перед ней дверцу и был удивлен, когда она подставила ему щеку для поцелуя.

– Ты прекрасно выглядишь, дорогая, – сказал ей Шаса, и он не слишком слукавил.

Тара заметно похудела, ее талия снова стала осиной, а грудь была великолепна. Несмотря на важность момента, Шаса почувствовал, как напряглись его чресла, когда он посмотрел на изумительное декольте.

«Уймись, приятель!» – молча выругал он себя и отвел взгляд, сосредоточившись на лице Тары. Кожа у нее разгладилась, темные круги под глазами стали почти незаметны, а волосы были тщательно вымыты и уложены. Очевидно, она так же серьезно позаботилась о своей внешности, как и Шаса.

– А где дети? – тут же спросила она.

– Их забрала мама, чтобы мы могли поговорить без помех.

– Как они, Шаса?

– В полном порядке. Лучше не бывает.

Шаса не хотелось углубляться в эту тему.

– Я очень скучаю по ним! – сказала Тара.

Замечание прозвучало зловеще, и Шаса промолчал. Он повел ее к летнему домику и усадил на кушетку лицом к водопаду.

– Здесь так красиво! – Тара огляделась по сторонам. – Это мое любимое место в Вельтевредене.

Она взяла бокал с вином, предложенный ей Шасой.

– За лучшие дни! – предложил Шаса тост.

Они чокнулись и выпили.

Потом Тара поставила бокал на мраморную столешницу, и Шаса собрался с силами, чтобы начать главный разговор.

– Я хочу вернуться домой, – заявила Тара, и Шаса пролил белое вино на грудь своего шелкового костюма, а потом долго промокал его носовым платком из нагрудного кармана, чтобы дать себе время опомниться.

Он с каким-то извращенным интересом ждал торга. Он был бизнесменом, крайне уверенным в своей способности выторговать наилучшие условия. Более того, он уже свыкся с мыслью о том, что снова станет холостяком, и даже предвкушал наслаждения, даваемые таким положением, пусть даже они обойдутся ему в миллион фунтов. Теперь он ощутил укол разочарования.

– Я не понимаю, – осторожно произнес он.

– Я скучаю по детям. Я хочу быть с ними – и в то же время не хочу отнимать их у тебя. Они нуждаются в отце точно так же, как и в матери.

Это выглядело слишком легко. За этим наверняка что-то кроется, твердил Шасе инстинкт торговца.

– Я пробовала жить одна, – продолжила Тара. – И мне это не нравится. Я хочу вернуться.

– Значит, мы просто начнем с того места, где остановились? – с опаской спросил он, но Тара покачала головой:

– Это невозможно, мы оба это знаем. – Она предупредила новые вопросы, вскинув руку. – Позволь сказать, чего я хочу. Я хочу иметь все преимущества моей прежней жизни, общение с моими детьми, престиж, который сопутствует имени Кортни, и деньги без ограничений…

– Ты прежде с презрением относилась и к этому положению, и к деньгам, – не смог удержаться от насмешки Шаса, но Тара не обиделась.

– Раньше мне никогда не приходилось обходиться без всего этого, – просто сказала она. – Тем не менее я хочу иметь возможность уезжать на некоторое время, когда мне здесь станет слишком тяжело, но я никогда не создам тебе проблем в политике или какой-либо иной сфере. – Она помолчала. – Вот и все.

– А что я получу взамен? – спросил Шаса.

– Мать для своих детей и жену на публике. Я буду хозяйкой на твоих званых вечерах и приемах и примирюсь с твоими союзниками, я даже помогу тебе с твоей политической предвыборной кампанией, раньше у меня это очень хорошо получалось.

– Я думал, мои политические взгляды вызывают у тебя отвращение.

– Так и есть, но я никогда этого не покажу.

– А как насчет моих супружеских прав, как это деликатно называют мои адвокаты?

– Нет. – Тара качнула головой. – Это лишь осложнит наши взаимоотношения.

Она подумала о Мозесе. Она никогда не смогла бы изменить ему, даже если бы он приказал.

– Нет, но я не стану возражать, если ты отправишься куда-то… Ты ведь всегда был разумно разборчивым. Я знаю, что ты таким и останешься.

Шаса посмотрел на ее грудь и ощутил легкий укол сожаления, но предложенная Тарой сделка восхитила его. Он получал все, что хотел, и вдобавок сэкономил миллион фунтов.

– Теперь все? – уточнил он. – Ты уверена?

– Если только у тебя нет чего-то такого, что нам следует обсудить.

Шаса покачал головой:

– Нет. Значит, пожмем друг другу руки – и откроем бутылочку «Вдовы Клико»?

Тара улыбнулась ему поверх края своего бокала, скрывая то, что действительно чувствовала по отношению к нему и его миру, и мысленно поклялась, отпивая шипучее желтое вино: «Ты заплатишь, Шаса Кортни, ты заплатишь за эту сделку куда больше, чем можешь себе представить!»

Тара была хозяйкой Вельтевредена больше десяти лет, так что вернуться к своим обязанностям для нее не составило труда, разве что теперь она сильнее прежнего ощущала себя актрисой, играющей утомительную и фальшивую роль.

Впрочем, возникли и кое-какие отличия. Список гостей незаметно изменился, теперь он включал в себя верхушку националистических политиков и партийных руководителей, и за столом во время ужина чаще, чем прежде, разговор шел на африкаансе, а не на английском. Тара достаточно хорошо знала африкаанс, в конце концов, это был очень простой язык с настолько незамысловатой грамматикой, что глаголы даже не спрягались, а многие слова были напрямую заимствованы из английского. Однако она столкнулась с некоторыми трудностями с гортанными звуками, так что по большей части просто мило улыбалась и хранила молчание. Она поняла, что в таком случае ее скоро переставали замечать, и она слышала куда больше, чем если бы участвовала в разговоре.

Частым гостем Вельтевредена стал теперь министр полиции Манфред де ла Рей, и Тара видела некую иронию в том, что ей теперь приходилось угощать и развлекать человека, воплощавшего для нее все зло и жестокость деспотического режима, который она ненавидела всем своим существом. Это было все равно что сидеть за столом с леопардом-людоедом, тем более что глаза у де ла Рея были такими же светлыми и безжалостными, как у этого большого хищника.

Как ни странно, но Тара заметила, что при всей ее неприязни этот человек зачаровывает ее. Когда прошел первый шок от его присутствия, Тара с удивлением обнаружила, что Манфред обладает сильным и острым умом. Конечно, все знали, что он с блеском учился на юридическом факультете университета в Стелленбосе и, прежде чем баллотироваться в парламент, имел весьма успешную юридическую практику. Тара знала и то, что в кабинет националистов попадали только люди особо выдающиеся, вот только интеллект де ла Рея казался мрачным и зловещим. Тара вдруг поняла, что настолько внимательно вслушивается в его самые гнусные идеи, выраженные логично и красноречиво, что ей приходилось время от времени встряхиваться, чтобы избавиться от гипнотизирующего влияния Манфреда, – так встряхивается птица, чтобы разрушить чары мягкого танца кобры.

Отношения Манфреда де ла Рея с семьей Кортни были для нее еще одной загадкой. Частью семейных преданий была история о том, как отец Манфреда ограбил рудник Ха’ани, похитив бриллианты на миллион фунтов, и как Блэйн, отец Тары, и Сантэн, до того как она стала женой Блэйна, преследовали его в пустыне и после отчаянной схватки поймали. Отец Манфреда, приговоренный к пожизненному заключению, провел в тюрьме пятнадцать лет, а потом был освобожден по амнистии, дарованной националистами множеству заключенных африканеров в 1949 году, когда они пришли к власти.

Этим двум семьям следовало бы быть заклятыми врагами, и Тара действительно улавливала иногда следы ненависти в случайном тоне какого-нибудь замечания или в неосторожных взглядах, бросаемых Манфредом де ла Реем и Шасой друг на друга, и это слишком не соответствовало странному хрупкому и искусственному публичному дружелюбию, которое они демонстрировали, словно оба могли в любой момент сбросить маску и вцепиться друг другу в глотку, как два бойцовых пса.

С другой стороны, Тара знала, что именно Манфред уговорил Шасу бросить Объединенную партию и присоединиться к националистам, пообещав ему кресло министра, и что Шаса сделал де ла Реев, отца и сына, главными акционерами и директорами новой рыбоконсервной компании в заливе Уолфиш, компании, которая, похоже, могла получить прибыль в полмиллиона фунтов уже в первый год своей деятельности.

Тайна их взаимоотношений стала еще более интригующей из-за Сантэн. Когда Шаса во второй раз пригласил Манфреда де ла Рея с женой на ужин в Вельтевредене, Сантэн позвонила Таре за несколько дней до этого и напрямик спросила, могут ли прийти и они с Блэйном.

Хотя Тара твердо решила видеться с Сантэн как можно реже и очень старалась уменьшить влияние Сантэн на детей и общее управление поместьем, она была так поражена этой открытой просьбой, что не сумела придумать повод для отказа.

– Конечно, матушка, – согласилась она с фальшивым энтузиазмом. – Я все равно должна была пригласить вас с папой, но подумала, что вам, возможно, покажется здесь скучно, и я знаю, что папа терпеть не может де ла Рея…

– С чего ты это взяла, Тара? – язвительно поинтересовалась Сантэн. – Да, они на противоположных сторонах в парламенте, но Блэйн искренне уважает де ла Рея, и он признает, что де ла Рей, безусловно, сумел решительно справиться с беспорядками. Его полицейские проделали блестящую работу по пресечению деятельности зачинщиков бунта и предотвращению серьезных разрушений и новых убийств.

У Тары на языке вертелись яростные слова, и ей хотелось швырнуть их мачехе в лицо, но она стиснула зубы и глубоко вздохнула, прежде чем произнести ласковым тоном:

– Вот и хорошо, матушка, мы с Шасой будем с нетерпением ждать вечера пятницы. От половины восьмого до восьми, и, конечно же, мужчины при черных галстуках.

– Само собой, – согласилась Сантэн.

Это оказался удивительно славный вечер, когда за одним столом собрались взрывоопасные элементы, но у Шасы было строгое правило: в роскошной столовой Вельтевредена никогда не обсуждались вопросы политики. Мужчины говорили о чем угодно: от предполагаемого турне чернокожей команды регби до недавней поимки в заливе Фолс уникального голубого тунца весом в шестьсот фунтов. Манфред де ла Рей и Блэйн, оба заядлые рыбаки, мечтали о такой феноменальной добыче.

Сантэн за ужином была необычайно тиха. Тара посадила ее рядом с Манфредом, и Сантэн внимательно слушала его, а когда после ужина все перешли в голубую гостиную, по-прежнему держалась рядом с Манфредом, и вскоре они перестали обращать внимание на всех остальных, погрузившись в какой-то тихий сосредоточенный разговор.

Статная светловолосая жена Манфреда, немка Хейди, не сумела увлечь Тару многословными жалобами на лень и бесчестность цветных слуг, и Тара сбежала от нее, как только смогла, и, прихватив для отца еще один бокал коньяка, устроилась рядом с ним на длинном синем бархатном диване.

– Сантэн утверждает, что ты восхищаешься де ла Реем, – негромко заговорила она, и оба они посмотрели через гостиную на другую пару, в дальнем конце комнаты.

– Он грозное создание, – проворчал Блэйн. – Тверд, как железо, и остер, как лезвие топора. Ты знаешь, что даже его коллеги прозвали его Человек-Тесак?

– Почему он так привлекает Сантэн? Когда она узнала, что он будет здесь, то позвонила и потребовала, чтобы я вас пригласила. Она словно одержима им. С чего бы это, папа, ты знаешь?

Блэйн опустил взгляд и стал рассматривать серый пепел на конце своей сигары. Что он мог ей сказать? Он, наверное, был одним из четырех человек во всем мире, кто знал, что Манфред де ла Рей – незаконнорожденный сын Сантэн. Блэйн помнил собственные потрясение и ужас, когда она рассказала ему об этом. Даже Шаса не догадывался, что они с Манфредом – единоутробные братья, хотя Манфред, конечно же, это знал. Ему рассказала Сантэн, когда воспользовалась этим ради шантажа, чтобы помешать Манфреду погубить политическую карьеру Шасы в 1948 году.

Все это было так сложно, и Блэйна снова, как не раз за многие годы, встревожило эхо безрассудства и опрометчивости Сантэн до того, как он встретил ее. Потом он грустно улыбнулся. Сантэн по-прежнему была пламенной и импульсивной женщиной, и он даже представить себе не мог ничего другого.

– Думаю, ее интересует все, что может повлиять на карьеру Шасы. И это вполне естественно. Де ла Рей – спонсор Шасы. Все очень просто, дорогая.

– Да, де ла Рей его спонсор, – согласилась Тара. – Но что ты думаешь, папа, насчет политического разворота Шасы?

Несмотря на решение сохранять спокойствие, Тара от волнения невольно повысила голос, и Шаса, о чем-то тихо беседовавший с шикарной и дерзкой молодой второй женой французского посла, уловил через комнату свое имя и посмотрел в сторону Тары. Она поспешила понизить голос.

– Что ты об этом думаешь, папа? Разве ты не был буквально потрясен?

– Сначала был, – признался Блэйн. – Но потом мы обсудили это с Сантэн, и Шаса пришел поговорить со мной. Мы побеседовали, и я высказал ему свое мнение, но в итоге понял его точку зрения. Я с ней не согласен, но я ее уважаю. Он верит, что может сделать много хорошего…

Тара услышала, как ее родной отец повторяет все банальности и поверхностные оправдания, которые она уже слышала от Шасы, и ее снова охватил гнев. Она заметила, что дрожит от подавляемой страсти, ей хотелось закричать на них, на Шасу, на Сантэн, на собственного отца, но потом она подумала о Мозесе и об их борьбе и с огромным усилием совладала с собой.

«Я должна все запоминать, – сказала она себе. – Все, что они говорят или делают. Даже мельчайшие детали могут иметь неоценимую важность для нашей борьбы».

И она все в точности передавала Молли Бродхерст. Она сбегала из Вельтевредена по меньшей мере раз в неделю под предлогом посещения портного или парикмахера. Они с Молли встречались лишь после того, как Тара со всей тщательностью убеждалась, что за ней не следят. Следуя инструкциям, она оборвала все связи с левым крылом и воздерживалась от любых политических и социалистических комментариев в присутствии чужих. Молли стала ее единственной связью с реальным миром борьбы, и Тара ценила каждую минуту, что они проводили вместе.

Мириам Африка всегда была готова принести ребенка, чтобы он побыл с Тарой во время этих кратких встреч, и Тара держала его на руках и кормила из бутылочки, пока докладывала обо всем подруге. Все в маленьком Бенджамине зачаровывало ее, начиная с кудрявых черных волос на его головке и заканчивая исключительной мягкостью и оттенками его кожи – медовой, а местами цвета старой слоновой кости – вплоть до подошв его крошечных ножек, светлых, кораллово-розовых, гладких…

Потом во время одной из встреч Молли передала ей новое письмо от Мозеса, и даже радость от того, что Тара прижимала к себе кроху Бенджамина, поблекла перед этими словами на листке бумаги.

Это письмо было написано в Аддис-Абебе, столице Эфиопии. Мозес появился там, чтобы выступить на встрече глав африканских государств по приглашению императора Хайле Селассие, и Мозес описывал, как тепло его там приняли и обещали поддержку – моральную, финансовую и военную, что служило настоящим даром для борьбы в Анзании – таким было новое название Южной Африки. Тара впервые узнала об этом слове, и, когда повторила его вслух, этот звук вызвал в ней глубокий патриотический отклик, какого она никогда прежде не испытывала. Она дочитала письмо Мозеса:

Отсюда я поеду в Алжир, где встречусь с полковником Бумедьеном, который сейчас сражается с французским империализмом, и его великая доблесть, несомненно, принесет свободу и счастье его трагически угнетенной стране.

После этого я полечу в Нью-Йорк, и почти наверняка мне позволят рассказать о нашем деле на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. Все это волнует, но у меня есть новости и получше, которые касаются тебя и нашего малыша Бенджамина.

Если ты продолжишь ту важную работу, что выполняешь ради общего дела, наши могущественные друзья решили наградить тебя особым образом. Однажды мы втроем – ты, я и Бенджамин – окажемся вместе в Лондоне. Я не могу передать тебе, с каким нетерпением я жду возможности подержать на руках моего сына и снова увидеть тебя.

Я напишу тебе, как только получу более определенные новости. А пока очень прошу тебя продолжать твою бесценную деятельность, в особенности приложить все усилия к тому, чтобы твой муж оказался в правительстве после выборов в следующем месяце. Это сделает твое положение уникальным по ценности для нашей борьбы.

В течение нескольких дней после получения этого письма настроение Тары было таким приподнятым и радостным, что это заметили и Шаса, и Сантэн и сочли это за знак того, что она наконец приняла свою ответственность как хозяйки Вельтевредена и готова с честью выполнять соглашение, заключенное с Шасой.

Когда премьер-министр объявил дату всеобщих выборов, страну немедленно охватило специфическое волнение, начались интриги, которые всегда сопровождают важные политические события в Южной Африке, а газеты стали печатать резкие и пристрастные статьи.

Выход Шасы из Объединенной партии и выдвижение его кандидатуры от националистов по избирательному округу Южный Боланд стали одними из самых ярких событий кампании. Английская пресса сурово осуждала его, клеймя трусом и предателем, а «Бюргер» и «Трансвалер», стойкие приверженцы дела националистов, восхваляли как дальновидного человека, смотрящего в будущее и видящего тот день, когда все белые южноафриканцы, пусть и под твердым руководством Национальной партии, зашагают плечом к плечу к золотой республике, о которой мечтают все истинные патриоты Южной Африки.

Китти Годольфин снова примчалась из Нью-Йорка, чтобы освещать выборы и дополнить свою знаменитую серию «Внимание, Африка!», которая принесла ей еще одну премию «Эмми» и сделала ее одной из самых высокооплачиваемых телевизионных комментаторов в новом поколении молодых, симпатичных и язвительных журналистов.

Политическое отступничество Шасы было главной темой газет, когда Китти приземлилась в аэропорту имени Яна Смэтса, и она прямо оттуда позвонила Шасе по личному номеру и застала его в кабинете как раз тогда, когда закончилось собрание совета директоров и он уже готов был уйти из Сантэн-хауса и полететь на рудник Ха’ани с ежемесячной инспекцией.

– Привет! – бодро поздоровалась она. – Это я.

– Ты сука! – Шаса мгновенно узнал ее голос. – После всего того, что ты натворила, мне бы следовало пнуть тебя по заднице ботинком, подкованным гвоздями, да еще с хорошего размаху!

– О, так ты видел фильм? Разве он не хорош? Я думала, что точно тебя представила.

– Да, видел в прошлом месяце, по Би-би-си, когда летал в Лондон. Ты изобразила меня чем-то средним между капитаном Блаем и злодеем Саймоном Легри, и даже более напыщенным, чем любой из них, и куда менее симпатичным.

– Вот я и говорю – я точно тебя представила.

– Я вообще не понимаю, почему я с тобой разговариваю. – Шаса невольно хмыкнул.

– Потому что жаждешь моего сказочно прекрасного тела? – предположила Китти.

– Было бы мудрее с моей стороны заигрывать с гнездом шершней.

– Мы сейчас говорим не о мудрости, дружище, мы говорим о похоти. Это вещи несовместимые.

Шаса тут же представил себе ее стройное тело и идеально круглые маленькие груди, и у него слегка перехватило дыхание.

– Ты где? – спросил он.

– В аэропорту Йоханнесбурга.

– Что делаешь сегодня вечером?

Шаса произвел быстрый подсчет. Он вполне может отложить инспекцию рудника, а на его «моските» до Йоханнесбурга было всего четыре часа полета.

– Я открыта предложениям, – сказала Китти, – если эти предложения включают эксклюзивное интервью для американского телевидения по поводу перемены твоих политических позиций и твоих взглядов на предстоящие выборы и на то, что они значат для обычных людей этой страны.

– Да, мне следовало бы сообразить, – сказал Шаса. – Но я буду там через пять часов. Не уезжай далеко.

Шаса повесил трубку на рычаг и мгновение-другое стоял на месте, удивляясь самому себе. Перемена его планов могла застопорить всю кампанию, потому что его расписание было составлено на несколько недель вперед, включая начало его собственной избирательной агитации, но эта женщина сплела вокруг него некие непонятные чары. Воспоминание о ней постоянно возникало на краю его сознания все последние месяцы, словно некий злобный эльф, и теперь мысль о том, чтобы оказаться рядом с ней, наполнила Шасу трепетным ожиданием, какого он не знал с тех пор, как в юном возрасте начал свои самые первые сексуальные исследования.

«Москит» был заправлен топливом и стоял на полосе, готовый к полету на рудник Ха’ани. Шасе понадобилось десять минут, чтобы рассчитать новый план полета и согласовать его с воздушными диспетчерами, а затем он забрался в кабину и, ухмыляясь, как сбежавший с уроков школьник, завел моторы «Роллс-Ройс».

Уже смеркалось, когда он приземлился, но машина компании ждала его и отвезла прямиком в отель «Карлтон» в центре Йоханнесбурга. Китти сидела в холле, когда он вошел через вращающуюся дверь. Все такая же, со свежим личиком подростка, длинными ногами в синих джинсах, она бросилась навстречу ему с детским энтузиазмом, обняла за шею и поцеловала. Люди в холле, должно быть, вообразили, что Шаса – отец, встретившийся с дочерью-школьницей, и снисходительно улыбались.

– Они впустили нас в твой номер, – восторженно сообщила Китти, ведя Шасу к лифту и двигаясь вприпрыжку, чтобы не отстать. – Хэнк уже готовит камеру и освещение.

– Ты не даешь мне времени даже на то, чтобы встретиться с руководителями! – запротестовал Шаса, и Китти скорчила гримасу:

– Давай лучше сразу все сделаем. Тогда у нас будет больше времени на все то, что тебе захочется сделать после.

Она хитро усмехнулась, а Шаса покачал головой в неохотном согласии.

Конечно, все было спланировано. Китти была слишком профессиональна, чтобы дать Шасе время собраться с мыслями и сосредоточиться. Это было частью ее техники – захватывать человека врасплох, в то время как она сама тщательно подготовила свои вопросы в течение пяти часов, прошедших после их разговора по телефону.

Китти переставила мебель в его номере, сделав весьма уютным один угол, и Хэнк уже выставил освещение и стоял возле своего «Арифлекса». Шаса пожал ему руку и обменялся дружеским приветствием, а Китти налила Шасе солидную порцию виски.

– Сними пиджак, – распорядилась она, протягивая ему стакан. – Я хочу, чтобы ты выглядел расслабленным и неофициальным.

Она подвела его к двум креслам, стоявшим лицом друг к другу, и, пока он потягивал виски, убаюкивала его веселым рассказом о полете, который из-за плохой погоды задержался в Лондоне на восемь часов. Потом Хэнк подал ей знак, и она нежно заговорила:

– Шаса Кортни, с начала этого столетия ваша семья была традиционным союзником генерала Смэтса. Он был личным другом вашего деда и вашей матери. Он часто гостил в вашем доме и помогал вам выйти на политическую арену. Теперь же вы повернулись спиной к Объединенной партии, которую он возглавлял, и пренебрегли фундаментальными принципами благопристойности и честной игры по отношению к цветным гражданам этой страны, что было значительной частью философии генерала Смэтса. Вас называют дезертиром и перебежчиком, и даже похуже. Как вы думаете, это справедливые определения? А если нет, то почему?

Нападение было таким стремительным и яростным, что на мгновение ошеломило Шасу, но он ведь знал, чего ожидать, и усмехнулся. Он собирался насладиться игрой.

– Генерал Смэтс был великим человеком, но вовсе не таким безгрешным по отношению к туземцам, как вы предполагаете. Все время, пока он находился у власти, их политический статус оставался неизменным, а когда они выходили за рамки дозволенного, он без колебаний посылал военных и осыпал всех пулями. Вы когда-нибудь слышали о восстании бондельсвартов и о резне в Булхуке?

– Вы хотите сказать, что Смэтс тоже подавлял коренное население?

– Не более, чем строгий учитель подавляет детей. В целом он никогда особенно не задавался вопросом о цветных. Он оставил это на усмотрение будущих поколений. Мы и есть будущее поколение.

– Хорошо, так что вы намерены делать с черным населением этой страны, которое по численности превосходит вас почти вчетверо и не имеет никаких политических прав на родной земле?

– Во-первых, мы постараемся избежать ловушки упрощенного мышления.

– Вы можете это объяснить? – Китти нахмурилась. Ей совсем не хотелось, чтобы Шаса вырвался из ее хватки, используя расплывчатую терминологию. – Приведите нам конкретный пример упрощенного мышления.

Шаса кивнул:

– Вы бойко используете определения «черные люди» и «белые люди», деля население на две отдельные и неравные части. Это опасно. Это могло бы сработать в Америке. Если бы все американские чернокожие обзавелись белыми лицами, они просто стали бы американцами и думали о себе как…

– Вы хотите сказать, что в Африке дело обстоит иначе?

– Именно так, – согласился Шаса. – Если бы всем черным в этой стране дали белые лица, они все равно считали бы себя зулусами, коса или вендами, а мы остались бы англичанами и африканерами – почти ничего не изменилось бы.

Китти это не понравилось, это было совсем не то, что она хотела сказать своим зрителям.

– Итак, вы, конечно, отвергаете идею демократии в этой стране. Вы никогда не примете принцип «один человек – один голос», но всегда будете стремиться к доминированию белых…

Шаса быстро перебил ее:

– «Один человек – один голос» приведет не к черному правительству, которое вы себе воображаете, но к правительству зулусов, потому что именно зулусы превосходят по численности все другие группы. Мы получим диктатора-зулуса вроде старого доброго короля Чака, и это стало бы захватывающим опытом.

– Тогда каково ваше решение? – требовательно спросила Китти, скрывая раздражение за улыбкой маленькой девочки. – Это что – баасскап[12], господство белых и жестокое угнетение, поддерживаемое исключительно белой армией и полицейскими силами?..

– Я не знаю решения, – снова перебил ее Шаса. – Это как раз то, над чем мы должны работать, но я надеюсь, что это будет такая система, в которой каждая племенная группа населения, будь это черные, коричневые или белые, сможет сохранить свою идентичность и территориальную целостность.

– Благородная идея, – согласилась Китти. – Но скажите мне, когда за всю историю человечества какая-либо группа, обладавшая абсолютной политической властью над всеми остальными, сама отказывалась от этой власти без вооруженной борьбы? Вы действительно верите, что белые южноафриканцы станут первыми?

– Мы должны сами творить свою историю. – Шаса одарил ее такой же сладкой улыбкой. – Но следует заметить, что материальное положение черного населения этой страны в пять или шесть раз лучше, чем в любой другой на африканском континенте. На образование, больницы и жилье для чернокожих в расчете на душу населения здесь тратится больше, чем в любой другой африканской стране.

– А если сравнить расходы на образование черных и белых на душу населения? – тут же выстрелила в ответ Китти. – По моим сведениям, на обучение белых детей тратится в пять раз больше, чем на обучение черных.

– Мы стараемся исправить этот дисбаланс, увеличивая общее богатство нации, поскольку чернокожие фермеры начинают получать все большие урожаи и платить больше налогов, из которых финансируется это образование. В данный момент белая часть населения платит девяносто пять процентов всех налогов…

Интервью шло совершенно не так, как следовало бы, и Китти повернула в другую сторону:

– Ладно, но как и когда вы будете советоваться насчет этих перемен с чернокожими? Справедливо ли было бы заметить, что почти все черные, и в первую очередь образованные и квалифицированные, являющиеся естественными лидерами своего народа, полностью отрезаны от нынешней политической системы, которая позволяет одной шестой части населения решать судьбу всех остальных.

Они все еще продолжали словесную схватку, когда Хэнк оторвался от объектива камеры и закатил глаза:

– Пленка закончилась, Китти! Ты говорила мне, будем работать двадцать минут. У нас же сорок пять минут на пленке.

– Ладно, Хэнк. Это я виновата. Я и не представляла, что нам достанется такой болтливый фанатик… – Она ядовито улыбнулась Шасе. – Можешь заканчивать, Хэнк, увидимся утром. В девять часов в студии.

Китти снова повернулась к Шасе, и они даже глазом не повели, когда Хэнк вышел из номера.

– Так что мы решили? – спросила она.

– Что проблема куда сложнее, чем осознает кто бы то ни было, возможно, даже мы в правительстве.

– Неразрешима? – уточнила Китти.

– Несомненно – если не действовать очень осторожно и по доброй воле каждого в этой стране и наших друзей за рубежом.

– Россия? – поддразнила его Китти, и Шаса содрогнулся.

– Британия, – ответил он.

– А как насчет Америки?

– Нет. Британия нас понимает. Америка слишком погружена в собственные расовые проблемы. Она не заинтересована в распаде Британской империи. Но мы всегда стояли за Британию – а теперь Британия будет стоять за нас.

– Твоя уверенность в благодарности великих наций бодрит. Однако, я думаю, ты обнаружишь, что в следующем десятилетии в Соединенных Штатах будет наблюдаться огромный всплеск озабоченности по поводу прав человека. По крайней мере, я на это надеюсь – и наша Североамериканская студия сделает все, чтобы поддержать это течение.

– Твоя работа – сообщать о реальности, а не пытаться ее перестроить, – возразил Шаса. – Ты репортер, а не высший судия.

– Если ты так думаешь, ты наивен, – улыбнулась Китти. – Мы сажаем королей на трон и свергаем их.

Шаса уставился на нее так, словно увидел впервые:

– Боже мой, да ты тоже участвуешь в игре за власть, как и все остальные!

– Это единственная достойная игра, приятель.

– Ты аморальна!

– Не более, чем ты.

– О нет, это не так. Мы готовы принять решение и жить с его последствиями. Ты же все разрушаешь, а потом отбрасываешь, как ребенок бросает сломанную игрушку, и без малейших угрызений совести идешь дальше, разыскивая новый повод продать больше времени на рекламу!

Ему удалось разозлить ее. Глаза Китти сузились, превратившись в наконечники стрел, веснушки на носу и щеках засияли, как крупинки сусального золота. Шаса ощутил возбуждение, увидев выглянувшую из-под маски Китти, такую же жесткую и грозную, как любой противник, с каким он когда-либо сталкивался. Ему захотелось еще сильнее подстрекнуть ее, заставить полностью раскрыться.

– Ты сделала из себя гуру Южной Африки на американском телевидении только по одной причине. Вовсе не из-за заботы о судьбах черных масс, а просто потому, что почуяла в воздухе кровь и жестокость. Ты ощутила, что именно здесь произойдут события, и решила стать единственной, кто их запечатлеет на пленку…

– Ублюдок! – прошипела Китти. – Я хочу мира и справедливости!

– Мир и справедливость не сделают хорошего фильма, милая Китти. Ты здесь для того, чтобы снимать убийства и крики, а если этого не произойдет достаточно скоро, что ж, это несложно исправить – ты слегка подтолкнешь события.

Китти уже вскочила с кресла и встала перед Шасой, и ее губы побелели от ярости.

– Ты в течение последнего часа извергал самый злобный расистский яд, а теперь обвиняешь меня в несправедливости? Ты обзываешь меня провокатором из-за грядущего насилия?

Шаса вскинул бровь, одарив Китти дразнящей надменной улыбкой, с помощью которой выводил из себя оппонентов в парламенте, и этого Китти уже не могла вынести. Она бросилась на Шасу, бледная и дрожащая от злости, чтобы ногтями обеих рук вцепиться в его единственный насмешливый глаз.

Шаса поймал ее за запястья и поднял над полом на добрый фут. Китти была потрясена его силой, но тут же резко подняла колено, целясь ему в пах. Шаса слегка повернулся, и колено ударило в твердые мышцы его бедра.

– Где эта милая девочка научилась такому трюку? – спросил он, заворачивая руки Китти ей за спину, затем взял оба ее запястья левой рукой и наклонился над репортершей.

Она крепко сжала губы и попыталась отвернуться, но он нашел ее губы и, пока целовал ее, свободной рукой расстегнул на ней блузку и достал ее маленькие груди. Соски Китти торчали, как зрелые ягоды шелковицы, женщина была так же возбуждена, как и сам Шаса, но продолжала яростно брыкаться и плеваться.

Он развернул ее и прижал лицом к толстому мягкому подлокотнику кожаного кресла, продолжая держать ее руки за спиной и вынудив приподнять ягодицы. Именно так наказывали тростью учеников в школе Шасы, но теперь, пока Китти визжала и дергалась, Шаса выдернул из ее джинсов кожаный ремень, спустил ее джинсы и трусики до щиколоток и придвинулся вплотную. Ягодицы у Китти, белые и округлые, сводили его с ума.

А Китти, продолжая вырываться, в то же время слегка приподняла бедра и выгнула спину, чтобы Шасе было легче, и лишь когда это случилось, перестала отбиваться и с силой прижалась к нему, всхлипывая от стараний не отставать от него.

Все закончилось слишком быстро для них обоих, и Китти перевернулась и увлекла Шасу за собой в кресло, хрипло прошептав ему в губы:

– Ладно, признаю, это чертовски хороший способ уладить спор.

Шаса заказал ужин в номер – печеные раки под соусом морне, бифштекс шатобриан, печеный молодой картофель и свежую молодую спаржу. Он отослал официанта и сам сервировал стол, потому что Китти была одета лишь в длинный махровый халат отеля.

Вынимая пробку из бутылки «Шамбертена», он сказал:

– Я выделил для нас четыре дня. В последние недели мне посчастливилось заполучить в свои руки пятьдесят тысяч акров земли за рекой Саби, у Национального парка Крюгера. Я за этой землей охотился пятнадцать лет. Она принадлежала вдове одного из этих старых рэндлордов, и мне пришлось ждать, пока старая перечница уйдет в мир иной, прежде чем земля поступит на рынок. Это прекрасный, неиспорченный буш, там полно диких животных, и это идеальное место, чтобы скрыться на выходные, и мы полетим туда сразу после завтрака – никто и не узнает, где мы находимся.

Китти засмеялась:

– Да ты слегка свихнулся, милый! Я человек трудящийся. Завтра в одиннадцать у меня интервью с лидером оппозиции, де Вильерсом Граафом, и я вовсе не намерена мчаться с тобой в какое-то захолустье, чтобы таращиться там на львов и тигров.

– В Африке нет тигров – ты же специалист по Африке, следовало бы это знать. – Шаса снова рассердился. – Классический случай ложных отговорок. Ты заманила меня сюда из-за ничего, – обвинил он ее.

– Ничего? – Китти снова хихикнула. – Ты это называешь ничего?

– Я ожидал, что это продлится четыре дня.

– Ты переоцениваешь стоимость интервью. Так что получаешь остаток ночи, а завтра снова за работу – мы оба.

Шаса вдруг осознал, что она слишком часто застает его врасплох. В прошлый раз он сделал Китти предложение, и эта мысль по-прежнему его привлекала. К тому же она затронула его так, как не затрагивала ни одна из женщин после того, как он впервые встретил Тару. Отчасти именно ее недостижимость делала Китти такой желанной. А Шаса привык получать все, что хотел, пусть даже это была жесткая и бессердечная лисичка с детским лицом и телом.

Он наблюдал, как она ест бифштекс с кровью с таким же чувственным наслаждением, с каким занимается любовью. Китти сидела в кресле скрестив ноги, и подол ее халата высоко задрался на бедрах. Она заметила, куда смотрит Шаса, но не сделала попытки прикрыться.

– Ешь, – усмехнулась она. – Все по очереди, милый.

Шаса с осторожностью отнесся к предложению Тары помочь ему в избирательной кампании и на первых два собрания оставил ее в Вельтевредене, отправившись туда один через перевал сэра Лоури.

Южный Боланд, его новый избирательный округ, представлял собой обширную территорию между горами и морем на восточном побережье залива. Избирателями здесь были почти одни африканеры, и их семьи владели землей уже три сотни лет. Это были состоятельные фермеры, сеявшие пшеницу и державшие овец, консервативные кальвинисты, но не такие ярые республиканцы и антиангличане, как их собратья из внутренних областей, Свободных штатов и Трансвааля.

Первое выступление Шасы они выслушали настороженно и в конце вежливо поаплодировали. Его оппонент, кандидат от Объединенной партии, был до мозга костей человеком Смэтса, как и Блэйн, он побеждал до 1948 года, когда проиграл националистам. Но все же у него оставалась здесь поддержка среди тех, кто знал Смэтса и выступал за линию раздела.

После второй речи Шасы местная националистическая организация встревожилась и даже испугалась.

– Мы теряем позиции, – сказал один из них Шасе. – Женщины с подозрением относятся к мужчине, который ведет кампанию без жены. Им хочется взглянуть на нее.

– Видите ли, минхеер Кортни, вы слишком хороши собой. Это неплохо для молодых женщин, которым вы напоминаете Эррола Флинна, но женщинам постарше это не нравится, и мужчины недовольны тем, как смотрят на вас девушки. Мы должны показать им, что вы человек семейный.

– Я привезу жену, – пообещал Шаса, но настроение у него упало.

Какое впечатление произвела бы Тара на эту суровую богобоязненную общину, где многие женщины до сих пор носят традиционные бурские чепчики, а мужчины верят, что место женщины или в постели, или на кухне?

– И еще одно, – тактично продолжил глава организаторов. – Нам нужно, чтобы один из высокопоставленных лиц, член кабинета министров, поднялся с вами на трибуну для поддержки. Видите ли, минхеер Кортни, людям трудно поверить, что вы действительно националист. У вас английское имя, а история вашей семьи…

– Вы имеете в виду, что нам нужен кто-то, кто придаст мне более респектабельный вид? – Шаса скрыл улыбку, а организаторы явно испытали облегчение.

– Ja, друг! Именно так.

– А что, если я привезу на встречу с избирателями в пятницу министра де ла Рея? И мою жену, конечно.

– Черт, вот это да! – восхитились организаторы. – Министр де ла Рей – это идеально. Людям нравится то, как он справился с беспорядками. Он хороший и сильный человек. Если вы уговорите его приехать и поговорить с избирателями, у нас больше не будет проблем.

Тара приняла приглашение без комментариев, и Шаса в качестве упражнения по самодисциплине не стал давать ей советы, как одеться или себя вести. В результате он был рад и благодарен, когда она поднялась на возвышение в зале городской ратуши маленького Каледона, одетая в строгое темно-синее платье, уложив густые каштановые волосы в узел на затылке.

Несмотря на то что она была милой и улыбчивой, она являла собой образец хорошей жены. Изабелла сидела рядом с ней в белых гольфах до колен и лентами в волосах. Прирожденная актриса, Изабелла воспользовалась случаем, чтобы сыграть роль ангелочка. Шаса заметил, как организаторы обменялись одобрительными кивками и довольными улыбками.

Министр де ла Рей, сопровождаемый собственной светловолосой супругой и всей семьей, представил Шасу собранию, произнеся пламенную речь, в которой предельно ясно объяснил, что правительство националистов не может позволить себе оказаться под диктатом иностранных властей или коммунистических агитаторов, в особенности если агитаторы не просто чернокожие, а еще и коммунисты.

Манфред отлично владел ораторским искусством, он выпячивал подбородок, сверкал топазовыми глазами, грозил собранию пальцем и вызывающе подбоченился, когда все встали, аплодируя ему.

Стиль Шасы был другим, непринужденным и дружелюбным; и когда он для пробы запустил первую шутку, люди искренне развеселились. Далее он заверил их, что правительство непременно увеличит и без того щедрые субсидии на сельскохозяйственную продукцию, особенно шерсть и пшеницу, и что в то же время будет способствовать развитию местной промышленности и освоению новых зарубежных рынков для местных товаров, в частности для шерсти и зерна. Закончил он словами о том, что многие из англоговорящих начинают понимать, что спасение этой страны заключается в сильном бескомпромиссном правительстве и серьезном увеличении националистического большинства.

На этот раз его речь сопроводили шумные аплодисменты, и голоса доверия правительству, Национальной партии и ее кандидату от округа Южный Боланд были отданы единогласно. Весь округ, включая сторонников Объединенной партии, отправился на барбекю на местном поле для регби, куда их пригласил Шаса. На вертеле зажарили двух быков, а запивали мясо озерами пива «Касл» и реками мампоэра, местного персикового бренди.

Тара сидела с женщинами с видом скромным и рассудительным и говорила мало, позволяя женщинам постарше проявлять к ней милые материнские чувства, в то время как Шаса ходил между их мужьями, со знающим видом рассуждая о таких важных вещах, как вредители пшеницы и овечья чесотка. Атмосфера установилась уютная и спокойная, и Шаса в первый раз по-настоящему оценил глубину планирования партийных организаторов, их преданность делу националистов, в результате чего оказались мобилизованы все ресурсы. Объединенной партии было далеко до этакого уровня, потому что англоговорящее население всегда было самодовольным и апатичным во всем, что касалось политики. Это было вечной английской ошибкой – не прилагать слишком больших усилий. Политика была для англичан чем-то вроде спорта, и каждый джентльмен знал, что в игре должны участвовать только любители.

«Нечего и удивляться, что мы потеряли контроль над ситуацией, – думал Шаса. – Эти ребята – профессионалы, и мы просто не могли с ними сравниться…» – и тут же одернул себя. Теперь это были его организаторы, а не вражеские. Он стал частью этого искусного, отлично настроенного политического механизма, и это понимание слегка устрашило его.

Наконец Шаса вместе с Тарой пожелали всем спокойной ночи, а организаторы мероприятия тактично познакомили его с каждой из самых важных местных персон, не пропустив никого, и все согласились, что семья Шасы представляет собой чудесную картину.

Они остались в городке, переночевав у самого зажиточного из местных фермеров, а на следующее утро, в воскресенье, посетили голландскую реформатскую церковь. Шаса не заглядывал в церковь со дня крещения Изабеллы. И совсем туда не стремился. Но это было еще одно грандиозное представление, потому что Манфред де ла Рей уговорил выступить с проповедью своего дядю, преподобного Тромпа Бирмана, настоятеля церкви. Проповеди дяди Тромпа славились по всему Кейпу, и семьи готовы были проехать сотни миль, чтобы услышать их.

– Мне бы никогда и в голову не пришло, что я буду агитировать за проклятого руйнека, – сказал он Манфреду. – Это или признак старческого маразма, или знак моей огромной любви к тебе.

После этого он взошел на кафедру и, сверкая большой серебристой бородой, обрушился на прихожан с такой силой и яростью, что они содрогались и ежились от восторженного ужаса, охватившего их души.

В конце проповеди дядя Тромп снизил накал, чтобы напомнить всем, что приближаются выборы и что голосование за Объединенную партию – это голосование за самого сатану. Независимо от того, как некоторые из них относятся к англичанам, они будут голосовать не вот за этого человека, а за партию, которой сам Всевышний даровал свое благословение и в чьи руки передал судьбу всего народа африканеров. И он наверняка закроет врата рая перед любым из тех, кто не поставит крестик напротив имени Кортни. И когда дядя Тромп окинул аудиторию угрожающим взглядом, мало кто почувствовал желание испытать его терпимость.

– Что ж, дорогая, я не нахожу слов, чтобы отблагодарить тебя за помощь, – сказал Шаса Таре, когда они ехали через высокие перевалы Готтентотских гор. – И теперь все кажется проще простого.

– Было интересно понаблюдать за нашей политической системой в действии, – ответила Тара. – Всех остальных игроков просто выбили из седел, а тебя вознесли.

День голосования в Южном Боланде стал лишь подтверждением несомненной победы; и когда подсчитали голоса, стало ясно, что Шаса получил почти на пять сотен голосов больше, чем Объединенная партия, к восторгу верхушки националистов. Такие же результаты были получены по всей стране, тенденция стала всеобщей. Впервые немалое число англичан покинули партию Смэтса. Националисты получили сто три места в парламенте, а Объединенная партия – пятьдесят три. Обещание сильного и бескомпромиссного правительства приносило свои плоды.

Сантэн устроила в Родс-Хилле грандиозный ужин с танцами, пригласив сто пятьдесят важных персон, чтобы отпраздновать назначение Шасы в новый кабинет министров.

Когда они вместе кружились на танцевальной площадке под звуки «Голубого Дуная», Сантэн сказала Шасе:

– Мы снова поступили правильно в нужный момент, chéri. Все еще может осуществиться – все!

И она тихонько запела хвалебную песнь, сочиненную старым бушменом в честь рождения Шасы:

Его стрелы долетят до звезд,

А когда люди будут произносить его имя,

Он услышит их издали…

И он найдет хорошую воду,

Куда бы ни пошел, он найдет хорошую воду…

Щелкающие звуки языка бушменов, похожие на хруст веточек и шаги по грязи, пробудили ностальгические воспоминания о тех далеких временах, когда они были вместе в пустыне Калахари…

Шаса наслаждался пребыванием в парламенте. Это было похоже на эксклюзивный мужской клуб. Ему нравились величие белых колонн и просторные холлы, экзотическая плитка полов, деревянные панели и скамьи, обитые зеленой кожей. Он нередко останавливался в лабиринте коридоров, чтобы полюбоваться картинами и скульптурами знаменитых людей – Мерримана и Луиса Боты, Сесила Родса и Линдера Старра Джеймсона, героев и негодяев, государственных деятелей и авантюристов. Они творили историю этой страны…

«История – это река, которая никогда не заканчивается, – напомнил себе Шаса. – Сегодняшний день тоже история, и я здесь, у ее истоков».

Шаса представил, как однажды здесь на стене появится и его портрет.

«Надо заказать его уже сейчас, – подумал он. – Пока я в расцвете сил. Повешу его пока в Вельтевредене, но упомяну его в завещании».

Став министром, он получил и собственный кабинет в здании парламента, те самые комнаты, что когда-то занимал Сесил Родс, бывший премьер-министром старого парламента Кейпа, прежде чем здание увеличили и расширили. Шаса за свой счет сменил всю обстановку. Фирма «Тесенс» из Найсны установила стенные панели. Они были из древесины местных олив, отполированной до шелкового блеска. На панели он повесил четыре лучших холста кисти Пирнифа, на столе под ними поставил бронзовую скульптуру охотника-бушмена работы Антона ван Воува. Хотя Шаса был полон решимости сделать обстановку аутентичной, африканской, он все же выбрал зеленый ковер от Уилтона и письменный стол в стиле Людовика Четырнадцатого.

Странно было в первый раз войти в зал парламента, чтобы занять место на передней правительственной скамье и увидеть все в зеркальном отражении по отношению к прежнему своему расположению. Шаса не обращал внимания на враждебные взгляды своих прежних коллег, улыбнувшись только в ответ на сдержанное подмигивание Блэйна, и, пока спикер парламента читал молитву, оценивал людей, ради которых изменил позицию.

Его размышления были прерваны, когда спикер закончил молитву и напротив Шасы поднялся де Вильерс Грааф, высокий и красивый лидер оппозиции, чтобы предложить традиционный вотум недоверия, в то время как члены правительства, самодовольные и самоуверенные, все еще упивающиеся своей головокружительной победой, шумели и насмешливо кричали: «Skande! Скандал!» и «Siestog, man! Позор!».

Два дня спустя Шаса встал, чтобы произнести свою первую речь с передней правительственной скамьи, и в парламенте разразилась буря. Его прежние товарищи выкрикивали оскорбления и размахивали листками с повесткой дня, топали ногами и яростно свистели, а новая, принявшая его партия кричала в знак поощрения и поддержки.

Шаса, высокий и элегантный, презрительно улыбаясь, легко переходя с английского на африкаанс, постепенно утихомирил противников, говоря в своем стиле – сдержанно, но убедительно, и, захватив внимание, заставил их неловко ежиться, когда буквально анатомировал их партию с искусством хирурга, а потом показал их слабость и несовершенства, выставив это напоказ.

Когда он сел, оппоненты чувствовали себя крайне неловко, а премьер-министр наклонился вперед в своем кресле и кивнул Шасе, что было беспрецедентной публичной похвалой, а большинство других министров, даже те северяне, что сильнее всего противились его назначению, прислали ему записки с поздравлениями. Манфред де ла Рей в своей записке пригласил Шасу на обед в компании главных министров в столовой для членов парламента. Это было весьма благоприятное начало.

Блэйн Малкомс и Сантэн приехали на выходные в Вельтевреден. Как обычно, весь субботний день семья провела на поле для игры в поло. Блэйн недавно оставил место капитана южноафриканской команды.

– Это просто неприлично, если человек старше шестидесяти продолжает играть, – объяснил он Шасе свое решение.

– Но вы лучше, чем большинство из нас, сорокалетних юнцов, Блэйн, и вы это знаете.

– Разве не было бы приятно сохранить место капитана в семье? – предположил Блэйн.

– У меня только один глаз.

– Ну не надо, приятель! Ты бьешь по мячу так же уверенно, как прежде. Это просто вопрос практики и еще раз практики.

– У меня нет на это времени, – возразил Шаса.

– В жизни найдется время для всего, чего ты действительно хочешь.

Таким образом, Блэйн вынудил Шасу тренироваться, но в глубине души понимал, что Шаса утратил интерес к играм и никогда не станет капитаном национальной сборной. Да, конечно, он по-прежнему сидел в седле как кентавр, его рука была сильной и уверенной, он обладал храбростью льва, но теперь ему нужны были более сильные средства, чтобы заставить кровь кипеть.

«Странный парадокс: человек, одаренный многими талантами, может растратить их все впустую, не реализовав ни одного в полной мере». При этой мысли Блэйн перевел взгляд с Шасы на его сыновей.

Шон и Гаррик, как всегда, сами включились в тренировку, и хотя они и близко не достигали искусства старших, действовали они как настоящий нападающий и подающий.

Шон ездил верхом так же, как его отец в таком же возрасте, и Блэйн, наблюдая за ним, испытывал ностальгическую тоску. Всадник словно слился с лошадью, понимание между животным и человеком было абсолютным, клюшка двигалась в руке Шона естественно и без усилий, но ему быстро все это надоедало, он начинал допускать мелкие ошибки, и ему становилось куда интереснее дразнить брата, выпендриваться и строить глазки девочкам на трибуне, вместо того чтобы совершенствовать свою технику.

Гаррик был противоположностью старшему брату. Он скакал так, что между кожаным седлом и его задом пробивалось достаточно света, чтобы это заметил даже слепой. Тем не менее он был абсолютно сосредоточен и сурово хмурился на мяч сквозь очки, а клюшку держал с грацией рабочего, копающего лопатой канаву, и все же удивительно часто наносил точный удар по бамбуковому мячу, пролетавшему мимо него. И тут Блэйн удивился тому, как изменился Гаррик физически. Из тощего коротышки, каким он был совсем недавно, он стал почти гротескно для его возраста развит в плечах, груди и предплечьях. Но когда пришло время чаепития и он спешился, его по-прежнему тощие ноги сделали его похожим на обезьяну. Когда Гаррик снял спортивную фуражку, его темные волосы встали дыбом; и пока Шон бродил вокруг, заставляя девочек краснеть и хихикать, Гаррик держался рядом с отцом. И снова Блэйн удивился, потому что Шаса частенько обращался напрямую к ребенку, даже показал ему, как лучше держать клюшку; и когда Гаррик добился идеала, Шаса легонько подтолкнул его и сказал:

– То что надо, приятель. Мы однажды увидим тебя в зеленой с золотом форме.

Видеть, как Гаррик просиял от радости, было трогательно, и Блэйн переглянулся с Сантэн. Совсем недавно они обсуждали полное отсутствие интереса у Шасы к этому ребенку и пагубные последствия, которые это могло бы повлечь за собой для мальчика. Блэйн рассудил, что их страх за Гаррика, похоже, был безосновательным, им стоило бы побеспокоиться о двух остальных детях.

Майкл сегодня не сел в седло. Он ушиб запястье, и это была загадочная травма, хотя и весьма болезненная, но не оставившая внешних следов в виде синяка или припухлости. Оставалось лишь удивляться, как часто страдали его запястье, или лодыжка, или колено при перспективе серьезных физических нагрузок. Блэйн нахмурился, глядя теперь на Майкла, сидевшего рядом с Тарой за чайным столом под дубами: оба склонили головы над книгой стихов. Ни один из них даже разок не взглянул в сторону поля, откуда доносились крики и крепкие выражения. Блэйн был убежденным сторонником давнего изречения, что молодой человек обязан иметь дисциплинированный ум и здоровое тело, чтобы уверенно вступить в грубую суматоху жизни. Он уже говорил о Майкле с Тарой, но, хотя она и обещала поощрять Майкла к участию в состязаниях и играх, Блэйн пока что не заметил никаких признаков того, что она держит обещание.

За спиной Блэйна раздался хор приглушенного писка и хихиканья, и он оглянулся через плечо. Похоже, в последнее время везде, где оказывался Шон, сразу возникала и стайка девиц. Шон привлекал их, как увешанное сочными плодами дерево привлекает шумную стайку птиц-мышей. Блэйн понятия не имел, откуда взялись эти девушки; некоторые из них были дочерьми управляющих поместьем и немецкого винодела Шасы, одна хорошенькая блондиночка была дочкой американского консула, а две темненькие – дочерьми французского посла, но кем были остальные? Возможно, детьми полудюжины политиков и каких-то членов дипломатического корпуса, составлявших обычный список приглашенных на субботний чай в Вельтевредене.

– Не стоит вмешиваться всерьез, – пробормотал себе под нос Блэйн. – Но, думаю, я должен переговорить с Шасой. С Тарой говорить нет смысла. Она слишком снисходительна.

Блэйн посмотрел по сторонам и увидел, что Шаса оставил компанию за чайным столом под дубами и направился туда, где стояли пони. Он вместе с одним из конюхов присел на корточки, чтобы осмотреть сустав передней ноги любимой лошади, крепкого жеребца, которого он в честь премьер-министра Кении назвал Кеньятта, потому что тот был черным и опасным.

– Неплохая возможность, – буркнул Блэйн и направился к Шасе.

Они обсудили состояние ноги пони, его единственное слабое место, потом встали.

– Как у Шона дела в колледже? – небрежно спросил Блэйн, и Шаса явно удивился.

– Что, Тара говорила с вами? – спросил он.

Шон в начале года перешел в старшие классы, закончив подготовительные в числе первых.

– Возникли проблемы? – поинтересовался Блэйн.

– Просто осваивается, – пожал плечами Шаса. – Все будет в порядке. У него слишком много талантов, чтобы в конце концов не добиться успеха.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Он просто стал слегка бунтовать, а оценки снизились. Я слегка поучил его стеком. Это самый доходчивый способ воздействия на него. Да все будет в порядке, Блэйн, не о чем беспокоиться.

– Некоторым все дается слишком легко, – заметил Блэйн. – И они привыкают беспечно идти по жизни.

Он увидел, как Шаса слегка напрягся, и понял, что тот принял замечание на свой счет. Вот и хорошо, подумал Блэйн, пусть так. И подчеркнуто продолжил:

– Уж тебе ли не знать, Шаса. У тебя та же слабость.

– Полагаю, у вас есть право так со мной говорить. У единственного человека в мире, – задумчиво произнес Шаса. – Но не ждите, что мне это понравится, Блэйн.

– Я ожидаю, что юный Шон тоже не принимает критики, – сказал Блэйн. – Это о нем мне хотелось бы поговорить, а не о тебе. И почему мы перешли на тебя? Ладно, раз уж так, позволь старому псу кое о чем предостеречь вас обоих. Прежде всего не позволяй Шону так распускаться, ты можешь однажды столкнуться с очень серьезной проблемой, если не займешься этим сейчас. Некоторых людей необходимо постоянно подталкивать, или они начинают скучать. Думаю, Шон может быть одним из них. Они привыкают к азарту и опасности. Следи за ним, Шаса.

– Спасибо, Блэйн, – кивнул Шаса, но благодарности он не испытывал.

– А что до тебя, Шаса, ты живешь так, словно жизнь – это какая-то игра.

– Да ведь так оно и есть, – согласился Шаса.

– Если ты действительно в это веришь, то ты не вправе брать на себя ответственность министерского уровня, – негромко произнес Блэйн. – Да, Шаса. Ты взялся отвечать за благополучие шестнадцати миллионов человек. Это уже не игра, это священная обязанность.

Они остановились и повернулись лицом друг к другу.

– Подумай об этом, Шаса, – сказал Блэйн. – Я уверен, что впереди нас ждут темные и трудные дни; и ты будешь играть не ради повышения доходов компании – ты будешь играть ради выживания нации, и, если проиграешь, это будет означать конец всего знакомого тебе мира. Ты не в одиночку будешь страдать…

Блэйн повернулся к подбежавшей к ним Изабелле.

– Дедуля! Дедуля! – кричала она. – Я хочу показать тебе нового пони, которого мне подарил папа!

Мужчины посмотрели на прекрасное дитя.

– Да, Шаса, не в одиночку, – повторил Блэйн и взял девочку за руку. – Отлично, Белла. Идем в конюшню.

Шаса обнаружил, что слова Блэйна оказались подобны семенам травы аристиды. Они лишь слегка царапаются, когда цепляются за вашу одежду, но постепенно закапываются глубже и, наконец, проникают в кожу, причиняя настоящую боль. Так и эти слова не давали ему покоя, когда в понедельник утром он вошел в комнату собраний и занял место в конце стола, как и положено младшему члену.

До того как Блэйн заговорил с ним, Шаса предполагал, что такие собрания ничуть не важнее, чем, скажем, заседание полного совета директоров компании Кортни. Естественно, он тщательно подготовился, причем не только провел работу по делам своего министерства, но и собрал полные сведения о каждом из членов кабинета министров. В этом ему помог Блэйн, а результаты ввели в компьютер компании, чтобы всегда держать под рукой. Проведя всю жизнь в политике, Блэйн был опытным аналитиком, и он смог проследить самые тонкие и скрытые поводы к лояльности и заинтересованности, что связывали вместе эту группу важных людей.

Прежде всего все они, кроме Шасы, были членами Брудербонда – Братства – тайного общества выдающихся африканеров, чьей единственной целью было продвигать интересы африканеров более всех остальных всеми путями и на всех уровнях национальной политики: от бизнеса и экономики до образования и государственных служб. Никакой чужак не мог и надеяться исследовать до конца все ветви этих связей, потому что их защищала завеса молчания, которую ни один африканер не посмел бы приподнять. Это объединяло их вне зависимости от того, принадлежали они к кальвинистской голландской реформатской церкви или к еще более экстремистской церкви допперов – реформатам, которые в третьей части своей хартии заявляли, что рай предназначен исключительно для белой расы. Брудербонд включал в себя даже южан, националистов Кейпа, и суровых людей с севера.

Пока Шаса раскладывал перед собой толстую пачку заметок, в которых не нуждался, поскольку знал их все наизусть, он окинул взглядом сидевших за столом и заметил, как две оппозиционные силы кабинета собрались друг против друга, словно армии. Шаса явно принадлежал к строю южан во главе с доктором Теофилусом Дёнгесом, одним из самых высокопоставленных людей, который был членом кабинета министров с тех пор, как доктор Малан привел их партию к власти в 1948 году. Он был лидером партии к Кейпе, и Манфред де ла Рей был одним из его людей. Однако они представляли собой меньшую и наименее влиятельную из двух групп. Северяне объединились с Трансваалем и Оранжевым Свободным государством, и среди них находились наиболее грозные политики страны.

Как ни странно, во всем этом собрании впечатляющих людей внимание Шасы привлек человек, бывший членом сената столько же времени, сколько сам Шаса заседал в нижней палате. До назначения в сенат в 1948 году Фервурд был редактором журнала «Трансвалер», а еще прежде – профессором университета Стелленбоса. Шаса знал, что он читал там лекции в те годы, когда Манфред де ла Рей был студентом, и имел на того огромное влияние. Но теперь они находились в противоположных лагерях, Фервурд оказался на севере. С 1950 года он был министром по делам коренного населения, обладал бесконечной властью над чернокожими, и его имя стало синонимом расовой сегрегации на всех уровнях общества.

Для человека с такой монументальной репутацией расовой нетерпимости, архитектора величественного здания апартеида, возведенного с помощью замысловатой путаницы законов, определяющих каждый аспект жизни миллионов чернокожих жителей страны, его внешность и манеры являли собой приятный сюрприз. Улыбка у него была доброй, почти милостивой, и говорил он тихо, но убедительно, когда встал, чтобы обратиться к кабинету и объяснить с помощью специально подготовленной карты Южной Африки свои планы по перераспределению плотности чернокожего населения.

Высокий, слегка сутулый, с начинающими седеть вьющимися волосами, Фервурд не оставлял сомнений в его искренности и демонстрировал уверенность в абсолютной правильности собственных выводов. Шаса заметил, что захвачен его убедительной логикой. Хотя голос Фервурда казался высоковатым, а напряженные ноты его монолога резали слух, он все же увлек всех не только силой мысли, но и силой своей личности. Даже его оппоненты преисполнились благоговения перед его ораторским искусством.

Лишь одна деталь тревожила Шасу. Голубые глаза Фервурда щурились, словно он постоянно смотрел на солнце, и, хотя их окружала сеточка веселых морщинок, сами эти глаза были холодными, как глаза пулеметчика, смотрящего в прицел.

Шасе вспомнились слова Блэйна: «Нет, Шаса, это не игра. Ты взялся отвечать за благополучие шестнадцати миллионов человек. Это уже не игра, это священная обязанность».

Однако Шаса с каменным лицом дослушал Фервурда, так закончившего свою речь:

– Никто из присутствующих здесь не сомневается в том, что Южная Африка – страна белого человека. Реализация моих предложений предусматривает, что в пределах резерваций туземцы будут обладать некоторой степенью автономии. Однако, что касается страны в целом и европейских регионов в частности, мы, белые люди, были и остаемся хозяевами.

Послышались общий гул одобрения и согласия, и двое задали вопросы, уточняя мелкие детали. Голосования или принятия какого-либо совместного решения не последовало, потому что выступление Фервурда имело форму доклада от его департамента.

– Думаю, доктор Хенк полностью осветил тему, и, если больше ни у кого нет вопросов, мы можем перейти к следующему пункту повестки. – Премьер-министр посмотрел через стол на Шасу.

В повестке значилось: «ПУНКТ ВТОРОЙ. Прогноз министра рудной промышленности по требованиям частного индустриального сектора на ближайшие десять лет и предложение по способам удовлетворения этих требований».

Сегодня Шаса должен был впервые обратиться ко всему кабинету, и он надеялся, что сумеет проявить хотя бы частицу уверенности и убедительности Фервурда.

Нервозность оставила его, как только он поднялся и заговорил, потому что подготовился он основательно. Начал Шаса с оценки необходимых для экономики иностранных вложений на ближайшее десятилетие, «чтобы благополучно добраться до конца шестидесятых годов», потом представил оценку средств, доступных им на традиционных рынках внутри Британского Содружества.

– Как видите, мы остаемся с изрядным дефицитом, особенно в части рудного дела, новой отрасли добычи угольной нефти и сектора вооружения. Именно поэтому я предлагаю следующие пути преодоления дефицита: первым делом мы должны обратить внимание на Соединенные Штаты Америки. Эта страна – потенциальный источник капитала, едва ли способного истощиться…

Шаса полностью захватил внимание министров, излагая планы его министерства по рекламе их страны как процветающего рынка среди лидеров американского бизнеса и по привлечению как можно большего числа деловых людей Америки посетить Южную Африку за счет его департамента. Он также намеревался создать ассоциации с влиятельными политиками и бизнесменами Соединенных Штатов и Объединенного Королевства, чтобы сделать привлекательным образ их страны, и для этого он уже связался с лордом Литлтоном, главой банка «Литлтон Мерчант», и тот согласился на роль председателя Британо-Южноафриканского клуба. Аналогичный Американо-Южноафриканский клуб следует создать в Штатах.

Шаса, ободренный явно благоприятным отношением к его презентации, перешел к теме, которую изначально не собирался затрагивать.

– Мы только что слышали предложение доктора Фервурда организовать самоуправляемые чернокожие штаты внутри страны. Я не хочу касаться политической стороны этой схемы, но, как бизнесмен, я чувствую, что вправе привлечь ваше внимание к окончательной цене такой практики скорее в финансовом, чем в человеческом плане.

Шаса быстро перечислил огромные препятствия в логистике и потерю продуктивности, которые возникнут в результате осуществления предложения Фервурда.

– Нам придется в несколько раз увеличить основные структуры в разных частях страны, и мы должны ожидать, что расходы на это составят многие миллиарды фунтов. Такие деньги можно было бы с большей выгодой вложить в предприятия, производящие полезную продукцию…

Шаса видел через стол, как благожелательность Фервурда тает, сменяясь ледяной враждебностью. Шаса знал, что доктор властолюбив и не терпит критики, и чувствовал, что рискует нажить противника в человеке, который однажды может обрести высшую власть, но упорно продолжал:

– Это предложение имеет и другой изъян. Децентрализовав промышленность, мы сделаем ее менее эффективной и конкурентоспособной. В современном мире, когда все страны экономически соревнуются между собой, мы сами себе создадим препятствия.

Когда Шаса сел на место, то увидел, что хотя, возможно, он и не убедил никого, но все же заставил их серьезно задуматься; и когда собрание закончилось, один или два министра, южане, задержались, чтобы переговорить с ним. Шаса чувствовал, что укрепил свою репутацию в кабинете, и поехал в Вельтевреден, довольный собой.

Бросив портфель на письменный стол в своем кабинете, он услышал голоса на террасе и вышел на послеполуденный солнечный свет. Гостем Тары оказался директор Бишоп-колледжа. Обычно он приглашал родителей непокорных учеников к себе. Но семьи Кортни это не касалось. Сантэн Кортни-Малкомс почти тридцать лет была главой этого колледжа, единственной женщиной в совете директоров. Ее сын перед войной был учеником старших классов, а теперь заседал в совете вместе с матерью, и оба они являлись главными вкладчиками в казну колледжа; среди их даров были орган, окна с зеркальными стеклами в новой часовне и новая кухня для главного обеденного зала. Директор всегда приезжал к Шасе, а не наоборот.

Однако теперь Тара выглядела встревоженной и с облегчением встала навстречу Шасе.

– Добрый день, директор. – Шаса пожал протянутую директором руку, но мрачное выражение лица гостя его не ободрило.

– Директор хочет поговорить с тобой о Шоне, – объяснила Тара. – Думаю, вам лучше остаться вдвоем, а я пока пойду заварю чай.

Она ускользнула, и Шаса радушно произнес:

– Солнце уже опускается. Могу я предложить вам виски, директор?

– Нет, спасибо, мистер Кортни.

То, что он не назвал Шасу по имени, было зловещим знаком, и Шаса изобразил подходящую к случаю серьезность, садясь рядом с директором.

– Итак, Шон. Так что же натворил этот маленький хулиган?

Тара тихонько открыла дверь столовой, пересекла комнату и спряталась за портьерами. Она подождала, пока голоса на террасе не зазвучали напряженно и серьезно, так что она могла быть уверена, что Шаса задержится там не меньше чем на час. И, закрыв за собой дверь и выйдя из столовой, она побежала по мраморному полу коридора мимо библиотеки и оружейной комнаты. Дверь в кабинет Шасы была не заперта; в Вельтевредене всегда запирали только одну дверь – в винный погреб.

Портфель Шасы стоял на письменном столе. Тара открыла его и увидела голубую папку с государственным гербом – в ней содержались отпечатанные на машинке протоколы заседания кабинета министров. Тара знала, что таких копий всегда делается много, их раздают министрам в конце еженедельных собраний, и ожидала найти такую в портфеле мужа.

Достав копию и стараясь при этом не нарушить порядка в портфеле из крокодиловой кожи, она отнесла листки на стол рядом со стеклянной дверью. Здесь было светлее, и, кроме того, выглянув за гардины, Тара могла увидеть террасу, где Шаса и директор продолжали серьезный разговор под увитыми лозами шпалерами.

Тара быстро разложила на столе голубые листки, а потом настроила миниатюрную фотокамеру, которую достала из кармана юбки. Камера не превышала размером зажигалку. Тара еще не привыкла к ней как следует, к тому же от волнения у нее дрожали руки. Она впервые собиралась это сделать.

Камеру дала ей Молли при их последней встрече, объяснив, что их друзья настолько довольны качеством добываемой ею информации, что захотели облегчить ей работу. Таре казалось, что ее пальцы похожи на свиные сосиски, когда она нажимала на крошечные кнопки и дважды снимала каждый листок, чтобы избежать возможных ошибок экспозиции или фокуса. Потом сунула фотоаппарат обратно в карман и сложила листки в папку, а папку аккуратно вернула в портфель Шасы, точно на то же место, где та лежала.

Тара так нервничала, что ее мочевой пузырь, казалось, вот-вот лопнет, и ей пришлось бежать по коридору в туалет на первом этаже. Она едва успела. И пять минут спустя уже принесла на террасу серебряный чайник в стиле королевы Анны. Обычно это раздражало Шасу, ему не нравилось, что она делает работу прислуги, в особенности перед гостями. Однако на этот раз он так углубился в разговор с директором, что ничего не заметил.

– Мне трудно поверить, что здесь есть нечто большее, чем буйная мальчишеская энергия, директор. – Шаса нахмурился, подавшись вперед в своем кресле, положив руки на колени.

– Я старался смотреть на это именно так. – Директор с сожалением покачал головой. – Принимая во внимание особые отношения, что возникли у вашей семьи с колледжем, я старался проявлять как можно больше снисходительности. Однако, – он сделал многозначительную паузу, – мы имеем дело не просто с отдельным случаем. Не просто с одной или двумя детскими выходками, но с неким состоянием ума, с общим рисунком поведения, весьма тревожным. – Директор прервался, чтобы взять чашку с чаем, которую подала ему Тара. – Простите, миссис Кортни, для меня это так же тяжело, как, должно быть, и для вас.

Тара тихо сказала:

– Вполне могу поверить. Я знаю, что вы смотрите на каждого из ваших учеников как на собственных сыновей. – Она посмотрела на Шасу. – Моему мужу не хотелось мириться с этой проблемой.

Она скрыла свое удовлетворение за грустной, но храброй короткой улыбкой. Шон всегда был любимцем Шасы, мальчиком с сильной волей, не заботящимся о других. А Тара не могла ни понять, ни принять этой жестокой черты его характера. Она помнила, каким он был эгоистичным и неблагодарным еще до того, как научился говорить. В младенчестве, когда она кормила его, он давал знать, что насытился, кусая ее грудь с такой силой, что оставлял синяки. Конечно, Тара любила его, но он не мог ей нравиться. Как только он начал ходить, он принялся таскаться за отцом, как щенок, и его первым словом было «папа». Это огорчало Тару, она ведь носила его, крупного и тяжелого, в своем животе, и родила его, и кормила. «Папа». Что ж, теперь он был ребенком Шасы, и Тара просто сидела и наблюдала, как Шаса пытается справиться с проблемой, ощущая злорадное наслаждение при виде неловкости мужа.

– Он прирожденный атлет, – говорил Шаса. – И естественный лидер. У него отличный ум, и я уверен, что он сумеет взять себя в руки. Я хорошенько выпорол его после окончания семестра за его оценки, и я повторю взбучку сегодня вечером, чтобы вправить ему мозги.

– На некоторых мальчиков плетка не оказывает воздействия или же оказывает противоположный желаемому эффект. Ваш Шон смотрит на телесные наказания так же, как солдат смотрит на боевые ранения, как на знак его храбрости и силы духа.

– Я всегда была против того, чтобы мой муж физически наказывал детей, – вставила Тара, и Шаса метнул на нее предостерегающий взгляд, но директор продолжил:

– Я тоже пробовал наказывать Шона, миссис Кортни. Он, похоже, лишь приветствует это, словно это неким образом выделяет его из остальных.

– Но он хороший атлет, – довольно неловко повторил Шаса.

– Я вижу, вы выбираете, как выбрал бы и я, слово «атлет», а не «спортсмен», – кивнул директор. – Шон весьма развит физически и не по годам зрел. Он сильнее других мальчиков в своей группе и не стесняется прибегать к силе, чтобы побеждать, не всегда в соответствии с правилами игры. – Директор многозначительно посмотрел на Шасу. – У него неплохие мозги, но школьные оценки показывают, что он не готов использовать их в классе. Вместо этого он прилагает ум к менее похвальным предприятиям. – Директор помолчал, чувствуя, что сейчас не время предъявлять любящему отцу конкретные примеры. И продолжил: – А еще он, как вы и отметили, прирожденный лидер. К несчастью, он собрал вокруг себя наименее желательные элементы в школе, из которых он сформировал банду и теперь терроризирует других мальчиков; даже те, кто старше, его боятся.

– Мне трудно в это поверить. – Шаса был мрачен.

– Скажу прямо, мистер Кортни: в Шоне явно присутствуют мстительность и порочность. Я, конечно, ищу способы повлиять на него. Однако, если в ближайшем будущем ничего не изменится, мне придется принять серьезное решение относительно пребывания Шона в Бишоп-колледже.

– Мне всегда хотелось, чтобы он был лидером, как и я, – признался Шаса, однако директор покачал головой:

– Это далеко не настоящее лидерство, мистер Кортни, и, если Шон не изменится к концу года, я с величайшей неохотой буду вынужден просить вас забрать его из колледжа.

– Боже мой! – выдохнул Шаса. – Вы же это не всерьез?

– Мне жаль, но это именно так.

Весьма примечательным стало то, что Клэр Ист вообще была нанята директором Бишопа. Объяснение состояло в том, что работа была временной, контракт заключался всего на шесть месяцев, чтобы заполнить место после неожиданного ухода предыдущего учителя рисования под предлогом болезни. А жалованье было таким, что привлекло еще лишь двух соискателей, и оба оказались абсолютно непригодными.

Клэр пришла на собеседование в платье, которое не надевала уже шесть лет, с тех пор как ей исполнился двадцать один год. Ради этого случая Клэр вытащила его из забытого чемодана; платье было тусклого зеленого цвета, с высоким воротом, и оно более чем соответствовало представлениям директора о правильном облике школьной учительницы. Длинные черные волосы Клэр заплела в косу и скрутила в узел на затылке, а в папку рисунков, выбранных ею для показа, сложила пейзажи и натюрморты, которые рисовала примерно в то же время, когда купила это целомудренное шерстяное платье. В Бишоп-колледже рисование не стояло в ряду основных предметов, а было занятием для тех, кто не проявлял особой склонности к наукам.

Когда Клэр получила в свое распоряжение класс рисования, расположенный достаточно далеко от главных зданий колледжа, чтобы давать ей определенную свободу поведения, она тут же вернулась к своему обычному стилю одежды: широким ярким юбкам затейливого рисунка и мексиканским блузкам вроде тех, что носила Джейн Рассел в фильме «Вне закона». Клэр смотрела этот фильм пять раз, когда училась в Лондонской школе искусств, и стала подражать Джейн Рассел, хотя, конечно, знала, что грудь у нее лучше, чем у Рассел, – такая же большая, но выше и лучше очерчена.

Длинные волосы она каждый день причесывала по-разному, а во время уроков всегда сбрасывала сандалии и расхаживала по классной комнате босиком, куря тонкие черные португальские сигареты, которых один из ее любовников привез целый короб, тысячу штук.

Шона рисование ничуть не интересовало. Он выбрал этот класс просто из противоречия. Физика и химия требовали слишком многих усилий, а география, следующий по значимости предмет, была еще скучнее, чем пачканье бумаги кистью.

Шон влюбился в Клэр Ист, как только она вошла в класс. Когда она в первый раз задержалась у его мольберта, чтобы посмотреть на мешанину красок, которыми он измазал лист бумаги, Шон заметил, что она на дюйм ниже ростом, чем он, а когда она протянула руку, чтобы поправить неуверенный контур его рисунка, он увидел, что она не бреет подмышки. Этот кустик темных жестких волос, блестевших от пота, вызвал у Шона самое сильное и болезненное возбуждение, какое только он вообще испытывал.

Он попытался произвести на нее впечатление напыщенным мужским поведением, а когда это не помогло, выругался в ее присутствии так, как обычно ругался на своих пони. Клэр Ист отправила его к директору с запиской, а директор выдал ему четыре удара тяжелой тростью из малакки, сопровождая свои слова советом:

– Тебе придется усвоить, молодой человек, – УДАР! – что я не позволю тебе усугублять отвратительное поведение, – УДАР! – грязными ругательствами, – УДАР! – в особенности в присутствии леди. – УДАР!

– Большое спасибо, директор.

Было традицией выражать благодарность за подобные советы, удерживаясь при этом от потирания пострадавших мест в присутствии взрослого человека. Когда Шон вернулся в класс рисования, его страсть вовсе не остыла благодаря трости, скорее она воспламенилась до нестерпимой силы, но Шон понял, что должен сменить тактику.

Он посоветовался на этот счет со своим приспешником Снотти Арбутнотом и был слегка разочарован словами Снотти:

– Забудь об этом, приятель! Каждый парень в школе только и думает что о Марш Меллоу[13], – (так прозвали Клэр Ист из-за ее груди), – но Таг видел ее в кино с каким-то типом лет тридцати, не меньше, с усами и собственной машиной. Они целовались как чокнутые в заднем ряду. Почему бы тебе вместо этого не пойти повидать Пудл?

Пудл была шестнадцатилетней красоткой из женской школы Рустенберга, расположенной через железнодорожные пути от Бишопа. Эта юная леди поставила себе цель в жизни повстречаться с таким количеством мальчиков из колледжа напротив, сколько успеет в свои хлопотливые дни. Хотя Шон ни разу с ней не разговаривал, она была постоянной зрительницей на последних матчах по крикету с его участием и даже прислала ему записку через общего знакомого, предлагая встретиться в сосновой роще на Рондебош-Коммон.

– Она похожа на пуделя, – презрительно отверг предложение Шон, решив обожать Клэр Ист издали, пока однажды не стал рыться в ее столе в поисках черных португальских сигарет, к которым успел пристраститься.

Любовь совсем не означала, что он не может что-то стащить у Клэр. В запертом ящике, который он открыл с помощью скрепки, он наткнулся на картонную папку, перевязанную зеленой лентой. В папке лежало более двадцати карандашных набросков обнаженных мужчин-моделей, и под каждым рисунком стояли дата и подпись Клэр Ист. После первого ревнивого потрясения Шон осознал, что это все разные мужчины, но рисунки при этом имеют одну общую черту. Хотя лица моделей были изображены начерно, их гениталии были зарисованы с любовью, во всех подробностях, и все они находились в состоянии сексуального возбуждения.

То, что нашел Шон, было собранной Клэр коллекцией скальпов – точнее, их эквивалентом. Клэр Ист обладала разборчивым вкусом, но ее диета требовала мужчин даже сильнее, чем чеснока или красного вина. Тайная папка оживила угасшие надежды Шона, и в тот вечер он нанял Майкла, чтобы брат за пять шиллингов нарисовал портрет Клэр в его альбоме.

Майкл учился в младшем художественном классе и смог нарисовать такой портрет во время урока, так что Клэр даже ничего не заметила. Готовая работа превзошла все ожидания Шона. Он показал портрет Клэр в конце следующего занятия, и Клэр отпустила всех, добавив:

– Шон, не мог бы ты задержаться?

Когда классная комната опустела, она открыла альбом Шона на листе, где был ее портрет.

– Это твоя работа, Шон? – спросила она. – Очень хорошая.

Вопрос прозвучал вполне невинно, вот только разница между этим рисунком и собственной мазней Шона была слишком очевидна, и даже он сам понял, насколько опасно приписывать себе авторство.

– Я хотел вам сказать, что это я сам, – открыто признался он. – Но я не стану вам лгать, мисс Ист. Я заплатил брату, чтобы он это сделал.

– Зачем, Шон?

– Наверное, потому, что вы мне очень нравитесь, – пробормотал Шон, и, к своему удивлению, Клэр увидела, что он порозовел.

Клэр была тронута. До этого момента ей совершенно не нравился этот мальчик. Он был дерзок и самоуверен, к тому же плохо влиял на остальных учеников. Клэр была даже уверена, что это именно он ворует ее сигареты.

Такая неожиданная чувствительность озадачила ее, и она внезапно поняла, что своим дерзким поведением он просто пытался привлечь ее внимание. Клэр смягчилась по отношению к нему и в течение последующих дней и недель давала Шону понять, что простила его, и дарила мелкие вознаграждения – от особенной улыбки до нескольких минут своего времени, когда она поправляла результаты его творческих усилий.

В ответ Шон начал оставлять подарки в ее столе, подтверждая таким образом тот факт, что он уже заглядывал туда прежде. Однако кража сигарет прекратилась, и Клэр принимала подношения в виде фруктов и цветов без комментариев, просто улыбалась и кивала, проходя мимо его мольберта.

И вот однажды в пятницу она открыла ящик стола, а там лежала голубая эмалированная шкатулочка с надписью золотом на крышке: «ГАРРАРД». Клэр открыла шкатулку, повернувшись спиной к классу, и невольно вздрогнула и чуть не уронила шкатулку, увидев, что внутри лежит брошь из белого золота. В ее центре красовался крупный звездчатый сапфир, и даже Клэр, которая не разбиралась в драгоценностях, поняла, что это очень дорогой камень. Его окружали мелкие бриллианты, образуя звезду. Клэр испытала головокружительный прилив жадности. Такая брошь наверняка стоила много сотен фунтов, куда больше, чем ей приходилось держать в руках за один раз, больше, чем годовое жалованье на ее нынешней скромной должности.

Шон стащил эту брошь с туалетного столика матери и прятал в соломе седельной комнаты за конюшней, пока шум не утих. Были допрошены все домашние слуги, сначала самим Шасой, разъяренным тем, что его доверие нарушено. До сих пор его слуги не воровали ничего, кроме алкоголя. Когда его собственное расследование ни к чему не привело, Шаса обратился в полицию. К счастью для Шона, обнаружилось, что одна из младших горничных прежде отбывала шестимесячный срок за кражу у нанимателя. Она была явно виновна, и суд в Винберге приговорил ее к восемнадцати месяцам заключения, причем ее преступление усугублялось тем, что она упорно отказывалась вернуть украденную брошь. Поскольку горничной было уже больше двадцати одного года, ее отправили в женскую тюрьму в Поллсмуре.

Шон подождал еще десять дней, пока этот инцидент забудется, прежде чем преподнести дар объекту своей страсти.

Клэр Ист подверглась сильному искушению. Она понимала, что брошь, скорее всего, украдена, но, с другой стороны, она, как обычно, испытывала серьезные финансовые затруднения. Она ведь только по этой причине устроилась на свою нынешнюю работу. Клэр с тоскливым сожалением оглянулась на те беспечные дни, когда она просто ела, пила, рисовала и занималась любовью, что и привело ее к теперешнему положению. Брошь могла бы решить все проблемы. Клэр вовсе не беспокоили угрызения совести, она просто боялась обвинения в воровстве. Она знала, что ее свободная творческая душа зачахнет за решетками женской тюрьмы.

Клэр осторожно вернула брошь в ящик стола и остальную часть занятий была рассеянной и задумчивой. Она без перерыва курила сигарету за сигаретой и держалась подальше от задней части класса, где Шон изображал полную невинность, с необычным усердием трудясь у мольберта. Ей незачем было даже говорить ему, чтобы он задержался после окончания урока. Когда прозвенел звонок, он сам подошел к ее столу.

– Вам понравилось? – тихо спросил он, и Клэр выдвинула ящик и положила эмалированную коробочку в центр стола между ними.

– Я не могу это принять, Шон, – сказала она. – Ты и сам прекрасно это знаешь.

Ей не хотелось спрашивать, как он раздобыл эту брошь. Она не хотела этого знать, но невольно протянула руку, чтобы в последний раз коснуться коробочки. Эмалированная поверхность ощущалась как только что снесенное яйцо, гладкое и теплое на ощупь.

– Да все в порядке, – тихо возразил Шон. – Никто не знает. Они думают, ее взял кто-то другой. Никакой опасности.

Неужели этот ребенок с такой легкостью ее понял? Клэр внимательно посмотрела на Шона. Неужели одна аморальная душа узнала другую? Ее разозлило, что все оказалось так очевидно, что ее жадность всплыла на поверхность. Она отвела руку от шкатулочки и опустила ее на колено.

Глубоко вздохнув, Клэр собралась с духом, чтобы повторить отказ, но Шон остановил ее, открыв свой альбом и достав из него три неподшитых листа. Он положил их рядом с голубой эмалированной шкатулкой, и Клэр с шипением втянула воздух. Это были ее собственные рисунки, из ее шутливой папки, подписанные ею самой.

– Я это взял – своего рода честный обмен, – сказал Шон, и Клэр посмотрела на него и впервые по-настоящему увидела.

Он был молод только годами. В музее в Афинах Клэр была очарована мраморной статуей великого бога Пана в образе юного мальчика. Прекрасное дитя, но от него исходило древнее зло, такое же соблазнительное, как сам грех. Клэр Ист вовсе не была педагогом по призванию, она не испытывала отвращения при мысли о соблазнении молодежи. Она просто не думала об этом прежде. С ее ненасытным сексуальным аппетитом она перепробовала почти все, включая партнерш своего пола, хотя это и оказался скучный эксперимент, она давно об этом забыла. Но она познала мужчин – в библейском смысле, мужчин всех возможных размеров, форм и цвета кожи. Она брала их и отбрасывала с каким-то маниакальным жаром, постоянно ища неуловимого удовлетворения, которое словно дразнило ее, оставаясь недостижимым. Иногда она пугалась, по-настоящему ужасалась, что уже достигла пресыщения, что ее наслаждение безвозвратно притупилось и иссякло.

А теперь перед ней возникло новое, щекочущее нервы извращение, достаточное для того, чтобы заново пробудить похотливый отклик, который, как она думала, утрачен ею навсегда. Миловидность этого мальчика, смешанная с развращенностью, вынудила ее задохнуться.

Ей никогда прежде не платили, а этот человечек предлагал ей плату, вполне достойную королевской куртизанки. Ее никогда прежде не шантажировали, а Шон угрожал ей с помощью ее собственных глупых рисунков. Клэр знала, что может произойти, если картинки попадут в руки школьных руководителей, и не сомневалась, что Шон молча угрожает именно этим. Он ведь уже намекнул, что возложил вину за пропажу сапфировой броши на невиновного. Но сильнее всего Клэр соблазняла мысль, что она ведь никогда прежде не спала с юнцами. Она позволила себе с любопытством рассмотреть Шона. Его предплечья покрывали шелковистые волоски, но щеки были чистыми. Он уже брился, и он был выше ее ростом, а в широких плечах и узких бедрах уже проглядывала фигура будущего мужчины. Ноги Шона были длинными, и Клэр сочла странным, что до сих пор не замечала, какие у него мускулистые руки. Глаза были зелеными, как изумруды или как мятный ликер в хрустальном бокале, а вокруг зрачков виднелись крошечные коричневые и золотистые искры. Клэр увидела, как эти зрачки слегка расширились, когда она наклонилась вперед, намеренно позволяя приоткрыться верхней части пышной груди.

Она осторожно взяла эмалированную коробочку.

– Спасибо, Шон, – хрипло прошептала она. – Это великолепный подарок, и я буду им дорожить.

Шон собрал непристойные рисунки и сунул их в свой альбом; это был залог мира, заключенного между ними.

– Спасибо, мисс Ист. – Его голос звучал так же хрипло, как голос Клэр. – Я так рад, что вам понравилось.

Было так волнующе видеть возбуждение мальчика, что собственные чресла Клэр охватило жаром, и она ощутила знакомое давление, быстро нараставшее в нижней части тела. С рассчитанной жестокостью она встала и отпустила Шона, предоставляя ему страдать от пытки предвкушения. Она инстинктивно понимала, что он все спланировал заранее. От Клэр не требовалось никаких усилий, гений этого мальчика должен был уже все обеспечить, и это тоже усиливало возбуждение, любопытно было увидеть, что он задумал.

Клэр не пришлось ждать долго, и, хотя она ожидала чего-то необычного, она все равно была удивлена запиской, оставленной Шоном на ее столе.

Дорогая мисс Ист!

Мой сын Шон рассказал мне, что у Вас возникли трудности с поиском подходящего жилья. Я вполне понимаю, насколько это может быть сложно, в особенности летом, когда весь мир, похоже, решил обрушиться на наш маленький полуостров.

Так получилось, что в моем имении есть меблированный коттедж, который в настоящее время никем не занят. Если Вы сочтете его приемлемым, мы будем рады, если Вы там поселитесь. Плата будет номинальной. Я бы сказала, гинея в неделю вполне удовлетворит бухгалтера поместья, и Вы увидите, что этот коттедж уединенно стоит в тихом месте и из него открывается чудесный вид на гору Констанция-Берг и залив Фолс, что привлекательно для художника.

Шон высоко отзывается о Ваших работах, и я с нетерпением жду возможности увидеть какие-нибудь из них.

Искренне Ваша,

Тара Кортни

Клэр Ист платила пять гиней в неделю за одну убогую комнатушку рядом с железной дорогой, позади станции Рондебош. Продав сапфировую брошь за триста фунтов, что, как она подозревала, составляло лишь малую часть ее реальной стоимости, она искренне собиралась расплатиться с накопившимися долгами. Однако это, как и множество других ее хороших намерений, было отложено, и вместо того Клэр спустила почти все деньги на старенький автомобиль «моррис-майнор».

Она поехала в Вельтевреден утром в следующую субботу. Какое-то шестое чувство подсказало ей не скрывать свои богемные вкусы во внешности, и они с Тарой при первой же встрече прониклись друг к другу симпатией. Тара отправила водителя с грузовиком, чтобы забрать немногочисленную мебель Клэр и несколько законченных полотен, и лично проводила ее в коттедж.

Пока они вместе занимались устройством, Клэр показала Таре несколько своих работ, начав с пейзажей и натюрмортов. Реакция Тары была уклончивой, и Клэр, снова повинуясь инстинкту, открыла одну из своих абстрактных работ, кубистическую композицию в синих и огненно-красных цветах, и продемонстрировала ее Таре.

– О боже, это потрясающе! – тихо проговорила Тара. – Так яростно и бескомпромиссно! Мне нравится!

Через несколько дней вечером Тара прошла по тропинке между соснами с маленькой корзинкой в руке. Клэр сидела на крыльце коттеджа на кожаной подушке, скрестив босые ноги, с альбомом для эскизов на коленях.

Она подняла голову и улыбнулась:

– Я надеялась, что вы придете.

Тара уселась рядом с ней и достала из корзинки бутылку одного из лучших вин Шасы, пятнадцатилетней выдержки.

Они непринужденно болтали, пока Клэр рисовала, попивая вино и наблюдая, как солнце садится за горы.

– Хорошо найти подругу, – вырвалось у Тары. – Вы и представить не можете, как здесь иной раз бывает одиноко.

– Это при всех-то ваших гостях! – усмехнулась Клэр.

– Это не настоящие люди, – возразила Тара. – Это просто говорящие куклы, набитые деньгами и собственной важностью.

Она достала из кармана юбки плоский серебряный портсигар и открыла его. В нем лежали листки рисовой бумаги и растертые желтые листья.

– Хотите? – робко спросила она.

– Милая, да вы, пожалуй, спасли мне жизнь! – воскликнула Клэр. – Скрутите сейчас же для нас одну! Не могу дождаться!

Они передавали друг другу косячок, и по ходу ленивого разговора Клэр заметила:

– Я изучаю окрестности. Тут так прекрасно! Маленький земной рай.

– Рай может быть ужасающе скучным, – улыбнулась Тара.

– Вон там я обнаружила водопад и маленький летний домик.

– Это место пикников. Слугам не позволяется туда ходить, так что, если вам захочется поплавать в заводи, вам не о чем беспокоиться. Никто там не появится и не напугает вас.

Клэр не видела Шона в поместье с тех пор, как перебралась в коттедж. Она ожидала, что он, запыхавшись, примчится к ее двери в первый же день, и ее слегка задело, что он этого не сделал. Потом, еще через несколько дней, ее уже стала забавлять сдержанность Шона, мальчик явно обладал чутьем не по годам, качествами прирожденного волокиты, и она ждала с нарастающим чувством предвкушения, когда же он появится. Потом отсрочка начала ее раздражать. Клэр не привыкла к долгим периодам воздержания, и ее сны стали тревожными, излишне эротическими.

Весенние вечера становились все длиннее и теплее, и Клэр воспользовалась предложением Тары насчет заводи под водопадом. Каждый день после занятий она спешила в Вельтевреден, надевала шорты и блузку без рукавов поверх купальника и спешила короткой дорогой через виноградники к подножию гор. Тара говорила правду. Вокруг заводи никого не было, кроме сахарных медоносов среди ветвей протеи на берегу, и вскоре Клэр сбросила купальник.

На третий день, когда она стояла под водопадом, позволяя длинным темным волосам струиться по телу, она вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Она быстро села в воду, погрузившись до подбородка, и с опаской огляделась.

Шон сидел на одном из влажных черных камней в начале заводи, почти рядом с ней. Рев водопада заглушил его шаги. Он серьезно рассматривал Клэр, и сходство с юным богом Паном еще более усилилось в этом диком и прекрасном месте. Он был бос и одет лишь в шорты и хлопковую рубашку. Его губы слега приоткрылись, белые безупречные зубы сверкали, прядь темных волос упала на один глаз, и он поднял руку, чтобы отвести ее.

Клэр медленно поднялась из воды до талии, вокруг нее бурлила пена, тело блестело от влаги. Она увидела, как взгляд Шона скользнул к ее груди, как язык на мгновение мелькнул между его зубами, и он поморщился, словно от боли. Клэр с таким же серьезным выражением согнула палец и поманила Шона. Шум водопада не давал возможности говорить.

Он встал и начал расстегивать рубашку, потом остановился. Клэр увидела наконец, что он неуверен, и его замешательство развеселило и возбудило ее. Она ободряюще кивнула и снова поманила. На лице Шона появилось решительное выражение, он наконец снял рубашку и отбросил ее в сторону, потом расстегнул пояс шортов и позволил им упасть до лодыжек.

Клэр судорожно втянула воздух, почувствовав, как напряглись мышцы на внутренней стороне бедер. Она не знала, что именно предполагала увидеть, но то, что высунулось из дымчатых волос на лобке, было длинным, белым и твердым. В этом, как и во многом другом, Шон почти полностью созрел, и задержавшиеся на его теле следы детства еще сильнее дразнили.

Шон лишь мгновение стоял вот так, обнаженный, потом прыгнул в заводь вниз головой, чтобы всплыть рядом с Клэр; вода стекала с его лица, он ухмылялся, как бесенок. Клэр тут же метнулась в сторону, и он погнался за ней. Он был куда более сильным пловцом, чем она, двигаясь в воде как молодая выдра, и поймал ее на середине заводи.

Они игриво боролись, хихикая и задыхаясь, барахтаясь в воде, погружаясь с головой и снова выскакивая на поверхность. Клэр удивила крепость и мощь тела Шона, и, хотя она напрягала все силы, он начал одолевать ее. Клэр стала уставать, ее движения замедлились, и она позволила Шону прижаться к себе. Холодная вода и резкие движения слегка смягчили его, но Клэр почувствовала, как он снова возбуждается, его бедра скользили по ее животу, инстинктивно двигаясь в нужную сторону. Клэр обвила рукой его шею и притянула лицо Шона к своей груди. Все его тело выгнулось и вздрогнуло, и на мгновение ей показалось, что он готов иссякнуть слишком быстро, и она протянула руку вниз и крепко, болезненно сжала его, чтобы остановить.

Когда Шон отшатнулся, пораженный ее нападением, она развернулась и быстро поплыла к берегу, затем выскочила из воды и побежала, мокрая и нагая, к летнему домику. Схватив свое полотенце, вытерла насухо лицо и, держа полотенце перед собой, повернулась к Шону, когда тот очутился у входа в домик. Он стоял в дверях, раскрасневшийся и гневный, и они смотрели друг на друга, тяжело дыша.

А потом Клэр медленно опустила полотенце и бросила его на кушетку. Демонстративно покачивая бедрами, она подошла к Шону:

– Отлично, мастер Шон. Мы оба знаем, что ты более чем бесполезен в рисовании. Давай посмотрим, есть ли что-то другое, чему мы можем тебя научить.

Шон был как чистый холст, на котором она могла оставлять свои наброски, пусть даже весьма причудливые. Это было такое, от чего отшатывались другие ее любовники, и такие действия, которые Клэр могла лишь воображать, но никогда не набиралась храбрости предложить это партнеру. Наконец-то она освободилась от всякого стеснения. А он словно читал ее намерения. Ей достаточно было лишь начать некий новый эксперимент, направить его слегка – и он подхватывал с жадным любопытством, изумлявшим ее, и доводил до финала, который она даже не всегда по-настоящему предвидела и который иногда ошеломлял ее.

Его сила и уверенность возрастали с каждой их новой встречей. Впервые Клэр нашла нечто такое, что не надоело ей слишком быстро. Постепенно все ее существование как будто сосредоточилось в летнем домике у заводи, и она просто не могла дождаться очередного вечера. Ей требовалась вся ее сила воли, чтобы не прикасаться к Шону в классе рисования. Она не доверяла себе, боялась остановиться рядом с ним или прямо посмотреть на него во время занятий.

А потом Шон затеял новые серии опасных игр. Он стал оставаться в классе после занятий, всего на несколько минут. Да, все происходило очень быстро, но риск оказаться пойманными усиливал возбуждение для них обоих.

Однажды, когда они были заняты, вошел уборщик, и это было так пугающе, что Клэр показалось, что у нее случился сердечный приступ. Шон стоял за ее столом, возбужденный, а она – на коленях перед ним. Он сжал пряди ее волос и прижимал ее лицо к нижней части своего тела.

– Я ищу мисс Ист, – сказал от двери уборщик.

Он был пенсионером, почти семидесяти лет от роду, но из тщеславия не желал носить очки.

– Она здесь? – осведомился он, близоруко всматриваясь в Шона.

– Здравствуйте, мистер Браунли. Мисс Ист уже ушла, – хладнокровно ответил ему Шон, держа Клэр за волосы так, чтобы она не могла отстраниться от него.

Уборщик что-то пробормотал и уже повернулся, чтобы уйти, когда, к ужасу Клэр, Шон окликнул его:

– Мистер Браунли! Могу я передать ей сообщение от вас?

И они со сторожем разговаривали еще почти минуту, показавшуюся Клэр вечностью, а она, скрытая столом, была вынуждена продолжать.

Когда Клэр смогла подумать обо всем этом, она поняла, что погрязла в этой ситуации по уши. Она уже замечала в Шоне проблески грубости и жестокости, а с течением времени его физическая сила увеличивалась с такой же внезапной скоростью, с какой вырастает после дождя трава в пустыне. Последние следы детской пухлости на его теле сменились твердыми мускулами, и Клэр казалось, что грудь у него становится шире прямо у нее на глазах и покрывается вьющимися темными волосками.

Хотя иногда она продолжала дразнить его и сопротивляться, каждый раз он подчинял ее с большей легкостью, а потом заставлял делать что-нибудь из того, чему она сама же его и научила, но к чему он добавил мелкие садистские выверты.

А Клэр уже начала наслаждаться этими унижениями, она даже стала нарочно провоцировать его, пока наконец не преуспела сверх своих ожиданий. Это произошло в ее коттедже – они впервые встретились там, потому что всегда существовала опасность внезапного появления Тары, но теперь они оба стали безрассудны.

Клэр дождалась, когда Шон полностью возбудится, его глаза засверкают, губы растянутся в гримасе экстаза, потом извернулась и выскользнула из-под него, а затем встала перед ним на коленях, издевательски хохоча.

Он разозлился, но она успокоила его. Несколько минут спустя она повторила трюк, и на этот раз крепко, болезненно сжала его мужское достоинство, точно так же, как сделала это в их первый вечер у заводи.

А через секунду она уже распласталась, наполовину свесившись с кровати, почти без сознания, оба ее глаза быстро заплывали, прячась в фиолетовых вздутиях, а губы были разбиты о зубы, и из носа капала кровь. Шон навис над ней. Он побелел от бешенства, сжимал кулаки и дрожал. Он схватил Клэр за темные волосы и заставил принять его разбитыми окровавленными губами. После этого стало предельно ясно, что он – ее хозяин.

Клэр пропустила три дня занятий, пока не сошли самые сильные припухлости и не поблекли синяки, а потом надевала во время уроков темные очки. Проходя мимо Шона, стоявшего у мольберта, она терлась об него, как кошка, а он ждал ее после уроков.

Шон довольно долго терпел, прежде чем похвастался своей победой, но Снотти Арбутнот отказался ему поверить.

– Да ты просто свихнулся, если думаешь, что я такое проглочу, – поддразнил он Шона. – Считаешь меня зеленым как капуста? Ты и Марш Меллоу – ты хочешь сказать, что тебе это приснилось!

Шону оставалось только одно, кроме кулаков.

– Ладно, я тебе докажу.

– Приятель, это было бы классно!

– Так и будет, – мрачно заверил его Шон.

Днем в следующую субботу он спрятал Снотти в кустах протеи у водопада, а для пущей убедительности снабдил его биноклем, который подарил ему дед на четырнадцатилетие.

– Давай возьмем подушки с кушетки, – предложил он Клэр, когда та пришла в летний домик. – Положим их на лужайке на берегу. На солнце будет теплее.

Клэр с готовностью согласилась.

Снотти Арбутнот был почти не в состоянии говорить, когда на следующий день встретился с Шоном у школьных ворот.

– Черт возьми, приятель, я и представить не мог, что люди такое вытворяют! Я хочу сказать, поверить невозможно! Когда она… ну, ты понимаешь… когда она действительно… я думал, что прямо там и помру!

– Так я говорил правду? – резко спросил Шон. – Или я тебе лгал?

– Приятель, это просто супер! Титанически! Слушай, Шон, я всю ночь простыни пачкал после такого, я не шучу! Ты дашь мне посмотреть еще разок, а? Пожалуйста, Шон!

– В следующий раз это будет не бесплатно, – ответил Шон.

Хотя выступление перед зрителем наполнило его жаждой демонстрации, Шон все же ожидал отказа, но когда Снотти без колебаний спросил: «Сколько, Шон? Просто назови цену!» – Шон пристально посмотрел на него.

Политикой Шасы было снабжать сыновей весьма скромными карманными деньгами, это он унаследовал от своей матери. «Они должны научиться ценить деньги» – таким был семейный принцип.

Даже Снотти, чей отец был всего лишь хирургом, имел в своем распоряжении в четыре раза больше, чем Шон. Плата за «защиту», которую Шон вымогал у младших, – эту идею он подхватил из фильма с Джорджем Рафтом в «Одеоне», – более чем удваивала его доход. Тем не менее он всегда нуждался в наличных, а Снотти мог позволить себе платить.

– Два фунта, – предложил Шон.

Он знал, что именно столько дают Снотти в неделю, но тот просиял:

– Договорились, приятель!

Но лишь когда Снотти в следующую субботу действительно вложил в ладонь Шона две смятые банкноты, Шон полностью осознал финансовый потенциал истории.

Клэр едва ли могла понять, что находится на сцене. Кусты протеи были густыми, шум водопада заглушал невольные вскрики или хихиканье, да и в любом случае, как только они начинали, Клэр становилась глухой и слепой ко всему остальному. Шон назначил Снотти своим билетером и организатором. Комиссионными за это стало свободное посещение самим Снотти всех субботних спектаклей. Они неохотно решили ограничиться десятью зрителями зараз, но даже это означало восемнадцать фунтов каждую неделю. Все продолжалось почти три месяца, и это уже являлось чудом, потому что после первой распродажи билетов все старшие классы сгорали от любопытства.

Сарафанное радио работало отлично, и Снотти смог требовать платы за места заранее, и даже при этом его список был длиной до начала каникул, а половина парней так старались накопить нужные два фунта, что продажи в школьном киоске со сладостями катастрофически упали. Снотти пытался уговорить Шасу на спектакль посреди недели или, по крайней мере, на увеличение количества зрителей в субботу, но тут первые слухи добрались до учительской.

Учитель истории, проходя мимо окна одной из раздевалок, случайно услышал, как двое парней восторженно обсуждали спектакль, состоявшийся в прошлую субботу. Директор просто не смог всерьез отнестись к сообщению. Сама идея была абсурдной. Тем не менее он знал, что его долг – поговорить с мисс Ист, хотя бы для того, чтобы предупредить ее о распространяющихся отвратительных сплетнях.

Он зашел в класс рисования после занятий, вечером в пятницу, в самый неподходящий момент. Клэр к этому времени утратила всякую осмотрительность, для нее все превратилось в некое самоуничижительное безумное неистовство. Они с Шоном были в кладовке за классом рисования и лишь через несколько секунд сумели заметить, что рядом с ними находится директор.

На Шасу это свалилось как снег на голову. Исключение Шона из Бишоп-колледжа было подобно снаряду, разорвавшемуся прямо в Вельтевредене. Когда это произошло, Шаса находился в Йоханнесбурге, и его пришлось вызвать со встречи с представителями профсоюза шахтеров, чтобы ответить на звонок директора. По открытой линии директор не мог вдаваться в подробности, и Шаса сразу же вылетел обратно в Кейптаун и с аэродрома помчался в колледж.

Пораженный и кипящий гневом от тех ужасов, что сообщил ему директор, Шаса на ревущей скорости погнал «ягуар» вокруг нижних склонов Столовой горы к Вельтевредену.

Ему с самого начала не понравилась женщина, которую Тара поселила в их коттедже. Она представляла собой все то, что Шаса презирал, с ее огромной вульгарной грудью и глупыми претензиями на то, что она выглядит авангардной и артистичной. Ее картины были ужасающей смесью примитивных красок и детских ракурсов, и она старалась скрыть недостаток таланта и вкуса за португальскими сигаретами, сандалиями и юбками ослепительных расцветок. Шаса решил сначала расправиться с ней.

Однако она сбежала, оставив коттедж в крайнем беспорядке. Шаса в расстройстве и неослабевающей ярости направился в большой дом и закричал на Тару, ворвавшись в холл:

– Где этот мелкий паршивец? Я сдеру с него шкуру!

Другие дети, все трое, выглянули через перила галереи второго этажа, охваченные лихорадкой страха за брата. Глаза Изабеллы казались огромными, как у диснеевского олененка.

Шаса увидел их и проревел, глядя вверх:

– Возвращайтесь в свои комнаты, сейчас же! Вас это тоже касается, юная леди!

Они тут же бросились наутек. Вслед им Шаса заорал:

– И передайте вашему братцу, что я его жду в оружейной, немедленно!

Все трое наперегонки помчались по коридору детского крыла, каждый желал стать первым доставщиком страшной угрозы. Оружейная комната была семейным эквивалентом Тауэр-Грин, где казнили королев.

Гаррик первым очутился у запертой двери комнаты Шона и заколотил в нее.

– Папа требует тебя сейчас же! – крикнул он.

– В оружейной! – догнал его Майкл, а Изабелла, отставшая от них, пропищала, задыхаясь:

– Он хочет содрать с тебя шкуру!

Она буквально пылала и дрожала от рвения, отчаянно надеясь, что Шон покажет ей свою задницу после того, как папа исполнит свою угрозу. Она и представить не могла, как это должно выглядеть, и задавалась вопросом, превратит ли папа кожу Шона в ковер на полу, как шкуры зебр и львов в оружейной комнате. Это, пожалуй, было самым волнующим событием в ее жизни.

В холле у входа в дом Тара пыталась успокоить Шасу. За все время их брака она видела его в подобном состоянии лишь два или три раза, и каждый раз это случалось тогда, когда он полагал, что пострадали честь или репутация его семьи. Но ее усилия оказались тщетными, потому что он повернулся к ней, сверкая единственным глазом:

– Черт тебя побери, женщина! Прежде всего это твоя вина! Это ты настояла на том, чтобы поселить эту шлюху в Вельтевредене!

Когда Шаса умчался в оружейную, его голос отчетливо донесся наверх, на лестничную площадку, где Шон собирался с духом, чтобы спуститься и предстать перед отцом. Вплоть до этого момента Шон был настолько ошарашен скоростью, с какой развивались события, что не мог отчетливо мыслить. Теперь, спускаясь по ступеням, он лихорадочно готовился к защите. Он прошел мимо матери, все так же стоявшей на шахматных черно-белых квадратах мраморного пола у входа, и она напряженно улыбнулась ему, подбадривая.

– Я пыталась помочь, милый, – прошептала она.

Они никогда не были слишком близки, но на этот раз, в кои-то веки, ярость Шасы сделала их союзниками.

– Спасибо, мама.

Он постучал в дверь оружейной и осторожно приоткрыл ее навстречу отцовскому реву. Потом, тщательно закрыв дверь за собой, Шон вышел в центр, на львиную шкуру, и остановился.

Порка в Вельтевредене была установившимся ритуалом. Стеки для верховой езды лежали на грубом сукне оружейного стола, их было пять, разной длины, веса и «жалящей» силы. Шон знал, что его отец, как обычно, устроит настоящий спектакль, выбирая подходящий для данного случая хлыст, и сегодня почти наверняка возьмет самый длинный, из китового уса. Шон невольно посмотрел на туго набитое сиденье стула перед камином, на которое ему будет предложено лечь, перегнувшись так, чтобы доставать руками до ножек стула с противоположной стороны. Его отец был игроком в поло международного класса, его запястья были подобны стальным пружинам, и по сравнению с его ударами удары директора казались прикосновением пуховки из пудреницы.

Шон намеренно запретил себе бояться и вскинул голову, чтобы спокойно посмотреть на отца. Шаса стоял перед камином, сцепив руки за спиной и покачиваясь на пятках.

– Тебя выгнали из колледжа, – сказал он.

Хотя директор не сказал этого Шону прямо во время своей обличительной речи, новость не слишком его удивила.

– Да, сэр.

– Мне трудно было поверить в то, что я услышал о тебе. Это правда, что ты устраивал представления с этой… этой женщиной?

– Да, сэр.

– И позволял своим дружкам на это смотреть?

– Да, сэр.

– И брал с них деньги за это?

– Да, сэр.

– По фунту с каждого?

– Нет, сэр.

– Что значит «нет»?

– По два фунта, сэр.

– Ты – Кортни, и то, что ты делаешь, напрямую отражается на каждом члене этой семьи. Ты это осознаешь?

– Да, сэр.

– Прекрати это повторять! Ради всего святого, объясни, как ты мог сотворить подобное?

– Она сама начала, сэр. Мне бы такое и в голову не пришло, если бы не она.

Шаса уставился на него, и внезапно его ярость испарилась. Он припомнил себя примерно в таком же возрасте, стоящего перед Сантэн в ожидании наказания. Она не била его, но заставила принять ванну с лизолом и пройти унизительное медицинское обследование. Он вспомнил и девушку, нахальную маленькую шлюшку, всего на год или два старше его самого, с копной выгоревших на солнце волос и лукавой улыбкой… Шаса чуть не улыбнулся себе под нос. Девица дразнила и провоцировала его, доводя до безрассудства, и все же он ощутил странное ностальгическое тепло внутри. Его первая настоящая женщина… он мог бы забыть сотню других, но только не эту.

Шон заметил, как гнев угас в отцовских глазах, и почувствовал, что сейчас самый подходящий момент воспользоваться такой переменой настроения.

– Я понимаю, что навлек скандал на семью, и знаю, что должен принять последствия…

Отцу это должно понравиться, он всегда повторял: «Принимай последствия как мужчина». Шон понял, что отец еще немного смягчился.

– Я понимаю, что вел себя глупо, и перед своим наказанием хотел бы сказать: мне жаль, что я заставил тебя стыдиться своего сына.

Это было не совсем правдой, и Шон инстинктивно ощущал это. Гнев его отца был вызван тем, что Шон попался, но, вообще-то, он в глубине души скорее гордился тем, что его старший доказал свою возмужалость.

– В свое оправдание я могу сказать лишь то, что я ничего не мог с собой поделать. Она довела меня до безумия, сэр. Я не мог больше думать ни о чем другом, кроме… ну, кроме того, чего она от меня хотела.

Шаса полностью его понимал. В свои почти сорок лет он по-прежнему имел такие же проблемы… как там говорила Сантэн? «Это кровь де Тири, нам всем приходится с этим жить». Шаса негромко кашлянул, тронутый честностью и открытостью сына. Он был таким красивым, высоким и сильным, таким храбрым… неудивительно, что та женщина запала на него. Не может он быть по-настоящему дурным, подумал Шаса, возможно, с легкой чертовщинкой, немножко самоуверен, слишком легко и жадно относится к жизни… но не испорчен по-настоящему. «Пожалуй, если попробовать хорошенькую женщину – это смертный грех, то ни для кого из нас нет спасения», – мысленно говорил себе Шаса.

– Я намерен тебя высечь, Шон, – сказал он вслух.

– Да, сэр. Я понимаю.

Ни малейших признаков страха, никакого нытья. Нет, черт побери, решил Шаса, он хороший мальчик. Сын, которым можно гордиться.

Шаса подошел к оружейному столу и взял длинный хлыст из китового уса, самое грозное оружие в его арсенале порок. Шон, не дожидаясь приказа, отправился к стулу и занял предписанное положение. Хлыст просвистел в воздухе и ударил по его телу, а потом Шаса вдруг с отвращением крякнул и швырнул хлыст на стол.

– Это для детишек, а ты больше не ребенок, – сказал он. – Встань, парень.

Шон с трудом мог поверить в свою удачу. Хотя даже единственный удар ужалил его, как целое гнездо скорпионов, он сохранил бесстрастное выражение лица и не предпринял ни малейшей попытки потереть зад.

– Так что же нам с тобой делать? – требовательно спросил отец.

У Шона хватило ума промолчать.

– Ты должен окончить школу, – категорично заявил Шаса. – Нам только нужно найти заведение, куда тебя возьмут.

Это оказалось не так легко, как предполагал Шаса. Он обращался в школу для мальчиков в Рондебоше, потом в Винберге. Все директора знали о Шоне Кортни. Он ведь какое-то время был самым известным учеником на мысе Доброй Надежды.

В конце концов Шона взяли в Академию Костелло, небольшую школу, расположившуюся в дряхлом викторианском особняке по другую сторону охранной природной зоны Рондебош; здесь не слишком строго относились к новичкам. Шон в первый же день с удовлетворением обнаружил, что он уже стал знаменитостью. К тому же здесь, в отличие от закрытых школ, которые он покинул, в классах были девочки, а академические успехи и моральные качества не являлись обязательными условиями для зачисления.

Обнаружив себя в родственной среде, Шон тут же выбрал наиболее многообещающих из товарищей и создал из них банду, которая через год уже правила в маленькой школе. В число избранных входило и с полдюжины самых миловидных и сговорчивых юных леди. Как уже отмечали и его отец, и предыдущий директор, Шон был прирожденным лидером.

Манфред де ла Рей стоял на трибуне. На нем были строгий темный костюм в тонкую полоску и черная фетровая шляпа с узкими полями, с маленькой гвоздикой и листком зеленого папоротника в петлице. Это было нечто вроде униформы националистического кабинета министров.

Полицейский оркестр играл традиционную «Die Kaapse Nooi» – «Девушку из Кейптауна» в энергичном ритме, и шеренги полицейских курсантов старательно маршировали перед трибуной с винтовками FN. Каждый взвод, поравнявшись с трибуной, салютовал Манфреду, и он отвечал на салют.

Это было великолепное представление – новенькие синие мундиры, сверкающая медь, отражающая белый солнечный свет высокогорного вельда. Атлетичные молодые мужчины, полные достоинства и энергичные, шли в безупречном строю, их очевидная преданность делу и патриотизм наполняли Манфреда де ла Рея чувством огромной гордости.

Манфред стоял по стойке смирно, пока курсанты шли мимо него, а затем выстроились для смотра на открытом плацу перед трибуной. Оркестр завершил игру барабанной дробью и умолк. Сверкающий парадной формой полицейский генерал подошел к микрофону и коротко представил министра, а потом отступил, освобождая место у микрофона для Манфреда.

Манфред с особой тщательностью подготовил свою речь, но, прежде чем заговорить, он не удержался от взгляда туда, где в первом ряду среди почетных гостей сидела Хейди. Это был и ее день тоже, она выглядела как светловолосая валькирия, ее прекрасные тевтонские черты подчеркивала широкополая шляпа с букетом искусственных роз. Мало кто из женщин обладал подходящими ростом и осанкой, чтобы надеть такую и не выглядеть глупо, но на Хейди шляпа смотрелась великолепно. Хейди поймала взгляд Манфреда и улыбнулась ему. «Какая женщина! – подумал он. – Она заслуживает места первой леди в этой стране, и я постараюсь, чтобы она ею стала… однажды. И возможно, раньше, чем она ожидает».

Он снова повернулся к микрофону и собрался с мыслями. Он знал, что он неотразимый оратор, и наслаждался тем фактом, что тысячи глаз сосредоточились на нем. Здесь, на трибуне, он чувствовал себя свободно, расслабленно, он полностью владел собой и теми, кто стоял внизу.

– Вы избрали путь служения своему народу африканеров и своей стране, – начал он.

Он говорил на африкаансе, и его упоминание об африканерах прозвучало вполне естественно. Набор полицейских рекрутов почти полностью состоял из африканеров. Манфред де ла Рей и не допустил бы ничего другого. Желательно было, чтобы контроль над силами безопасности в основном принадлежал наиболее надежным элементам нации, наиболее отчетливо понимавшим опасности и угрозы, с которыми им предстоит столкнуться в ближайшие годы. Теперь Манфред перешел к предупреждению самоотверженных молодых людей об этих опасностях.

– Потребуется все наше мужество и сила духа, чтобы противостоять темным силам, что ополчились против нас. Мы должны благодарить нашего Создателя, Господа наших отцов, за завет, данный нашим предкам на поле битвы у Кровавой реки, где Он дал нам свою защиту и руководство. Нам нужно лишь быть непоколебимыми и честными, доверяя Ему, почитая Его, чтобы путь перед нами всегда был прямым.

Манфред завершил речь свидетельством веры, которая вывела африканеров из нищеты и угнетения на их законное место в этой стране:

– Верьте в вашего Бога, верьте в ваш народ, верьте в себя!

Его голос, усиленный в сотню раз, гремел над плацем, и Манфред действительно ощущал божественное благожелательное присутствие рядом с собой, когда смотрел в сияющие лица.

Потом настало время вручения наград. На плацу загремели приказы, синие ряды вытянулись по стойке смирно. К Манфреду подошли два офицера, и один из них держал покрытый бархатом поднос, на котором лежали медали и призы.

Второй офицер начал читать список, вызывая награжденных. Они по одному выходили из рядов, быстрым строевым шагом подходили к Манфреду де ла Рею и замирали перед его внушительной фигурой. Он каждому пожимал руку, а потом прикреплял медали к их груди.

И вот настал главный момент, и Манфред почувствовал, что задыхается от гордости. Последний из награжденных маршировал к нему через плац, и он был самым высоким, умным и стройным из всех остальных. Хейди в первом ряду гостей беззвучно плакала от радости и, не стесняясь, вытирала слезы кружевным платком.

Лотар де ла Рей замер перед своим отцом, полный внимания. Ни один из них не улыбнулся, сохраняя серьезное выражение лица; они смотрели друг другу в глаза, но между ними протекал такой поток чувств, что слова или улыбки были излишними.

Манфред с некоторым усилием прервал это молчаливое единение и повернулся к полицейскому полковнику, стоявшему рядом с ним. Тот подал Манфреду меч, и гравированные ножны сверкнули серебром и золотом, когда Манфред взял его и снова повернулся к сыну.

– Меч чести, – сказал он. – Носите его с достоинством.

Он шагнул к Лотару и прикрепил прекрасное оружие к белому поясу на талии сына. Они пожали друг другу руки, сохраняя торжественную серьезность, но то, как они это сделали, выражало всю их жизнь, полную любви, гордости и сыновнего долга.

Все снова замерли в стойке смирно, отдавая честь, а оркестр заиграл национальный гимн:

Из синевы наших небес,

Из глубины наших морей…

После этого торжественная часть завершилась, и молодые люди разбежались в поисках своих родных в толпе, послышались взволнованные женские голоса и смех, и юношей встречали долгими жаркими объятиями.

Лотар де ла Рей стоял между своими родителями, меч висел у него на боку, и, пока он пожимал руки бесконечной процессии поздравляющих и скромно отвечал им, ни Манфред, ни Хейди уже не в силах были сдерживать гордых и счастливых улыбок.

– Молодец, Лоти! – Один из друзей Лотара подошел к ним под конец, и парни усмехнулись, пожимая друг другу руки. – Нет сомнений в том, кто здесь наилучший!

– Мне повезло. – Лотар слегка стеснительно засмеялся и постарался сменить тему: – А ты уже знаешь, куда тебя назначили, Ханнес?

– Ja, приятель. Меня отправляют в Наталь, это где-то на побережье. А ты? Может, окажемся вместе?

– Увы, нет, – покачал головой Лотар. – Меня посылают на какую-то маленькую станцию рядом с черным поселением у Феринихинга, в местечко под названием Шарпвиль.

– Шарпвиль? Печально, парень. – Ханнес покачал головой с насмешливым сочувствием. – Я о таком даже не слышал.

– Я тоже. Никто о нем не слышал, – с покорностью судьбе произнес Лотар. – И никто не услышит.

Двадцать четвертого августа 1958 года премьер-министр Йоханнес Герхардус Стрейдом, по прозвищу Лев Ватерберга, внезапно скончался от сердечного приступа. Он возглавлял правительство всего четыре года, но его уход оставил глубокую брешь в гранитных утесах африканерских рядов, и они, как термиты, чей дом подвергся разрушению, бросились его восстанавливать.

Через несколько часов после сообщения о смерти премьер-министра Манфред де ла Рей уже был в кабинете Шасы вместе с двумя высокопоставленными представителями Национальной партии.

– Мы должны постараться удержать в стороне северян, – прямо заявил он. – Мы должны продвинуть своего человека.

Шаса осторожно кивнул. Большинство членов партии по-прежнему смотрели на него как на чужака в кабинете министров. Его влияние на грядущих выборах нового лидера едва ли стало бы решающим, но он готов был наблюдать и учиться, когда Манфред излагал ему их стратегию.

– Они уже выдвинули Фервурда своим кандидатом, – сказал Манфред. – Хорошо, он проработал в сенате почти всю свою карьеру и мало что знает о работе парламента, но имеет репутацию сильного и умного человека. Всем нравится то, как он расправился с черными. Он сделал синонимами слова «Фервурд» и «апартеид». Люди знают, что под его правлением не будет смешения рас, что Южная Африка всегда будет принадлежать белому человеку.

– Ja, – согласился один из тех, что пришли с Манфредом. – Но он слишком жесток. Есть способы управлять людьми и говорить с ними так, чтобы не оскорблять их. Наш кандидат тоже силен. Именно Дёнгес представил акты о групповых территориях и о раздельном представительстве избирателей. Но он умеет действовать более изящно, более утонченно.

– Северяне не хотят утонченности. Они не хотят мягкого премьер-министра с ласковыми словами, они хотят властного человека, а Фервурд говорит прямо, черт возьми, этот человек умеет говорить и не боится работы, и, как все мы знаем, любой, кого так ненавидит английская пресса, не может быть слишком плох.

Они засмеялись, наблюдая за Шасой и ожидая, как он это воспримет. Он по-прежнему был чужаком, их ручным руйнеком, но он не желал доставлять им удовольствие лицезреть ожидаемый результат их насмешек. Шаса непринужденно улыбнулся.

– Фервурд хитер, как старый бабуин, и быстр, как мамба. Нам придется хорошенько потрудиться, чтобы отодвинуть его в сторонку, – согласился он.

Они трудились изо всех сил, все до единого. Шаса был убежден, что, несмотря на то что Дёнгес предложил парламенту суровые расовые законы, он все же самый умеренный и альтруистичный из тех троих, что позволили убедить себя выставить свои кандидатуры на высшую должность в стране.

Как сказал сам доктор Хендрик Фервурд, принимая предложение, «когда человек слышит отчаянный зов своего народа, он не вправе отказаться».

Второго сентября 1958 года прошло закрытое собрание Национальной партии для выборов нового лидера. В собрании участвовали 178 националистов – членов парламента, а также сенаторы-националисты, и слишком короткое пребывание Фервурда в парламенте, казалось, должно было стать его слабой стороной, но обернулось преимуществом. Многие годы Хендрик Фервурд был лидером в сенате и доминировал в верхней палате благодаря силе своей личности и искусству оратора. Сенаторы, послушные и уступчивые, люди, чье положение возвысилось бы и позволило бы правящей партии проводить неприятные законы, единогласно проголосовали за Фервурда.

Дёнгес прошел первый тур, после которого выбыл «Черный» Сварт, кандидат от Свободного государства, но во втором туре, в котором Дёнгес столкнулся с Фервурдом, северяне сомкнули ряды и провели Фервурда в премьеры девяноста восемью голосами против семидесяти пяти.

В тот вечер, когда Хендрик Френс Фервурд обратился по радио к нации уже в роли премьер-министра, он не пытался скрыть тот факт, что его избрание было волей Всемогущего.

– Это Он предопределил, что я должен возглавить народ Южной Африки в новый период его жизни.

Блэйн и Сантэн приехали из Родс-Хилла. Это была семейная традиция – собираться в этой комнате, чтобы послушать важные новости. Здесь они услышали речи и заявления, которые поворачивали знакомый им мир на оси: сообщения о войне и мире, весть о зловещих грибовидных облаках, что поднялись в небесах над японскими городами, о смерти королей и любимых правителей, о восшествии на престол королевы – всему тому, что следовало слушать вместе, они внимали в голубой гостиной Вельтевредена.

И теперь они тихо сидели, когда до них доносился высокий, нервно напряженный, но четкий голос нового премьер-министра, раздражающий, когда он повторял банальности и избитые истины.

– Никто не должен и на мгновение усомниться в том, что моей целью всегда будет поддерживать демократические институты в нашей стране, поскольку они являются самым ценным достоянием западной цивилизации, – говорил им Фервурд. – И право людей с другими убеждениями выражать свои взгляды будет сохранено.

– Только до тех пор, пока эти взгляды будут допускать правительственная цензура, синод голландской реформатской церкви и собрание Национальной партии, – саркастически пробормотал Блэйн, и Сантэн подтолкнула его локтем:

– Пожалуйста, потише, Блэйн, я хочу послушать.

Фервурд перешел к другой знакомой теме – о том, как враги страны намеренно искажают его расовую политику. Это не он придумал слово «апартеид», это сделали другие преданные и блестящие умы, которые предвидели необходимость позволить каждой расе сложного и раздробленного общества развиваться в направлении их собственного отдельного потенциала.

– Я с тысяча девятьсот пятидесятого года был министром по делам коренного населения, и моей обязанностью было придавать единство и весомость этой политике, единственной политике, которая предоставит полные возможности каждой из групп в рамках ее собственного расового сообщества. И в последующие годы мы ни на дюйм не отступим от этого курса.

Тара, слушая, нервно постукивала ногой, но теперь вскочила.

– Извините, – сказала она. – Мне что-то не по себе. Нужно подышать свежим воздухом…

И она поспешно покинула комнату.

Сантэн бросила на Шасу пристальный взгляд, но он улыбнулся и пожал плечами, собираясь отпустить беспечное замечание, но тут голос, доносившийся из радио, снова приковал их внимание.

– А теперь я перехожу к одному из главных, если не самому священному идеалу нашего народа. – Пронзительный голос заполнил всю гостиную. – И это создание республики. Я знаю, что очень многие англоговорящие южноафриканцы, что слушают меня сегодня, преисполнены преданности британской короне. Я также знаю, что эта преданность постоянно мешала им верно оценивать многое и решать реальные проблемы по существу. Идеал монархии слишком часто становился для нас фактором, сеющим разногласия, разделяющим африканеров и англоговорящих, в то время как им следовало бы объединиться. В нынешнем мире деколонизации чернокожие люди и их едва оперившиеся народы начинают превращаться в угрозу Южной Африке, которую мы знаем и любим. Африканеры и англичане больше не могут позволить себе оставаться в стороне, они должны соединить руки в союзе, надежном и сильном, ради идеала новой белой республики.

– Боже мой! – выдохнул Блэйн. – Это что-то новенькое. До сих пор всегда говорили исключительно о республике африканеров, и никто не относился к этому всерьез, в том числе и сами африканеры. Но на этот раз он серьезен, и он уже затеял нечто такое, что поднимет шумиху. Я слишком хорошо помню дебаты по поводу флага в далеком двадцатом году. Они покажутся любовной пирушкой по сравнению с идеей республики…

Он умолк, чтобы дослушать Фервурда.

– Таким образом, я решительно заверяю вас, что с этого момента священная идея республики будет со всей страстью воплощаться в жизнь.

Когда премьер-министр закончил речь, Шаса пересек гостиную и выключил радио; потом он повернулся и, сунув руки в карманы и слегка ссутулившись, посмотрел на присутствующих. На лицах отражались подавленность и потрясение. Полторы сотни лет страна была британской, и это положение придавало ей огромное чувство безопасности и гордости. Теперь все должно было измениться, и семья ощущала страх. Даже самого Шасу охватило странное чувство опустошенности и неуверенности.

– Он не всерьез. Это просто очередная подачка его народу. Они постоянно болтают о республике, – с надеждой произнесла Сантэн, но Блэйн покачал головой:

– Мы пока что не слишком хорошо знаем этого человека. Нам известно лишь то, что он писал, когда был редактором «Трансвалера», и с какой энергией и решительностью он добивался разделения нашего общества. Но есть и еще одно, что мы должны понять. Это человек, который говорит именно то, что думает, и который ничему не позволит встать на своем пути. – Блэйн потянулся к Сантэн и взял ее за руку. – Нет, дорогая. Ты ошибаешься. Он говорит серьезно.

Они оба посмотрела на Шасу, и Сантэн задала вопрос за них обоих:

– Что ты будешь делать, сhéri?

– Не уверен, что у меня будет какой-то выбор. О нем говорят, что он не выносит никаких возражений, а я возражал ему. Я выступал за Дёнгеса. Возможно, меня не окажется в списке, когда в понедельник он огласит состав кабинета министров.

– Трудно будет снова перебраться на задние скамьи, – заметил Блэйн.

– Слишком трудно, – кивнул Шаса. – И я не стану этого делать.

– О chéri! – воскликнула Сантэн. – Но ты же не оставишь свой пост… после всего, чем мы пожертвовали, после всех наших трудов и надежд!

– Узнаем в понедельник. – Шаса пожал плечами, стараясь не дать им понять, как сильно он разочарован.

Он держал в руках настоящую власть слишком короткое время, ровно столько, чтобы ощутить ее упоительный вкус. Более того, он знал, как много может предложить своей стране, и многие из его усилий уже почти готовы принести плоды. Было бы тяжело видеть, как они вянут и умирают вместе с его собственными амбициями до того, как он хотя бы успел испробовать их сладкий вкус, но Фервурд выкинет его из своего кабинета. Шаса ни на мгновение не мог в этом усомниться.

– «Если ты можешь встретить и триумф, и бедствия…» – вольно процитировала Сантэн и весело засмеялась, лишь с едва заметной дрожью в голосе. – А теперь, милый, давай-ка откроем бутылочку шампанского. Это единственный способ совладать с теми, кто воображает себя Киплингом.

Шаса вошел в свой кабинет в здании парламента и с сожалением огляделся. Кабинет принадлежал ему пять лет, а теперь придется уложить свои книги, картины и мебель; панели и ковровое покрытие он может оставить как дар нации. Но Шаса надеялся оставить в наследство нечто большее и потому, поморщившись, сел за свой стол в последний раз и попытался разобраться, где он допустил ошибку и что мог бы сделать, если бы ему позволили. На столе зазвонил телефон, и Шаса снял трубку прежде, чем ответил секретарь в приемной.

– Это секретарь премьер-министра, – сообщил голос в трубке.

На мгновение Шаса подумал о покойном, а не о его преемнике.

– Премьер-министр хотел бы видеть вас как можно скорее.

– Конечно, я приду прямо сейчас, – ответил Шаса и, повесив трубку, подумал: «Значит, он хочет получить удовольствие, лично выгнав меня».

Фервурд заставил его ждать всего десять минут, а потом, когда Шаса вошел в кабинет, встал из-за стола, чтобы извиниться:

– Простите меня. Очень хлопотливый день.

Шаса понимающе улыбнулся. Это не была вынужденная улыбка, потому что Фервурд пустил в ход все свое невероятное обаяние, его голос звучал мягко, убаюкивающе, в отличие от резкого высокого тона публичных выступлений, и он даже обошел стол и добродушно пожал Шасе руку.

– Но, конечно, я должен поговорить с вами, как говорил со всеми новыми членами моего кабинета министров.

Шасу это настолько ошарашило, что он выдернул руку из ладони премьера, и они посмотрели в глаза друг другу.

– Я просмотрел документы Министерства рудной промышленности и, конечно, вижу, что никто не сможет делать эту работу лучше, чем вы. Мне понравилось ваше выступление перед прежним кабинетом. Вы знаете, о чем говорите.

– Не могу притвориться, что не удивлен, премьер-министр, – негромко произнес Шаса, и Фервурд усмехнулся:

– Иногда полезно быть непредсказуемым.

– Но почему? – спросил Шаса. – Почему я?

Фервурд склонил голову набок в типичном вопросительном жесте, но Шаса не отступал:

– Я знаю, что вы человек прямой, премьер-министр, поэтому скажу откровенно. У вас нет причин хорошо ко мне относиться или считать своим союзником.

– Это верно, – согласился Фервурд. – Но мне не нужны подхалимы. Их у меня хватает. Что я считаю существенным, так это работу, которую вы делаете, а она жизненно важна для постоянного благополучия нашей страны, и нет никого, кто делал бы ее лучше. Уверен, мы научимся трудиться вместе.

– И это все, премьер-министр?

– Вы упомянули о том, что мне нравится говорить прямо. Отлично, но это еще не все. Вы, возможно, слышали, что я начал премьерство с призыва к объединению двух частей белого населения, с призыва к бурам и британцам забыть износившуюся антипатию и бок о бок строить республику. И как бы это выглядело, если бы в следующую минуту я выгнал единственного англичанина в моем правительстве?

Они оба засмеялись, а потом Шаса покачал головой.

– В вопросе республики я буду против вас, – предупредил он и заметил, как на мгновение промелькнуло ледяное монолитное эго человека, никогда не склонявшегося перед противоположными взглядами, но щель тут же закрылась, и Фервурд усмехнулся:

– Тогда мне придется убеждать вас, что вы ошибаетесь. А пока вы будете моей совестью. Как там звали этого персонажа из истории Диснея?

– Из какой именно истории?

– О кукле… Пиноккио, да? Как звали сверчка?

– Сверчок Джимини, – ответил Шаса.

– Да, пока что вы будете моим сверчком Джимини. Согласны на такую задачу?

– Мы оба знаем, что это мой долг, премьер-министр.

Сказав это, Шаса цинично подумал: «Разве это не примечательно, что, когда амбиции что-либо диктуют, с готовностью возникает и долг это делать?»

В тот вечер они ужинали вне дома, но Шаса, как только оделся, поднялся в комнату Тары, чтобы сообщить ей новости.

Она наблюдала за ним в зеркало, пока он объяснял, почему принял назначение. Выражение ее лица было серьезным, но в голосе звучали нотки презрения, когда она сказала:

– Я в восторге за тебя. Я знаю, это именно то, чего ты хотел, и понимаю, что теперь ты будешь так занят, что даже не заметишь, как я уйду.

– Уйдешь? – резко повторил он.

– Наша сделка, Шаса. Мы договорились, что я могу уезжать на некоторое время, когда почувствую в этом необходимость. Конечно, я вернусь – это тоже часть сделки.

Шаса явно испытал облегчение.

– Куда ты отправляешься и надолго ли?

– В Лондон, – ответила она. – И меня не будет несколько месяцев. Я хочу прослушать курс археологии в Лондонском университете.

Тара изо всех сил старалась скрыть это от Шасы, но она была безумно, лихорадочно возбуждена. Она получила весточку от Молли как раз в этот день, сразу после объявления нового состава кабинета министров. У Молли было для нее сообщение. Мозес наконец-то вызвал Тару, и она уже заказала билеты для Бенджамина, Мириам и себя на «Пенденнис касл» до Саутгемптона. Она повезет ребенка знакомиться с его отцом.

Отплытие большого корабля всегда было захватывающим событием, к которому могли радостно присоединиться жители города независимо от положения в обществе. Палубы были заполнены шумными толпами. Бумажные ленты соединяли высокий корабль с пристанью паутиной ярких красок, трепетавших на юго-восточном ветерке. Чернокожие музыканты на причале соперничали с корабельным оркестром, игравшим на прогулочной палубе, и в ответ любимой в Кейпе «Алабаме» неслись звуки «Да пребудет с тобой Бог до нашей новой встречи».

Шасы среди провожающих не было. Он улетел к заливу Уолфиш, чтобы решить некоторые непредвиденные проблемы на рыбной фабрике. Не было и Шона, он сдавал письменный экзамен в школе Костелло, но Блэйн и Сантэн привели остальных троих детей, чтобы проводить Тару в долгое путешествие.

Они стояли маленькой семейной группой, окруженные толпой, и каждый держал в руках бумажную ленту и махал Таре, стоявшей на палубе первого класса. Когда между причалом и бортом корабля появилась брешь, загудела туманная сирена, а ленты начали рваться и поплыли по темной воде внутреннего залива. Буксиры развернули нос огромного корабля, чтобы он направился на вход в залив, и под кормой заработал гигантский винт, взбивая воду в пену и унося корабль в Столовую бухту.

Тара радостно поспешила по коридору к своей каюте первого класса. Она лишь слегка запротестовала, когда Шаса настоял на том, чтобы она отменила первоначальный заказ в туристическом классе.

– Дорогая, на борту будет множество наших знакомых! Что они подумают, увидев, что моя жена путешествует в дешевой каюте третьего класса?

– Не третьего, Шаса, туристического!

– Все, что ниже палубы «А», относится к третьему классу, – заявил Шаса.

Теперь Тара лишь радовалась его снобизму, потому что первый класс давал ей уединение и она могла держать при себе Бена. А если бы ее увидели на общей палубе с цветным ребенком, это могло возбудить любопытство. Как и подчеркнул Шаса, на борту было слишком много внимательных глаз, и сообщения об этом могли умчаться к Шасе, словно почтовые голуби. Однако Мириам Африка благодушно согласилась надеть форму служанки и играть роль горничной Тары во время всей поездки. Ее муж с неохотой отпустил Мириам в Англию, сердясь из-за нарушения привычного уклада жизни. Тара щедро вознаградила его за неудобства, и Мириам поднялась на борт с ребенком, который был записан как ее собственный.

В течение всего плавания Тара почти не покидала свою каюту, отклоняя приглашения капитана присоединиться ко всем за его столом и избегая коктейльных вечеринок и танцев. Она не уставала от общения с сыном Мозеса. Ее любовь была голодом, который невозможно было утолить; и даже когда Бенджамин, утомленный ее вниманием, засыпал в кроватке, Тара постоянно маячила над ним.

– Я люблю тебя, – шептала она мальчику. – Ты лучший в мире после твоего папочки!

Она вообще не думала о других своих детях, даже о Майкле.

Она приказала, чтобы еду доставляли ей в каюту, и ела вместе с Бенджамином, почти ревниво перенимая заботу о нем у Мириам. Лишь поздно вечером она с огромной неохотой позволяла унести его в туристическую каюту на нижней палубе.

Дни пролетали незаметно, и наконец, держа Бенджамина за руку, Тара сошла по трапу корабля в Саутгемптоне и пересела на поезд, чтобы отправиться в Лондон.

Опять же по настоянию Шасы, она сняла номер-люкс в Дорчестере, в отеле, в котором всегда останавливались члены их семьи, и взяла скромный номер для Мириам и малыша, причем за него запросила отдельный счет и уплатила наличными из собственного кармана, чтобы Шаса не увидел упоминания о нем в отчете банка.

Когда Тара регистрировалась в отеле, на стойке портье ее уже ждала записка от Мозеса. Тара сразу узнала почерк. Она открыла конверт, едва войдя в номер, и тут же ее пробрало холодком разочарования. Мозес писал очень официально:

Дорогая Тара!

Мне жаль, что я не смог тебя встретить. Однако мне просто необходимо присутствовать на важных переговорах в Амстердаме с нашими друзьями. Я немедленно свяжусь с тобой по возвращении.

Искренне твой,

Мозес Гама

Холодный тон письма и несбывшиеся ожидания ввергли Тару в черную меланхолию. Без Мириам и ребенка она бы просто отчаялась. Однако дни ожидания они коротали в городских садах и зоопарке, а также в долгих прогулках по берегу реки и по чарующим извилистым улочкам Лондона. Она делала покупки для Бенджамина у «Марка и Спенсера» и «Си-энд-Эй», избегая универмага «Харродс» и «Селфриджес», куда частенько наведывался Шаса.

Тара записалась на курс африканской археологии в университете. Она не была уверена в том, что Шаса не станет этого проверять. И в соответствии с ожиданиями Шасы она даже оделась в самый скромный костюм, дополнив его жемчугом, и, взяв такси, отправилась с визитом вежливости к послу Южной Африки. Здесь она не смогла отказаться от приглашения на обед и была вынуждена радостно улыбаться во время трапезы; меню и винная карта, а заодно и гости могли быть перенесены сюда прямиком с аналогичного мероприятия в Вельтевредене. Тара слушала редактора «Дейли телеграф», сидевшего рядом с ней, но то и дело поглядывала в окна на высокую колонну Нельсона и страстно жаждала быть свободной, как стая голубей, что кружили над ней. Исполнив долг, она наконец сбежала, как раз вовремя, чтобы вернуться в Дорчестер к вечернему купанию Бена.

Она купила ему пластмассовый буксир в магазине игрушек «Хэмли», и лодка имела огромный успех: Бен, сидя в ванне, восторженно хихикал, когда буксир кружил возле него.

Тара смеялась и вытирала руки, когда в ванную комнату вошла Мириам.

– Там кое-кто хочет тебя видеть, Тара.

– Кто же это? – осведомилась Тара, не поднимаясь с колен.

– Он не назвался, – невозмутимо ответила Мириам. – Я закончу тут с Беном.

Тара колебалась, ей не хотелось провести без сына ни единой минуты.

– Ладно, – согласилась она.

С полотенцем в руках Тара пересекла гостиную и резко остановилась в дверях прихожей.

Потрясение было настолько сильным, что она побледнела и пошатнулась, и ей пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы устоять на ногах.

– Мозес… – прошептала она, уставившись на него.

Он был в длинном коричневом пальто, на котором поблескивали дождевые капли. Пальто словно еще больше подчеркивало его рост и ширину плеч. Тара и забыла о силе и величии его присутствия. Он не улыбался, просто смотрел на нее пронизывающим взглядом, от которого замирало сердце.

– Мозес… – повторила она и нервно шагнула ему навстречу. – О боже, ты и не представляешь, как медленно тянулись те годы, пока я тебя не видела…

– Тара. – Его голос сотряс каждую клеточку ее существа. – Моя жена.

И он протянул к ней руки.

Тара бросилась к нему, а он обнял ее и прижал к себе. Она спрятала лицо у него на груди и вцепилась в него, вдыхая насыщенный мужской запах его тела, такой же теплый и волнующий, как травянистые ароматы африканского полудня. Несколько секунд они не двигались и не произносили ни слова, только тело Тары время от времени невольно содрогалось, а из ее горла вырывались тихие стоны.

Потом он мягко отстранил Тару, взял ее лицо в ладони и приподнял, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Я думал о тебе каждый день, – сказал он, и Тара внезапно заплакала.

Слезы лились по ее щекам, скапливаясь в уголках рта, так что, когда он поцеловал ее, губы Тары были солеными.

Мириам вывела к ним Бенджамина, чистого и сухого, одетого в новую голубую пижаму. Он серьезно уставился на отца.

– Приветствую тебя, сын мой, – прошептал Мозес. – Расти сильным и прекрасным, как твоя родина.

Таре показалось, что ее сердце вот-вот остановится от гордости и чистой радости оттого, что она впервые видит их вместе.

Хотя цвет их кожи отличался – Бенджамин казался шоколадным мороженым, в то время как кожа Мозеса отливала янтарем и африканской бронзой, – Тара видела сходство в очертаниях их голов, подбородков, лбов… У них были одинаковые широко расставленные глаза, одинаковые носы и губы, и для нее они были самыми прекрасными существами в ее жизни.

Тара оставила за собой номер в Дорчестере, так как знала, что Шаса свяжется с ней через отель и что любое приглашение от посла Южной Африки или письмо из университета тоже будут адресованы туда. Но сама она перебралась в квартиру Мозеса на Бейсуотер-роуд.

Квартира принадлежала императору Эфиопии, и держали ее для его дипломатического штата. Однако Хайле Селассие предоставил ее в распоряжение Мозеса на любое нужное время. Это были большие беспорядочно обставленные апартаменты с темными комнатами и странной смесью мебели: здесь были и потертые западные диваны, и большие кресла, накрытые шерстяными эфиопскими коврами ручной работы, и гобелены на стенах… Украшениями служили африканские артефакты, резные статуэтки из черного дерева, двуручные палаши, бронзовые сомалийские щиты и коптские распятия и иконы в окладах из самородного серебра с полудрагоценными камнями.

Спали они на полу, на африканский манер, на тонком жестком матрасе, набитом кокосовым волокном. Мозес даже пользовался маленькой деревянной табуреткой вместо подушки, но Тара так и не смогла к ней привыкнуть. Бенджамин ночевал вместе с Мириам в спальне в конце коридора.

Занятия любовью были такой же естественной частью жизни Мозеса Гамы, как еда, питье или сон, и все же его искусство и внимание к ее потребностям оставались источником бесконечного изумления и восторга для Тары. Больше всего на свете ей хотелось выносить для него еще одного ребенка. Она сознательно старалась открыть перед ним свою утробу, желая, чтобы она расцвела, как цветок, и приняла его семя, и еще долго после того, как он засыпал, она лежала, крепко сжимая бедра и приподняв колени к животу, чтобы не пролить драгоценные капли, воображая себя чем-то вроде губки или мехов, которые втягивают эти капли в глубину ее существа.

И все же время, когда они оставались наедине, было чересчур коротким для Тары, и ее раздражало, что квартира, казалось, постоянно наполнялась незнакомцами. Она терпеть не могла делить с ними Мозеса, желая владеть им одна. Он понимал это, и, когда она вела себя неприветливо и мрачно в присутствии других, он строго напоминал ей:

– Я есть борьба, Тара! Ничто и никто не встанет перед ней. Даже мои собственные желания, даже сама моя жизнь не могут помешать моему долгу. И если ты принимаешь меня, ты должна принести такую же жертву.

Чтобы смягчить суровость своих слов, он подхватывал ее на руки, нес на матрас и занимался с ней любовью до тех пор, пока она не начинала рыдать и метаться, впадая в лихорадку от силы и чуда этой любви, и тогда он говорил ей:

– Ты владеешь мной больше, чем кто-либо когда-то владел. Принимай это без жалоб и будь благодарна за это, потому что никто не знает, когда одному из нас, возможно, придется пожертвовать всем этим. Живи мгновением, Тара, живи сегодня ради нашей любви, потому что завтра может не наступить.

– Прости меня, Мозес, – шептала она. – Я была такой мелкой и жалкой… Я не стану снова тебя разочаровывать.

Она действительно отодвинула в сторону свою ревность и присоединилась к его работе, и уже смотрела на мужчин и женщин, приходивших на Бейсуотер-роуд, не как на чужаков, вторгавшихся в ее жизнь, а как на товарищей – часть их жизни и борьбы. Потом она начала осознавать, какой изумительный срез общества они представляют. Большинство из них были африканцами, высокие кикуйю из Кении, молодые сторонники Джомо Кеньятты, воины мау-мау, а однажды заглянул даже маленький человек с большим сердцем и умом, Гастингс Банда, и провел с ними целый вечер. Приходили шона и шангааны из Родезии, коса и зулусы из ее родной Южной Африки и даже иногда представители племени Мозеса из Овамболенда. Они создали новую свободную ассоциацию, которую назвали «Организация народов Юго-Западной Африки», и пожелали, чтобы руководил ею Мозес, на что он с охотой согласился. Тара заметила, что ей трудно думать о Мозесе как о представителе какого-то одного племени, его владением была вся Африка, он говорил на большинстве ее языков и понимал особенности страхов и ожиданий разных племен. И если слово «африканец» применимо к единственному человеку, то этим человеком был Гама.

Были и другие, заглядывавшие в квартиру на Бейсуотер-роуд: индусы и мусульмане, люди из северных стран, из Эфиопии и Судана, из Средиземноморской Африки, и некоторые из них до сих пор жили в колониальной тирании, а другие недавно освободились и горели желанием помочь в борьбе товарищам-африканцам.

Приходили также белые мужчины и женщины, говорившие с акцентами Ливерпуля и севера страны или угольных шахт; заглядывали такие белые, которые говорили по-английски с трудом, но обладали горячими сердцами патриотов, это были люди из Польши и Восточной Германии, вообще из Советского блока, а кое-кто даже из самой России. И все обладали одинаковой любовью к свободе и ненавидели угнетение.

Пользуясь неограниченным кредитом, который предоставил ей Шаса в своем лондонском банке, Тара набивала квартиру отличной едой и напитками, испытывая мстительное удовольствие при мысли о том, что она платит деньгами Шасы за наилучшие бифштексы и баранину, за рыбу тюрбо, камбалу и омаров.

Она впервые наслаждалась, заказывая бургундское и кларет с лучших, прославленных виноградников, о которых столь важно рассуждал Шаса на ужинах с гостями. Она восторженно смеялась, наблюдая, как враги всего того, за что выступал Шаса, те, кого правительство Южной Африки называло «носителями тьмы», пили эти вина так, словно это была кока-кола.

Тара уже давным-давно сама не готовила еду, шеф-повар Вельтевредена пришел бы в ужас, если бы она попыталась это сделать, но теперь она с удовольствием работала на кухне вместе с другими женщинами. Жены индусов показали ей, как готовить потрясающее карри, арабки умели готовить барашка десятком восхитительных способов, так что каждое блюдо превращалось в пир и приключение. К ним приходили все, от бедных студентов до глав революционных правительств и лидеров в изгнании, приходили поговорить и составить планы, поесть и выпить и обменяться идеями даже более головокружительными, чем вина, которые наливала им Тара.

Мозес Гама всегда был в центре всеобщего внимания. Само его присутствие словно воодушевляло и направляло их энергию, и Тара понимала, что он налаживает связи, выковывает преданность и дружбу, чтобы перенести борьбу на следующий уровень. Она бесконечно гордилась им и немножко гордилась своим небольшим участием в этих грандиозных замыслах. Впервые в своей жизни она чувствовала себя полезной и важной. До настоящего времени она тратила дни на банальные и незначительные дела. Сделав ее частью своего дела, Мозес наконец превратил ее в цельную личность. И пусть это казалось невозможным, но за эти волшебные месяцы ее любовь к нему усилилась в сотни раз.

Иногда они путешествовали вместе, если Мозеса приглашали выступить перед какими-то важными людьми или встретиться с представителями иностранной державы. Они ездили в Шеффилд и Оксфорд, чтобы обратиться к представителям противоположных сторон политического спектра: британской коммунистической партии и Ассоциации консервативных студентов. Однажды на выходных они летали в Париж, чтобы повидаться с представителями французского Министерства иностранных дел, а через месяц даже отправились вместе в Москву. Тара путешествовала по своему британскому паспорту и провела все дни в Москве, осматривая достопримечательности с гидом из «Интуриста», а Мозес занимался тайными переговорами в кабинетах четвертого управления, чьи окна выходили на улицу Горького.

Когда они вернулись в Лондон, Мозес и несколько его друзей, беженцев из Южной Африки, организовали митинг протеста на Трафальгарской площади, прямо напротив внушительного здания посольства Южной Африки с колоннадой и фризом со звериными головами. Тара не смогла присоединиться к демонстрации, потому что Мозес предупредил ее о возможном присутствии фотографов с телеобъективами, которые могли делать снимки прямо из окон, и запретил ей демонстрировать себя как участника расовой борьбы. Она была слишком ценна для их дела. Вместо этого Тара совершила восхитительно ироничный шаг и позвонила послу. Он снова пригласил ее на обед. И она наблюдала за происходящим из его собственного кабинета, сидя в одном из удобных кресел в великолепной комнате, обшитой деревянными панелями, в то время как внизу, на площади, Мозес стоял под плакатом «АПАРТЕИД – ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ!» и произносил речь перед пятью сотнями демонстрантов. Ей было только жаль, что ветер и уличное движение помешали ей расслышать его слова. Но он повторил все вечером, когда они лежали рядом на жестком матрасе на полу их спальни, и Тара восхищалась каждым словом.

Как-то приятным английским утром они гуляли рука об руку по Гайд-парку, а Бенджамин бросал крошки уткам в пруду.

Они наблюдали за всадниками на Роттен-роу и восхищались весенними цветами в парке, направляясь к Уголку ораторов.

На лужайках отдыхающие пользовались теплым не по сезону солнцем, и многие мужчины сняли рубашки, а девушки, развалившись на траве, задрали юбки до бедер. Любовники бесстыдно обнимались, и Мозес нахмурился. Такое поведение оскорбляло его африканское чувство приличия.

Когда они добрались до Уголка ораторов, они прошли мимо воинствующих гомосексуалистов и ирландских республиканцев, стоявших на перевернутых ящиках для молочных бутылок, и направились дальше, к группе чернокожих выступающих. Мозеса сразу узнали, и с полдюжины мужчин и женщин поспешили ему навстречу; все они были цветными южноафриканскими беженцами, и каждый спешил сообщить ему новость:

– Их оправдали…

– Их освободили…

– Нокве, Макгато, Нельсон Мандела – все они свободны!

– Судья Румпф счел всех до единого невиновными в государственной измене!..

Мозес Гама застыл на месте и уставился на окруживших его; все эти сыновья и дочери Африки радостно пританцовывали и смеялись на неярком английском солнце.

– Поверить не могу, – сердито огрызнулся Мозес, и кто-то тут же протянул ему смятый «Обсервер».

– Вот! Читай! Это правда!

Мозес вырвал газету из протянувшей руки. И быстро просмотрел статью на первой странице. Его лицо стало замкнутым и жестким, он внезапно сунул газету в карман и протолкался наружу из толпы. Он зашагал прочь по асфальтированной дорожке, высокий и отстраненный, и Таре пришлось бежать вместе с Бенджамином, чтобы догнать его.

– Мозес, подожди нас!

Он даже не оглянулся на нее, но его гнев был виден в напряжении плеч и крепко сжатых губах.

– В чем дело, Мозес, что тебя так рассердило? Нам бы радоваться, что наши друзья на свободе! Пожалуйста, скажи, Мозес!

– Разве ты не понимаешь? – резко произнес он. – Ты разве настолько глупа, что не видишь, что произошло?

– Я не… Извини, я…

– Они вышли из всех этих передряг с огромным авторитетом, в особенности Мандела! Я думал, что он проведет остаток жизни в тюрьме или, еще лучше, они его просто повесят.

– Мозес! – Тара была потрясена. – Как ты можешь такое говорить? Нельсон Мандела – твой товарищ…

– Нельсон Мандела – мой соперник до самого конца, – отрезал Мозес. – В Африке может быть только один правитель – или он, или я.

– Я не понимаю…

– Ты вообще мало что понимаешь, женщина. Да тебе и незачем. Ты должна уметь лишь одно – подчиняться мне.

Тара раздражала его переменами настроения и ревностью. Ему с каждым днем становилось все труднее принимать ее приторное обожание. Ее мягкая бледная кожа начала вызывать у него отвращение, и с каждым разом ему становилось все труднее изображать страсть. Он с нетерпением ждал дня, когда сможет избавиться от нее, но этот день еще не наступил.

– Прости, Мозес, если я оказалась такой бестолковой и рассердила тебя…

Дальше они шли молча, но, когда вернулись к озеру Серпентайн, Тара робко спросила:

– Что ты теперь будешь делать?

– Я должен заявить права на свое законное место вождя народа. Я не могу позволить Манделе играть на открытом поле.

– Что ты будешь делать? – повторила свой вопрос Тара.

– Я должен вернуться… вернуться в Южную Африку.

– О нет! – задохнулась Тара. – Ты не можешь этого сделать! Это слишком опасно, Мозес! Они тебя схватят сразу, как только ты ступишь на африканскую землю!

– Нет, – покачал головой Мозес. – Нет, если ты мне поможешь. Я останусь в подполье, но мне нужна будешь ты.

– Конечно! Все, что тебе нужно… но, дорогой, чего ты надеешься достичь, так сильно рискуя?

Мозес с усилием притушил свой гнев и посмотрел сверху вниз на Тару:

– Ты помнишь, где мы впервые встретились, тот первый раз, когда мы заговорили друг с другом?

– В коридоре парламента, – с готовностью ответила Тара. – Я никогда этого не забуду.

Мозес кивнул:

– Ты спросила меня, что я там делаю, а я ответил, что однажды объясню тебе. Этот день настал.

Он говорил еще час, мягко, убедительно, и по мере того, как она слушала, ее эмоции то взлетали, то падали, чередуясь между неистовой радостью и пронизывающим ужасом.

– Так ты поможешь мне? – спросил он наконец.

– О, я так боюсь за тебя…

– Ты сделаешь это?

– Я не в чем не могу тебе отказать, – прошептала Тара. – Ни в чем.

Неделю спустя Тара позвонила Сантэн в Родс-Хилл и была удивлена качеством связи. Она поговорила по очереди с каждым из детей. Шон отвечал односложно и, похоже, с облегчением уступил телефон Гарри, а тот разговаривал серьезно и педантично, он ведь уже учился на первом курсе бизнес-школы. Тара как будто говорила с маленьким старичком, а единственной темой, интересовавшей Гарри, был тот факт, что отец наконец позволил ему работать часть дня в качестве офисного помощника в «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию».

– Отец платит мне два фунта и десять шиллингов в день! – с гордостью сообщил он. – И скоро у меня будет свой кабинет с моим именем на двери!

Майкл, когда подошла его очередь, прочитал ей стихи собственного сочинения о море и чайках. Стихи были действительно хороши, так что Тара искренне выразила восторг.

– Я очень люблю тебя! – прошептал Майкл. – Пожалуйста, возвращайся домой поскорее!

Изабелла держалась раздражительно.

– А что ты привезешь мне в подарок? – требовательно спросила она. – Папа купил мне золотой кулон с настоящим бриллиантом…

И Тара ощутила немножко виноватое облегчение, когда дочь вернула трубку Сантэн.

– Не беспокойся насчет Беллы, – успокоила Сантэн Тару. – У нас тут небольшой конфликт, и мадемуазель взъерошила перышки.

– Я хочу найти какой-то подарок для Шасы, – сказала ей Тара. – Нашла тут совершенно потрясающий средневековый алтарь, который переделали в сундук. И подумала, что он отлично подошел бы для его кабинета в парламенте. Ты не могла бы измерить стену справа от его письменного стола, под картиной Пирнифа? Я хочу быть уверена, что он поместится там.

Сантэн как будто слегка недоумевала. Для Тары было необычно проявлять хоть какой-то интерес к антикварной мебели.

– Конечно, я измерю все для тебя, – с сомнением в тоне ответила она. – Но не забывай, у Шасы весьма консервативные вкусы… я бы не стала выбирать для него нечто слишком… э-э… – Она деликатно замялась, не желая порочить вкусы Тары. – Слишком броское или яркое.

– Я позвоню тебе завтра вечером. – Тара словно не слышала совета. – Ты скажешь мне размеры.

Два дня спустя Мозес сопровождал ее, когда Тара снова отправилась к торговцу антиквариатом на Кенсингтон-Хай-стрит. Они вместе самым тщательным образом измерили алтарь изнутри и снаружи. Это была поистине великолепная вещь. Крышка была инкрустирована мозаикой из полудрагоценных камней, по четырем углам красовались фигуры апостолов. Они были вырезаны из слоновой кости и редких пород дерева и украшены позолотой. На панелях изображались сцены мучений Христа, от бичевания до распятия. И лишь после тщательного изучения Мозес удовлетворенно кивнул:

– Да, подойдет отлично.

Тара отдала продавцу банковский чек на шесть тысяч фунтов.

– Для Шасы цена – мерило художественной ценности, – объяснила она Мозесу, пока они ждали, когда за сундуком придут его друзья. – Шесть тысяч означают, что он не сможет устоять и поставит его в кабинете.

Продавцу явно не хотелось передавать сундук в руки троих молодых чернокожих, приехавших в старом фургоне по вызову Мозеса.

– Это очень хрупкая вещь, – возражал он. – Я бы чувствовал себя куда лучше, если бы вы доверили его упаковку и отправку специалистом нашей фирмы. Я бы рекомендовал…

– Пожалуйста, не тревожьтесь! – постаралась успокоить его Тара. – Теперь я беру на себя всю ответственность.

– Это такое прекрасное произведение искусства! – жалобно произнес продавец. – Я бы просто умер от ужаса, если бы на нем осталась хоть царапина!

Он страдальчески заламывал руки, пока сундук выносили и грузили в фургон.

Неделю спустя Тара самолетом вернулась в Кейптаун.

Через день после того, как сундук забрали на таможне в порту Кейптауна, Тара собрала маленькую компанию избранных в кабинете Шасы, чтобы вручить ему подарок. Премьер-министр не мог присутствовать, но трое министров пришли, и вместе с Блэйном и Сантэн собралось больше десяти человек, чтобы выпить шампанского «Болянже» и восхититься даром.

Тара передвинула георгианский столик палисандрового дерева, который стоял на нужном ей месте у стены, и заменила его сундуком. Шаса догадывался, что ему приготовили. Сантэн обронила осторожный намек, и, конечно, пришел отчет из банка «Ллойдс».

– Шесть тысяч фунтов! – Шаса был ошарашен. – Да это цена нового «роллс-ройса»!

Какого черта думала эта женщина? Не глупо ли было покупать ему некий экстравагантный дар, за который он сам же и заплатил? К тому же, зная вкусы Тары, Шаса страшился увидеть подарок.

Презент был спрятан под покрывалом из венецианских кружев, когда Шаса вошел в кабинет, и Шаса с опаской на него посмотрел, пока Тара произносила красивую речь о том, как многим она ему обязана, какой он замечательный и щедрый муж и какой прекрасный отец ее детям.

Потом Тара торжественно сняла с сундука кружево – и все гости невольно ахнули от восхищения. Фигуры из слоновой кости отливали мягкой сливочной желтизной, а на позолоту легла царственная патина древности. Все подошли поближе, чтобы рассмотреть вещь, а Шаса почувствовал, как его антипатия к подарку быстро растаяла. Он никогда бы и не вообразил, что Тара способна проявить такой высокий вкус. Вместо какого-нибудь ослепительно-яркого чудища, которого он ожидал, он увидел действительно великое произведение искусства, и если его не обманывал инстинкт – а такого никогда не случалось, – это также было первоклассным вложением средств.

– Я надеюсь, тебе нравится? – спросила Тара с необычной для нее робостью.

– Это великолепно! – искренне ответил Шаса.

– Тебе не кажется, что лучше было бы поставить его под окном?

– Мне нравится именно то место, на которое ты его поставила, – решил Шаса, а потом понизил голос, чтобы никто его не услышал. – Иногда ты меня удивляешь, дорогая. Я по-настоящему тронут твоей внимательностью.

– Ты тоже был добр и внимателен, отпустив меня в Лондон, – откликнулась она.

– Я мог бы пропустить сегодняшнее собрание и вернуться домой пораньше вечером, – предложил Шаса, поглядывая на ее грудь.

– Право, мне не хочется, чтобы ты это сделал, – быстро ответила Тара, сама удивленная физическим отвращением, вызванным у нее такой идеей. – Я уверена, что к вечеру уже слишком устану. Это такое напряжение…

– Значит, наша сделка по-прежнему в силе – до последней буквы? – спросил он.

– Думаю, так будет мудрее, – сказала Тара. – А тебе так не кажется?

Из Лондона Мозес вылетел прямиком в Дели и провел ряд дружеских встреч с Индирой Ганди, президентом Индийского национального конгресса. Она тепло ободрила Мозеса и пообещала помощь и признание.

В Бомбее он сел на борт грузового судна, приписанного к Либерии, с польским капитаном. Мозес нанялся туда палубным матросом на рейс до Лоренсу-Маркиша в португальском Мозамбике. Пароход заходил в порт Виктория на Сейшельских островах, чтобы оставить там груз риса, а потом шел прямиком в Африку.

В Лоренсу-Маркише Мозес попрощался с веселым шкипером-поляком и сошел на берег вместе с пятью другими членами команды, которые спешили в знаменитый квартал красных фонарей рядом с портом. Связной Мозеса уже ждал его в сомнительном ночном клубе. Этот человек был старшим членом подпольной организации, которая только начинала вооруженную борьбу против португальского колониального правления.

Они ели огромных, сочных мозамбикских креветок, которыми славился этот клуб, и пили терпкое зеленое португальское вино, обсуждая ход борьбы и обещая друг другу поддержку и помощь.

Когда они поели, агент кивнул одной из девушек в баре, и она подошла к их столу; через несколько минут непринужденной беседы она взяла Мозеса за руку и повела его через заднюю дверь бара в свою комнату в конце двора.

Агент присоединился к ним через несколько минут, и, пока девушка стояла на страже у двери, чтобы предупредить их в случае внезапного появления колониальной полиции, мужчина передал Мозесу заранее приготовленные дорожные документы, небольшой узел с поношенной одеждой и некоторое количество эскудо, достаточное для того, чтобы перейти границу и добраться до золотых рудников Витватерсранда.

На следующий день Мозес присоединился к группе рабочих на железнодорожной станции, их было около ста человек. Мозамбик был важным источником трудовой силы для золотых рудников, а деньги, заработанные там, становились немалым вливанием в местную экономику. Мозес, одетый должным образом и имеющий подлинные документы, был неотличим от других в этой процессии работяг, и он сел в вагон третьего класса, сумев не привлечь к себе внимания белых португальских чиновников.

Во второй половине дня поезд тронулся в путь, постепенно выбираясь из влажной тропической жары и поднимаясь на лесистые холмы нижнего вельда, чтобы рано утром следующего дня подойти к пограничной заставе Коматипоорта. Когда вагон медленно, с грохотом полз по невысокому железному мосту, Мозесу казалось, что они пересекают не реку, а огромный океан. Его наполняли странные смешанные чувства смятения и радости, страха и предвкушения. Он возвращался домой – но этот дом был тюрьмой для него и его народа.

Странно было снова слышать африкаанс, резкий и гортанный, но он казался слуху Мозеса еще более уродливым из-за того, что это был язык угнетателей. Чиновники здесь не были такими вялыми и небрежными, как португальцы. Живо и энергично они всматривались в документы острыми взглядами, расспрашивали Мозеса на ненавистном ему языке. Однако Мозес уже натянул защитную маску африканца. Его лицо ничего не выражало, глаза казались пустыми, он стал просто еще одним черным лицом среди миллиона других черных лиц, и его пропустили через границу.

Темный Хендрик не узнал его, когда он, ссутулившись, вошел в большой магазин-склад в поселении Дрейкс-фарм. Мозес был одет в ношеную одежду не по размеру и старую кепку для гольфа, надвинутую на глаза. Лишь когда он выпрямился во весь рост и снял кепку, Темный Хендрик вскочил и изумленно вскрикнул, а потом схватил Мозеса за руку и, нервно оглядываясь через плечо, потащил брата в маленькую комнату в глубине склада, которую он использовал как офис.

– Они следят за этим местом! – взволнованно зашептал он. – Тебя что, лихорадка схватила, что ты явился сюда прямо среди бела дня?

Только когда они заперлись в комнатке и Хендрик слегка оправился от потрясения, он наконец обнял Мозеса:

– Мне недоставало части моего сердца, но теперь она вернулась!

Он крикнул через перегородку кабинета:

– Роли, иди сюда сейчас же!

Его сын вошел и изумленно уставился на своего знаменитого дядю, а потом опустился перед ним на колени, взял ногу Мозеса и поставил себе на голову в знак почтения к великому вождю. Мозес с улыбкой поднял его и обнял, стал расспрашивать о школьных успехах, а потом уже позволил выслушать приказ Хендрика.

– Беги к своей матери. Скажи, чтобы приготовила еду. Целую курицу, много маисовой каши и галлон крепкого чая с сахаром! Твой дядя голоден!

Они просидели в кабинете Темного Хендрика до наступления темноты, потому что им нужно было многое обсудить. Темный Хендрик представил полный отчет об их деловых предприятиях, о состоянии тайного профсоюза шахтеров, об организации «буйволов», а потом уже сообщил новости об их семьях и близких друзьях.

Когда они наконец вышли и добрались до дома Темного Хендрика, он взял Мозеса за руку и отвел в маленькую спальню, всегда готовую к его приходу; и как только он открыл дверь, с низкой кровати поднялась Виктория, терпеливо ожидавшая. Она подошла к Мозесу и так же, как мальчик, распростерлась перед ним и поставила его ногу себе на голову.

– Ты мое солнце, – прошептала она. – С тех пор как ты уехал, я жила в темноте.

– Я послал за ней в больницу одного из «буйволов», – пояснил Темный Хендрик.

– Ты правильно поступил. – Мозес наклонился и поднял зулусскую девушку, и она застенчиво склонила голову.

– Мы еще поговорим утром. – Темный Хендрик тихо закрыл дверь.

Мозес приподнял пальцем подбородок Вики, чтобы заглянуть ей в лицо.

Она была еще прекраснее, чем он помнил, африканская мадонна с лицом, подобным темной луне. На мгновение у Мозеса мелькнула мысль о женщине, которую он оставил в Лондоне, и все его чувства исказились, когда он сравнил ее вялую белую плоть, мягкую, как замазка, с сияющей кожей этой девушки, крепкой и прохладной, как отполированный оникс. Его ноздри раздувались, вдыхая пряный, мускусный африканский запах, так непохожий на кислый запах другой женщины, который она пыталась замаскировать цветочными духами. Когда Вики посмотрела на Мозеса снизу вверх и улыбнулась, белки ее глаз сверкнули, а безупречные зубы сияли, как слоновая кость, на фоне чудесного темного лица.

После первого взрыва страсти они лежали под толстым одеялом из шкурок даманов и разговаривали весь остаток ночи.

Мозес слушал, как Виктория хвастается своими подвигами, совершенными в его отсутствие. Она вместе с другими женщинами отправилась маршем в Преторию, чтобы вручить петицию новому министру по делам местного населения, который заменил доктора Фервурда, ставшего премьер-министром.

Но они не дошли до зданий Союза. Их перехватила полиция и арестовала организаторов. Виктория провела в тюрьме три дня и три ночи, но отнеслась к этому унижению с юмором и хихикала, рассказывая о переговорах с судьей в стиле «Алисы в стране чудес», и Мозес смеялся вместе с ней. В итоге с нее сняли обвинения в участии в незаконном собрании и подстрекательстве к публичному насилию, а после этого Вики и других женщин освободили.

– Но я теперь воин, прошедший боевую подготовку, – смеялась она. – Я обагрила в крови свое копье, как зулусы старого короля Чаки!

– Я горжусь тобой, – сказал ей Мозес. – Но настоящая битва только начинается…

И он рассказал ей кое-что о том, что ждет их всех впереди, и в желтом мерцающем свете фонаря она жадно смотрела ему в лицо, и ее глаза сияли.

Перед тем как они наконец заснули, в единственном маленьком окошке уже виднелись первые намеки на рассвет, и Вики пробормотала, прижавшись губами к обнаженной груди Мозеса:

– Ты надолго останешься в этот раз, мой повелитель?

– Не так надолго, как мне хотелось бы.

Он провел в Дрейкс-фарм еще три дня, и Вики каждую ночь была рядом с ним.

Прослышав о возвращении Мозеса Гамы, многие поспешили явиться, и большинство из них были отважными молодыми людьми из «Народного копья», воинами, рвущимися к действию.

Кое-кто постарше из конгресса тоже приходил поговорить с Мозесом, и они тревожились из-за того, что слышали, и даже Темный Хендрик обеспокоился. Его брат изменился. Хендрик не мог бы точно сформулировать, какие это конкретно перемены, но разница была очевидной. Мозес стал более нетерпеливым и беспокойным. Земные вещи, бизнес, повседневное управление отрядами «буйволов» и комитетами профсоюзов, казалось, больше не привлекали его внимания.

– Он словно сосредоточил взгляд на дальней вершине и не может видеть того, что в промежутке. Он говорит только о странных людях в дальних странах, о том, что они говорят и думают, но какое это имеет отношение к нам? – ворчливо жаловался Хендрик матери близнецов, его единственному по-настоящему доверенному лицу. – Он презирает деньги, которые мы заработали и скопили, и говорит, что после революции деньги будут не нужны. Что все будет принадлежать народу…

Темный Хендрик умолк, чтобы немножко подумать о своих магазинах и питейных заведениях, пекарнях и стадах крупного рогатого скота в резервации, о деньгах в Почтово-сберегательном банке и в банке белых людей, а также о наличности, которую он прятал во многих потайных местах, – кое-что даже было закопано прямо под полом, на котором он сейчас сидел и пил хорошее пиво, сваренное главной женой.

– Я совсем не уверен, чтобы мне такого хотелось – чтобы все принадлежало народу, – задумчиво произнес он. – Люди – это скот, ленивый и глупый, что они такого сделали, чтобы заслужить все то, ради чего я так долго и тяжело трудился?

– Может, у него лихорадка? Может, у твоего великого брата в кишках завелся червь? – предположила его любимая жена. – Я приготовлю для него muti, чтобы очистить живот и голову.

Темный Хендрик грустно покачал головой. Он вовсе не был уверен, что даже одно из очистительных средств его жены поможет изгнать из головы брата мрачные замыслы.

Конечно, давным-давно он разговаривал и мечтал вместе с братом о разных странных, невообразимых вещах. Мозес тогда был молод, и это свойственно молодым, но теперь голову Хендрика покрыл иней мудрости, его живот стал круглым и сытым, у него было много сыновей и стада скота. Он прежде не задумывался об этом, но он был вполне довольным человеком. Конечно, он не был свободен – но он и не слишком хорошо себе представлял, что означает свобода. Он очень любил и боялся брата, но не думал, что ему хочется рискнуть всем, что он имеет в этом мире, ради какого-то неопределенного понятия.

– Мы должны сжечь дотла и уничтожить всю эту чудовищную систему, – говорил его брат, но Темному Хендрику казалось, что в пожар угодят и его магазины и пекарни.

– Мы должны растолкать эту страну, мы должны сделать ее дикой и неуправляемой, как взбесившийся огромный жеребец, чтобы угнетатель был сброшен с его спины, – говорил его брат, а Хендрику представлялась весьма неприятная картина: как он сам и его уютное существование точно так же полетят вверх тормашками.

– Ярость народа – прекрасна и священна, мы должны выпустить ее на волю! – говорил Мозес, а Хендрик видел людей, бесцеремонно бегущих через его личные огороженные владения. Он явился свидетелем ярости людей в Дурбане во время восстания зулусов, и тогда единственной заботой каждого было добыть себе новую одежду или радиоприемник в разграбленных магазинах индийских торговцев.

– Полиция – враг народа, она тоже сгорит в этом пламени, – говорил Мозес, а Хендрик вспоминал, как в прошлом ноябре в Дрейкс-фарм возникла стычка между группировками зулусов и коса, и именно полиция разняла враждующих и предотвратила десятки смертей. А еще полицейские спасли его магазины от разграбления во время этих волнений. И теперь Хендрик задавался вопросом, кто же помешает людям убивать друг друга, если полиция будет сожжена, и какой вообще станет повседневная жизнь в поселении, если каждый начнет устанавливать свои законы.

И все же Темный Хендрик устыдился своего предательского облегчения, когда три дня спустя Мозес покинул Дрейкс-фарм и уехал в дом в Ривонии. Вообще-то, именно сам Темный Хендрик мягко напомнил брату, как опасно оставаться здесь, когда почти каждый в городке знает о его возвращении и по улице дни напролет шатаются бездельники, надеясь увидеть Мозеса Гаму, любимого вождя. Так что было лишь вопросом времени, когда и в полиции о нем услышат благодаря информаторам.

Молодые воины «Народного копья» в последующие недели охотно действовали как разведчики Мозеса. Они организовывали митинги, небольшие тайные собрания наиболее яростных и кровожадных людей из своих рядов. После того как Мозес поговорил с ними, тлеющее негодование, которое они испытывали к консервативным и мирным лидерам Африканского конгресса, было готово разгореться и стать открытым бунтом.

Мозес нашел возможность встретиться и переговорить с некоторыми из старших членов конгресса, которые, вопреки возрасту, были радикальны и нетерпеливы. Он тайно встретился и с командирами отрядов своих собственных «буйволов» без ведома Темного Хендрика, потому что и Мозес тоже ощутил перемены в брате, охлаждение политической страсти, которая и прежде-то не пылала таким же белым жаром, как страсть Мозеса. Впервые за все эти годы он уже не доверял брату безоговорочно. Как топор, которым слишком долго пользовались, Хендрик потерял остроту лезвия, и Мозес знал, что должен найти другое, более острое оружие, чтобы заменить его.

– Молодые – вот кто должен возглавить борьбу, – говорил он Виктории Динизулу. – Роли и, да, конечно, ты, Вики. Борьба переходит в ваши руки.

На каждом собрании он слушал столько же, сколько говорил сам, улавливая едва заметные сдвиги в балансе сил, произошедшие за те годы, которые он провел в чужих краях. И только тогда осознал, как много потерял, насколько отстал от Манделы и в советах Африканского национального конгресса, и в воображении людей.

«С моей стороны было серьезной ошибкой уйти в подполье и покинуть страну, – размышлял он. – Если бы только я остался и занял место рядом с Манделой и остальными…»

– Риск был слишком велик, – оправдывала его Вики. – Если бы было принято другое судебное решение… если бы их судил какой-то другой судья буров, не Румпф, они могли попасть на виселицу, а если бы ты оказался рядом с ними, наше дело умерло бы на веревке вместе со всеми вами. Но ты не можешь умереть, муж мой, потому что мы без тебя – как дети без отца.

Мозес сердито возражал:

– И все же Мандела стоял на скамье подсудимых и таким образом продемонстрировал всем свою личность. Миллионы тех, кто прежде и не слышал его имени, каждый день видели его лицо в газетах, его слова стали частью языка. – Мозес покачал головой. – Простые слова – amandla и ngawethu – говорил он, и вся страна его слушала!

– Но они также знают твое имя и твои слова, мой повелитель!

Мозес свирепо посмотрел на нее:

– Я не желаю, чтобы ты меня успокаивала, женщина! Мы оба знаем, что, пока они во время следствия сидели в тюрьме – а я был в изгнании, – они официально вручили лидерство Манделе! Даже старый Лутули дал ему свое благословение, а Мандела после оправдания выступил с новой инициативой. Я знаю, что он ездил по всей стране, постоянно маскируясь, создавая объединение. Я должен противостоять ему, должен вырвать у него главенство, и очень быстро, или будет уже слишком поздно, меня просто забудут и оставят позади.

– Что ты собираешься делать, мой повелитель? Как ты лишишь его власти? Он теперь сидит высоко… что мы можем сделать?

– У Манделы есть слабость – он слишком мягок, слишком миролюбив по отношению к бурам. Я должен воспользоваться этой слабостью.

Мозес произнес это тихо, но в его глазах горел такой яростный огонь, что Виктория невольно содрогнулась, а потом с усилием изгнала из головы те темные образы, что породили его слова.

«Он мой муж, – с жаром сказала она себе. – Он мой повелитель, и все, что он говорит и делает, правда и правильно».

Противостояние случилось в кухне Пак-Хилла. Небо снаружи распухло от свинцовых грозовых туч, темных, как синяки, и в комнату проникал неестественный свет, и Маркус Арчер включил электрические лампы, что висели над длинным столом в псевдоантикварном бронзовом обрамлении.

Раскаты грома грохотали, как артиллерийские залпы, тяжело перекатываясь во все стороны по небесам. Снаружи молнии с треском вспыхивали белым светом, и с карнизов лила вода колышущейся серебристой завесой. Всем пришлось повышать голос, чтобы можно было слышать сквозь природный шум, и они уже кричали друг на друга. Здесь находились старшие командиры «Народного копья», двенадцать человек, все чернокожие, кроме Джо Цицеро и Маркуса Арчера, но в расчет принимались только двое, Мозес Гама и Нельсон Мандела. Все остальные помалкивали, оставив себе роль наблюдателей, а эти двое, как черногривые львы, альфа-самцы, сражались за главенство в прайде.

– Если я приму ваше предложение, – Нельсон Мандела стоял, наклонившись вперед и опираясь в стол сжатыми кулаками, – мы потеряем симпатии мира!

– Вы уже приняли принцип вооруженного восстания, к которому я призывал вас все эти годы! – Мозес откинулся на спинку деревянного кухонного стула, балансируя на двух его задних ножках и скрестив руки на груди. – Вы воспротивились моему призыву к битве и вместо этого бессмысленно тратили наши силы на жалкие демонстрации неповиновения, а буры презрительно подавляли их!

– Наши кампании объединили народ! – воскликнул Мандела.

За то время, что Мозес его не видел, он отрастил короткую темную бородку. Она придавала ему вид истинного революционера, и Мозес признался себе, что Мандела прекрасно выглядит, он высок и силен, преисполнен уверенности в себе и является грозным противником.

– Они также дали вам возможность хорошенько рассмотреть тюрьму белого человека изнутри, – презрительно сказал ему Мозес. – Время детских игр миновало. Пора жестоко ударить в сердце врага!

– Вы знаете, что мы с этим согласны. – Мандела все так же стоял. – Вы знаете, что мы неохотно, но согласились использовать силу…

Теперь и Мозес вскочил, так резко, что его стул отлетел и с грохотом ударился о стену позади него.

– Неохотно! – Он наклонился над столом так, что его глаза оказались в нескольких дюймах от темных глаз Манделы. – Да, вы упрямы, как старуха, и робки, как девственница! Что за насильственные действия вы предлагаете? Взорвать несколько телеграфных столбов, прервать телефонное сообщение? – Тон Мозеса буквально сочился презрением. – Потом вы взорвете несколько общественных туалетов и будете ждать, что буры приползут к вам на ваших условиях? Вы наивны, друг мой, в ваших глазах сияют звезды, а голова полна солнечных фантазий. Вы имеете дело с жесткими людьми, и есть только один способ привлечь их внимание. Заставьте их истекать кровью и утирать разбитые носы!

– Мы будем нападать только на неодушевленные цели, – сказал Мандела. – Это не погубит человеческие жизни. Мы не убийцы.

– Мы – воины! – Мозес понизил голос, но это не уменьшило его силы. Его слова как будто мерцали в темноватой комнате. – Мы сражаемся за свободу нашего народа. Мы не можем позволить себе щепетильность, которой вам хочется сковать нас, словно цепями.

Молодые люди в конце стола зашевелились в беспокойном нетерпении, а Джо Цицеро чуть заметно улыбнулся, но выражение его глаз было непонятным, а улыбка – тонкой и жестокой.

– Наши насильственные действия должны быть символическими, – попытался объяснить Мандела, но Мозес не дал ему продолжить.

– Символы! У нас нет терпения на символические акты! В Кении воины мау-мау хватали маленьких детей белых поселенцев и, держа их за ноги, рассекали пополам острыми как бритва мачете, а куски бросали в отхожие места, и это заставило белых людей сесть за стол переговоров. Это тот тип символа, который понимают белые люди.

– Мы никогда не опустимся до такого варварства, – твердо заявил Нельсон Мандела, и Мозес наклонился к нему еще ближе, и их взгляды встретились.

Пока они стояли так, Мозес стремительно соображал. Он вынудил своего оппонента вступить в схватку, полностью раскрыться перед всеми. Весть о его отказе начать неограниченные военные действия должна была быстро долететь до Молодежной лиги, до «ястребов», до «буйволов» и остальных, представлявших собой основу личной поддержки Мозеса.

Ему незачем было подталкивать Манделу дальше, это лишь частично ослабило бы выигрыш. Он уже не дал Манделе возможности объяснить, что, возможно, в будущем он был бы готов применить и более жесткие меры. Он заставил Манделу выглядеть пацифистом в глазах сторонников военных действий и в противоположность ему продемонстрировал собственную ярость.

Он высокомерно отодвинулся от Нельсона Манделы и испустил пренебрежительный смешок, посмотрев на молодых людей в конце стола, и покачал головой, словно разочаровался в глупом и упрямом ребенке.

Потом он сел, скрестил руки на груди и опустил голову. Больше он не принимал участия в совещании, являя собой некое могучее задумчивое присутствие, и само его молчание служило насмешкой предложениям Манделы устраивать ограниченные акты саботажа на государственных предприятиях.

Мозес Гама сказал нужные слова, но он знал, что молодым нужны и поступки, прежде чем они примут его как истинного вождя.

«Я им дам и дело… такое дело, что в их сердцах не останется сомнений», – думал он, и его лицо было при этом мрачным и решительным.

Мотоцикл подарил ему отец. Это был огромный «харлей-дэвидсон», с сиденьем, похожим на ковбойское седло, а переключение передач находилось на той же стороне, что и серебристый бак. Шон не совсем понимал, почему Шаса сделал ему такой подарок. Его выпускные оценки в академии Костелло явно не заслуживали такой щедрости. Возможно, Шаса просто был рад тому, что Шон вообще сумел добраться до окончания учебы, а с другой стороны, он, возможно, понимал, что сейчас Шон нуждается в поощрении, или это было просто отражением вины, которую Шаса чувствовал по отношению к старшему сыну. Но Шон не собирался слишком долго размышлять над этим. У него появилась великолепная машина, сплошной хром и эмаль, с красными гранеными отражателями, достаточно заметная, чтобы привлечь взгляд любой юной леди, и Шон гнал его на пределе по прямой дороге за аэропортом.

Однако теперь мотор мягко урчал у него между колен, и, добравшись до вершины холма, Шон выключил фару, а когда сила тяготения завладела тяжелой машиной, заглушил мотор. И мотоцикл бесшумно покатился в темноте вниз; в этом элегантном пригороде не было уличных фонарей. А участок земли вокруг каждого из величественных домов был размером с небольшую ферму.

Ближе к подножию холма Шон повернул «харлей-дэвидсон» с дороги. Они перебрались через неглубокую канаву под деревья. Слезли с седел, и Шон поставил мотоцикл на упор.

– Все в порядке? – спросил он своего спутника.

Руфус не был одним из приятелей Шона, кого он мог бы пригласить в Вельтевреден и познакомить с родными. Шон стал общаться с ним только благодаря их любви к мотоциклам. Он был ниже Шона по меньшей мере на четыре дюйма и на первый взгляд казался тощим коротышкой с сероватым цветом лица, словно дорожная пыль и машинное масло впитались в его кожу. Он всегда держался с нервной застенчивостью, опустив голову и избегая взглядов. Шону понадобилось некоторое время, чтобы понять: худощавое тело Руфуса было чрезвычайно крепким, и он был быстр и ловок, как кошка, а его ноющий голос и ускользающие глаза скрывали за собой острый ум уличного сорванца и язвительное непочтительное мышление. После этого понадобилось совсем немного времени, чтобы Руфус занял место старшего лейтенанта в банде Шона.

Поскольку Шон вышел из школы Костелло без особых достижений, его отец настоял на том, чтобы он начал практику и со временем стал членом профессиональной бухгалтерской организации Англии. Аудиторы «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию», Рифкин и Маркович, хотя и испытывали некоторые опасения, были вынуждены принять Шона на должность клерка-практиканта. Дело оказалось не таким скучным, как поначалу предполагал Шон. Он без стеснения пользовался отцовским именем, и его бесконечное обаяние помогало ему получать самые выгодные задания, предпочтительно в тех компаниях, где преобладал женский штат, и никто из старших партнеров не мог набраться храбрости, чтобы сообщить Шасе: его любимый сын – настоящий халявщик. Годовой оборот компании Кортни составлял почти четверть миллиона фунтов.

Шон никогда не опаздывал на работу более чем на час, похмелье и недостаток сна он скрывал за очками в стиле авиатора в золотой оправе и ослепительной улыбкой. Небольшой разумный отдых в течение утра и веселая болтовня с машинистками и женским персоналом приводили его в порядок ко времени обеда у «Маунт Нельсона» или «Кельвина Гроува», а обед заканчивался как раз вовремя, чтобы можно было быстренько вернуться в офис и вручить выдуманный отчет старшему партнеру, после чего Шон был свободен и мог играть в сквош или с часок потренироваться на поле игры в поло в Вельтевредене.

Обычно он ужинал дома, это было дешевле, чем куда-то ходить; и хотя Шаса добавлял солидную сумму к тому скудному жалованью, которое платили Шону Рифкин и Маркович, Шон пребывал в хроническом финансовом кризисе. После ужина он мог снять смокинг и черный галстук и переодеться в кожаную спортивную куртку и в ботинки, подбитые гвоздями, и тогда его манила совсем другая жизнь, совершенно отличная от его дневного существования, жизнь волнений и опасности, полная ярких существ, страстных женщин и приятных друзей, преднамеренного риска и диких приключений – как в этот вечер.

Руфус расстегнул молнию на своей черной кожаной куртке и ухмыльнулся:

– Готов с охотой и умением, как говорила актриса епископу.

Под курткой на нем был черный свитер с высоким воротом, и вообще он был одет во все черное – брюки, ботинки, матерчатую кепку.

Им незачем было обсуждать то, что они собирались сделать. Они уже четыре раза проворачивали такие делишки, и все было продумано до последней детали. Однако ухмылка Руфуса казалась слабой и напряженной в свете звезд. Это был их самый наглый замысел. Шон ощущал восхитительную смесь страха и возбуждения, словно в его крови неслось крепкое спиртное, подгоняя и подхлестывая.

Именно ради этого он и затевал подобные дела – ради этого ощущения, этой неописуемой эйфории, которую порождала в нем опасность. Пока что она лишь слегка давала о себе знать, но должна была стать сильнее, полностью овладевать им по мере нарастания опасности. Шон частенько задавался вопросом, до какой степени она может разгореться, ведь где-то должен быть предел, за который уже не перейти, но, в отличие от сексуальной кульминации, интенсивной, но слишком мимолетной, Шон еще даже близко не подошел к предельному волнению опасности. И ему хотелось узнать, каково это может быть – убить человека голыми руками? Убить женщину таком же образом… но сделать это лишь после того, как она достигнет под ним оргазма? Сама эта мысль всегда вызывала у него болезненное сексуальное возбуждение, но, пока такая возможность ему не подвернулась, ему приходилось наслаждаться моментами попроще, вроде сегодняшнего.

– Сигаретку? – спросил Руфус, протягивая ему свой портсигар, но Шон покачал головой.

Он не хотел, чтобы что-то притупляло его удовольствие, ни никотин, ни алкоголь, он хотел сознательно получать максимальное наслаждение от каждого мгновения.

– Выкури половину, а потом следуй за мной, – приказал он и скользнул в темноту между деревьями.

Он направился по тропинке вдоль низкого берега ручья, потом перешел его в мелком месте, легко шагая по выступающим из воды камням. На другом берегу стояла высокая сетчатая изгородь, и Шон присел на корточки перед ней. Ему не пришлось долго ждать. Через несколько секунд из тьмы за изгородью выскочила похожая на волка фигура, и, едва завидев чужака, немецкая овчарка бросилась к нему, прыгая на мелкую сетку изгороди.

– Привет, Принц, – тихо сказал Шон, наклоняясь к животному и не проявляя ни малейших признаков страха. – Брось, парень, ты же меня знаешь.

Пес наконец узнал его. Он лишь еще раз гавкнул, не подняв достаточного шума, чтобы насторожить людей в доме, и теперь Шон осторожно просунул пальцы сквозь ячейки решетки, тихо и успокаивающе говоря с собакой. Пес обнюхал его руку, и длинный собачий хвост завилял в дружеском приветствии. Шон умел договариваться со всеми живыми существами, не только с людьми. Пес лизнул его пальцы.

Шон тихо свистнул, и Руфус поднялся на берег позади него. Немецкая овчарка тут же напряглась, и шерсть на ее загривке встала дыбом. Пес гортанно зарычал, но Шон зашептал:

– Не будь дураком, Принц! Руфус – друг.

Понадобилось еще пять минут, чтобы Шон познакомил их, но наконец по настоянию Шона Руфус осторожно просунул пальцы сквозь сетку, и пес внимательно их обнюхал и вильнул хвостом.

– Я пойду первым, – сказал Шон и полез через высокую изгородь.

Наверху шли три ряда колючей проволоки, но Шон перебросил через них свое тело ногами вперед, выгибая спину, как гимнаст. Он легко спрыгнул на землю, и пес поднялся на задние лапы и положил передние ему на грудь. Шон гладил его по голове, удерживая, пока Руфус одолел колючую преграду даже легче, чем Шон.

– Пошли, – прошептал Шон, и в сопровождении сторожевого пса, трусившего рядом с ними, они направились к дому, пригибаясь на бегу и держась в тени декоративно подстриженных кустов, пока наконец не прижались к стене, покрытой густым плющом.

Дом представлял собой двухэтажный особняк, почти такой же внушительный, как Вельтевреден. Он принадлежал еще одной из важных семей Кейпа, близким друзьям Кортни. Марк Уэстон учился в школе вместе с Шасой и потом в университете на инженерном факультете. Его жена Марджори была ровесницей Тары Кортни. У них были две дочери-подростка, и старшую из них Шон лишил девственности годом раньше, а потом просто бросил и даже ни разу не позвонил.

У семнадцатилетней девочки случился нервный срыв, она отказывалась есть, грозила самоубийством и без конца плакала, пока ее не пришлось забрать из школы. Марджори Уэстон послала за Шоном, чтобы серьезно поговорить с ним и убедить помягче расстаться с ее дочерью. Она договорилась об этой встрече, ничего не сказав дочери, и в то время, когда ее муж уехал по делам в Йоханнесбург.

Она привела Шона в швейную комнату на первом этаже и заперла дверь. Был четверг, выходной день у прислуги, а младшая дочь Марджори была в школе, пока старшая, Вероника, молча страдала в своей комнате наверху.

Марджори похлопала по кушетке:

– Пожалуйста, иди сюда, сядь рядом со мной, Шон.

Она намеревалась поговорить с ним по-дружески. И только когда он сел рядом с ней, Марджори осознала, как он дьявольски хорош собой. Он был даже красивее своего отца, а Марджори всегда была очарована Шасой Кортни.

Она вдруг заметила, что начинает слегка задыхаться, взывая к благоразумию Шона; но лишь когда она положила ладонь на его обнаженную руку и ощутила упругие мышцы под гладкой молодой кожей, она поняла, что происходит.

Шон обладал уверенным и безошибочным инстинктом волокиты, возможно унаследованным от отца. Он, вообще-то, не думал о матери Вероники в таком вот смысле. Черт! Она ведь была такой же старой, как его мать! Однако после Клэр Ист он приобрел вкус к женщинам постарше, а Марджори Уэстон была стройной и спортивной благодаря теннису и плаванию, к тому же достаточно загорела, чтобы скрыть «гусиные лапки» в уголках глаз и первые признаки обвисания кожи на шее; и если Вероника была пустой и жеманной, ее мать вела себя сдержанно и зрело, но у нее были такие же синие с фиолетовым оттенком глаза, которые и привлекли внимание Шона к ее дочери, а каштановые волосы были даже более пышными и ухоженными.

Как только Шон заметил ее волнение, ускорившийся ток крови под загаром, быстрое дыхание, приподнимавшее грудь под свитером из ангоры, расшитым жемчугом, уловил, как едва заметно изменился запах ее тела, чего не заметил бы обычный мужчина, но для Шона это было чем-то вроде пригласительного билета, он тут же почувствовал, как извращенность ситуации вызывает в нем возбуждение.

«Парочка, – подумал он. – Мамуля и дочка – на этот раз что-то новенькое».

Ему незачем было обдумывать ситуацию дальше, он позволил своему безошибочному инстинкту вести себя.

– Вы куда более привлекательны, чем когда-либо станет ваша дочь… и главная причина, по которой я порвал с Ронни, заключалась в том, что я не мог находиться рядом с вами, не имея возможности сделать вот это…

И Шон наклонился к Марджори и страстно поцеловал ее.

Марджори уверяла себя, что полностью владеет ситуацией, вплоть до того момента, когда почувствовала его губы. Ни один из них больше не произнес ни слова, пока Шон склонялся к ней, обеими руками раздвигая ее колени, и вот она уже лежала на кушетке, а ее гофрированная юбка смялась вокруг ее талии. И тут она прерывисто выдохнула:

– О боже, не могу поверить, что это происходит… должно быть, я сошла с ума…

А теперь она сидела у подножия лестницы в атласном купальном халате. Под халатом на ней ничего не было, и каждые несколько секунд Марджори нервно содрогалась. Ночь выдалась теплая, дом был погружен во тьму. Девочки спали наверху, а Марк отправился в одну из своих обычных деловых поездок. Это был первый шанс на любовное свидание за почти две недели, и Марджори дрожала от предвкушения. Она выключила сигнализацию в девять, как они и договорились, но Шон опаздывал уже почти на полчаса. Возможно, что-то случилось и он вовсе не придет. Марджори обхватила себя руками, ужаснувшись при этой мысли, а потом услышала тихий стук в стеклянную дверь, что выходила во двор с бассейном, и тут же вскочила и бросилась через темную комнату. Нащупывая задвижку, она заметила, что задыхается.

Шон шагнул в комнату и крепко обнял ее. Он был таким высоким и сильным, что Марджори таяла в его руках. Ни один мужчина никогда не целовал ее так – так властно и в то же время искусно. Она иной раз задавалась вопросом, кто мог научить его всему, и тут же начинала бешено ревновать. Она с такой силой тянулась к нему, что ее захлестывали волны головокружения, и, если бы Шон ее не поддерживал, она, как ей казалось, просто рухнула бы на пол. Потом он потянул за узел пояса на ее халате. Тот развязался, и Шон сунул руки под халат. Марджори слегка сменила позу, расставив ноги шире, чтобы ему было легче добраться до нее, и испустила сдавленный вздох, почувствовав внутри его палец, и крепче прижалась к его руке…

– Прелестно, – усмехнулся Шон ей на ухо. – Как река Замбези в половодье.

– Тсс! – шепнула Марджори. – Разбудишь девочек.

Марджори нравилось думать о себе как об особе благовоспитанной и аристократичной, однако грубые слова Шона превращали ее возбуждение в настоящую лихорадку.

– Запри дверь, – велела она тихим дрожащим голосом. – Пойдем наверх.

Шон отпустил ее и повернулся к двери. Он прикрыл ее плотнее, пока не щелкнул язычок замка, и повернул ключ, но в то же мгновение повернул его в обратную сторону, оставив дверь незапертой.

– Порядок. – Он снова повернулся к Марджори. – Готово.

Они снова поцеловались, и она в неистовстве провела ладонью по его телу, ощущая сквозь тонкую одежду пульсирующую твердыню. И первой отодвинулась от Шона.

– О боже, не могу больше ждать!

Схватив Шона за руку, она потащила его вверх по мраморной лестнице. Спальни девочек находились в восточном крыле, и Марджори заперла тяжелую дверь красного дерева, что отделяла хозяйские комнаты. Здесь их никто бы не обнаружил, и она наконец могла полностью отдаться чувству.

Марджори Уэстон была замужем более двадцати лет, и за это время у нее было примерно столько же любовников. Некоторые из них были просто приключением на одну ночь, другие продержались дольше. С одним из них Марджори поддерживала связь почти все эти двадцать лет, это были непредсказуемые страстные встречи с долгими перерывами. Однако никто из ее любовников и в сравнение не шел с этим подростком по красоте и искусству, физической выносливости и дьявольской изобретательности, даже Шаса Кортни, который и был ее самым постоянным любовником. Сын обладал таким же интуитивным пониманием потребностей женщины. Он знал, когда следует быть резким и грубым, а когда мягким и нежным, но в остальном он превосходил отца. Марджори ни разу не удалось измотать его или хотя бы заставить сбиться, и в нем угадывались подлинная жестокость и прирожденное зло, которые иногда пугали Марджори. К тому же она испытывала почти кровосмесительный восторг, обладая сыном после отца.

И в эту ночь Шон ее не разочаровал. Подводя ее к первому за ночь оргазму, он вдруг потянулся к прикроватному столику и снял трубку телефона.

– Позвони мужу, – приказал он, сунув трубку ей в руку.

– Боже, ты с ума сошел! – задохнулась Марджори. – Что я ему скажу?

– Звони! – повторил Шон, и она поняла, что, если откажется, он даст ей пощечину. Он уже делал это прежде.

Все так же сжимая его бедрами, Марджори неловко изогнулась и набрала номер отеля «Карлтон» в Йоханнесбурге. Когда ей ответил оператор отеля, она сказала:

– Я хотела бы поговорить с мистером Марком Уэстоном из номера тысяча семьсот пятьдесят.

– Соединяю, – ответил оператор, и Марк снял трубку после третьего гудка.

– Привет, милый! – заговорила Марджори, а Шон снова начал двигаться над ней. – Я не могла заснуть, вот и решила позвонить тебе. Извини, если разбудила.

Это превратилось в некое соревнование: Шон старался заставить Марджори задохнуться или вскрикнуть, а она пыталась поддерживать непринужденную беседу с Марком. Когда Шону удалось добиться своего, и Марджори невольно тихо вскрикнула, Марк резко спросил:

– В чем дело?

– Я приготовила себе чашку какао «Майло», но оказалось слишком горячо, и я обожгла губы.

Она видела, что это возбуждает и Шона. Его лицо уже не выглядело прекрасным, оно раздулось и пылало так, что черты словно огрубели, а внутри себя она почувствовала, как он набухает и твердеет сильнее, наполняя ее почти до боли, и она, уже не в силах сдерживаться, резко прервала разговор.

– Ладно, Марк, спокойной ночи! – она бросила трубку на рычаг как раз перед тем, как первый пронзительный крик вырвался из ее горла.

Потом они лежали молча, и каждый восстанавливал дыхание; но когда Шон попытался сдвинуться с нее, Марджори крепко сжала ноги и удержала его на месте. Она знала, что, если не даст ему ускользнуть, через несколько минут он будет снова готов.

Снаружи на лужайке гавкнул пес.

– Там кто-то есть? – спросила Марджори.

– Нет. Принц просто балуется, – пробормотал Шон, но сам напряженно прислушивался, хотя и знал, что Руфус слишком хорош для того, чтобы оказаться услышанным, к тому же они тщательно продумали все детали.

Оба, он сам и Руфус, точно знали, что им нужно.

В ознаменование первого месяца их романа Марджори купила Шону викторианские запонки и цепочку из платины с ониксом и бриллиантами. Она как-то днем в четверг пригласила его и повела в отделанный панелями кабинет Марка Уэстона, на первом этаже. И на глазах Шона набрала комбинацию на потайной двери, сверяясь с цифрами, которые были выгравированы на углу серебряной рамки со снимком ее и девочек, стоявшей на письменном столе Марка; потом она отодвинула фальшивую секцию книжного стеллажа, за которой прятался сейф, и набрала комбинацию замка.

Марджори оставила дверцу сейфа открытой, достав подарок Шону. Шон продемонстрировал свою благодарность, задрав юбку на Марджори и спустив с нее атласные панталоны персикового цвета, и, посадив женщину на край письменного стола ее мужа, поднял повыше ее ноги. Стоя перед ней и занимаясь с ней сексом, он внимательно изучал через плечо Марджори содержимое сейфа.

Шон слышал от отца, что Марк Уэстон обладает коллекцией британских и южноафриканских золотых монет. Это была одна из десяти наиболее солидных коллекций в мире, находившихся в частных руках. В дополнение к дюжине толстых кожаных альбомов с монетами в сейфе на средней полке лежали книги счетов по имению и домашнему хозяйству, а также маленькая мужская шкатулка для драгоценностей, а верхняя полка была забита пачками новеньких банкнот, и там же лежала большая холщовая сумка с клеймом «Банк Стандарт Лимитед», в которой, очевидно, было серебро. В целом в сейфе было не меньше пяти тысяч фунтов стерлингов монетами и наличными.

Шон точно объяснил Руфусу, где искать цифры комбинации сейфа, как сдвинуть фальшивый стеллаж и чего ожидать, когда он это сделает.

Знание того, чем занят внизу Руфус, и опасность обнаружения возбудили Шона так, что в какой-то момент Марджори выпалила:

– Да ты не человек, ты машина!

Наконец он оставил ее лежать на кровати, как восковую куклу, растаявшую на солнце, мягкую и гибкую; ее густые волосы потемнели и намокли от ее собственного пота, губы потеряли форму от изнурительной страсти. Она заснула как убитая.

А Шон был по-прежнему взволнован. По пути к выходу он заглянул в кабинет Марка Уэстона. Книжный стеллаж был сдвинут, дверца сейфа распахнута настежь, бухгалтерские книги и счета беспорядочно валялись на полу; кровь Шона побежала быстрее, и он понял, что снова готов к соитию.

Оставаться в доме еще хоть минуту было опасно, и от этого возбуждение Шона стало невыносимым. Он снова посмотрел на мраморную лестницу, и только в этот момент у него родилась идея. Комната Вероники находилась на втором этаже в конце коридора восточного крыла. Да, она может закричать, если он внезапно ее разбудит, она может ненавидеть его настолько, что поднимет шум, узнав его… но возможно, и нет. Риск был безумным, и Шон усмехнулся в темноте, снова поворачивая к мраморной лестнице.

Серебристый лунный луч пробрался между занавесками и упал на светлые волосы Вероники, рассыпавшиеся по подушке. Шон наклонился над ней и зажал ей рот ладонью. Она проснулась и в ужасе попыталась вырваться.

– Это я, – прошептал Шон. – Не бойся, Ронни. Это я.

Вероника затихла, страх исчез из ее огромных фиолетовых глаз, и она протянула руки к Шону. Он убрал ладонь с ее губ, и Вероника прошептала:

– О Шон, в глубине души я это знала. Я знала, что ты все еще любишь меня.

Руфус был в бешенстве.

– Я думал, тебя поймали! – проскулил он. – Что с тобой случилось, приятель?

– Я просто выполнял тяжелую работу. – Шон пнул «харлей-дэвидсон», и тот взревел, оживая.

Поворачивая обратно к дороге, Шон почувствовал вес тяжелых сумок, нарушавших равновесие машины, но он легко с этим справился.

– Помедленнее, приятель. – Руфус, сидевший сзади, наклонился вперед, предостерегая Шона. – Ты всю долину разбудишь.

А Шон рассмеялся бешеному потоку встречного ветра, пьяный от возбуждения, и они помчались к вершине на скорости сто миль в час.

Шон припарковал «харлей-дэвидсон» на дороге Краайфонтейн, и они с Руфусом спустились к берегу и присели на корточки в сухой дренажной трубе. При свете электрического фонарика они поделили добычу.

– Ты говорил, будет пять кусков! – обвиняющим тоном произнес Руфус. – Друг, здесь же не больше сотни!

– Старина Уэстон, должно быть, заплатил своим рабам. – Шон беззаботно усмехнулся, отделяя маленькую стопку банкнот, а большую подтолкнул к Руфусу. – Тебе они нужны больше, чем мне, малыш.

В шкатулке для драгоценностей лежали запонки с цепочками, бриллиантовая заколка для галстука, в которой, по оценке Шона, наберется около пяти карат, медальоны масонов, миниатюрный портрет Марка Уэстона на планке – Марк получил Военный крест в сражении при Эль-Аламейне – и несколько других медалей, и еще часы-брошь «Патек Филипп» и несколько личных вещиц.

Руфус осмотрел все опытным взглядом.

– На часах гравировка, да и другие вещи слишком горячие, чтобы их толкнуть, слишком опасные, приятель. От них лучше избавиться.

Они открыли альбомы с монетами. Пять из них были заполнены соверенами.

– Ладно, – проворчал Руфус. – Я могу скинуть эту мелочь, но не вот эти. Они просто раскалены, пальцы жгут.

Он с презрением вынул из альбомов несколько тяжелых монет – достоинством в пять фунтов и в пять гиней, времен Виктории и Елизаветы, Карла и Георга.

Оставив Руфуса у нелегального питейного заведения в Шестом цветном районе, где Руфус держал свой мотоцикл, Шон поехал один по извилистой дороге, что огибала отвесные склоны пика Чапмен, а потом поднималась. Он остановился на самом краю утеса. Зеленые волны Атлантики бились о камни в пятистах футах под ним. Шон по одной швырнул тяжелые монеты в воду. Он запускал их плашмя, и они ловили слабый утренний свет, а потом пропадали в тени утеса, так что Шон не видел, как они ударялись о поверхность воды далеко внизу. Когда исчезла последняя монета, он следом за ней бросил и пустые альбомы, и те взмахнули страницами на ветру. Затем он выбросил в пустоту золотые наручные часы и бриллиантовую заколку для галстука. Медали он придержал напоследок. Он со злобным удовлетворением подумал о том, как попользовался женой и дочерью Марка Уэстона, а потом швырнул в воду его награды.

Когда он снова сел на «харлей-дэвидсон» и повернул по извилистой дороге к дому, он сдвинул на лоб защитные очки и позволил ветру бить ему в лицо и щипать глаза, так что скоро по его щекам потекли слезы. Ехал он быстро, и на поворотах машина почти ложилась, так что упор для ноги вышибал фонтаны искр из покрытия дороги.

– Невелика прибыль за целую ночь работы, – сказал он вслух, и ветер сорвал слова с его губ. – Но острые ощущения, о, какие острые ощущения!

Несмотря на все попытки Шасы заинтересовать Шона и Майкла огромной системой компаний Кортни, он сталкивался или с весьма вялым интересом, или с фальшивым энтузиазмом, или просто с полным равнодушием. Убедившись в этом, Шаса испытал целый ряд разнообразных эмоций, начиная с замешательства.

Он изо всех сил пытался понять, как кто-либо, в особенности молодой человек с выдающимся интеллектом, а тем более его собственный сын, может не видеть очарования в таком сложном переплетении богатства и возможностей, проблем и побед. Сначала он думал, что это его вина, потому что он не сумел объяснить все достаточно хорошо и считал их интерес чем-то естественным и врожденным, а потому что-то упустил, не смог подогреть их внимание.

Для самого Шасы все это и было собственно жизнью. Первой его мыслью при пробуждении и последней при отходе ко сну была мысль о благополучии и процветании компании. И он пытался действовать снова и снова, более терпеливо, более обстоятельно. Но это было все равно что рассказывать слепому об оттенках цвета, и от недоумения Шаса начал переходить к гневу.

– Черт их побери, матушка! – взорвался он однажды, когда они с Сантэн оказались вдвоем на ее любимом месте на склоне горы над Атлантикой. – Им, похоже, просто все равно!

– А как насчет Гарри? – негромко спросила Сантэн.

– Ах, Гарри! – пренебрежительно фыркнул Шаса. – Каждый раз, когда я оглядываюсь, я натыкаюсь на него. Он как щенок.

– Но я вижу, что ты выделил ему собственный кабинет на третьем этаже, – мягко заметила Сантэн.

– Да это старая кладовка для щеток! – возразил Шаса. – На самом деле это была просто шутка, но этот паршивец воспринял все всерьез. У меня не хватило духу…

– Он вообще почти все воспринимает всерьез, этот юный Гарри, – откликнулась Сантэн. – И только он занимается делом. Он очень серьезный.

– Да будет тебе, матушка! Гарри?

– Мы с ним как-то недавно долго разговаривали. Тебе тоже следовало бы это сделать, ты можешь удивиться. Ты знаешь, что он в этом году входит в тройку лучших по успеваемости?

– Да, конечно, я знал… но я хочу сказать, это ведь только его первый год изучения бизнеса. Не стоит слишком это переоценивать.

– Разве? – невинным тоном спросила Сантэн, и Шаса несколько минут молчал, что было ему несвойственно.

В следующую пятницу Шаса заглянул в тот закуток в конце коридора, что служил Гарри кабинетом, когда он временно работал в компании Кортни во время каникул в колледже. Гарри почтительно вскочил, увидев отца, и передвинул поудобнее очки.

– Привет, дружок, чем ты занимаешься? – спросил Шаса, бросив взгляд на бланки, рассыпанные по столу.

– Это проверка. – Гарри попал под перекрестный огонь чувств: он трепетал перед внезапным интересом отца к его занятию и отчаянно желал удержать его внимание и заслужить одобрение. – Ты знал, что мы только за последний месяц потратили больше ста фунтов на канцелярские товары?

Гарри так хотелось произвести впечатление на отца, что он снова начал заикаться, что с ним случалось лишь в моменты сильного волнения.

– Вдохни поглубже, дружок! – Шаса втиснулся в крошечную комнатушку. В ней едва хватало места для них двоих. – Говори не спеша и расскажи мне об этом.

Одной из официальных обязанностей Гарри были заказ и распределение канцелярских принадлежностей. Полки позади его письменного стола были заставлены пачками машинописной бумаги и коробками с конвертами.

– По моим подсчетам, мы сможем урезать эти расходы до восьмидесяти фунтов. Мы могли бы экономить двадцать фунтов в месяц.

– Покажи.

Шаса присел на угол стола и сосредоточился на теме. Он отнесся к ней с таким же уважением, как если бы они обсуждали разработку нового золотого рудника.

– Да, ты совершенно прав, – одобрил он расчеты сына. – Ты имеешь все полномочия для применения твоей новой системы учета на практике.

Шаса встал.

– Хорошо поработал! – сказал он, и Гарри просиял от радости.

Шаса повернулся к двери, чтобы юноша не увидел изумления на его лице, но потом приостановился и оглянулся:

– Да, кстати, я завтра лечу к заливу Уолфиш. У меня там встреча с архитекторами и инженерами, нужно обсудить расширение консервной фабрики. Не хочешь поехать со мной?

Гарри, не доверяя собственному голосу, просто энергично кивнул.

Шаса позволил Гарри вести самолет. За два месяца до этого Гарри получил летную лицензию, но ему все же понадобилось несколько часов для получения одобрения на управление двухмоторным самолетом. Шон был на год старше Гарри, и он получил лицензию сразу и без проволочек. Он летал так же, как ездил верхом и стрелял, – естественно, легко, но беспечно. Он был пилотом милостью божией. Гарри же, наоборот, был скрупулезен и педантичен и поэтому, как неохотно признал Шаса, был лучшим пилотом. Гарри заполнял план полета так, словно готовил тезисы для диссертации, и его предполетная проверка тянулась так долго, что Шаса, устроившийся на втором сиденье, с трудом сдерживался, чтобы не закричать: «Черт побери, Гарри, да брось ты это!»

И все же то, что Шаса вообще позволил Гарри взять контроль над его «москитом», было знаком его доверия. Шаса был готов перехватить управление при первом признаке опасности, но он был щедро вознагражден за свое терпение, когда увидел искры глубокой радости за очками Гарри, когда тот вел чудесную машину, поднимая ее за серебристый покров облаков в синее африканское небо, где Шаса вполне мог разделить с ним редкостное чувство полного согласия.

Когда они прибыли к заливу Уолфиш, Шаса готов был сразу забыть, что с ним находился Гарри. Он привык к постоянному присутствию среднего сына, и, хотя на самом деле не задумывался об этом факте, это стало привычным и даже успокаивающим. Гарри, казалось, предвидел малейшую его потребность, будь то зажигалка для сигареты или листок бумаги и карандаш, чтобы проиллюстрировать идею архитектору. При этом Гарри держался тихо и ненавязчиво, не задавал пустых вопросов и не делал самоуверенных или шутливых замечаний.

Фабрика быстро становилась одним из крупных прибыльных предприятий в группе компаний Кортни. За три сезона они добыли полную квоту сардин, а затем произошло необычное событие. При личной встрече Манфред де ла Рей подсказал Шасе, что, если компания выпустит еще десять тысяч бонусных акций на имя условного держателя в Претории, последствия могут оказаться весьма выгодными для всех. Доверившись Манфреду, Шаса так и сделал, и в течение двух месяцев правительственный департамент земельных ресурсов и рыболовства пересмотрел их квоту, и она была увеличена почти вдвое, до двухсот тысяч тонн сардин, которые им теперь позволялось вылавливать ежегодно.

– Три сотни лет африканеры были отлучены от бизнеса, – цинично усмехнулся Шаса, получив радостное известие. – Но они быстро все наверстают. Они теперь участвуют в гонке и не слишком заботятся о том, как именно выиграют. Евреям и англичанам лучше присматривать за своими деловыми лаврами, теперь наступают туземцы!

И он принялся планировать и финансировать расширение консервной фабрики.

День перевалил за середину, прежде чем Шаса закончил совещание с архитекторами, но в это время года до темноты оставалось еще несколько часов.

– Как насчет того, чтобы поплавать у Пеликаньего мыса? – предложил он Гарри, и они взяли на фабрике один из «лендроверов» и поехали по твердому влажному песку к краю залива.

В заливе вода воняла серой и рыбьими потрохами, но дальше, за ним, над пустынным великолепием стояли высокие золотистые дюны и голые холмы, защищавшие чистые воды, и стаи фламинго здесь были такими ярко-розовыми, что казались неправдоподобными и театральными. Шаса быстро вел машину вдоль изгиба залива, и ветер трепал их волосы.

– Итак, чему ты научился сегодня, если чему-то научился?

– Я узнал, что, если тебе хочется, чтобы люди говорили свободно, нужно помалкивать и делать скептический вид, – ответил Гарри, и Шаса бросил на сына изумленный взгляд.

Это всегда было его особым приемом, но Шаса не ожидал, что некто столь юный и неопытный все поймет.

– Ничего не говоря, ты заставил архитектора признать, что он до сих пор не поработал над решением о том, где расположить бойлерную, – продолжил Гарри. – И даже я смог понять, что его теперешнее предложение – очень дорогой компромисс.

– А это так? – Шасе понадобился целый день обсуждений, чтобы прийти к такому же выводу, но он не собирался этого говорить. – А что сделал бы ты?

– Не знаю, папа, не уверен, – ответил Гарри.

Он имел педантичную привычку подходить к решению постепенно, и сначала это раздражало Шасу, но теперь забавляло, в особенности потому, что выводы обычно стоили того, чтобы их услышать.

– Но я бы, вместо того чтобы просто установить еще один бойлер, рассмотрел бы возможность поставить новую систему Паттерсона…

– Что ты знаешь о Паттерсоне? – резко спросил Шаса.

Он сам узнал об этой компании совсем недавно. Внезапно Шаса поймал себя на том, что обсуждает все с Гарри как с равным. Гарри прочитал все рекламные буклеты и запомнил технические характеристики и цифры, а также вычислил для себя преимущества и недостатки разных вариантов по сравнению с традиционным способом заготовки и консервирования.

Они продолжали беседовать, огибая песчаный мыс, и вот за маяком открылся безлюдный пляж, чистый и белый, протянувшийся до самого горизонта. Здесь воды Атлантики были бурными и зелеными, холодными и частыми, пенистыми и бурлящими прибоем.

Они сбросили одежду и обнаженными поплыли в неспокойное море, ныряя под каждую волну, что с шипением вздымалась над ними. Наконец они вышли на берег, посинев от холода, но смеясь и задыхаясь от возбуждения.

Пока они стояли рядом с «лендровером» и вытирались полотенцами, Шаса откровенно рассматривал сына. Даже промокнув в соленой воде, волосы Гарри все так же торчали беспорядочными клочьями, а без очков вид у него был растерянный, как у всех близоруких. Его торс заметно окреп, грудь напоминала маленький бочонок, и его тело так густо покрылось темными волосами, что они делали почти незаметными полоски мышц, выступавшие на животе, как цепи кольчуги.

«Глядя на него, даже заподозрить невозможно, что он – Кортни. Если бы я не знал точно, я бы подумал, что Тара нагуляла его на стороне».

Шаса был уверен, что Тара, возможно, способна на многое, но только не на неверность или половую распущенность.

«В нем нет ничего от его предков», – продолжал думать Шаса, а потом, переведя взгляд ниже, внезапно усмехнулся и сказал:

– Ну, по крайней мере, Гарри, ты все-таки унаследовал одну из особенностей Кортни. Даже сам старый генерал Кортни перевернулся бы в гробу от зависти.

Гарри поспешно прикрылся полотенцем и потянулся в машину за трусами, но втайне был доволен. До сих пор он всегда относился к этой части своей анатомии с подозрением. Именно эта часть вела себя как некое чужеродное существо, живя по собственной воле, вынуждая его смущаться и чувствовать себя крайне неловко в самые неподходящие и неожиданные моменты, вроде того незабываемого случая, когда он стоял перед классом в школе бизнеса, излагая свои соображения, а девочки в переднем ряду вдруг захихикали, или когда он в замешательстве вынужден был сбежать из машинописного бюро в Сантэн-хаусе, потому что чужак вдруг проявил весьма откровенный интерес к окружению. Однако, если его отец отнесся к данной детали уважительно, а тень легендарного генерала ее одобрила, Гарри готов был пересмотреть свое отношение к непокорной части и договориться с ней.

На следующее утро они полетели на рудник Ха’ани. Все три мальчика по очереди трудились на этом руднике. Точно так же, как сам Шаса много лет назад, они должны были поработать на каждом из этапов процесса, начиная с бурения и взрывов руды в глубоком амфитеатре открытой ямы и заканчивая последними помещениями, где драгоценные кристаллы наконец добывались из голубой глины.

Этого вынужденного труда было вполне достаточно как для Шона, так и для Майкла, и ни один из них не выражал ни малейшего желания снова вернуться на рудник. Гарри стал исключением, он, похоже, проникся той же любовью к этим далеким диким холмам, какую испытывали Шаса и Сантэн. Каждый раз, когда Шаса отправлялся туда с очередной инспекцией, Гарри просил взять его с собой. За несколько коротких лет он приобрел прекрасное знание всех операций и время от времени лично выполнял разные задачи, связанные с процессом добычи. В последний их вечер на руднике Шаса и Гарри стояли на краю огромной ямы, и, пока садившееся солнце пустыни светило им в спины, они всматривались в ее темную глубину.

– Странно думать, что все началось именно здесь, – тихо произнес Гарри. – Все, что вы с бабушкой создали. Это вызывает чувство смирения, как в церкви. – Он надолго замолчал, а потом продолжил: – Я люблю это место. Мне бы хотелось остаться здесь подольше.

Слыша, как в словах сына отражаются его собственные чувства, Шаса был глубоко тронут. Из трех его сыновей только этот один понимал и, похоже, готов был разделить с Шасой почти религиозное благоговение, которое вызывали в нем эта огромная яма и то богатство, которое рождалось из нее. Это был первоисточник, и понимал это лишь Гарри.

Он обнял Гарри за плечи и попытался найти подходящие слова, но через мгновение просто сказал:

– Я понимаю, что ты чувствуешь, дружок. Но нам нужно возвращаться домой. В понедельник я должен представить парламенту свой бюджет.

Ему хотелось сказать совсем не это, но он почувствовал, что Гарри это знает; и когда они в сумерках шли вниз по неровной тропе, они стали ближе друг к другу по духу, чем когда-либо.

Бюджет для Министерства рудной промышленности был в этом году почти удвоен, и Шаса знал, что оппозиция намерена резко выступить против его утверждения. Они так и не простили ему перехода на другую сторону. Поэтому Шаса собрал всю свою храбрость, когда встал и обратился к спикеру, а потом невольно бросил взгляд на галерею.

Сантэн сидела в середине первого ряда для посетителей. Она всегда появлялась там, если знала, что будут выступать Шаса или Блэйн. Она надела маленькую плоскую шляпку, украшенную одним пером желтой райской птички, торчавшим под кокетливым углом, и улыбнулась и ободряюще кивнула, встретившись взглядом с Шасой.

Рядом с Сантэн сидела Тара. Вот это выглядело необычно. Шаса и вспомнить не мог, когда в последний раз она приходила его послушать.

– Наша сделка не включает в себя пытку скукой, – говорила она ему, но сейчас пришла и выглядела удивительно элегантно в изящной соломенной шляпке с розовой лентой вокруг тульи и белых перчатках до локтей.

Тара коснулась полей шляпки в насмешливом приветствии, а Шаса вскинул бровь, глядя на нее, а затем повернулся к галерее прессы над креслом спикера. Политические обозреватели из англоязычной прессы присутствовали в полном составе, нетерпеливо держа наготове карандаши. Шаса был одной из их любимых жертв, но все их нападки как будто лишь усиливали его положение в Национальной партии, а их мелочность и субъективность подчеркивали эффективность, с которой он управлял своим министерством.

Шасе нравилась суматоха парламентских дебатов, и его единственный глаз сверкал жаждой битвы, когда он принял любимую позу, слегка ссутулив плечи и сунув руки в карманы, и начал говорить.

Конечно, они немедленно набросились на него, тявкая и хватая за пятки, крича: «Позор вам, сэр!» или «Скандал!» – и усмешка Шасы еще сильнее бесила их и доводила до крайности, а он с небрежным презрением отмахивался от всего и постепенно брал над ними верх, обращая их глупость против них же самих, а его коллеги вокруг восхищенно ухмылялись и поощряли к еще более остроумным репликам, крича: «Hoor, hoor! – Слушайте, слушайте!»

Объявили подсчет голосов – партия Шасы поддержала его единогласно, и бюджет был одобрен ожидаемым большинством. Это было выступление, повысившее положение и авторитет Шасы. Он больше не был младшим членом кабинета, и доктор Фервурд передал ему записку.

«Я был прав, оставив вас в команде. Хорошо сделано!»

Сантэн в переднем ряду посетителей поймала его взгляд и сложила ладони в боксерском приветственном жесте, но каким-то образом умудрилась сделать это одновременно и царственно, и по-женски. Улыбка Шасы погасла, когда он заметил, что место Тары рядом с ней опустело, она ушла во время дебатов, и Шасу самого удивило собственное разочарование. Ему хотелось бы, чтобы она стала свидетельницей его триумфа.

Парламент перешел к другим делам, которые его не касались, и, повинуясь внезапному порыву, Шаса встал и вышел из зала. Поднявшись по широкой лестнице, он направился по длинному коридору к своему кабинету. Подойдя к главной двери кабинета, он вдруг остановился и, снова поддавшись порыву, свернул за угол коридора, к незаметной двери без таблички в его конце.

Это была задняя дверь его кабинета, удобная возможность отступления от нежеланных визитеров, ее распорядился установить еще старый Сесил Джон Родс как обход приемной, и благодаря ей некоторые особенные посетители могли приходить и уходить незамеченными. Шаса счел этот запасной выход весьма удобным. Им иногда пользовался премьер-министр, как и Манфред де ла Рей, хотя большинство таких визитеров были женщинами, и их дела с Шасой редко касались политики.

Шаса очень осторожно вставил ключ в автоматический американский замок и осторожно повернул, а потом резко распахнул дверь. С внутренней стороны дверь была искусно замаскирована панелями, так что лишь немногие знали о ее существовании.

Тара стояла спиной к нему, наклонившись над сундуком-алтарем. Она тоже не знала о потайной двери. Если не считать ее подарка, алтаря, она почти не проявляла интереса к украшению и обстановке его кабинета. Лишь через несколько секунд она ощутила, что уже не одна, а потом ее реакция стала весьма странной. Она отскочила от алтаря и резко повернулась лицом к мужу, но, узнав Шасу, явно не испытала облегчения, наоборот, побледнела от смятения и принялась лихорадочно объяснять:

– Я просто смотрела на него… такая прекрасная работа… Невероятно прекрасная, я и забыла, насколько…

Одно Шаса понял мгновенно: Тара была перепугана, словно ее поймали за руку во время некоего ужасного преступления, но он не мог даже вообразить, что именно вынудило ее реагировать именно так. Тара имела полное право находиться у него в кабинете, у нее был собственный ключ от главной двери, она подарила ему этот сундук… она могла восхищаться им, когда ей вздумается.

Шаса стоял молча и обвиняюще смотрел на нее, надеясь вынудить к лишним словам, но Тара отошла от сундука и шагнула к окну позади его письменного стола.

– Ты отлично выступил сегодня, – сказала она. Она еще слегка задыхалась, но к ней вернулся румянец, и она снова владела собой. – Ты всегда умеешь устроить неплохое представление.

– Так вот почему ты ушла? – спросил он, закрывая дверь и демонстративно направляясь через комнату к сундуку.

– Ну ты ведь знаешь, что я ничего не понимаю в цифрах, ты под конец просто меня запутал.

Шаса внимательно рассмотрел сундук. «Что ей здесь было нужно?» – задумчиво задал он вопрос самому себе, но не увидел, чтобы тут что-то изменилось. Бронзовая фигурка бушмена стояла на месте, так что Тара не могла поднять крышку.

– Изумительная работа, – сказал он и погладил святого Луку на углу сундука.

– А я и не знала, что за панелью есть дверь. – Тара явно старалась отвлечь его внимание от алтаря, но ее усилия лишь подогрели любопытство Шасы. – Ты здорово напугал меня.

Шаса не позволил себя одурачить и провел пальцами по инкрустированной крышке.

– Нужно попросить доктора Финдлея из Национальной галереи взглянуть на него, – негромко произнес он. – Он специалист по религиозному искусству Средневековья и Возрождения.

– О, я же обещала Трише, что сообщу, когда ты появишься! – Голос Тары звучал почти отчаянно. – У нее какое-то важное сообщение для тебя. – Тара быстро подошла к двери между кабинетом и приемной и открыла ее. – Триша, мистер Кортни уже здесь.

Секретарь Шасы заглянула во внутренний кабинет.

– Вы знаете полковника Луиса Нела? – спросила она. – Он все утро пытается связаться с вами.

– Нел? – Шаса все еще рассматривал сундук. – Нел? Нет, не думаю.

– Он говорит, вы знакомы, сэр. Говорит, вы вместе работали во время войны.

– О боже, ну да! – Шаса наконец-то направил все внимание на нее. – Это было очень давно… но, конечно, я хорошо его знал. Только тогда он еще не был полковником.

– Он теперь глава Управления уголовных расследований Кейптауна, – пояснила Триша. – И он хочет, чтобы вы позвонили ему как можно скорее. Он говорит, что это очень важно; вообще-то, он даже сказал, что это вопрос жизни и смерти.

– Жизни и смерти, вот как? – усмехнулся Шаса. – Пожалуй, это означает, что он хочет занять денег. Соедини меня с ним, Триша.

Он подошел к столу, сел и придвинул к себе телефонный аппарат. И жестом предложил Таре сесть на кушетку, но та покачала головой:

– Я обедаю с Салли и Дженни.

Она с явным облегчением бочком направилась к двери. Но Шаса смотрел не на нее, а в окно поверх дубов на склоны Сигнального холма, и он даже не оглянулся, когда Тара выскользнула из кабинета и тихо прикрыла за собой дверь.

Звонок Луиса Нела перенес Шасу почти на двадцать лет назад. «Неужели так много времени прошло? – соображал он. – Да, так и есть. Боже мой, как быстро пролетели годы!»

Шаса был тогда молодым командиром эскадрильи, вернувшимся после кампании в Абиссинии, где потерял глаз, сражаясь с армией герцога Аостского на подступах к Аддис-Абебе. Оказавшись в безвыходном положении, уверенный, что его жизнь разрушена, что он теперь калека и обуза для семьи и друзей, Шаса спрятался ото всех и начал сильно пить, все глубже впадая в отчаяние. Но его отыскал Блэйн Малкомс и жестко отчитал, а потом предложил работу – участвовать в выслеживании и уничтожении Оссевабрандвага, «Стражей воловьей повозки», тайного общества воинствующих националистов-африканеров, которые яростно противостояли Яну Кристиану Смэтсу в его войне в пользу Британии.

Шаса тогда работал в команде с Луисом Нелом, устанавливая личности главарей этой пронацистской организации и готовя ордера на их арест и интернирование. Изучение деятельности Оссевабрандвага привело его к контакту с таинственным информатором, некой женщиной, которая связывалась с ним по телефону и приняла все меры предосторожности, чтобы скрыть свою личность. Шаса по сей день не знал, кем она была и жива ли до сих пор.

Эта женщина сообщила ему, как члены «Стражей воловьей повозки» крадут оружие и боеприпасы с государственной фабрики в Претории, и дала возможность нанести мощный удар по этой антиправительственной организации. Тот же самый информатор предупредил Шасу о заговоре Белого Меча. Это был отчаянный замысел – убить фельдмаршала Смэтса, после этого в момент суматохи захватить контроль над армейскими силами, провозгласить Южную Африку республикой и связать свою судьбу с Адольфом Гитлером и его политическим альянсом.

Шаса сумел помешать заговору в самую последнюю минуту, но лишь благодаря отчаянным усилиям и ценой жизни своего собственного деда. Сэр Гаррик Кортни получил пулю наемного убийцы по ошибке, просто потому, что внешне был похож на своего доброго давнего друга фельдмаршала Смэтса.

Шаса уже много лет не вспоминал о тех опасных днях. Но теперь все подробности ярко всплыли перед ним. Он пережил все это заново, ожидая, когда зазвонит телефон на его столе: отчаянный подъем по крутым склонам Столовой горы, когда он пытался догнать дедушку и фельдмаршала, прежде чем они окажутся на вершине, где их поджидал убийца. Он вспомнил жуткое чувство беспомощности в тот момент, когда прогремел винтовочный выстрел и разнесся эхом по скалам, и он осознал, что уже слишком поздно, и вспомнил ужас, когда увидел своего деда лежащим на тропе с огромной раной от пули, разворотившей его грудь, и старый фельдмаршал стоял рядом с ним на коленях, убитый горем…

Шаса погнался за убийцей, пользуясь своим знанием этих склонов, чтобы броситься ему наперерез. Они схватились, сражаясь каждый за свою жизнь. Белый Меч оказался сильнее, он вырвался и сбежал, но только после того, как Шаса всадил ему в грудь пулю из «беретты». Белый Меч исчез, заговор с целью свергнуть правительство Смэтса провалился, но убийца так и не предстал перед судом, и Шаса снова пережил боль от смерти деда. Он любил старика и назвал в его честь второго сына.

Телефон наконец зазвонил, и Шаса схватил трубку.

– Луис? – спросил он.

– Шаса! – раздалось в трубке, и Шаса сразу узнал этот голос. – Долго не виделись.

– Приятно поговорить с тобой.

– Да, но мне хотелось бы сообщить тебе новости получше. Мне жаль.

– А в чем дело? – Шаса сразу стал серьезным.

– Не по телефону… ты можешь как можно скорее добраться до площади Калидон?

– Десять минут, – ответил Шаса и повесил трубку.

От здания парламента до штаб-квартиры уголовных расследований было всего несколько минут ходьбы, и Шаса быстро добрался до места. Эпизод с Тарой и сундуком вылетел у него из головы, пока он пытался угадать, что за дурные новости приготовил ему Луис Нел.

Сержант за столом у входа уже был предупрежден и сразу узнал Шасу.

– Полковник ждет вас, министр. Я пошлю с вами человека, он проводит вас в его кабинет.

И он кивнул одному из констеблей в мундире.

Луис Нел был в рубашке без рукавов, он пошел навстречу Шасе, приветствуя его, и сразу предложил сесть в одно из удобных кресел.

– Выпьешь?

– Слишком рано для меня, – покачал головой Шаса, но принял сигарету, поданную ему Луисом.

Полицейский был строен, как прежде, но потерял немалую часть волос, а те, что остались, были снежно-белыми. Под его глазами нависли темные мешки, и после приветственной улыбки губы снова сжались в привычную нервную линию. Он выглядел как человек, который много тревожился, слишком много работал и плохо спал ночами. Шаса подумал, что годы Луиса уже превысили возраст отставки.

– Как твоя семья… жена? – спросил он.

Он встречал ее всего раз или два, но не мог вспомнить ни ее имени, ни как она выглядела.

– Мы развелись пять лет назад.

– Жаль, – сказал Шаса, но Луис пожал плечами.

– Так уж сложилось. – Потом он наклонился вперед. – А твоя семья… у тебя ведь три сына и дочка. Так?

– А! На меня есть полицейское досье? – улыбнулся Шаса, но Луис на улыбку не ответил. И продолжил с серьезным видом:

– Твой старший сын… его зовут Шон. Я не ошибаюсь?

Шаса кивнул, он тоже перестал улыбаться, его вдруг охватило дурное предчувствие.

– Ты хочешь поговорить со мной о Шоне? – осторожно спросил он.

Луис внезапно встал и отошел к окну. И, отвечая, смотрел на улицу:

– Это неофициально, Шаса. Обычно мы так не поступаем, но тут есть весьма необычные факторы. Наше прежнее сотрудничество, твое нынешнее положение… – Он отвернулся от окна. – При обычных обстоятельствах все это, скорее всего, не донесли бы до моего сведения, по крайней мере на такой стадии расследования.

Слово «расследование» ошеломило Шасу, ему захотелось, чтобы Луис поскорее выложил ему дурные вести и покончил с этим, но он скрыл свое волнение и нетерпение и молча слушал.

– Нас уже некоторое время тревожит серия преступлений – ограбление домов в самых богатых пригородах, ты наверняка читал об этом. Пресса называет этого вора «Кейптаунским Раффлзом», вором-джентльменом.

– Конечно, – кивнул Шаса. – Кое-кто из моих друзей, близких друзей, стали его жертвами: Симпсоны, Уэстоны. Марк Уэстон потерял свою коллекцию золотых монет.

– А миссис Симпсон лишилась изумрудов, – согласился Луис Нел. – Часть этих изумрудов, серьги, мы обнаружили, когда проводили рейд в Шестом районе. Мы действовали по наводке и нашли огромное количество краденых вещей. Мы арестовали скупщика краденого – это цветной парень, который для вида держал лавку электротоваров, а через заднюю дверь принимал краденое. Он уже две недели сидит у нас и понемногу начинает сотрудничать. Он дал нам список имен, и среди них есть один милый маленький симпатяга по имени Руфус Константин. Ты когда-нибудь слышал о нем?

Шаса покачал головой.

– Какое отношение все это имеет к моему сыну?

– Я как раз к этому и веду. Этот Константин, судя по всему, и принес скупщику изумруды и еще кое-какие вещи. Мы прихватили его и основательно допросили. Он упрямая маленькая обезьянка, но мы нашли способ к нему подобраться и заставили петь для нас. К несчастью, мелодия оказалась не слишком приятной.

– Шон? – спросил Шаса, и Луис кивнул.

– Боюсь, именно так. Похоже, что он и был главарем некой банды.

– Это бессмыслица. Только не Шон.

– Твой сын уже заработал некоторую особую репутацию.

– Одно время он был немного буйным, – признал Шаса. – Но теперь учится делу, много работает. Да и зачем бы ему понадобилось ввязываться в подобное? Я имею в виду, он ведь не нуждается в деньгах.

– Клерки-стажеры получают не слишком много.

– Я даю ему карманные деньги. – Шаса снова покачал головой. – Нет, не могу поверить. Что он может знать о том, как вламываться в дома?

– О нет… он не сам это делает. Он проводит подготовку, а Руфус и его помощник делают грязную работу.

– Проводит подготовку… что ты имеешь в виду?

– Он твой сын, и его рады видеть в любом из домов города, так ведь?

– Полагаю, да, – осторожно ответил Шаса.

– По словам малыша Руфуса, твой сын изучает дом каждой предполагаемой жертвы, определяет, какие там имеются ценности, и выясняет, где это хранится – в особых комнатах, потайных ящиках, настенных сейфах и так далее. Потом начинает заигрывать с кем-то из семьи – с матерью или дочерью – и использует свои возможности, чтобы впустить в дом сообщника, пока сам развлекает избранную им даму в ее спальне.

Шаса уставился на него, потеряв дар речи.

– Судя по всему, это отлично срабатывало, и далеко не в единственном случае о краже нам даже не заявляли, потому что вовлеченные в дело дамы куда больше заботились о своей репутации и боялись гнева мужа, чем утраты своих драгоценностей.

– Мардж Уэстон? – спросил Шаса. – Она была одной из этих дам?

– Согласно нашей информации – да, она тоже.

Шаса прошептал:

– Мелкий пройдоха…

Услышанное ошеломило его, и он теперь не сомневался в истинности этих сведений. Все слишком хорошо совпадало, чтобы оказаться неправдой. Мардж и Шон, его сын и одна из его любовниц… это было просто нестерпимым.

– На этот раз он зашел слишком далеко.

– Да, – согласился Луис. – Слишком далеко. Даже попав под суд впервые, он, скорее всего, получит пять или шесть лет.

Шаса мгновенно сосредоточился. Удар по его гордости и чувству собственности был таков, что он даже не подумал о юридических последствиях, но теперь его праведный гнев как ветром сдуло при мысли о том, что его старший сын окажется на скамье подсудимых и будет приговорен к длительному тюремному заключению.

– Ты уже подготовил дело? – спросил он. – Есть ордер на его арест?

– Пока нет. – Луис говорил так же осторожно. – Мы узнали обо всем этом лишь несколько часов назад.

Он вернулся к своему столу и взял голубую папку с допросами.

– Что я могу сделать? – тихо спросил Шаса. – Можно вообще что-нибудь сделать?

– Я уже сделал все, что мог, – ответил Луис. – Я и так уже сделал слишком много. Я не мог скрыть эту информацию, но мне нет и оправдания за то, что я сообщил тебе о деталях незаконченного дела. Я уже чрезмерно рискую, Шаса. Мы вместе прошли долгий путь, и я никогда не забуду все то, что ты сделал, разыскивая Белого Меча… и это единственная причина, по которой я…

Он сделал паузу, чтобы глубоко вздохнуть, и Шаса, чувствуя, что это еще не все, молчал.

– Больше я ничего не могу сделать. Никто ничего не может сделать на этой стадии.

Он выразительно подчеркнул последние слова, а потом добавил вроде бы без всякой связи с предыдущим:

– В следующем месяце я выхожу в отставку, и в этом кабинете появится кто-то другой.

– Сколько у меня времени в запасе? – спросил Шаса.

Ему не пришлось вдаваться в подробности. Они понимали друг друга.

– Я могу придержать эту папку еще на несколько часов, до пяти вечера сегодняшнего дня, а потом расследование должно продолжиться.

Шаса встал:

– Ты хороший друг.

– Я провожу тебя, – сказал Луис, но только когда они очутились вдвоем в лифте, они заговорили снова.

За это время Шаса сумел справиться со своим смятением.

– Я много лет вообще не думал о Белом Мече, – с легкостью сменил он тему. – До сегодняшнего дня. Все это казалось таким давним, таким далеким, хотя убит был мой собственный дед…

– Я никогда этого не забывал, – негромко откликнулся Луис Нел. – Тот человек был убийцей. Если бы ему все удалось, если бы ты не предотвратил это, всем нам в этой стране пришлось бы куда хуже, чем теперь.

– Интересно, что случилось с Белым Мечом? Кто он такой, где он нынче? Может, давно умер, а может…

– Вряд ли умер… кое-что заставляет меня усомниться в этом. Несколько лет назад мне захотелось снова изучить дело Белого Меча…

Лифт остановился на первом этаже, и Луис умолк. Он молчал, пока они не пересекли холл и не вышли на солнечный свет. На широком крыльце здания штаб-квартиры они посмотрели друг на друга.

– И?.. – спросил Шаса. – То дело, дело Белого Меча?..

– Дела нет, – чуть слышно ответил Луис.

– Не понимаю.

– Нет дела, – повторил Луис. – Ни в полицейских архивах, ни в Министерстве юстиции, ни в Центральных архивах. Официально Белый Меч никогда не существовал.

Шаса уставился на него:

– Но папка должна быть… я имею в виду, мы ведь над этим работали, мы с тобой. Она была вот такой толщины. – Шаса развел большой и указательный палец. – Она не могла просто исчезнуть!

– Можешь мне поверить. Исчезла. – Луис протянул руку. – Пять часов, – мягко напомнил он. – Не позже, но я буду в кабинете весь день до пяти, если вдруг кому-то захочется мне позвонить.

Шаса пожал его руку:

– Я никогда этого не забуду.

Поворачиваясь, он бросил взгляд на наручные часы. Оставалось пять минут до полудня, и, к счастью, он договорился пообедать с Манфредом де ла Реем. Шаса направился обратно в парламент, и полуденная пушка выпалила как раз тогда, когда он входил в парадную дверь. Все в главном вестибюле, включая швейцаров, машинально посмотрели на свои наручные часы, сверяя время по выстрелу далекой пушки.

Шаса повернул к обеденному залу для членов парламента, но он явился слишком рано. Здесь не было никого, кроме официантов в белой униформе. В служебном баре он заказал розовый джин и нетерпеливо ждал, каждые несколько секунд посматривая на часы, но Шаса договорился с Манфредом на половину первого, так что разыскивать его не было смысла. Он мог находиться где угодно в огромном здании, поэтому Шаса проводил время, лелея и раздувая свой гнев.

«Ублюдок! – думал он. – А я позволял ему дурачить меня все эти годы. Ведь все признаки были налицо, но я отказывался их видеть. Он насквозь прогнил, до мозга костей… – А затем негодование Шасы перешло в новое русло. – Мардж Уэстон годится ему в матери; сколько же еще моих женщин он трахнул? У этого мелкого дьявола есть хоть что-то святое?»

Манфред де ла Рей пришел на несколько минут раньше уговоренного времени. Он с улыбкой вошел в парламентский бар, кивая и пожимая руки, играя роль доброжелательного политика, так что ему понадобилось несколько минут, чтобы пересечь комнату. Шаса с трудом сдерживал нетерпение, но он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его взволнованность.

Манфред заказал пиво. Шаса никогда не видел, чтобы Манфред пил крепкие напитки; подождав, пока тот сделает первый глоток, Шаса тихо сказал ему:

– У меня проблемы… серьезные проблемы.

Непринужденная улыбка Манфреда не дрогнула, он тоже был слишком умен, чтобы выдать свои эмоции в помещении, наполненном его противниками и возможными конкурентами, но его глаза похолодели и стали бледными, как у василиска.

– Не здесь, – откликнулся он и повел Шасу в мужской туалет.

Они стояли плечом к плечу у писсуаров, и Шаса говорил тихо, но настойчиво, а когда он закончил, Манфред всего несколько секунд стоял, глядя в керамическую раковину, прежде чем откликнулся.

– Номер телефона?

Шаса передал ему визитку с телефоном Луиса Нела в штаб-квартире уголовных расследований.

– Мне придется позвонить по защищенной линии из моего кабинета. Дай мне пятнадцать минут. Встретимся в баре.

Манфред застегнул молнию на брюках и вышел из туалета.

Вернулся он в бар уже через десять минут, к этому времени Шаса уже развлекал беседой четырех других приглашенных на обед, все они были влиятельными членами парламента. Когда все покончили с выпивкой, Шаса предложил:

– Идем в зал?

Когда все направились к обеденному залу, Манфред крепко сжал плечо Шасы и наклонился к нему, улыбаясь так, словно собирался сказать что-то приятное.

– Я все уладил, но он должен покинуть страну в течение двадцати четырех часов, и я не хочу, чтобы он возвращался. Договорились?

– Я очень тебе благодарен, – кивнул Шаса, и его гнев на сына усилился из-за обязательства, возложенного на него. Шаса оказался в долгу, и этот долг ему придется выплатить с процентами.

«Харлей» Шона стоял у спортивного зала, который Шаса построил в качестве рождественского подарка всем троим сыновьям два года назад. Там были тренажерный зал и корт для игры в сквош, закрытый бассейн почти олимпийских размеров и раздевалки. Подойдя ближе, Шаса услышал гулкие удары мяча на корте и поднялся на галерею для зрителей.

Шон играл с одним из своих приятелей. На нем были белые шелковые шорты, но футболку он не надел. На голове у него была белая пропотевшая лента, на ногах – белые теннисные туфли. Загоревшее до золотисто-коричневого оттенка тело Шона блестело от пота. Он был невероятно хорош собой, как некий романтический портрет героя, и двигался с естественной грацией леопарда, посылая маленький черный мяч с такой силой, что тот отскакивал со звуком, подобным ружейному залпу. Заметив на галерее Шасу, Шон сверкнул такой белозубой улыбкой, что Шаса, несмотря на весь его гнев, испытал приступ боли при мысли о том, что им придется расстаться.

В раздевалке Шаса резко выставил друга Шона:

– Мне нужно поговорить с сыном наедине.

Как только юноша ушел, он повернулся к Шону.

– Ты на заметке у полиции, – сказал он. – Они знают о тебе все.

Шаса ожидал какой-то реакции, но разочаровался.

Шон вытер полотенцем лицо и шею.

– Извини, папа, что-то я не очень понял. Что им известно?

Он был спокоен и учтив, и Шаса взорвался:

– Хватит играть со мной в эти твои игры, молодой человек! Того, что они знают, достаточно, чтобы упрятать тебя за решетку на десять лет!

Шон опустил полотенце и поднялся со скамьи. Он наконец стал серьезным.

– А как они узнали?

– От Руфуса Константина!

– Мелкий пройдоха. Я ему шею сверну.

Он и не собирался что-то отрицать, и последняя надежда Шасы на его невиновность растаяла.

– Я сам сверну любую шею, которая того заслужила! – рявкнул он.

– Так что же нам теперь делать? – спросил Шон, и Шаса был захвачен врасплох этим небрежным «нам».

– Нам? – переспросил он. – С чего ты взял, что я намерен спасать твою воровскую шкуру?

– Семейная честь. – Шон произнес это уверенным тоном. – Ты никогда не допустишь, чтобы я предстал перед судом. Вместе со мной будут судить весь род Кортни, а ты этого ни за что не позволишь.

– Значит, это входило в твои расчеты? – спросил Шаса, а когда Шон пожал плечами, добавил: – Ты не понимаешь значения слов «честь» и «достоинство».

– Слова, – небрежно бросил Шон. – Просто слова. Я предпочитаю действия.

– Боже, как бы мне хотелось доказать тебе, что ты ошибаешься! – прошептал Шаса. Он уже был в таком бешенстве, что ему хотелось некоего физического действия, и сильного. – Хотелось бы мне позволить, чтобы ты сгнил в какой-нибудь вонючей камере…

Кулаки Шасы сжались, и, не успев того осознать, он принял стойку для первого удара, и мгновенно Шон насторожился, его кулаки сжались перед грудью, глаза сверкнули бешенством. Шаса заплатил сотни фунтов за его тренировки с лучшими инструкторами Африки, и все они в итоге признали, что Шон – прирожденный боец и что ученик во всех отношениях превзошел учителей. Обрадованный тем, что Шон наконец нашел нечто такое, что удержало его интерес, Шаса, перед тем как Шон начал стажировку, отправил его на три месяца в Японию изучить боевые искусства.

Теперь, стоя напротив сына, Шаса внезапно ощутил каждый из своих сорока одного года и то, что Шон находится в расцвете физических сил, что он опытный боец и атлет в превосходной форме. Он понял, что Шон может играть с ним и унизить его, он даже прочел в глазах сына, что тому страстно этого хочется. Шаса отступил назад и разжал кулаки.

– Собирай свои вещи, – тихо сказал он. – Ты уезжаешь и больше не вернешься.

Они полетели на «моските» на север, приземлившись лишь для дозаправки в Йоханнесбурге, а потом отправились дальше, в Мессину на границе с Родезией. Шаса владел тридцатью процентами акций медного рудника в Мессине, так что он радировал туда заранее, и на взлетно-посадочной полосе его уже ждал «форд»-пикап.

Шон забросил свой чемодан в кузов грузовичка, а Шаса сел за руль. Шаса мог бы пересечь границу на «моските», долетев до Солсбери или Лоренсу-Маркиша, но ему хотелось, чтобы разрыв был резким и окончательным. Если Шон пересечет границу пешком, это может стать символичным и полезным. Пока он гнал машину последние мили через сухой жаркий вельд к мосту через реку Лимпопо, Шон сидел рядом с ним, развалясь, засунув руки в карманы и задрав одну ногу к окну.

– Я тут подумал, – заговорил он тоном милой беседы, – я размышлял, что мне теперь делать, и решил присоединиться к одной из компаний сафари в Родезии, Кении или Мозамбике. А когда я закончу там обучение, могу основать собственную охотничью концессию. Это может принести целое состояние, и это, должно быть, наилучшая в мире жизнь. Представь, охотиться каждый день!

Шаса заранее решил держаться отстраненно и сурово, и до этого момента ему удавалось сохранять молчание, с самого Кейптауна, но наконец, видя, что Шон не испытывает ни малейшего раскаяния и бодро и самонадеянно смотрит в будущее, он сорвался.

– Судя по тому, что я слышал, ты и недели не продержишься без женщины, – огрызнулся он.

Шон улыбнулся:

– Не беспокойся обо мне, папа. Там будут толпы черненьких, это дополнительный заработок… клиенты таких концессий старые и богатые, и они приводят с собой дочерей или новых молодых жен…

– Боже мой, Шон, да ты совершенно аморален!

– Могу я расценить это как комплимент, сэр?

– Твои планы по получению собственной охотничьей лицензии и открытию своей компании сафари… как ты собираешься сделать все это без денег?

Шон явно удивился:

– Но ты же один из богатейших людей в Африке! Только подумай – свободная охота, когда тебе вздумается, отец! Это было бы частью нашей сделки.

Вопреки всему, Шасу на мгновение охватило искушение. Он, вообще-то, уже рассматривал возможность открыть сафари, и его расчеты говорили, что Шон прав. В африканской глуши можно было сколотить целое состояние. Единственным, что мешало ему заняться этим прежде, было то, что он не мог найти для управления такой компанией надежного человека, который понимал бы особые требования сафари.

«Черт побери… – прервал Шаса эти мысли. – Я произвел на свет отродье дьявола! Он способен продать подержанный автомобиль судье, выносящему ему смертный приговор!»

Шаса почувствовал, как его гнев утихает перед невольным восхищением. Однако заговорил он сурово:

– Ты, похоже, не понимаешь, Шон. Здесь наши дороги расходятся.

Как только он это сказал, машина поднялась на вершину холма. Впереди лежала река Лимпопо, но, вопреки мистеру Редьярду Киплингу, она не была ни серо-зеленой, ни грязной, и на ее берегах не виднелось ни единого хинного дерева. Стоял сухой сезон; и хотя эта река была шириной в полмили, сейчас она сузилась до тонкого ручейка, ползшего по центру русла. Длинный низкий бетонный мост тянулся на север над оранжевым песком и клочковатыми зарослями тростника.

По мосту они ехали молча, и Шаса остановил пикап у шлагбаума. Пограничный пост представлял собой маленькое квадратное здание с крышей из гофрированного железа. Шаса не стал глушить мотор «форда». Шон вышел из кабины и забрал из кузова свой чемодан, а потом обошел капот и остановился у окна кабины рядом с Шасой.

– Нет, папа. – Он наклонился к Шасе. – Наши дороги никогда не разойдутся. Я – часть тебя, и я люблю тебя слишком сильно, чтобы это когда-либо случилось. Ты вообще единственный в мире, кого я когда-либо любил.

Шаса всмотрелся в его лицо, ища признаки неискренности, но, не найдя их, импульсивно потянулся к сыну и обнял его.

Шаса не собирался этого делать и был уверен, что не сделает, но теперь вдруг обнаружил, что сует руку во внутренний карман куртки и достает толстую пачку банкнот и писем, которые прихватил с собой, несмотря на твердое решение оставить Шона без единого пенни.

– Вот тебе пара фунтов, чтобы продержаться, – грубовато произнес он. – И еще три письма людям в Солсбери, которые, возможно, сумеют тебе помочь.

Шон небрежно сунул все это в карман и поднял свой чемодан.

– Спасибо, папа. Я этого не заслужил.

– Верно, – согласился Шаса. – Не заслужил… но не слишком беспокойся по этому поводу. Больше ты ничего не получишь. Это конец, Шон. Первая и единственная часть твоего наследства.

Как всегда, улыбка Шона являла собой маленькое чудо. Это заставило Шасу усомниться, вопреки всем свидетельствам, что его сын так уж плох.

– Я буду писать, папа. Вот увидишь, однажды мы посмеемся надо всем этим… когда снова будем вместе.

Таща чемодан, Шон прошел через барьер, и, когда он скрылся в домике таможни, Шаса остался с невыносимым чувством внутренней пустоты. Неужели все это закончилось именно так после всей заботы и любви в течение многих лет?

Шаса был изумлен той легкости, с какой Изабелла сумела преодолеть свою шепелявость. Через две недели после поступления в начальную школу для девочек в Рустенберге она уже и говорила, и выглядела как маленькая леди. Очевидно, на учителей и одноклассниц не произвел впечатления ее детский лепет.

Только когда она подольщалась к отцу, она все еще использовала шепелявость и надувала губки. Теперь она сидела на подлокотнике его кресла и поглаживала серебристые пряди волос над ушами Шасы.

– У меня самый прекрасный в мире папочка, – вполголоса мурлыкала она.

И действительно, серебряные вспышки в густых темных волосах и загорелая кожа лица, почти без морщин, усиливали привлекательность Шасы.

– У меня самый добрый и любящий папочка во всем мире!

– А у меня самая хитрая в мире лисичка в качестве дочери! – ответил Шаса, и Изабелла восторженно засмеялась.

От звука этого смеха у Шасы сжалось сердце; дыхание дочери, доносившееся до его лица, было сладким и пахло молоком, как у новорожденного котенка, но Шаса укрепил рушащуюся защиту.

– У меня дочка, которой всего четырнадцать лет…

– Пятнадцать, – поправила его она.

– Четырнадцать с половиной, – возразил Шаса.

– Почти пятнадцать! – настаивала Изабелла.

– Дочь, которой почти пятнадцать лет и которая слишком дорога мне, чтобы выпускать ее из дома после десяти вечера.

– О мой большой, красивый, ворчливый медведь! – прошептала Изабелла ему в ухо и крепко обняла, а когда потерлась своей мягкой щекой о его щеку, ее грудь прижалась к его руке.

Пышная грудь Тары всегда была прекрасной формы, и Шаса до сих пор находил ее чрезвычайно привлекательной. Изабелла унаследовала ее от матери. В последние месяцы Шаса с гордостью и интересом наблюдал за ее феноменальным ростом, и теперь эта крепкая и теплая грудь прикасалась к нему.

– Там будут мальчики? – спросил он, и Изабелла почувствовала первую брешь в его сопротивлении.

– Ах, меня не интересуют мальчики, папа!

Она крепко зажмурилась на случай, если за такую ложь ее поразит молния. Все эти дни Изабелла вообще почти ни о чем не думала, кроме мальчиков, они даже снились ей, и ее интерес к их анатомии был настолько силен, что и Майкл, и Гарри запретили ей входить в их комнаты, когда они переодеваются. Ее откровенное и зачарованное изучение их тел слишком сбивало с толку.

– А как ты доберешься туда и обратно? Ты ведь не думаешь, что твоя матушка будет тебя ждать до полуночи, так? – спросил Шаса. – А я вечером должен быть в Йоханнесбурге.

Изабелла открыла глаза:

– Стефен меня отвезет и привезет.

– Стефен? – резко переспросил Шаса.

– Мамин новый шофер. Он такой милый, и ему вполне можно доверять… мамуля так говорит.

Шаса и не знал, что Тара наняла шофера. Обычно она сама садилась за руль, но ее отвратительный старый «паккард» наконец-то испустил дух, когда Тара ездила в Сунди, и Шаса уговорил ее взять новый «шевроле»-универсал. Видимо, шофер появился вместе с ним. Таре следовало бы посоветоваться с мужем, но они в последние годы все больше и больше отдалялись друг от друга и редко обсуждали домашние дела.

– Нет, – решительно заявил Шаса. – Я не допущу, чтобы ты разъезжала одна ночью.

– Но я буду со Стефеном! – упрашивала его дочь.

Однако Шаса не обратил внимания на ее протесты. Он ведь ничего не знал об этом Стефене, кроме того, что тот мужчина и чернокожий.

– Вот что я тебе скажу. Если ты получишь письменную гарантию от одного из родителей твоих подружек – от человека, которого я знаю, – что они отвезут тебя туда и привезут домой до полуночи, что ж, ладно, тогда сможешь поехать.

– О папуля! Папуля!

Изабелла осыпала Шасу нежными теплыми поцелуями, потом вскочила и изобразила победный танец. У нее были длинные стройные ноги, юбка на ней развевалась, подставляя взгляду маленькую попку в кружевных трусиках.

«Да, пожалуй, она… – подумал Шаса, но тут же поправил себя: – Она, без сомнения, самое прекрасное дитя во всем мире».

Изабелла вдруг остановилась, изобразив на лице вселенскую печаль.

– О папа! – горестно воскликнула она.

– Что случилось на этот раз? – Шаса откинулся на спинку кресла-качалки, скрывая улыбку.

– И Пэтти, и Ленора будут в новых платьях, и я буду выглядеть как старомодное чучело!

– Чучело, несомненно! Нам ведь это совсем ни к чему, да?

Изабелла бросилась к нему:

– Значит ли это, что и у меня будет новое платье, милый папочка?

Она снова обвила руками его шею. Звук подъезжающего к дому автомобиля прервал их идиллию.

– А вот и мамочка едет!

Изабелла спрыгнула с колен отца и, схватив его за руку, потащила к окну.

– Теперь мы можем рассказать ей о вечеринке и платье, да, милый папочка?

Новый «шевроле» с высокими крыльями и великолепной хромированной решеткой радиатора остановился перед парадным крыльцом, и из него вышел новый шофер. Это был внушительный мужчина, высокий и широкоплечий, в голубовато-серой униформе и фуражке с козырьком из лакированной кожи. Он открыл заднюю дверцу, и Тара выскользнула из машины. Проходя мимо шофера, она похлопала его по руке, и это был излишне дружеский жест, типичный для Тары в ее обращении со слугами и всегда раздражавший Шасу.

Тара поднялась по ступеням и исчезла из поля зрения Шасы, а шофер вернулся на водительское сиденье и направил машину в сторону гаражей. Проезжая под окнами кабинета, он посмотрел вверх. Его лицо было наполовину скрыто козырьком фуражки, и все же в нем виделось нечто смутно знакомое – в линии подбородка, в том, как сидела его голова на жилистой шее и крепких плечах…

Шаса нахмурился, пытаясь сообразить, кем этот человек может оказаться, но воспоминание было то ли слишком давним, то ли ошибочным… и тут за его спиной Изабелла позвала особым медовым голоском:

– Ой, мамуля, мы с папочкой должны кое-что тебе сказать…

И Шаса отвернулся от окна, готовясь услышать обычные обвинения Тары в излишней снисходительности к дочери.

Потайная дверь в комнаты парламентского офиса Шасы дала ключ к проблеме, над которой они размышляли все те недели, пока Мозес Гама находился в Кейптауне.

Мозесу было достаточно просто войти в само здание парламента в шоферской униформе с разными покупками в руках – коробками с обувью и шляпками из самых дорогих магазинов. Он просто следовал за Тарой, когда та спокойно шествовала мимо швейцаров у парадного входа. Здесь не было никакого дежурного охранника, не требовалось регистрироваться или получать бейдж. Незнакомца могли попросить предъявить при входе пропуск посетителя, но Тару, как жену члена кабинета министров, просто уважительно приветствовали, и она взяла за правило знакомиться со швейцарами. Иногда она останавливалась, чтобы расспросить о заболевшем ребенке или поинтересоваться у дворника, как дела у него с артритом, и благодаря обаянию и искреннему интересу к делам других она вскоре стала любимицей персонала на входе.

Она далеко не всегда брала с собой Мозеса, только если была уверена, что они не рискуют встретиться с Шасой. Но приводила его достаточно часто, чтобы к нему привыкли и сочли, что он вправе здесь находиться. Когда они добирались до кабинета Шасы, Тара обычно велела ему оставить коробки во внутреннем кабинете, а сама задерживалась, чтобы поболтать с секретарем мужа. Потом, когда Мозес выходил из кабинета с пустыми руками, она небрежно его отпускала.

– Спасибо, Стефен. Теперь можешь идти. Машина понадобится мне в одиннадцать. Пожалуйста, подведи тогда машину к входу и жди меня.

Потом Мозес спускался по главной лестнице, почтительно отступая в сторону перед курьерами парламента и членами кабинета министров, однажды он даже прошел мимо премьер-министра, опустив при этом взгляд, чтобы Фервурд не заметил ненависти в его глазах. У Мозеса даже возникло странное чувство нереальности происходящего: он оказался на расстоянии вытянутой руки от человека, виновного во всех несчастьях его народа, от человека, который больше, чем кто-либо другой, олицетворял все силы несправедливости и угнетения. Именно этот человек возвел расовую дискриминацию в ранг квазирелигиозной философии.

Спускаясь по лестнице, Мозес обнаружил, что слегка дрожит, но миновал швейцаров, не взглянув на них, а вахтер в своей будочке лишь на мгновение поднял глаза, оторвавшись от своей газеты. Для осуществления планов Мозеса было жизненно важным, чтобы он мог покинуть здание в одиночку, и постоянные повторы его визитов сделали это возможным. Для швейцаров он стал почти невидимкой.

Однако они еще не знали, как добраться до внутреннего кабинета Шасы. Мозес мог оставаться там лишь на такое время, чтобы положить где-то коробки с покупками, но он не мог рисковать и задерживаться там, а особенно не мог остаться там за закрытой дверью или наедине с Тарой. Триша, секретарь Шасы, всегда оставалась настороже и была очень наблюдательна, к тому же маниакально предана Шасе; как и все женщины, работавшие у него, она была не на шутку в него влюблена.

Обнаружение скрытой задней двери в кабинет явилось будто благословением, когда они уже почти отчаянно думали, не оставить ли последние приготовления на одну только Тару.

– Боже, все оказалось так просто, и это после всех наших тревог! – рассмеялась от облегчения Тара.

Когда Шаса в следующий раз отправился с инспекцией на рудник Ха’ани, как обычно взяв с собой Гарри, они с Мозесом навестили парламент, чтобы проверить свои приготовления.

Когда Мозес оставил покупки во внутреннем кабинете на глазах Триши, Тара отослала его:

– Машина мне понадобится гораздо позже, Стефен, я обедаю с отцом в парламенте.

Потом, когда он ушел, закрыв за собой наружную дверь, Тара снова повернулась к Трише:

– Мне нужно написать несколько писем. Я воспользуюсь кабинетом мужа. Пожалуйста, проследите, чтобы меня не беспокоили.

Триша явно заколебалась, она знала, как придирчиво Шаса относится к своему письменному столу и содержимому его ящиков, но она не смогла придумать какой-нибудь предлог, чтобы помешать Таре, а пока она сомневалась, Тара вошла в кабинет, закрыла дверь и решительно заперла ее. Так установился еще один прецедент.

Снаружи послышался легкий стук, и Таре понадобилось несколько мгновений, чтобы найти внутренний замок, замаскированный под электрический выключатель. Она приоткрыла обшитую панелью дверь, и Мозес проскользнул в кабинет. Тара сдержала дыхание при щелчке замка, а потом пылко повернулась к Мозесу.

– Обе двери заперты, – прошептала она и обняла его. – О Мозес, Мозес… как давно это было!

Хотя они проводили очень много времени в обществе друг друга, моменты полного уединения были редки и драгоценны, и Тара буквально повисла на Мозесе.

– Не сейчас, – прошептал он. – Нужно дело сделать.

Она неохотно разомкнула объятия и отпустила его. Мозес сначала подошел к окну сбоку и задернул гардины, чтобы его не было видно снаружи, а потом, включив настольную лампу, снял шоферскую куртку и повесил ее на спинку кресла Шасы, прежде чем подойти к алтарному сундуку. Он остановился перед ним, напомнив Таре молящегося, потому что его голова была склонена, а руки благоговейно сложены перед грудью. Потом Мозес встряхнулся и поднял с крышки тяжелую бронзовую скульптуру ван Воува. Он отнес ее через все помещение к письменному столу Шасы и поставил туда. Потом вернулся к сундуку и осторожно поднял крышку, поморщившись, когда скрипнули древние петли.

Внутренность сундука была наполовину заполнена излишками с книжных полок Шасы. Экземпляры стенограмм парламентских дебатов и старые парламентские доклады. Мозес был раздражен этим неожиданным препятствием.

– Ты должна мне помочь, – шепнул он Таре.

Они вместе начали освобождать сундук.

– Складывай все в том же порядке, – предупредил Мозес, передавая ей стопки старых публикаций. – Нам надо оставить все в таком же виде, что прежде.

Сундук был настолько глубок, что под конец Мозесу оказалось проще забраться в него и передавать Таре последние стопки. Теперь ковер был скрыт под стопками бумаг, зато сундук опустел.

– Передай мне инструменты, – приказал Мозес.

Они находились в одном из тех пакетов, что Мозес принес из машины, и Тара протянула их ему.

– Только не шуми, – умоляюще произнесла она.

Сундук был достаточно велик для того, чтобы Мозес полностью в нем скрылся. Тара подошла к двери и какое-то время прислушивалась. Стук пишущей машинки Триши успокаивал. Потом Тара вернулась к сундуку и заглянула в него.

Мозес стоял на коленях и работал отверткой на дне сундука. Винты там были такими же древними, как сам сундук, их позаимствовали из какого-то другого предмета обстановки, чтобы они не выглядели недавним дополнением, и доски дна тоже были изготовлены из старого дуба, и только очень внимательный взгляд эксперта мог бы заметить, что они не оригинальные. Отвинтив шурупы, Мозес поднял доски и открыл потайное отделение внизу. Оно было плотно набито паклей, и Мозес начал осторожно вынимать ее, а когда убрал верхний слой, положил ее в пакет с инструментами.

Тара зачарованно следила, как в поле зрения появилось содержимое первого тайника. Это были маленькие прямоугольные бруски некоего темного аморфного вещества, вроде липких ирисок или оконной замазки, и каждый был обернут в полупрозрачную промасленную бумагу с наклейкой на кириллице.

В верхнем ряду лежало десять брусков, но Тара знала, что под ними должны быть еще два слоя. Всего тридцать брусков, каждый весом в два фунта, что составляло в целом шестьдесят фунтов пластиковой взрывчатки. Она выглядела простенькой и безвредной – вроде какого-нибудь продукта на кухне, но Мозес предупредил Тару о ее смертельной силе.

– Кирпичик в два фунта может разнести пролет стального моста, десять фунтов разрушат дом средних размеров, а шестьдесят… – Он пожал плечами. – Их достаточно для результата в десять раз больше.

Когда Мозес снял упаковку и убедился в невредимости содержимого, он вернул на место доску и крепко привинтил ее. Потом снял среднюю доску дна. Там тоже все было укрыто паклей. Убрав главный слой, он пояснил шепотом:

– Здесь четыре разных вида детонаторов, на разные случаи. Вот эти, – он осторожно вынул из мягкого гнезда маленькую плоскую жестянку размером с коробку для сигарет, – электрические детонаторы можно соединить с несколькими батарейками или подключить к сети. Это, – вернув жестянку на место, он снял слой пакли с другой жестянки, побольше, – радиодетонаторы, они настроены на высокие частоты вот этого маленького передатчика.

Передатчик показался Таре похожим на один из современных портативных радиоприемников. Мозес достал его из гнезда.

– Нужно всего шесть батареек для фонаря, чтобы его активировать. Еще тут простые кислотные взрыватели, дистанционные, примитивные, время взрыва при них нельзя рассчитать точно… а есть еще и детонатор, реагирующий на движение. Когда он запущен, любое самое легкое движение или вибрация приведут к взрыву. Только опытный специалист сможет снять его с заряда.

До этого момента Тара лишь в терминах абстрактной логики думала о том, что они делают, но теперь столкнулась с реальностью. Прямо здесь, перед ней, лежало снаряжение, предназначенное для того, чтобы вызвать страшную смерть и разрушения, и выглядело оно ничуть не более угрожающим, чем свернувшаяся кольцами спящая мамба. Тара вдруг поняла, что колеблется.

– Мозес, – прошептала она. – Но ведь никто не пострадает. Ни одна человеческая жизнь, ты ведь так говорил, правда?

– Мы уже обсуждали это. – Лицо Мозеса стало холодным и презрительным, и Тара устыдилась.

– Прости меня, пожалуйста.

Мозес, не обращая на нее внимания, открутил винты третьей, последней доски. В этом отделении лежали автоматический пистолет и четыре обоймы. Они занимали мало места, а остальная часть тайника тоже скрывалась в пакле, и Мозес ее снял.

– Дай-ка мне другой пакет, – приказал он и, когда Тара принесла его, начал перекладывать его содержимое в пустой отсек. Там находился портативный набор инструментов, в который входили пилка для замочных скважин и ручная дрель с набором бит и сверл, коробка батареек для слуховых аппаратов – для детонатора, батарейки для фонарей – для передатчика, маленький мощный фонарик «Пенлайт», моток тонкого электрического провода в пятьсот футов, алмазные стеклорезы, замазка, скобы и крошечные, на одну унцию, тюбики быстросохнущей краски. Наконец, там обнаружилась упаковка с сухим пайком, включающим бисквиты и банки мясных и овощных консервов.

– Хотелось бы мне положить туда что-нибудь более аппетитное.

– Это продлится всего два дня, – откликнулся Мозес, и Тара вспомнила, как мало значения он придавал обычным удобствам.

Мозес поставил доску обратно, но не стал до конца закручивать винты, чтобы их можно было легко убрать вручную.

– Хорошо, теперь давай сюда все эти бумаги.

Он вернул все в сундук, укладывая связки точно в таком же порядке, в каком их нашел, так что на беглый взгляд все выглядело непотревоженным. Потом Мозес аккуратно закрыл сундук и вернул на крышку бронзовую скульптуру. И, встав перед письменным столом, внимательно осмотрел комнату.

– Мне понадобится место, где можно спрятаться.

– Гардины, – подсказала Тара, и он кивнул.

– Не слишком оригинально, но эффективно.

Гардины были из расшитой парчи, пышные, до самого пола.

– Ключ от этой двери… мне он понадобится. – Мозес показал на тайную дверь в панелях.

– Я постараюсь… – начала Тара, но умолкла, потому что раздался стук в дверь из приемной.

На мгновение Мозесу показалась, что Тара может запаниковать, и он сжал ее руку, чтобы успокоить.

– Кто там? – ровным голосом спросила Тара.

– Это я, миссис Кортни, – почтительно ответила Триша. – Уже час, и я собираюсь выйти на обед.

– Идите, Триша. Я задержусь ненадолго, но запру дверь, когда буду уходить.

Они услышали, как закрылась наружная дверь, и тогда Мозес отпустил руку Тары.

– Выйди и осмотри ее стол. Проверь, есть ли у нее ключ от задней двери.

Тара вернулась через несколько минут с маленькой связкой ключей. Она попробовала их по очереди, и третий открыл дверь в панелях.

– На нем серийный номер… – Она записала цифры номера в блокноте Шасы и вырвала верхний листок. – Положу ключи на место.

Когда она снова вошла в кабинет, Мозес уже застегивал пуговицы своей шоферской куртки, но Тара заперла за собой дверь.

– Еще мне нужен план этого здания. Такой документ наверняка имеется в департаменте общественных работ, и ты должна добыть мне копию. Вели Трише это сделать.

– Как? – удивилась Тара. – Под каким предлогом?

– Скажи, что хочешь изменить освещение. – он махнул рукой в сторону люстры на потолке. – Скажи, что тебе нужен план проводки в этой части здания со всеми схемами скрытой и настенной арматуры.

– Да, это я могу сделать, – согласилась Тара.

– Хорошо. На данный момент мы здесь закончили. Теперь можем идти.

– Некуда спешить, Мозес. Триша вернется только через час.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и на мгновение Таре показалось, что она заметила вспышку презрения, даже отвращения в этих темных задумчивых глазах, но она не могла позволить себе поверить в это и прижалась к нему, спрятав лицо на его груди. Через несколько секунд сквозь одежду, разделявшую их тела, Тара ощутила, как набухает и твердеет его мужское естество, и ее сомнения развеялись. Она была уверена, что на свой странный африканский лад Мозес все еще любит ее, и протянула руку вниз, чтобы расстегнуть его брюки и выпустить героя.

Он был таким толстым, что она с трудом могла обхватить его большим и указательным пальцем, и он был горячим и твердым, как кусок черной железной руды в ярком свете полуденного солнца.

Тара опустилась на плотный шелковый ковер, увлекая Мозеса за собой.

Теперь с каждым днем опасность обнаружения возрастала, и они оба это осознавали.

– А Шаса узнает тебя? – не раз спрашивала Тара у Мозеса. – Становится все труднее не допускать ваших встреч лицом к лицу. Он несколько дней назад вдруг стал расспрашивать меня о моем новом шофере.

Изабелла явно привлекала внимание Шасы к новому служащему по своим эгоистическим причинам, и Тара могла бы с радостью отругать ее за это. Но тогда в изворотливом детском уме могла возникнуть идея о важности нового водителя, так что Таре пришлось оставить все как есть.

– Шаса может тебя узнать? – настаивала она, и Мозес тщательно обдумал вопрос.

– Это было очень давно, еще до войны. Он был ребенком. – Мозес покачал головой. – И обстоятельства были совершенно другими, и место далеко отсюда… хотя какое-то время мы действительно были близки. И я уверен: тогда мы произвели друг на друга глубокое впечатление – скорее просто из-за маловероятности таких взаимоотношений: черный мужчина и белый мальчик завели близкую дружбу… – Он вздохнул. – Но все же он наверняка читал донесения разведки во время следствия и знал об ордере на мой арест, который, кстати, до сих пор остается в силе. А свяжет ли он преступника-революционера, находящегося в розыске, с другом своего детства, я не знаю, но мы не должны отбрасывать такую возможность. Поэтому нам следует сделать дело как можно скорее.

– Знаешь, Шаса в последние пять лет всегда уезжал из города на выходные. – Тара в разочаровании прикусила губу. – Но теперь, когда я хочу, чтобы он уехал, он ни на день не покидает Вельтевреден. У него на первом месте это чертово поло.

В их страну приехала аргентинская команда по поло, и Шаса пригласил их в Кейптаун, чтобы поле для игры в поло в Вельтевредене стало местом проведения первой международной встречи.

– А сразу после этого предстоит визит британского премьер-министра Гарольда Макмиллана. Шаса, скорее всего, не уедет из Кейптауна до конца следующего месяца.

Тара наблюдала за лицом Мозеса в водительское зеркало, когда он обдумывал ее слова.

– Мы рискуем в любом случае, – негромко произнес он. – Промедление опасно так же, как поспешность действий. Мы должны выбрать правильный момент.

Больше они не разговаривали, пока не доехали до автобусной остановки, и Мозес припарковал «шевроле» на противоположной стороне дороги. Потом заглушил мотор и спросил:

– Эта игра в поло… когда она состоится?

– В пятницу днем.

– Твой муж будет играть?

– Состав южноафриканской команды объявят в середине недели, но Шаса почти наверняка в нее войдет. Его могут даже выбрать капитаном.

– Но если и не так, он все равно хозяин приема. Он обязан там находиться.

– Да, – согласилась Тара.

– Пятница… это дает мне целых два дня выходных. – Мозес принял решение. – Да, тогда мы и сделаем это.

На мгновение Тару охватило удушающее отчаяние, как человека, угодившего в зыбучие пески, когда он медленно тонет в них, и все же во всем была некая неизбежность, из-за которой ее страх казался поверхностным. Выхода не оставалось, и Тара обессиленно приняла будущее.

– А вот и автобус, – сказал Мозес, и Тара уловила чуть заметную дрожь возбуждения в его голосе.

Это был один из тех весьма редких случаев, когда Мозес выдавал свои чувства.

Когда автобус остановился, Тара увидела на его задней площадке женщину и ребенка. Оба они смотрели на стоявший напротив «шевроле», и, когда Тара помахала рукой, мальчик выпрыгнул наружу и побежал через дорогу. Автобус поехал дальше, и Мириам Африка так и стояла на задней площадке, глядя на них, пока автобус не повернул за следующий угол.

Бенджамин спешил к ним, его лицо сияло предвкушением. Он рос симпатичным парнишкой, и Мириам всегда очень хорошо его одевала – чистая белая рубашка, серые шорты, начищенные черные ботинки. Его кожа цвета ирисок выглядела до блеска отмытой, вьющиеся темные волосы аккуратно подстрижены.

– Разве он не прекрасен? – выдохнула Тара. – Наш сын, Мозес, наш замечательный сын!

Мальчик открыл дверцу машины и запрыгнул на сиденье рядом с Мозесом. Он посмотрел на него с широкой улыбкой, и Мозес на мгновение обнял его. Потом Тара перегнулась вперед и тоже коротко обняла его и поцеловала. На людях ей приходилось сдерживать свою любовь, и по мере того, как мальчик становился старше, их отношения становились все более сложными и неясными.

Ребенок все еще верил, что Мириам Африка – его мать, но ему было уже почти шесть лет, и он был умным, сообразительным и чувствительным мальчиком. Тара знала, что он подозревает о каких-то особых отношениях между ними троими. Их тайные встречи были слишком регулярными и эмоциональными, чтобы он не предполагал, что ему не объясняют всего до конца.

Бенджамину говорили, что Тара и Мозес – просто хорошие друзья его семьи, но даже в таком нежном возрасте он уже должен был осознавать социальные запреты, которые они нарушали, потому что само его существование было пронизано этими запретами, знанием того, что белые и черные как-то отличаются друг от друга, да еще его собственная светло-коричневая кожа… и он иногда смотрел на Тару с неким изумлением, словно она являлась каким-то невиданным существом из волшебной сказки.

А Таре только того и хотелось, чтобы обнять его и говорить: «Ты мой малыш, мой единственный настоящий малыш, и я люблю тебя так же, как люблю твоего отца». Но она не могла даже позволить ему сесть рядом с ней, ведь их могли увидеть вместе.

Они проехали через пригород Кейп-Флэтс к Сомерсет-Уэст, но, не доезжая до деревни, Мозес повернул на какую-то боковую дорогу, через густой ивняк Порт-Джексона, пока не добрался до длинного пустынного изгиба берега, перед которым плескались зеленые воды залива Фолс, а по обе стороны высились бастионы гор, создавая выступ в широкий залив.

Мозес остановил «шевроле» и достал из багажника корзину для пикника, а потом они втроем пошли по тропе вдоль верхней части пляжа, пока не добрались до их любимого места. Отсюда они за полмили увидели бы любого, кто появился бы на пляже, и при этом здесь густо разрослись разные экзотические растения, образовав почти непроходимые джунгли. Забраться на этот далекий и уединенный пляж могли разве что особо яростные рыбаки в поисках каменного зубана или любовники, ищущие полного уединения. Здесь они были в безопасности.

Тара помогла Бенджамину переодеться в купальный костюм, а потом они втроем, рука об руку, спустились к замкнутому бассейну в скалах, где ребенок плескался и играл, как щенок спаниеля. Когда наконец он замерз и устал, Тара как следует вытерла полотенцем его дрожащее тельце и снова переодела. После этого он помог Мозесу разжечь костер между дюнами и поджарить на углях сосиски и отбивные.

Когда они поели, Бенджамину захотелось снова поплавать, но Тара мягко запретила ему:

– Только не на полный желудок, милый.

Он отправился к воде, чтобы на линии прибоя поискать ракушки, а Тара с Мозесом сидели на вершине дюны и наблюдали за ним. Тара была счастлива и довольна, как никогда прежде, пока Мозес не нарушил молчание.

– Это то, ради чего мы трудимся, – сказал он. – Достоинство и шанс на счастье для всех в этой стране.

– Да, Мозес, – шепотом откликнулась Тара.

– Это стоит любой цены.

– О да! – пылко согласилась она. – О да!

– И часть этой цены – казнь виновника наших бед, – резко продолжил Мозес. – Я до сих пор скрывал это от тебя, но Фервурд должен умереть, и все его прихвостни вместе с ним. Судьба назначила мне стать его палачом – и его наследником.

Тара побледнела при этих словах; они так потрясли ее, что она не могла говорить. Мозес взял ее за руку со странной и непривычной нежностью.

– Ради тебя, ради меня и ради нашего ребенка – чтобы он мог жить с нами под солнцем свободы.

Тара попыталась что-то сказать, но у нее сорвался голос, и Мозес терпеливо ждал, пока она наконец сможет произнести что-то.

– Мозес, ты обещал…

– Нет. – Он покачал головой. – Ты сама себя убедила в этом, но теперь не время обманываться.

– О боже, Мозес… – Чудовищность происходящего обрушилась на Тару. – Я думала, ты собираешься взорвать пустое здание в качестве символического жеста, а ты все это время задумывал…

Она умолкла, не в силах закончить предложение, но Мозес не стал ничего отрицать.

– Мозес… мой муж, Шаса, он же будет сидеть там рядом с Фервурдом!

– А он тебе муж? – спросил Мозес. – Разве он не один из них, не один из наших врагов?

Тара опустила взгляд, признавая справедливость его слов, но тут же снова разволновалась:

– Мой отец… он тоже будет в парламенте!

– Твой отец и твой муж – часть твоей прежней жизни. Ты должна оставить ее позади. Теперь, Тара, я тебе и отец, и муж, а наша борьба – это твоя новая жизнь.

– Мозес, неужели для них нет какого-нибудь способа спастись? – умоляюще произнесла Тара.

Он ничего не сказал, но она увидела ответ в его глазах и, закрыв глаза ладонями, заплакала. Она плакала тихо, но от горя все ее тело содрогалось. Снизу с пляжа до нее доносились веселые крики ребенка, а рядом с ней неподвижно, без всякого выражения на лице сидел Мозес. Через некоторое время Тара подняла голову и ладонями отерла с лица слезы.

– Прости, Мозес, – прошептала она. – Я проявила слабость, пожалуйста, прости меня. Я оплакивала своего отца, но теперь я снова сильна и готова сделать все, что тебе понадобится.

Международный матч с гостями-аргентинцами стал самым захватывающим событием в Вельтевредене за последние десять с лишним лет.

Все заботы по планированию и организации мероприятия должны были лечь на плечи Тары как хозяйки поместья, но отсутствие у нее интереса к спорту и слабые организаторские способности оказались невыносимыми для Сантэн Кортни-Малкомс. Она начала с того, что давала осторожные советы, а закончила тем, что забрала из рук невестки всю ответственность. Результат во всех отношениях стал великолепным. После того как Сантэн принялась всерьез изводить цветного работника, ответственного за состояние поля, и вняла советам опытного Блэйна, она добилась того, что трава на поле стала зеленой и бархатной, а почва под ней – ни настолько твердой, чтобы повредить ноги пони, ни настолько мягкой, чтобы замедлять бег животных. Стойки ворот выкрасили в цвета команд: голубой с белым – для аргентинцев и оранжевый, синий и белый – для Южной Африки, и две сотни флажков тех же цветов развевались теперь на шестах.

Трибуну тоже заново покрасили, как и столбики ограждения поля и конюшню. Изгородь установили для того, чтобы не позволить широкой публике из коттеджей попасть на поле, но зато Сантэн придумала новинку специально ради этого случая: она основательно увеличила трибуны и устроила под ними общественные туалеты, а еще организовала ресторан на открытом воздухе, способный принять две сотни гостей. Конюшни тоже расширили, и теперь там можно было поставить пятьдесят пони, к тому же добавили и новые комнаты для конюхов. Аргентинцы привезли своих, и они ходили в традиционных костюмах гаучо и широкополых шляпах, а их штаны были украшены серебряными монетами.

Гарри оторвался от своих дел в новом кабинете в Сантэн-хаусе, который находился на верхнем этаже, через три двери от кабинета Шасы, и два дня провел в конюшнях, наблюдая и изучая все с помощью мастеров конного дела и игры в поло.

Майкл наконец умудрился получить официальную должность. Он свято верил, что в «Голден Сити мейл», газете Йоханнесбурга, приняли его как местного корреспондента благодаря его собственным заслугам. Сантэн, предварительно позвонившая председателю Ассоциации южноафриканских газет, в которую входила и «Голден Сити мейл», не стала разрушать иллюзию внука. Майклу платили пять гиней в день и по шиллингу за слово за любую его статью, которую газета публиковала на своих страницах. Он взял интервью у всех до единого членов обеих команд, включая запасных, и у всех конюхов и судей. Он составил полную историю и список результатов всех предыдущих матчей, сыгранных двумя странами, начиная с Олимпийских игр 1936 года и даже привел родословную всех пони – но тут ему пришлось ограничиться лишь двумя поколениями. Еще до игры он написал достаточно, чтобы «Унесенные ветром» выглядели чем-то вроде брошюрки. Затем он настоял на передаче этих важных сообщений по телефону в офис газеты, и счет за разговор намного превысил его жалованье в пять гиней.

– Не важно, Майки, – утешил его Шаса. – Если они напечатают все, что ты написал, по шиллингу за слово, ты станешь миллионером.

Но в среду семью ждало большое разочарование, когда объявили состав южноафриканской команды. Шаса должен был играть на своей обычной позиции, вторым номером, но капитаном его не сделали. Капитаном стал Макс Тениссен, эффектный фермер-миллионер из Наталя, давний соперник Шасы еще с тех пор, когда они впервые встретились на этом самом поле в составе юношеских команд много лет назад.

Шаса скрыл свое разочарование за грустной улыбкой.

– Для Макса это значит больше, чем для меня, – сказал он Блэйну, который участвовал в отборе, и Блэйн кивнул.

– Да, – согласился он. – Поэтому мы и выбрали его, Шаса. Макс ценит это.

Изабелла сразу отчаянно влюбилась в четвертый номер аргентинцев, образец мужественности с оливковой кожей, темными сверкающими глазами, густыми волнистыми волосами и ослепительно-белыми зубами.

Она переодевалась три и четыре раза в день, примеряя все самые изысканные наряды, которыми Шаса наполнил ее гардероб. Она даже нанесла легкий слой румян и губной помады, не настолько, чтобы привлечь внимание Шасы, но, как она надеялась, достаточно, чтобы пробудить интерес Хосе Хесуса Гонсалвеса де Сантоса. Она проявляла всю свою изобретательность, чтобы подстеречь его, постоянно слоняясь у конюшни и принимая самые томные позы, когда он оказывался поблизости.

Объектом ее обожания был мужчина слегка за тридцать, убежденный, что аргентинцы – величайшие любовники в мире, а он, Хосе Хесус Гонсалвес де Сантос, чемпион среди них. Его внимания одновременно добивались по дюжине взрослых женщин. И он даже не замечал комичных выходок четырнадцатилетней девочки, а вот Сантэн заметила.

– Ты выставляешь себя на посмешище, Белла! – сказала она девочке. – С этого момента тебе запрещается подходить к конюшне, а если я еще раз замечу на твоем лице хоть каплю косметики, можешь не сомневаться, что отец об этом узнает.

Никто не мог противиться приказам бабушки, даже самые дерзкие и влюбленные, так что Изабелле пришлось оставить свои фантазии о том, чтобы заманить Хосе в засаду где-нибудь на сеновале над конюшней и подарить ему свою девственность. Изабелла, вообще-то, не совсем хорошо представляла, что это за собой влечет. Подружка Ленора давала ей почитать запретную книгу, в которой об этом упоминалось как о «бесценной жемчужине». Но как бы то ни было, Хосе Хесус мог бы получить и ее жемчужину, и все остальное, что ему захотелось бы.

Однако запрет бабушки вынудил Изабеллу ограничиться тем, что она бродила за Хесусом на приличном расстоянии, бросая на него страстные взгляды, если он смотрел в ее сторону.

Гарри перехватил один из этих пламенных взглядов и так встревожился, что, несмотря на близость предмета обожания, громко спросил:

– Белла, ты что, заболела? У тебя такой вид, словно тебя вот-вот вырвет!

И впервые в жизни Изабелла искренне возненавидела среднего брата.

Сантэн рассчитывала на две тысячи зрителей. Поло всегда было элитным видом спорта, с ограниченным числом поклонников, а билеты по два фунта и так были дорогими, но в день игры количество зрителей превысило пять тысяч. Это гарантировало клубу изрядную прибыль, но создало трудности в логистике Сантэн. Все ее резервы, включая Тару, были брошены в бой, чтобы справиться с избыточным наплывом и организовать дополнительные еду и напитки; и только когда команды выехали на поле, Тара смогла сбежать от всевидящего глаза своей свекрови и подняться на трибуну.

Во время первого чаккера Шаса скакал на гнедом мерине, чьи бока были начищены так, что сияли на солнце, как зеркало. Тара неохотно призналась себе, что Шаса в зеленом кафтане, отделанном золотом, снежно-белых бриджах и блестящих черных сапогах выглядел великолепно. Проносясь под трибуной, он посмотрел вверх и улыбнулся, черная повязка на глазу придала интригующе зловещий вид его в остальном мальчишеской и обаятельной улыбке, и Тара невольно ответила, помахав ему, но тут же осознала, что улыбался Шаса не ей, а кому-то внизу на трибуне. Чувствуя себя немного глупо, она приподнялась на цыпочки, стараясь рассмотреть, кто это. Женщина была высокой, с тонкой талией, но ее лицо скрывали поля шляпы для открытых приемов, украшенной розами. Однако рука, которую она подняла, чтобы махнуть Шасе, была изящной и загорелой, с обручальным кольцом на среднем пальце.

Тара отвернулась и сняла шляпу, чтобы Сантэн не заметила ее в толпе, и быстро, но спокойно направилась к боковому выходу с трибуны. Когда она пересекла парковку для машин и обошла сзади конюшню, с трибун донеслись первые одобрительные возгласы зрителей. Никто не стал бы искать ее еще пару часов, и Тара пустилась бежать. Мозес поставил «шевроле» среди сосен, рядом с гостевыми коттеджами, и она открыла заднюю дверцу и упала на сиденье.

– Никто не видел, что я ушла, – выдохнула она, и Мозес завел мотор и неторопливо поехал по длинной подъездной дороге и наружу, через ворота Анрейта.

Тара посмотрела на свои наручные часы; было пять минут четвертого, но им требовалось сорок минут, чтобы обогнуть гору и попасть в город. К зданию парламента они должны были подъехать в четыре, когда швейцары уже думают о перерыве на чай. Шла пятница, в парламенте заседал комитет по снабжению, занимаясь скучными рутинными делами, заставлявшими парламентариев клевать носом на скамьях. Вообще-то, Блэйн и Шаса намеренно выстроили расписание именно так, чтобы они, как и несколько их друзей, могли улизнуть на игру в поло, не пропустив каких-то важных дебатов или тем. Многие другие члены парламента, должно быть, тоже рассчитывали уйти пораньше на выходные, так что в здании царила тишина, а вестибюль был почти безлюден.

Мозес припарковал машину на стоянке для членов парламента и обошел черный автомобиль, чтобы взять пакеты из багажника. Потом он на почтительной дистанции последовал за Тарой по парадной лестнице. Никто им не помешал, все происходило так легко, почти безмятежно, и они поднялись на второй этаж, мимо входа на галерею для прессы, где Тара мельком увидела троих молодых репортеров, уныло ссутулившихся на скамье, пока они слушали достопочтенного министра почты и телеграфа, который нудно восхвалял себя за то, как он руководил своим ведомством в предыдущий отчетный год.

Триша сидела за своим столом в приемной и красила ногти лаком, а на вошедшую Тару бросила виноватый и испуганный взгляд.

– Ой, Триша, какой чудесный цвет! – ласково произнесла Тара, а Триша попыталась сделать вид, что пальцы ей вроде как и не принадлежат, но лак еще не просох, и она просто не знала, что с ними делать.

– Я закончила все те письма, что мистер Кортни оставил для меня, – попыталась она оправдаться, – и здесь сегодня так тихо, а у меня вечером свидание… я просто подумала…

Она неловко замолкла.

– Я принесла несколько образцов тканей для гардин, – сказала Тара. – И подумала, что мы сменим их, когда установим новое освещение. Мне бы хотелось сделать Шасе сюрприз, поэтому прошу вас ничего не говорить ему об этом, если вы не против.

– Конечно не против, миссис Кортни.

– Я попытаюсь разработать новую цветовую гамму для гардин и, возможно, пробуду здесь гораздо дольше пяти часов. Если вы уже закончили работу, почему бы вам не уйти пораньше? Я отвечу на любые телефонные звонки.

– Ой, мне слишком неловко… – почти искренне запротестовала Триша.

– Идите! – решительно приказала Тара. – Я буду держать оборону. А вы повеселитесь на свидании… надеюсь, вы чудесно проведете вечер.

– Вы так добры, миссис Кортни. Правда!

– Стефен, возьми все эти образцы и положи на кушетку, пожалуйста, – велела Тара, не глядя на Мозеса, и подождала, пока Триша с готовностью наведет порядок на своем столе и направится к двери.

– Желаю хороших выходных, миссис Кортни, и большое вам спасибо.

Тара заперла за ней дверь и поспешила во внутренний кабинет.

– Нам повезло, – прошептала она.

– Надо подождать, пока она не уйдет подальше, – сказал ей Мозес, и они уселись рядом на кушетку.

Тара выглядела нервной и несчастной, но долго молчала, прежде чем выпалила:

– Мозес, насчет моего отца… и Шасы…

– Да? – откликнулся он, но без какого-либо выражения в голосе, и Тара заколебалась, нервно сцепив пальцы.

– Да? – настойчиво повторил Мозес.

– Нет, ты прав, – вздохнула Тара. – Это необходимо сделать. Я должна быть сильной.

– Да, ты должна быть сильной, – согласился он. – А теперь ты должна уйти и дать мне сделать мою работу.

Тара встала.

– Пожалуйста, поцелуй меня, Мозес, – прошептала она, а потом, когда через несколько мгновений он разомкнул объятия, добавила: – Желаю удачи.

Она заперла наружную дверь кабинета и спустилась по лестнице в главный холл, но на полпути ее внезапно охватило чувство обреченности задуманного дела. Оно было таким мощным, что Тара ощутила, как кровь отлила от ее головы, а на лбу и верхней губе выступил ледяной пот. На мгновение у нее закружилась голова, и ей пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Потом она заставила себя спуститься и пройти через холл.

Швейцар как-то странно посмотрел на нее. Она не остановилась. Он вышел из своей будки и шагнул ей наперерез. Тара ощутила, что вот-вот впадет в панику, и ей захотелось помчаться обратно по лестнице, чтобы предупредить Мозеса о том, что их раскрыли.

– Миссис Кортни. – Швейцар остановился перед ней, загородив дорогу.

– В чем дело? – запинаясь, спросила она, пытаясь найти благовидный предлог, чтобы вернуться.

– Я тут поставил небольшую сумму на сегодняшний матч поло. Вы знаете, как там идут дела?

Тара уставилась на него, какое-то мгновение не видя смысла в его словах. Она чуть не выпалила: «Поло? Какое поло?» – но потом спохватилась и огромным усилием воли заставила себя побеседовать со швейцаром почти минуту, прежде чем смогла сбежать. На автостоянке она уже не в силах была сдерживать панический ужас, бегом бросилась к «шевроле» и упала на сиденье, всхлипывая и пытаясь отдышаться.

Услышав, как в замке наружной двери поворачивается ключ, Мозес вернулся в кабинет Шасы и быстро задернул гардины на окнах.

Потом он подошел к книжным стеллажам и стал изучать названия на корешках. Он пока не открывал сундук. Триша могла вернуться за чем-нибудь забытым, или охранники могли прийти с обычной проверкой кабинетов. Даже Шаса мог явиться в субботу утром. Хотя Тара заверила его, что Шаса будет полностью занят в Вельтевредене, все выходные принимая гостей, Мозес не хотел рисковать. Он не собирался прикасаться к чему-либо в кабинете без крайней необходимости.

Он улыбнулся, увидев на полке «Историю Англии» Маколея. Это было дорогое издание в кожаном переплете, и оно оживило в памяти Мозеса те времена, когда он и тот человек, которого он собирался убить, были друзьями, – те времена, когда он еще имел какие-то надежды.

Мозес прошел вдоль полок до той секции, где Шаса явно собрал всех тех авторов, с чьими идеями не соглашался, – от «Майн кампф» до трудов Карла Маркса и социалистов. Мозес выбрал томик из собрания сочинений Ленина и подошел с ним к письменному столу. Он спокойно устроился читать, уверенный, что любой неожиданный визитер оставит ему достаточно времени, чтобы спрятаться за гардинами.

Он читал, пока не упали сумерки и в комнате не стемнело, а потом достал из принесенных сумок одеяло и улегся на софу.

Проснулся он рано утром в субботу, когда голуби начали ворковать на подоконнике снаружи, и вышел через дверь в панелях. Он воспользовался туалетом в конце коридора, зная, что ему предстоит долгий день, и испытал небольшое циничное удовольствие, игнорируя надпись «Только для белых» на двери.

Несмотря на то что парламент не заседал по субботам, главный вход был открыт и в здании продолжалась жизнь, работали уборщики и прочий персонал, а иногда и министры заглядывали в свои кабинеты. Мозес ничего не мог сделать до воскресенья, когда правила кальвинизма запрещали любую работу или суету без необходимости вне церкви. Он снова провел весь день за чтением, а с наступлением ночи съел кое-что из принесенных с собой запасов и отнес пустые банки и обертки в мусорный бак в туалете.

Спал он урывками и в воскресенье утром проснулся еще до рассвета. Скромно позавтракав, он переоделся в рабочий комбинезон и теннисные туфли, прежде чем начать осторожную разведку в здании парламента. Вокруг было абсолютно тихо и безлюдно. Посмотрев вниз с лестницы, Мозес увидел, что входная дверь заперта на засов, а свет везде погашен. Он уже более уверенно направился дальше, проверил дверь для прессы на галерее. Она была не заперта, и Мозес встал у перил и окинул взглядом зал, где принимались все законы, порабощавшие его народ, и ощутил, как гнев вздымается в его груди, словно пойманное в сеть животное, рвущееся на свободу.

Покинув галерею, он спустился в главный холл и подошел к высокой двери зала. Его шаги эхом отдавались от мраморных плиток. Как он и ожидал, эта дверь была заперта, но большой замок был древним. Мозес опустился перед ним на колени и достал из кармана складной футляр с отмычками. В России его без конца тренировали в этом деле, так что замок не выстоял перед ним и минуты. Мозес приоткрыл одну створку двери и скользнул внутрь, аккуратно прикрыв дверь за собой.

Теперь он стоял в самом соборе апартеида, и ему казалось, что живущее здесь зло – нечто ощутимое, что оно давит на него физическим весом и мешает дышать. Он медленно двинулся по проходу к трибуне спикера с массивным гербом над ней, а потом повернул налево, огибая стол, на котором должны были лежать коробки с документами, пока не остановился у начала передней, правительственной скамьи, у места премьер-министра, доктора Хендрика Френса Фервурда, и его ноздри раздулись, словно он учуял запах огромного зверя.

Мозес сделал над собой усилие, отогнав свои чувства и страсти, и стал целеустремленным, как обычный рабочий. Он внимательно осмотрел скамью, даже лег на живот, чтобы увидеть ее снизу. Конечно, он уже изучил все доступные фотографии этого зала, но этого было до жалости мало. Теперь он провел ладонями по зеленой коже; набивка просела под весом людей, сидевших здесь, и в этом ближнем ряду кожа потерлась и потрескалась за многие годы. Сама эта мощная скамья была изготовлена из красного дерева, и когда Мозес ощупал ее снизу, он сразу нашел крестовые перекладины, укреплявшие ее. Никаких сюрпризов не обнаружилось, и он удовлетворенно хмыкнул.

Он вернулся в кабинет Шасы через заднюю дверь и сразу начал разгружать алтарный сундук. Как и в первый раз, он очень аккуратно доставал его содержимое, чтобы потом сложить все в том же порядке. Затем забрался внутрь и поднял доски фальшивого дна.

Оставшуюся еду он отложил на ужин, а на одеяло выложил упаковки пластиковой взрывчатки. Одним из ее преимуществ было то, что она оставалась инертной и могла выдержать самое бесцеремонное обращение. Без детонатора она была абсолютно безопасной.

Подняв одеяло за четыре угла, Мозес перекинул его через плечо, как походный мешок, и снова поспешил в зал заседаний. Спрятав одеяло с его содержимым под скамью, где его не заметили бы при беглом осмотре, он вернулся в кабинет за инструментами. Когда он в третий раз спустился в зал, он запер за собой дверь, чтобы работать спокойно.

Он не мог рисковать и шуметь, пользуясь электрической дрелью. Поэтому он лег на спину под скамьей премьер-министра и начал старательно устанавливать скобы в древесине над собой, сверля отверстия ручной дрелью, а потом ввинчивая в них скобы с резьбой. Работал он тщательно, останавливаясь, чтобы измерить и пометить каждое отверстие, так что прошел почти час, прежде чем он был готов укладывать на место упаковки взрывчатки. Он разместил их группами по пять штук в каждой скобе, по десять фунтов взрывчатки, и соединил проводом. Потом закрепил каждую пятерку на ее месте. Концы проводов он пропустил через отдельные скобы и туго скрутил их, поступая так с каждой пачкой пакетов, пока вся внутренняя сторона скамьи не оказалась окружена взрывчаткой.

Потом Мозес вылез из-под скамьи и осмотрел ее. По нижней части скамьи, под кожаной подушкой, шла сплошная рейка, полностью скрывавшая пакеты. Даже когда Мозес присел на корточки, как это мог бы сделать человек, поднимающий из-под скамьи упавшую ручку или лист бумаги, он ничего не заметил.

– Вот так пойдет, – пробормотал он и начал прибираться.

Мозес очень тщательно вымел все до единой опилки, оставшиеся после сверления, и обрезки проводов, а потом собрал свои инструменты.

«Теперь мы можем проверить передатчик», – сказал он себе и поспешил наверх, в кабинет Шасы.

Он вставил в передатчик новые батарейки и проверил его. Лампочка индикатора ярко вспыхнула. Мозес выключил его. Потом он вынул из коробки радиодетонатор и вложил в него батарейку для слухового аппарата. Детонатор размером со спичечный коробок был изготовлен из черного пластика и имел на одном конце маленький выключатель-тумблер. Тумблер устанавливался на трех позициях: «Выключено», «Проверка» и «Прием». Тонкий виток проволоки не позволял ему случайно передвинуться в положение «Включено». Мозес включил его на «Проверку» и положил на диван, потом взял передатчик и включил его. Тут же крошечная лампочка на другом конце детонатора вспыхнула, и послышалось громкое жужжание, словно в аппарат попала пчела. Детонатор поймал сигнал передатчика. Мозес выключил передатчик, и жужжание утихло, а лампочка погасла.

«Теперь я должен проверить, пройдет ли сигнал отсюда до зала заседаний».

Он оставил передатчик включенным и снова спустился в зал. Встав на колени перед скамьей премьер-министра, он положил детонатор на ладонь и, затаив дыхание, включил режим «Проверка».

Ничего не произошло. Мозес повторил попытку трижды, но сигнал из кабинета наверху сюда не доходил. Ясно было, что между двумя деталями оборудования находилось слишком много кирпича и бетона.

«Слишком гладко все шло до сих пор, – с сожалением сказал он себе. – Следовало ждать какого-то препятствия». Он вздохнул, доставая из сумки с инструментами моток провода. Ему хотелось избежать протягивания провода от зала до кабинета на втором этаже; хотя провод был тонким, как паутинка, а его изоляционная оболочка имела матово-коричневый цвет, это все равно бесконечно повышало риск обнаружения.

«Ничего не поделаешь», – успокаивал он себя.

Он уже изучил план электропроводки здания, который Тара раздобыла в департаменте общественных работ, но теперь снова развернул его и положил на скамью рядом с собой, чтобы освежить в памяти.

В панелях стены за скамьями правительственного сектора имелась сетевая вилка для стенной розетки. Из плана следовало, что кабельный канал проложен за панелями и выходит по стене на чердак. План также показывал главный рубильник в будке швейцара напротив главного входа. Будка была заперта, но Мозес открыл ее без труда и выключил рубильник.

Потом он вернулся в зал, нашел сетевую вилку и снял с нее крышку, обнажив провода, и с облегчением обнаружил, что они имеют цветовую разметку. Это могло намного облегчить его работу.

Мозес опять поднялся на второй этаж. При мужском туалете имелась кладовка уборщиков, и там стояла стремянка. Люк на чердак тоже находился в мужском туалете. Мозес поставил под ним стремянку. Поднявшись на нее, он сдвинул люк чердака и пролез в квадратное отверстие.

Пространство под крышей было темным и пахло крысами. Мозес включил фонарик и начал пробираться через лес стропил, перекладин и опор крыши. Пыль, которая лежала здесь нетронутой много лет, поднималась ленивым облаком вокруг его ног. Мозес чихнул и закрыл нос и рот платком, осторожно передвигаясь вперед, от балки к балке, отсчитывая каждый шаг, чтобы сориентироваться.

Над открытой частью стены, которая определенно была частью задней стены большого зала, он нашел кабельные каналы. В трубках лежало пятнадцать проводов. Некоторые были очень старыми, но другие явно были добавлены недавно.

Мозесу понадобилось некоторое время, чтобы выделить комплект, ведущий в зал внизу, но, когда он наконец открыл все соединения, он увидел те же цветовые линии, что в сетевой вилке внизу. Он испытал безмерное облегчение. Ведь он предвидел массу проблем, с которыми мог столкнуться на этом этапе, но теперь все становилось просто, оставалось только протянуть на чердак свой провод.

Мозес размотал длинный, гибкий пружинный провод, который принес с собой, и сунул его конец в трубку кабельного канала, продвигая до тех пор, пока не ощутил сопротивление. Тогда он отправился в обратный путь по чердаку, по стремянке, по коридору, вниз по лестнице и в зал.

Он нашел конец пружинного провода, торчавший теперь из сетевой вилки, и прикрепил его конец к проводу детонатора, а остальную часть провода уложил так, чтобы тот легко скользнул в трубку, когда он потянет его с другого конца.

На чердаке он закончил работу с проводом. Мягко вытягивая, как рыбак выводит леску, он достал излишки провода, дальний конец которого теперь был закреплен в зале. Мозес аккуратно свернул провод и оставил его, возвращаясь в зал. К этому времени его комбинезон был сплошь покрыт пылью и паутиной.

Теперь он выложил на полу провод от взрывчатки под передней скамьей, проверяя, чтобы тот не слишком натянулся. Затем тщательно скрыл провод. Он прикрепил его скобками под зеленым ковром, что лежал в зале от стены до стены. Когда он укладывал провод в сетевую вилку и привинчивал на место эмалированную крышку, он оставил снаружи небольшой кусочек провода.

Затем он снова внимательно осмотрел пол и ковер, убеждаясь, что следов от его работы не осталось. Кроме нескольких дюймов проводка, торчавшего из-под крышки, ничто не выдавало его приготовлений, и Мозес сел на место доктора Фервурда, чтобы передохнуть несколько минут, перед тем как начнет последнюю фазу работы. И после этого вернулся наверх.

Самой трудной и неприятной частью всего дела было найти место на чердаке точно над кабинетом Шасы. Мозесу пришлось трижды подниматься и спускаться по стремянке, измерять углы и расстояние в самом кабинете и наверху, пытаясь повторить один и тот же маршрут в пыли между стропилами.

Наконец, убедившись, что нашел точное место, он старательно просверлил маленькое отверстие в потолке. Снизу в дырку проник свет, но даже когда Мозес опустился на колени и приложил глаз к отверстию, он не смог рассмотреть, что находится внизу, потому что дыра была слишком мала. Он немного расширил ее, но все равно ничего не увидел, и ему пришлось снова спускаться с чердака и идти по коридору к кабинету Шасы.

Едва войдя в кабинет, он понял, что ошибся в расчетах. Просверленное им отверстие в потолке находилось прямо над письменным столом, а когда он расширял дыру, вокруг нее треснула штукатурка и несколько ее кусочков упали на стол. Мозес осознал, что это может оказаться серьезной проблемой. Конечно, сама дырка была невелика, но сеточка трещин вокруг нее бросилась бы в глаза любому, кто стал бы рассматривать потолок.

Мозес подумал о том, стоит ли попытаться заделать повреждения, но решил, что может лишь ухудшить положение. Он смахнул белые крошки штукатурки со стола, но больше ничего не мог сделать. Ему оставалось только утешать себя мыслью, что вряд ли кто-то станет таращиться на потолок, а даже если и станет, то может не обратить внимания на небольшой дефект. Злясь на самого себя, Мозес сделал то, что ему следовало сделать с самого начала, и просверлил следующую дырку снизу, встав на книжную полку, чтобы дотянуться до потолка. Расположенная между оконными гардинами и краем стеллажей, эта дыра была почти невидима для любого, кроме разве что самого усердного наблюдателя. Он в очередной раз поднялся на чердак и пропустил провод через второе отверстие. Вернувшись в кабинет, Мозес нашел провод висящим вдоль стены, а его конец провода упал на ковер в углу.

Мозес собрал и свернул его, а затем тщательно спрятал за рядом томов энциклопедии «Британика» на верхней полке, а потом немного передвинул гардину, чтобы скрыть торчащие из потолка два или три дюйма провода. Затем еще раз прибрался, подбирая последние крошки штукатурки с полки и пола, после чего, не удовлетворенный результатом, вернулся к письменному столу. С потолка упала еще одна белая крошка, и Мозес, смочив палец слюной, подобрал ее. Потом протер поверхность стола рукавом.

Из кабинета он вышел через заднюю дверь, чтобы навести окончательный порядок. Закрыв крышку чердачного люка в туалете, он подмел осыпавшуюся пыль. Поставил на место стремянку, а потом в последний раз направился в зал.

Наконец-то он был готов подсоединить детонатор. Он снял предохранительную проволочку и включил его. Проделав отверстие в мягком бруске взрывчатки, он вложил туда детонатор. Поплотнее затолкав его туда, он снял последний дюйм изоляции с блестящего медного проводка и прикрутил его к соединению на конце черного цилиндрического детонатора, затем выполз из-под скамьи.

Собрав инструменты, Мозес еще раз проверил, не осталось ли каких-то следов его деятельности, после чего, наконец удовлетворенный, покинул зал, заперев за собой главную дверь и аккуратно стерев отпечатки своих пальцев с блестящей бронзы. Потом зашел в будку швейцара и включил главный рубильник.

Теперь он мог подняться в кабинет Шасы и проверить время. Была уже почти половина пятого. Работа заняла у него весь день, но он действовал с предельной осторожностью и теперь, удовлетворенный, упал на диван. Нервное напряжение и необходимость полного сосредоточения изматывали сильнее любой физической нагрузки.

Мозес немного отдохнул, прежде чем начал укладывать все обратно в алтарный сундук. Свой грязный комбинезон он засунул в опустевший тайник для взрывчатки, а сверху положил передатчик, чтобы можно было быстро достать его. Ему понадобилось бы всего несколько минут, чтобы извлечь его, соединить с проводом, спрятанным за томами энциклопедии, замкнуть контур и привести в действие детонатор в зале внизу. Мозес рассчитал, что кабинет Шасы расположен достаточно далеко от эпицентра взрыва и что кирпичных и бетонных стен между ними достаточно, чтобы погасить взрывную волну и обеспечить ему собственную безопасность, но сам зал должен быть при этом полностью разрушен. Хорошая работа для одного дня, решил он; и когда свет в комнате померк, он улегся на диван и натянул на плечи одеяло.

На рассвете он поднялся и в последний раз осмотрел кабинет, удрученно взглянув на пустячную паутинку трещин на потолке. Собрав свои вещи, он вышел через заднюю дверь и отправился в мужской туалет.

Он умылся и побрился над одной из раковин. Тара положила в пакет с продуктами бритву и небольшое полотенце. Потом он снова надел шоферскую куртку и фуражку и заперся в одной из кабинок. Он не мог ждать в кабинете Шасы, потому что Триша должна была прийти в девять, и не мог уйти, пока в здании парламента не разгорится дневная деятельность, чтобы он покинул здание незамеченным через парадную дверь.

Он сел на унитаз и принялся ждать. В девять он услышал в коридоре шаги. Потом кто-то воспользовался кабинкой рядом с ним, шумно пыхтя и испуская газы. В течение часа после этого приходили мужчины, поодиночке или компаниями, чтобы помыть руки и помочиться. Однако в середине утра наступило затишье. Мозес встал, собрал свои пакеты и, глубоко вздохнув, вышел из кабинки и быстрым шагом направился по коридору.

Коридор был пуст, и Мозес направился к лестнице, но на полпути похолодел от ужаса и запнулся на полушаге.

Двое мужчин поднялись по лестнице и направились прямо в сторону Мозеса. Шагая рядом, они о чем-то увлеченно беседовали, и тот, что был постарше и пониже ростом, отчаянно жестикулировал и гримасничал, горячо объясняя что-то собеседнику. Тот, что был выше и моложе, внимательно слушал, и его единственный глаз сверкал сдержанным весельем.

Мозес заставил себя пойти им навстречу, изобразив на лице тупое терпение, под которым африканцы скрывали свои чувства в присутствии белых хозяев. Когда они приблизились друг к другу, Мозес почтительно шагнул в сторону, пропуская их. Он не позволил себе посмотреть прямо в лицо Шасе Кортни, но скользнул по нему быстрым взглядом.

Поравнявшись с Мозесом, Шаса расхохотался в ответ на слова спутника.

– Старый глупый осел! – воскликнул он и покосился на Мозеса.

Его смех затих, лоб озадаченно нахмурился. Мозес уже думал, что Шаса его остановит, но товарищ схватил его за рукав:

– Подождите, самое интересное впереди… она еще и не то ему устроит, пока он…

Он увлек Шасу к его кабинету, и Мозес, не оглядываясь и не ускоряя шага, добрался до лестницы и покинул здание через главный вход.

«Шевроле» стоял в начале проулка, как и ожидал Мозес. Он бросил пакеты в багажник и сел на место водителя. Когда он положил руки на руль, Тара наклонилась к нему с заднего сиденья и прошептала:

– Ну слава богу! Я так за тебя тревожилась!

Прибытие в Кейптаун Гарольда Макмиллана и его свиты возбудило немалые волнения и предвкушения, и не только в столице, но и по всей стране.

Британский премьер-министр заканчивал продолжительное путешествие по всей Африке. Он посетил каждую из британских колоний и страны – члены Содружества, из которых Южная Африка была самой большой, богатой и процветающей.

Его приезд означал разные вещи для разных частей белого населения. Для англоговорящей общины это было подтверждением тесных связей и глубокого чувства долга, которые они чувствовали по отношению к старой родине. Это усиливало и чувство безопасности, ведь они являлись частью широкого Содружества, и уверенность в том, что между их странами, на протяжении столетия и более стоявшими плечом к плечу в дни страшных войн и экономических кризисов, до сих пор существует взаимопонимание, обусловленное кровными узами и страданиями, которые невозможно было нарушить. И это давало им возможность подтвердить свою преданность королеве.

А вот для националистов-африканеров это означало нечто совершенно иное. Они выдержали две войны против британской короны, и хотя многие африканеры добровольно сражались рядом с британцами на двух других войнах – битва при Дельвильском лесу на реке Сомме и сражение при Эль-Аламейне были лишь частью их боевых заслуг, – многие из них, включая большинство членов националистского кабинета министров, яростно выступали против объявления войны кайзеру Вильгельму и Адольфу Гитлеру. В кабинет ныне входили и те, кто реально сопротивлялся военным усилиям Южно-Африканского Союза под руководством Яна Смэтса, и многие, занимавшие теперь высокие посты, как и Манфред де ла Рей, состояли в Оссевабрандваге. Для этих людей визит британского премьер-министра был признанием их суверенных прав и их значимости как правящей и наиболее передовой и процветающей нации на африканском континенте.

На время своего пребывания Гарольд Макмиллан стал гостем Гроте-Скюр, официальной резиденции южноафриканского премьер-министра, и кульминацией его визита должно было стать обращение к обеим частям законодательной власти Южной Африки, сенату и нижней палате. В день приезда в Кейптаун британский министр должен был стать почетным гостем на частном ужине с министрами кабинета доктора Фервурда, лидерами оппозиционной Объединенной партии и прочими важными персонами.

Тара страстно ненавидела эти официальные приемы, но Шаса проявил настойчивость.

– Это часть нашей сделки, дорогая. В приглашении упомянуты мистер и миссис, а ты обещала не выставлять меня ослом на публике.

В конце концов она даже надела свои бриллианты, чего не делала уже много лет, и Шаса был благодарен ей за это.

– Ты просто потрясающе выглядишь, когда не ленишься вот так принарядиться, – сказал он ей.

Но Тара была молчалива и рассеянна, пока они ехали вокруг южного склона Столовой горы к Гроте-Скюр.

– Тебя что-то тревожит, – заметил Шаса, одной рукой держа руль «роллс-ройса», а другой прикуривая сигарету от золотой зажигалки «Ронсон».

– Нет, – тут же возразила она. – Просто мне не хочется говорить разные правильные вещи в толпе незнакомых людей.

Подлинная причина ее беспокойства была весьма далека от этого. Тремя часами ранее, когда Мозес вез ее домой после собрания в Женском институте, он тихо сказал ей:

– Дата и время назначены.

Он не стал вдаваться в подробности. С тех пор как Тара забрала его перед зданием парламента после десяти часов утра в прошлый понедельник, ее днем и ночью преследовало это ужасное тайное знание.

– Когда? – прошептала она.

– Во время речи этого англичанина, – просто ответил Мозес, и Тара вздрогнула.

В этом была дьявольская логика.

– Там будут обе палаты, – продолжил Мозес. – Все они, все рабовладельцы и тот англичанин, их сообщник и защитник. Они умрут вместе. Это будет взрыв, который услышат во всех уголках мира.

Шаса рядом с Тарой щелкнул «Ронсоном» и погасил огонек.

– Там будет не так уж неприятно. Я договорился, что за ужином ты будешь сидеть рядом с лордом Литлтоном, – ты ведь неплохо к нему относишься, да?

– Я не знала, что он тоже там будет, – рассеянно произнесла Тара.

Весь этот разговор казался таким мелким и бессмысленным перед перспективой массового истребления, которое, как она знала, уже близилось.

– Да, он же особый советник по торговле и финансам в британском правительстве.

Шаса сбросил скорость и опустил стекло бокового окна, поворачивая в главные ворота Гроте-Скюр, после чего присоединился к длинному ряду лимузинов, медленно двигавшихся по подъездной дороге. Он показал свое приглашение капитану охраны, и в ответ тот уважительно отсалютовал:

– Доброго вам вечера, министр. Пожалуйста, поезжайте прямо, к главному входу.

«Гроте-Скюр» в переводе с верхненемецкого означает «Большой амбар». Когда-то он был домом Сесила Джона Родса, создателя империи и авантюриста, и он использовал его как резиденцию, когда был премьер-министром старой колонии Кейптауна, до того как в 1910 году Акт объединения превратил отдельные провинции в нынешний Южно-Африканский Союз. Родс завещал этот огромный дом, восстановленный после пожара, государству. Это было массивное тяжеловесное здание, отражавшее известный вкус Родса к варварству, смесь разных архитектурных стилей, каждый из которых Тара находила отвратительным.

Но вид, открывавшийся с нижней части склона Столовой горы на Кейп-Флэтс, был изумителен: целое море огней разлилось на фоне темных силуэтов гор, что поднимались в освещенное луной небо. В этот вечер суета и волнение словно омолодили громоздкое здание.

Каждое окно сияло светом, и лакеи в ливреях встречали гостей, как только те выходили из своих лимузинов, и провожали вверх по широким ступеням, чтобы те присоединились к очереди в главном холле. Премьер-министр Фервурд и его жена Бетси стояли наверху, но Тару больше заинтересовал их гость.

Ее удивил рост Макмиллана, он был почти так же высок, как Фервурд, и при ближайшем рассмотрении очень походил на собственные карикатуры: те же пучки волос над ушами, лошадиные зубы и жиденькие усы. Его рукопожатие было крепким и сухим, а голос, когда он приветствовал ее, звучал мягко и аристократично. Затем Тара с Шасой прошли в главную гостиную, где уже собирались остальные приглашенные на ужин.

К Таре уже шел лорд Литлтон, все в том же элегантном, хотя и поношенном смокинге, на блестящем шелке лацканов виднелись потертости, но его улыбка сияла искренним удовольствием.

– Что ж, моя дорогая, ваше присутствие делает этот вечер событием для меня! – Он поцеловал Тару в щеку, а потом повернулся к Шасе. – Должен вам рассказать о нашем недавнем путешествии по Африке – это было потрясающе!

И они втроем оживленно заговорили.

Дурные предчувствия Тары были на мгновение забыты, когда она воскликнула:

– Теперь, милорд, вы не можете утверждать, что Конго – типичный пример постепенно развивающейся Африки. Если предоставить Патрису Лумумбе действовать по его плану, он может стать примером того, что такое чернокожий лидер…

– Лумумба просто мерзавец и опасный преступник. А Чомбе… – перебил ее Шаса, и Тара повернулась к нему. – Чомбе – марионетка и предатель, кукла бельгийских колонизаторов.

– Он, по крайней мере, не ест оппозиционеров, как это делают дружки Лумумбы, – мягко вставил лорд Литлтон, и Тара снова посмотрела на него с боевым огнем в глазах.

– Не слишком достойно со стороны… – Она с усилием заставила себя замолчать. Ей было приказано избегать острых споров и играть роль послушной и почтительной по отношению к супругу жены из высшего общества. – О, это все слишком скучно. Давайте поговорим о лондонском театре. Что там сейчас идет?

– Ну, как раз перед отъездом я побывал на спектакле по новой пьесе Пинтера «Сторож», – принял смену темы Литлтон, а Шаса осмотрел зал.

Манфред де ла Рей наблюдал за ним своими светлыми глазами, а поймав взгляд Шасы, резко наклонил голову.

– Извините, я ненадолго, – пробормотал Шаса, но Литлтон и Тара были так заняты друг другом, что едва заметили, как он отошел и присоединился к Манфреду и его величественной жене-немке.

Манфред всегда чувствовал себя неловко во фраке, а высокий жесткий воротник вечерней рубашки врезался в его толстую шею, оставляя на коже яркие красные следы.

– Ну что, друг мой, – поддразнил он Шасу, – пастухи из Южной Америки разгромили тебя в твоей конной игре, а?

Улыбка Шасы поблекла.

– Восемь к шести едва ли можно назвать разгромом, – возразил он, но Манфреда не интересовали его оправдания.

Он взял Шасу за руку и наклонился ближе к нему, продолжая любезно улыбаться, когда сказал:

– Назревает одно неприятное дельце.

– А! – Шаса тоже беспечно улыбнулся и кивнул.

– Макмиллан отказался показать доктору Хенку копию речи, которую собирается произнести завтра.

– А! – На этот раз Шасе с трудом удалось удержать улыбку.

Если информация соответствовала истине, то британский премьер-министр виновен в вопиющем нарушении этикета. С его стороны было бы проявлением общепринятой вежливости позволить Фервурду ознакомиться с его речью, чтобы иметь возможность подготовить ответ.

– Похоже, речь будет важной, – продолжил Манфред.

– Да, – согласился Шаса. – Джон Мод вернулся в Лондон, чтобы посоветоваться с ним и помочь в подготовке этой речи, и они, должно быть, дорабатывали ее с тех пор.

Сэр Джон Мод был главным представителем Британии в Южной Африке. То, что его вызвали в Лондон, подчеркивало серьезность ситуации.

– Ты водишь дружбу с Литлтоном, – тихо сказал Манфред. – Посмотри, может, сумеешь вытянуть из него что-нибудь, хотя бы намек на то, что задумал Макмиллан.

– Сомневаюсь, чтобы он много знал. – Шаса продолжал улыбаться, на случай если за ними кто-нибудь наблюдал. – Но если смогу что-то выяснить, сразу сообщу тебе.

Ужином занималась великолепная служба Ост-Индской компании, но блюда предлагались банальные и безликие, и Шаса был уверен, что готовили его те повара, что учились делу в вагонах-ресторанах. Белые вина были сладкими и скучными, зато красное – каберне совиньон 1951 года из погребов Вельтевредена. Шаса повлиял на выбор, преподнеся для банкета вино с собственных виноградников, и он видел, что оно не уступало даже лучшему бордо. Оставалось пожалеть, что белые вина оказались столь прискорбно плохи. А ведь причин к тому не имелось, в Африке был и хороший климат, и подходящие почвы. Вельтевреден всегда специализировался на красных винах, но теперь Шаса решил усовершенствовать и свои белые вина, пусть даже для этого пришлось бы нанять другого винодела из Германии или Франции и купить еще один виноградник на полуострове со стороны Стелленбоса.

Речи за ужином, к счастью, были милосердно короткими и несущественными, прозвучало краткое приветствие Фервурда и столь же краткая благодарность Макмиллана, и беседа на том конце стола, где сидел Шаса, ни разу не переходила на неприятные темы вроде недавнего проигрыша аргентинцам на поле для поло или победы Дениса Комптона над Стирлингом Моссом в автомобильной гонке. Но как только банкет закончился, Шаса разыскал Литлтона, который все еще был рядом с Тарой, до конца используя возможность насладиться ее обществом.

– С нетерпением жду завтрашнего дня, – небрежно сказал Шаса Литлтону. – Я слышал, ваш Супер-Мак собирается устроить нам некий фейерверк.

– Где вы такое услыхали? – поинтересовался Литлтон, но Шаса заметил внезапную перемену в его взгляде и настороженность, заморозившую его улыбку.

– Мы можем перекинуться парой слов? – тихо спросил Шаса и извинился перед Тарой: – Прости, дорогая.

Он взял Литлтона под локоть и, беспечно болтая, увлек его через стеклянную дверь на мощеную террасу, огражденную решетками для вьющихся растений.

– Что происходит, Питер? – Шаса понизил голос. – Нет ли чего-то такого, что ты мог бы мне сказать?

Их взаимоотношения были близкими и давними; такой откровенный призыв не мог быть не услышан.

– Буду честен с тобой, Шаса, – ответил Литлтон. – Макмиллан что-то припрятал в рукаве. Я не знаю, что это такое, но он намерен произвести сенсацию. Пресса дома уже насторожилась. Это будет какое-то важное политическое заявление, больше я ничего предположить не могу.

– Это изменит что-то между нами – например, льготные условия торговли? – требовательно спросил Шаса.

– Торговли? – Литлтон усмехнулся. – Конечно нет, ничто не помешает торговле. Но больше я ничего сказать не могу. Нам всем придется ждать завтрашнего дня.

И Тара, и Шаса молчали, возвращаясь в Вельтевреден; и только когда «роллс-ройс» въехал в ворота Анрейта, Тара спросила напряженным и отрывистым голосом:

– А во сколько завтра Макмиллан выступит со своей речью?

– Специальная сессия начнется в одиннадцать, – ответил Шаса, продолжая при этом думать о том, что сказал ему Литлтон.

– Мне хочется пойти на галерею для гостей. Я просила Тришу достать мне билет.

– Эта сессия проводится не в нашем зале – там недостаточно мест. Мы соберемся в обеденном зале, и я не думаю, что посетителям позволят…

Он умолк и посмотрел на Тару. В отраженном свете фар она выглядела смертельно бледной.

– В чем дело, Тара?

– Обеденный зал, – выдохнула она. – Ты уверен?

– Конечно. Что-то не так, дорогая?

– Да… нет! Все в порядке. Просто небольшая изжога после этого ужина…

– Да, ужин был дрянной, – согласился Шаса и сосредоточился на дороге.

«Обеденный зал, – почти в панике думала Тара. – Я должна предупредить Мозеса. Я должна его предупредить, что завтра невозможно… все эти его приготовления были напрасны… Я должна ему сообщить».

Шаса высадил ее у парадной двери шато и увел «роллс-ройс» в гараж. Когда он вернулся, Тара была в голубой гостиной, а слуги, которые, как всегда, ждали возвращения хозяев, уже приготовили горячий шоколад и бисквиты. Лакей Шасы помог ему переодеться в домашний темно-бордовый бархатный пиджак, а горничные беспокойно топтались рядом, пока Шаса их не отпустил.

Тара всегда выступала против этого обычая.

– Я легко могла бы сама подогреть молоко, а ты мог бы надеть пиджак, не прибегая к помощи другого взрослого человека, – пожаловалась она, когда слуги вышли из комнаты. – Это слишком по-феодальному и жестоко – вынуждать их не спать допоздна.

– Чепуха, дорогая моя. – Шаса налил себе коньяка. – Это традиция, которую они ценят так же, как и мы, это заставляет их чувствовать себя незаменимыми, частью семьи. Кроме того, у шеф-повара случится удар, если ты сунешься на его кухню.

Потом он развалился в своем любимом кресле и стал необычайно серьезен. Он заговорил с Тарой так, как это бывало в начале их брака, когда они еще жили в согласии.

– Назревает нечто такое, что мне не нравится. Мы стоим перед началом нового десятилетия, шестидесятых. Уже почти двенадцать лет нами правят националисты, и ни одно из моих страшных предчувствий не сбылось, но я ощущаю неуверенность. У меня такое чувство, что мы жили во время прилива, но близится поворот. Думаю, завтра может наступить отлив… – Он умолк и неловко усмехнулся. – Прости. Как ты знаешь, я обычно не склонен к фантазиям. – Шаса молча отхлебнул шоколада и коньяка.

Тара ничуть не сочувствовала ему. Ей хотелось сказать так много, предъявить ему такую массу обвинений… но она боялась открыть рот. Стоит ей заговорить – и она может потерять контроль над собой и выложить слишком много. Она, возможно, не удержится от злорадства по поводу страшного возмездия, которое ожидает и его, и всех ему подобных. Ей не хотелось задерживаться здесь наедине с Шасой, ей хотелось освободиться и поспешить к Мозесу, предупредить его, что это не тот день, ради которого он все готовил. Поэтому она встала.

– Ты знаешь мое отношение, и нам незачем все это обсуждать. Пойду спать, извини.

– Да, конечно. – Он учтиво встал. – Я еще поработаю несколько часов. Мне нужно подготовить заметки перед завтрашней встречей с Литлтоном и его командой, так что обо мне не беспокойся.

Тара убедилась, что Изабелла спит в своей комнате, и лишь потом пошла к себе и заперла дверь. Она сменила длинное платье и украшения на джинсы и темный свитер, потом скрутила сигаретку с марихуаной и, выкуривая ее, выждала минут пятнадцать, глядя на часы, пока Шаса приступал к работе. Потом выключила свет в комнате. Бросив окурок в унитаз и смыв его, она снова вышла в коридор, закрыв на ключ свою спальню на тот маловероятный случай, если Шаса вдруг решит заглянуть к ней. И спустилась по черной лестнице.

Когда она пересекала широкую веранду, держась у стены, в тени, и двигаясь бесшумно, в библиотечном крыле зазвонил телефон, и Тара невольно застыла с бешено колотящимся сердцем. Потом она сообразила, что это, должно быть, частная линия Шасы, и уже собиралась двинуться дальше, когда услышала его голос. Хотя шторы были задернуты, окно его кабинета оставалось открытым, и Тара видела на занавесях тень его головы.

– Китти! – заговорил он. – Китти Годольфин, маленькая ведьма! Мне следовало догадаться, что ты будешь здесь.

Имя ошеломило Тару, вызвав в памяти мучительные воспоминания, и она не смогла удержаться перед искушением и подкралась поближе к занавешенному окну.

– Ты всегда спешишь на запах крови, не так ли? – сказал Шаса и усмехнулся при ее ответе. – Ты где? А, «Нелли».

«Маунт-Нельсон» был лучшим отелем в Кейптауне.

– И чем ты сейчас занимаешься… я имею в виду, прямо в этот момент? – звучал из окна голос Шасы. – Да, знаю, сейчас два часа ночи, но любое время – хорошее время, ты сама сказала мне это давным-давно. Мне нужно полчаса, чтобы туда добраться. И что бы ты ни собиралась делать, не начинай без меня.

Шаса повесил трубку, и Тара снова увидела его тень на занавеске, когда он встал из-за стола.

Она побежала к концу веранды, спрыгнула в заросли гортензий и затаилась в кустах. Через несколько минут Шаса вышел через боковую дверь. Он набросил на смокинг темный плащ. Быстро дойдя до гаража, он вывел «ягуар». Но даже в спешке он осторожно ехал через виноградник, чтобы пыль не летела на его драгоценные гроздья. Тара, наблюдая за удалявшимися задними огнями машины, возненавидела его как никогда прежде. Ей казалось, что она уже привыкла к его распутству, но Шаса был словно кот во время мартовского гона – ни одна женщина не была в безопасности рядом с ним, так что его моральное осуждение Шона, его собственного сына, за такое же поведение выглядело просто смехотворным.

Китти Годольфин… Тара мысленно вернулась к их первой встрече и реакции тележурналистки на упоминание имени Шасы, и теперь причина того стала понятна.

– О боже, как же я его ненавижу! Он совершенно лишен и совести, и жалости. Он заслуживает смерти! – Она произнесла это вслух и тут же зажала рот ладонью. – Не следовало так говорить, но это правда! Он заслужил смерти, а я заслуживаю свободы от него… свободы уйти к Мозесу и моему ребенку!

Она выбралась из гортензий, стряхнула с джинсов налипшую землю и быстро пересекла лужайку. Луна была в первой четверти, но ее света хватало, чтобы перед Тарой бежала ее тень, и Тара с облегчением зашла в виноградник и поспешила вдоль рядов лоз, тяжелых от листвы и гроздей ягод. Обогнув винодельню и конюшню, Тара добралась до домиков прислуги.

Она поселила Мозеса в домике в конце второго ряда коттеджей, и его окно выходило на виноградник. Она постучала в него, и Мозес откликнулся почти мгновенно; Тара знала, что он спит чутко, как дикая кошка.

– Это я, – прошептала она.

– Подожди, – сказал Мозес. – Я открою дверь.

Он появился в дверном проеме, одетый лишь в белые шорты, и его тело светилось в лунном свете, как черная смола.

– Глупо с твоей стороны приходить сюда, – сказал он и, схватив Тару за руку, повлек ее в свою единственную комнату. – Ты подвергаешь риску все наше дело.

– Мозес, прошу, выслушай меня! Я должна кое-что сказать. Завтра это невозможно!

Он бросил на нее презрительный взгляд:

– Ты никогда не была истинной дочерью революции.

– Нет-нет, это не так, и я люблю тебя настолько, что готова на все, просто они сменили место встречи! Они не соберутся в том зале, где ты установил взрывчатку. Они встретятся в парламентском обеденном зале, потому что он больше.

Мозес еще на секунду задержал на ней взгляд, потом развернулся, подошел к узкому встроенному шкафу в изголовье кровати и начал надевать шоферскую форму.

– Что ты собираешься делать? – спросила Тара.

– Я должен предупредить остальных – они тоже в опасности.

– Каких остальных? – не поняла Тара. – Я не знала, что есть и другие.

– Ты знаешь только то, что тебе следует знать, – коротко ответил Мозес. – Я должен взять «шевроле»… это не опасно?

– Нет, Шасы нет дома. Он уехал. А мне можно с тобой?

– С ума сошла? – поинтересовался Мозес. – Если полиция заметит чернокожего мужчину и белую женщину вместе в такое время ночью… – Он не договорил. – Ты вернешься в дом и кое-кому позвонишь. Вот номер. Тебе ответит женщина, и ты скажешь только это: «Гепард идет, будет через полчаса». И больше ничего, сразу повесишь трубку.

Мозес гнал «шевроле» через путаницу узких улочек Шестого района, старого квартала малайцев. Днем здесь было ярко и шумно из-за множества маленьких магазинчиков и мастерских. Торговые склады, портные, жестянщики и халяльные мясные лавки занимали первые этажи старых викторианских зданий, а на кованых решетках балконов над ними висело пестрое сохнущее белье, и все эти извилистые улицы наполнялись криками торговцев с лотков, унылыми гудками машин продавцов рыбы и детским смехом.

Ночью все владельцы крепко запирали свои предприятия и предоставляли район уличным бандам, сутенерам и проституткам. Некоторые особо храбрые белые гуляки забредали сюда, чтобы послушать джаз в переполненных питейных заведениях или поискать хорошенькую цветную девушку – скорее ради того, чтобы испытать волнение опасности, чем физическое удовлетворение.

Мозес остановил машину в темном переулке. Граффити на стене сообщали, что это территория «Сильных парней» – одной из наиболее известных уличных банд, – и ему пришлось ждать всего несколько секунд, прежде чем из тени возник один из членов банды, беспризорник с детским телом и лицом развратного старикашки.

– Присмотри за ней как следует. – Мозес бросил мальчишке серебряный шиллинг. – Если шины будут проколоты, когда я вернусь, я сделаю то же самое с твоей задницей.

Мальчишка злобно ухмыльнулся.

Мозес поднялся по темной узкой лестнице в клуб «Вортекс». Какая-то парочка энергично занималась сексом на площадке у стены, когда Мозес протискивался мимо. Белый человек отвернулся, скрывая лицо, но не прекратил дела.

У двери в клуб кто-то некоторое время изучал Мозеса сквозь глазок, а затем позволил ему войти. В длинной комнате, заполненной людьми, витали клубы табачного дыма и сладко пахло марихуаной. Клиенты здесь присутствовали самые разнообразные: от бандитов в двубортных пиджаках при широких галстуках до белых людей в смокингах. Только женщины все были цветными.

Долар Бранд и его квартет играли приятную проникновенную мелодию в джазовом стиле, и все слушали. Никто даже не оглянулся, когда Мозес проскользнул вдоль боковой стены к двери в конце зала, а охранявший эту дверь человек узнал Мозеса и отступил в сторону, давая ему войти.

В задней комнате за круглым игорным столом под зеленым абажуром находился только один человек. Между его пальцами тлела сигарета, лицо было бледным, как замазка, глаза же казались непроницаемыми темными провалами.

– С твоей стороны безрассудно созывать собрание сейчас, – сказал Джо Цицеро, – без уважительной причины. Все приготовления закончены. Больше нечего обсуждать.

– У меня есть веская причина, – ответил Мозес и сел за обитый грубым сукном стол напротив Джо.

Джо Цицеро слушал без какого-либо выражения, но, когда Мозес умолк, тыльной стороной ладони отбросил со лба прядь волос. Мозес уже знал, что этот жест свидетельствует о волнении.

– Мы не можем отменить маршрут отступления, а затем восстановить его позже. На организацию таких вещей требуется время. Самолет уже наготове.

Самолет «Ацтек» был зафрахтован в одной из компаний в Йоханнесбурге, а его пилот был преподавателем политической философии в университете Витватерсранда, обладателем частной летной лицензии и тайным членом Южно-Африканской коммунистической партии.

– Как долго он сможет ждать на месте встречи? – спросил Мозес, и Цицеро на мгновение задумался.

– Не больше недели.

Эта встреча была назначена на незарегистрированной взлетно-посадочной полосе на большом засушливом ранчо в Намакваленде, которое давно забросил разочарованный владелец. С этой полосы можно было за четыре часа долететь до Бечуаналенда – британского протектората, что примыкал к северо-западной границе Южно-Африканского Союза. Там уже подготовили убежище для Мозеса – в начале маршрута, по которому большинство политических беженцев переправляли на север.

– Недели должно хватить, – решил Мозес. – Хотя с каждым часом опасность возрастает. При первом же удобном случае, как только мы будем уверены, что Фервурд снова займет место в зале, я сделаю это.

Было уже четыре часа утра, когда Мозес вышел из «Вортекса» и направился туда, где оставил «шевроле».

Китти Годольфин сидела в середине кровати, скрестив ноги, обнаженная и бесстыдная, как дитя.

За все те годы, что Шаса знал ее, она почти не изменилась физически. Ее тело слегка созрело, груди набрали вес, их кончики потемнели. Шаса уже не мог разглядеть ее ребер под гладкой кожей, но ее ягодицы по-прежнему оставались по-мальчишески узкими, а ноги и руки – по-жеребячьему длинными. И при этом она ничуть не утратила выражения простодушной невинности, хотя эта аура вечной юности составляла резкий контраст с циничной жесткостью ее взгляда. Она рассказывала Шасе о Конго. Китти провела там последние пять месяцев, и отснятые ею материалы наверняка должны были привести к выдвижению ее на третью премию «Эмми» и подтвердить ее положение как наиболее успешной тележурналистки в Америке. Говорила она с придыханием, на актерский лад.

– Они поймали трех агентов Симбы и допрашивали их под манговыми деревьями перед сожженной больницей, но к тому времени, когда готовы были казнить, свет уже не годился для съемок. Я подарила командиру свои часы «Ролекс», а в ответ он отложил казнь до восхода солнца, чтобы Хэнк мог снимать. Это были просто невероятные съемки. На следующее утро они вывели голых приговоренных на рыночную площадь, и местные женщины стали торговаться за разные части их тел. Племя балуба всегда было племенем каннибалов. Когда всех троих продали, их отвели к реке и застрелили – в голову, конечно, чтобы не испортить мясо, а потом разделали прямо там, на берегу, и женщины выстроились в очередь, чтобы получить свои куски.

Она старалась шокировать Шасу, и его раздражало, что ей это удалось.

– Где твои границы, милая? – с горечью спросил он. – Сегодня ты с сочувствием берешь интервью у Мартина Лютера Кинга, а на следующий день создаешь картину самой вопиюще дикой Африки.

Китти засмеялась тем гортанным смехом, что всегда возбуждал Шасу:

– А еще через день я снимаю картину, как британский империалист заключает сделку с вашей бандой хулиганов, в то время как вы наступаете на горло своим рабам.

– Черт побери, Китти! Что ты такое? Что ты пытаешься делать?

– Запечатлеваю реальность, – просто ответила она.

– А когда реальность не соответствует твоим представлениям о ней, ты подкупаешь кого-нибудь своим «Ролексом», чтобы ее изменить.

– Я тебя довела! – Китти восторженно засмеялась, и Шаса встал с кровати и направился к креслу, на которое бросил свою одежду.

– Когда ты дуешься, ты похож на мальчишку, – бросила она ему вслед.

– Через час рассветет. Я должен вернуться домой и переодеться, – сказал он. – У меня в одиннадцать встреча с моими империалистическими рабовладельцами.

– Конечно, ты должен быть там, чтобы услышать, как Супер-Мак скажет тебе, как ему хочется купить твое золото и алмазы… и ему плевать, что они политы потом и кровью…

– Довольно, милая, – перебил ее Шаса. – Для одной ночи уже достаточно.

Он натянул брюки и, заправляя рубашку, усмехнулся:

– Почему я вечно выбираю радикальных женщин?

– Тебе необходим стимул, – предположила Китти, но Шаса покачал головой и потянулся за бархатным смокингом.

– Я предпочитаю просто заниматься любовью… кстати, об этом: когда я снова тебя увижу?

– Ну, конечно, в одиннадцать в парламенте. Я постараюсь поймать тебя в кадр, ты такой фотогеничный, милый.

Шаса подошел к кровати и наклонился, чтобы поцеловать ангельски улыбавшиеся губы.

– Никогда не мог понять, что я в тебе нашел?

Шаса продолжал думать о Китти, спускаясь на парковку отеля и вытирая росу с ветрового стекла «ягуара». Его самого изумляло, как Китти без каких-либо усилий умудрялась удерживать его интерес столько лет. Ни одной женщине, кроме Тары, такое не удавалось. Казалось даже глупым, как хорошо ему было с Китти. Она по-прежнему доводила его до безумного эротического желания, ее уловки все так же действовали на него, и после этого он ощущал себя бодрым, окрыленным и невероятно живым – и да, еще ему нравилось спорить с ней.

«Черт, я и глаз не сомкнул всю ночь – и все равно как будто выиграл дерби! Интересно, неужели я все еще влюблен в эту маленькую сучку?»

Он поехал по длинной подъездной дороге отеля «Маунт-Нельсон», обсаженной пальмами. Взвешивая возможности и вспоминая сделанное им предложение и то, как Китти его отвергла, Шаса выехал на шоссе, что огибало старый малайский Шестой район. Он не поддался искушению проскочить на красный свет у начала Роланд-стрит. Конечно, в это время утра вряд ли он мог с кем-то столкнуться, но все же Шаса послушно затормозил и даже вздрогнул, когда из-за угла узкой улочки выскочила машина и пронеслась прямо перед его капотом.

Это был сине-зеленый «шевроле»-универсал, и Шасе не нужно было смотреть на номера, чтобы узнать автомобиль Тары. Свет фар «ягуара» на мгновение упал в кабину «шевроле» и четко обрисовал водителя. Это был новый шофер Тары. Шаса видел его дважды, первый раз в Вельтевредене, а второй – в здании парламента, но на этот раз шофер был без фуражки, и Шаса увидел его голову целиком.

Как и в обоих предыдущих случаях, Шасу охватило сильное чувство чего-то знакомого. Он определенно встречал или знал этого человека раньше, но воспоминания стерлись от времени и мгновенно исчезали, раздражая Шасу. Шоферу не позволялось брать машину для своих личных дел, однако он сидел за рулем в ранний утренний час и разъезжал по окрестностям так, словно автомобиль принадлежал ему.

«Шевроле» быстро умчался. Шофер явно узнал Шасу, и скорость доказывала его вину. Первым порывом Шасы было броситься в погоню за этим человеком, а догнав, потребовать объяснений, но красный свет не давал ему возможности повернуть, а пока он ждал смены светофора, у него было время поразмыслить. Он был в слишком хорошем настроении, чтобы портить его разными неприятностями, а кроме того, любая стычка в четыре утра выглядела бы недостойно и неизбежно привела бы к вопросу, что он сам делал в такое время на окраине прославленного района красных фонарей. Следовало найти более подходящие место и время, чтобы разобраться с шофером, и Шаса позволил ему сбежать, но не собирался ни забывать этого, ни прощать.

Когда Шаса завел «ягуар» в гараж Вельтевредена, зеленый «шевроле» стоял на своем месте в конце ряда машин, между «эм-джи» Гарри и сделанным на заказ «лендровером» Шасы. Проходя мимо, Шаса коснулся ладонью капота «шевроле», и тот был еще горячим, металл тихо потрескивал, остывая. Шаса удовлетворенно кивнул и направился к дому, посмеиваясь из-за того, что должен пробираться туда, как какой-нибудь грабитель.

За завтраком он все еще чувствовал себя легко и весело и напевал себе под нос, накладывая на тарелку яйца и бекон с подогретого серебряного блюда на буфете. Шаса спустился к столу первым, но уже через минуту к нему присоединился Гарри.

«Босс всегда должен быть первым на работе и последним уходить с нее», – учил он Гарри, и мальчик принял это к сведению.

«Нет, он уже не мальчик», – поправил себя Шаса, всматриваясь в Гарри. Сын был всего на дюйм ниже его ростом, но шире в плечах и груди. Шаса частенько даже с другого конца коридора слышал, как тот пыхтит, тренируясь. И хотя Гарри только что побрился, его подбородок казался голубоватым, что говорило о том, что к вечеру ему снова понадобится бритва, а его волосы, несмотря на бриллиантин, уже торчали беспорядочными клочьями.

Гарри сел рядом с Шасой, набрал полный рот омлета и сразу же заговорил о делах:

– Он просто уже не справляется с работой, отец. Нам нужен человек помоложе на его место, особенно учитывая всю дополнительную ответственность, которая возникнет из-за рудника на Серебряной реке.

– Он проработал с нами уже двадцать лет, Гарри, – мягко откликнулся Шаса.

– Я же не предлагаю его выгнать, папа! Просто позволь ему уйти на пенсию. Ему ведь уже почти семьдесят!

– Выход на пенсию его убьет.

– Если он останется, это убьет нас.

– Хорошо, – вздохнул Шаса. Конечно, Гарри был прав, этот человек уже исчерпал свои возможности. – Но я сам с ним поговорю.

– Спасибо, папа. – Очки Гарри победоносно сверкнули.

– Кстати, о Серебряной реке: я договорился, чтобы ты начал там стажировку, как только сдашь дополнительный экзамен.

Гарри куда больше времени проводил в Сантэн-хаусе, чем в лекционных залах школы бизнеса. И, как следствие, не сдал вовремя один из экзаменов на степень бакалавра. Дополнительный экзамен ему предстояло сдавать на следующей неделе, и после этого Шаса отправлял его работать на рудник Серебряной реки на год или два.

– В конце концов, он теперь становится флагманом компании после старого рудника Ха’ани. И я хочу, чтобы ты глубже и глубже погружался в суть дела.

Шаса увидел, как глаза Гарри за очками вспыхнули предвкушением.

– О боже, я жду не дождусь начала настоящей работы после того, как я все эти тоскливые годы корпел над книгами!

В столовую ворвался запыхавшийся Майкл:

– Слава богу, папа, я думал, что не застану тебя!

– Спокойнее, Майки, – предупредил его Шаса. – У тебя сосуды лопнут. Позавтракай.

– Я пока не хочу есть. – Майкл сел напротив отца. – Я хотел поговорить с тобой.

– Ну так начинай, – предложил Шаса.

– Не здесь, – возразил Майкл. – Я, вообще-то, надеялся, что мы сможем поговорить в оружейной.

Все трое сразу стали серьезными. Оружейную использовали только для самых значительных случаев, и к просьбе о встрече там нельзя было отнестись беспечно.

Шаса бросил взгляд на часы:

– Майки, Гарольд Макмиллан обращается ко всему парламенту…

– Я знаю, пап, но это не займет много времени. Пожалуйста, сэр!

Тот факт, что Майкл обратился к нему так, подчеркивал серьезность просьбы, но Шасу возмутил такой намеренный расчет времени.

Когда Майклу требовалось обсудить какой-нибудь спорный вопрос, он делал это тогда, когда возможности Шасы были резко ограничены моментом. Парень был таким же хитрым, как его мать, чьим истинным сыном он, несомненно, являлся – как духовно, так и физически.

– Хорошо, десять минут, – неохотно согласился Шаса. – Ты нас извинишь, Гарри?

Шаса прошагал по коридору к оружейной и закрыл за ними обоими дверь.

– Отлично. – Он встал на свое обычное место перед камином. – В чем дело, сынок?

– Я получил работу, папа. – У Майкла снова перехватило дыхание.

– Работу. Да, я знаю, ты работаешь на неполную ставку как независимый журналист «Мейл». Мне очень понравился твой отчет об игре в поло… ты ведь сам читал его мне. Очень хороший, – усмехнулся Шаса. – Все пять строчек.

– Нет, сэр, я получил постоянную работу. Я разговаривал с редактором «Мейл», и мне предложили место начинающего репортера. Я приступаю к работе с первого числа следующего месяца.

Усмешка Шасы превратилась в мрачную гримасу.

– Черт побери, Майки! Ты ведь не серьезно? А как же твое образование? Тебе осталось проучиться в университете еще два года!

– Я серьезно, сэр. Я получу образование в газете.

– Нет! – Шаса повысил голос. – Нет, я запрещаю! Я не допущу, чтобы ты бросил университет до получения диплома!

– Простите, сэр. Но я уже принял решение. – Майкл побледнел и дрожал, но на его лице появилось то самое выражение упрямства, которое раздражало Шасу куда сильнее слов.

Но он взял себя в руки.

– Ты знаешь правила, – сказал он. – Я давно объяснил их вам всем. Если вы делаете то, чего я от вас требую, я не ограничиваю вас в помощи. Если вы выбираете другой путь, то и живете сами по себе… – Он глубоко вздохнул, а затем произнес то, что, к его удивлению, оказалось очень больно говорить. – Как Шон.

Господи, как же он до сих пор тосковал по старшему сыну!

– Да, сэр, – кивнул Майкл. – Я помню правила.

– И что?

– Я должен это сделать, сэр. Я больше ничем не хочу заниматься в жизни. Я хочу научиться писать. Я не хочу противоречить тебе, отец, но я просто обязан это сделать.

– Это дело рук твоей матери, – холодно произнес Шаса. – Она тебя подталкивает, – обвиняющим тоном добавил он, и Майкл смутился.

– Матушка об этом знает, – признался он, – но это только мое решение, сэр.

– Ты понимаешь, что лишишься моей поддержки? Как только ты покинешь этот дом, ты не получишь от меня ни пенни. Тебе придется существовать на жалованье начинающего репортера.

– Я понимаю, сэр, – кивнул Майкл.

– Что ж, тогда все в порядке. Иди, – сказал он.

Майкл замер, ошеломленный.

– И это все, сэр?

– Если только у тебя нет еще какого-нибудь заявления.

– Нет, сэр. – Плечи Майкла поникли. – Кроме того, что я очень тебя люблю, отец, и ценю все то, что ты сделал для меня.

– Ты выбрал более чем своеобразный способ выразить свою признательность, – ответил Шаса, – если ты не против, что я так говорю.

Он направился к двери.

Шаса уже миновал полпути к городу, гоня «ягуар» по новому шоссе между университетом и Гроте-Скюр, когда наконец оправился от обиды на совершившего вероломный поступок Майкла, потому что именно так он воспринял решение сына. А теперь он вдруг снова задумался о газетах. Публично Шаса всегда пренебрежительно отзывался о странном самоубийственном порыве, внезапно охватившем многих успешных людей: им захотелось владеть собственными газетами. Общеизвестно, что извлечь разумную прибыль из газеты чрезвычайно трудно, но втайне Шаса уже и сам испытывал искушение присоединиться к этому безрассудству состоятельных персон.

– Прибыль невелика, – вслух пробормотал он, – но власть! Возможность влиять на людские умы!

В Южной Африке англоязычная пресса была истерически антиправительственной, а пресса африканеров смиренно и раболепно служила Национальной партии. Мыслящий человек не мог доверять ни той ни другой.

«А как насчет англоязычной газеты, предназначенной для делового сообщества и политически нейтральной? – размышлял он, как уже случалось прежде. – Что, если я куплю одну из мелких, незначительных газет и подниму ее? После рудника на Серебряной реке пора заявлять о новых вложениях, мы же будем сидеть на куче денег! – Тут он усмехнулся. – Должно быть, я впадаю в маразм, но, по крайней мере, я смогу обеспечить работой моего сына-журналиста, бросившего учебу!»

И чем дольше Шаса думал об этом, тем ярче перед ним вставал образ Майкла как редактора крупной влиятельной газеты.

– И все же я хотел бы, чтобы этот паршивец сначала получил достойное образование, – проворчал он, но к тому времени, когда поставил «ягуар» на парковке для членов кабинета министров, уже почти простил Майклу его вероломство. – Конечно, я обеспечу ему хорошее содержание, – решил он под конец. – А та угроза – просто чтобы немножко его припугнуть.

Когда Шаса поднялся по парадной лестнице, он почувствовал взволнованное ожидание, охватившее парламент. Вестибюль был переполнен сенаторами и парламентариями. Возникали и рассыпались группы людей в темных костюмах, шла затейливая игра встречных политических течений, которая завораживала Шасу. И как человек хорошо осведомленный, он видел особое значение в том, кто с кем разговаривал и почему.

Ему понадобилось почти двадцать минут, чтобы добраться до подножия лестницы, потому что он, как один из главных актеров, неизбежно привлекал к себе внимание в этом театре власти и покровительства. Наконец он вырвался и помчался наверх, в свой кабинет.

Триша встревоженно маячила рядом.

– Мистер Кортни, все вас ищут! Лорд Литлтон звонил, а секретарь премьер-министра оставил сообщение… – Она читала список в своем блокноте, спеша за Шасой во внутренний кабинет.

– Постарайся сначала связаться с секретарем премьер-министра, потом с лордом Литлтоном.

Шаса сел за свой стол и нахмурился, увидев на своих бумагах какие-то белые меловые крошки. Он раздраженно смахнул их и уже хотел отдать Трише распоряжение строго поговорить с уборщиками, но она еще не дочитала до конца список дел, а у Шасы оставалось меньше часа, чтобы разобраться с основными пунктами ее списка до начала совместного заседания.

Сперва он ответил на вопросы, задаваемые ему секретарем Фервурда. Ответы уже были у него в голове, и ему не пришлось обращаться к кому-либо в его департаменте. Затем на линии оказался Литлтон. Он хотел обсудить дополнения к повестке их дневной встречи; и когда они договорились об этом, Шаса осторожно спросил:

– Вы что-нибудь узнали об утренней речи?

– Боюсь, что нет, старина. Я в таком же неведении, как и вы.

Когда Шаса потянулся через стол, чтобы повесить трубку, он заметил еще одну белую крошку мела на блокноте, хотя еще минуту назад ее там не было; Шаса уже собирался смахнуть и ее, но помедлил и поднял глаза, чтобы понять, откуда она взялась. На этот раз он нахмурился, увидев маленькую дырку в потолке и трещинки вокруг нее. Он нажал кнопку внутренней связи.

– Триша, пожалуйста, зайди на минутку.

Когда Триша остановилась в дверях, он показал на потолок:

– Что это такое?

Триша выглядела озадаченной и подошла к его креслу. Они оба уставились на повреждение.

– А, знаю! – выдохнула наконец Триша. – Но мне не велено вам говорить.

– Выкладывай, женщина! – приказал Шаса.

– Ваша жена, миссис Кортни, сказала, что планирует сделать в вашем кабинете небольшой ремонт в качестве сюрприза. Наверное, она заказала эти работы в «Майнтенансе».

– Черт!

Шаса не любил сюрпризы, которые нарушали комфортный уклад его существования. Кабинет нравился ему таким, каким он был, и Шаса не хотел, чтобы кто-либо, особенно обладающий авангардистскими вкусами Тары, менял то, что прекрасно его устраивало.

– Думаю, она решила и гардины тоже поменять, – невинно добавила Триша.

Ей не нравилась Тара Кортни. Она считала жену босса пустой и неискренней интриганкой. Триша не одобряла ее неуважительного отношения к Шасе и была не прочь посеять несколько семян раздора. Если бы Шаса был свободен, у нее был бы хоть какой-то шанс, очень маленький и ненадежный шанс, что он вдруг заметит ее и поймет, какие сильные чувства она, Триша, испытывает к нему.

– И она говорила о том, чтобы изменить освещение, – добавила Триша.

Шаса вскочил из-за стола и подошел к гардинам, чтобы потрогать их. Они с Сантэн пересмотрели не меньше сотни образцов, прежде чем выбрали вот эту ткань. Он аккуратно поправил складки и тут заметил вторую дырку в потолке и тонкий изолированный проводок, который торчал из нее. Шаса с трудом сдержал ярость в присутствии секретаря.

– Свяжись с фирмой, – приказал он. – Поговори с самим Одендаалом, а не с кем-то из его служащих, – и скажи, что я желаю в точности знать, что происходит. Скажи ему, что в любом случае это чертовски дрянная работа, раз по всему моему столу рассыпана штукатурка.

– Сделаю сегодня же утром, – пообещала Триша и тут же умиротворяюще напомнила: – У вас десять минут, мистер Кортни… вы же не хотите опаздывать?

Манфред де ла Рей как раз выходил из своего кабинета, когда Шаса спешил по коридору, и дальше они пошли вместе.

– Узнал что-нибудь?

– Нет… а ты?

Манфред покачал головой.

– Все равно уже слишком поздно… сейчас мы ничего не можем сделать.

У дверей обеденного зала Шаса увидел Блэйна Малкомса и подошел к нему поздороваться. Они вместе вошли в зал.

– Как матушка?

– С Сантэн все в порядке, она с нетерпением ждет тебя на завтрашний ужин, – ответил Блэйн. Сантэн устраивала в Родс-Хилле вечерний прием с ужином в честь Литлтона. – Когда я уходил, она доводила шеф-повара до нервного приступа.

Они рассмеялись и отправились на свои места в первом ряду. Как министр и заместитель лидера оппозиции, они имели постоянные кресла.

Шаса повернулся назад и окинул взглядом заднюю часть большого зала, где уже стояли камеры прессы. Он заметил Китти Годольфин, казавшуюся крошечной и юной рядом со съемочной группой, а она насмешливо подмигнула ему. Потом за главным столом заняли свои места два премьер-министра, и Шаса наклонился к Манфреду де ла Рею и негромко произнес:

– Надеюсь, это не суета на пустом месте… и что Супер-Мак действительно скажет нам что-то интересное.

Манфред пожал плечами.

– Ну да, будем надеяться, что это не станет и чем-то слишком впечатляющим, – сказал он. – Иной раз безопаснее поскучать…

Но он умолк, потому что спикер парламента призвал к тишине и поднялся, чтобы представить премьер-министра Великобритании; и зал, наполненный самыми влиятельными людьми страны, внимательно и выжидающе замолчал.

Даже когда Макмиллан, высокий и элегантный, с мягким до странности выражением лица, встал, у Шасы не возникло ощущения, что он находится у наковальни, где выковывается история, и он скрестил руки на груди и слегка опустил голову в позе внимательного слушателя, которую обычно принимал в то время, когда следил за дискуссиями.

Макмиллан говорил бесстрастным голосом, но весомо и логично, и не вызывало сомнений, что текст его речи был тщательно подготовлен, скрупулезно отточен и отрепетирован.

– Самым потрясающим из всех впечатлений, которые у меня сложились с того момента, когда я месяц назад покинул Лондон, – заговорил он, – стала сила африканского национального самосознания. В разных местах оно может принимать разные формы, но присутствует везде. Ветер перемен дует по всему континенту. Нравится нам это или нет, но этот рост национального сознания – политический факт. Мы и должны принять его как факт. Наша национальная политики должна принимать его в расчет.

Шаса выпрямился и расправил руки, и вокруг него тоже все недоверчиво зашевелились. Только тут Шаса внезапно осознал с озарением ясновидца, что знакомый ему мир меняет очертания, что в структуре жизни, которая скрепляла их многообразные народы почти три сотни лет, благодаря нескольким простым словам появилась первая прореха, брешь, которую уже не залатать. Пока Шаса пытался охватить мыслью весь масштаб разрушений, Макмиллан продолжал все тем же ровным, размеренным тоном:

– Конечно, вы понимаете это так же хорошо, как любой другой. Вы родом из Европы, родины национализма. – Макмиллан хитроумно включил их в свой новый широкий взгляд на Африку. – Действительно, в историю нашего времени вы будете включены как первые африканские националисты.

Шаса посмотрел на Фервурда, сидевшего рядом с британским премьер-министром, и увидел, что тот взволнован и встревожен. Уловка Макмиллана, скрывшего текст своего доклада, застала его врасплох.

– Мы все состоим в Содружестве, и наше горячее желание – оказать Южной Африке поддержку и ободрение, но, я надеюсь, вы не станете возражать, если я скажу откровенно: в вашей политике есть некоторые аспекты, которые не позволяют нам делать это, не поступаясь нашими собственными глубокими убеждениями относительно политических судеб свободных людей.

Макмиллан объявил не что иное, как расхождение путей, и Шасу ошеломила эта идея. Ему захотелось вскочить и закричать: «Но я тоже британец! Вы не можете так поступить с нами!» Он почти умоляюще посмотрел на сидевших вокруг и увидел, что его собственная боль эхом отразилась на лицах Блэйна и большинства других англичан – членов парламента.

Слова Макмиллана опустошили их.

Мрачное настроение не оставляло Шасу весь этот день и следующий. Атмосфера на встрече с Литлтоном и его советниками была траурной, и хотя сам Литлтон держался слегка виновато и примирительно, все они знали, что вред нанесен реальный и непоправимый. Этот факт невозможно было отрицать. Британия их бросала. Она могла продолжать торговлю с ними, но держась отстраненно. Британия выбрала свою сторону.

Позже, в пятницу, на специальной сессии парламента было заявлено, что в понедельник Фервурд выступит с отчетом перед парламентом и народом. У них были два выходных дня, чтобы поразмыслить о своей судьбе. Речь Макмиллана бросила тень даже на прием у Сантэн вечером в пятницу, и Сантэн восприняла это как личное оскорбление.

– Этот человек просто по-свински выбрал время! – пожаловалась она Шасе. – Прямо перед моим приемом! Вероломный Альбион!

– Вы, французы, никогда не доверяли британцам, – поддразнил ее Шаса, впервые за сорок восемь часов попытавшись пошутить.

– И я теперь понимаю почему! – возразила Сантэн. – Посмотри только на этого человека – типичный англичанин! Он прячет поиск выгоды под маской высокого морального негодования! Он делает то, что лучше для Англии, и при этом изображает из себя святого!

Когда женщины оставили мужчин наедине с портвейном и сигарами в великолепной гостиной Родс-Хилла, Блэйн Малкомс смог наконец подвести итоги.

– Почему нам так трудно в это поверить? – спросил он. – Почему нам кажется невозможным, что Британия от нас откажется? Просто потому, что мы в течение двух войн сражались за нее? – Он покачал головой. – Нет, караван идет вперед, и мы должны делать то же самое. Мы должны не обращать внимания на злорадство лондонской прессы, мы должны игнорировать их восторг по поводу беспрецедентного порицания и отречения от всех нас, и националистов, и тех, кто усиленно им противостоит. Отныне мы остаемся все более одинокими, и мы должны научиться стоять на собственных ногах.

Шаса кивнул:

– Речь Макмиллана дала огромный политический выигрыш Фервурду. А для нас теперь остается только один путь. Мост за нами разрушен. Отступление невозможно. Мы должны идти с Фервурдом. Южная Африка станет республикой еще до конца года, попомните мои слова, а после того… – Шаса затянулся сигарой, размышляя. – А что после этого – лишь Богу и дьяволу ведомо.

– Иногда кажется, что Господь и судьба направляют наши малые дела, – негромко произнесла Тара. – Если бы не крошечная деталь – выбор обеденного зала вместо главного, – мы могли бы погубить человека, принесшего нам весть надежды.

– На этот раз действительно кажется, что твой христианский бог нам благоволит. – Мозес наблюдал за Тарой через водительское зеркало, ведя «шевроле» по загруженным машинами дорогам в понедельник в час пик. – Наш расчет времени идеален. Теперь, когда британское правительство при поддержке британской прессы и народа признало наши права, политические судьбы свободных людей, как выразился Макмиллан, мы нанесем наш первый мощный удар в честь обещанной свободы.

– Я боюсь, Мозес, боюсь за тебя и за всех нас.

– Время страхов миновало, – ответил он. – Пришло время мужества и решительности, потому что не притеснение и рабство порождают революцию. Урок очевиден. Революция вырастает из ожидания лучшего. В течение трехсот лет мы терпели угнетение в усталой покорности, но теперь этот англичанин показал нам проблеск будущего, и оно многообещающе. Он дал нашему народу надежду, и после сегодняшнего дня, после того как мы нанесем удар по самому злобному человеку во всей мрачной и мучительной истории Африки, когда Фервурд умрет, будущее наконец станет нашим.

Он говорил негромко, но с такой особенной настойчивостью, что кровь закипела в венах Тары и застучала в ее ушах. Она ощущала восторг, но в то же время печаль и страх.

– Но многие погибнут вместе с ним, – прошептала она. – Мой отец. Неужели нельзя как-то пощадить его, Мозес?

Он не ответил, но Тара увидела в зеркале его глаза и не могла вынести вспыхнувшего в них презрения. Она опустила взгляд и пробормотала:

– Прости… я буду сильной. Я больше не заговорю об этом.

Но ее разум лихорадочно работал. Должен существовать какой-то способ увести ее отца из палаты в роковой момент, причем убедительный способ… Как лидер оппозиции, он должен был присутствовать на таком серьезном событии, как речь Фервурда. Мозес нарушил ход ее мыслей.

– Я хочу, чтобы ты повторила свои действия, – сказал он.

– Но мы уже столько раз это обсуждали, – слабо возразила она.

– Не должно быть никакого недопонимания. – Голос Мозеса звучал жестко. – Делай, что я велю.

– Как только начнется заседание парламента… когда мы будем уверены, что Шаса нам не помешает, мы пройдем в его кабинет, как обычно, – начала Тара, и Мозес кивал, когда она повторяла последовательность действий, поправляя ее, если она что-то пропускала. – Я выйду из кабинета ровно в десять тридцать и поднимусь на галерею для посетителей. Мы должны быть уверены, что Фервурд там.

– Ты получила пропуск?

– Да. – Тара открыла сумочку и показала пропуск Мозесу. – Как только Фервурд встанет, чтобы начать выступление, я вернусь в кабинет через заднюю дверь. К этому времени ты должен… – У нее дрогнул голос.

– Продолжай, – резко бросил он.

– Ты уже подсоединишь детонатор. Я подтвержу, что Фервурд на месте, и ты…

И снова у нее сорвался голос.

– Я сделаю то, что должен, – закончил он за нее, а затем продолжил: – После взрыва начнется общая паника и суматоха… при огромных разрушениях на первом этаже. Никто ни за чем не станет следить, никаких организованных усилий полиции или службы охраны. Это продлится достаточно долго, чтобы мы спустились и беспрепятственно покинули здание, как это сделает большинство выживших.

– А когда ты покинешь страну, можно я поеду с тобой, Мозес? – взмолилась Тара.

– Нет. – Он решительно качнул головой. – Я должен буду двигаться быстро, а ты мне помешаешь и подвергнешь опасности. Тебе надежнее оставаться здесь. Но все это продлится недолго. После убийства белых рабовладельцев наш народ восстанет. Молодые товарищи из «Народного копья» уже наготове, они призовут народ к революции. Миллионы наших людей стихийно выйдут на улицы. Когда они захватят власть, я вернусь. И тогда ты сможешь занять почетное место рядом со мной.

Просто изумляет, как наивно она принимала его заверения, мрачно думал Мозес. Только безумно влюбленная женщина могла предполагать, что полиция безопасности ничего не обнаружит, а уж тогда ее допросят по всей строгости. Но это не имело значения. Не важно, даже если ее повесят. Ее муж умрет вместе с Фервурдом, и пользы от Тары Кортни уже не будет. Однажды, когда во главе страны встанет народно-демократическое правительство Африканского национального конгресса, они назовут в ее честь какую-нибудь улицу или площадь, признав ее белой мученицей, но прямо сейчас она являлась предметом одноразового использования.

– Обещай мне, Мозес! – продолжала просить Тара.

Голос Мозеса прозвучал как низкое и мягкое обнадеживающее урчание:

– Ты хорошо справилась со всем, чего я от тебя хотел. Ты и твой сын займете место рядом со мной, как только это станет возможно. Это я тебе обещаю.

– О Мозес, я так люблю тебя! – прошептала Тара. – И всегда буду любить!

Потом она откинулась на спинку сиденья, приняв вид невозмутимой белой мадам, когда Мозес повернул к парковке для членов парламента, и констебль у ворот, увидев стикер на ветровом стекле, уважительно отсалютовал.

Мозес поставил машину на зарезервированном месте и выключил мотор. Теперь нужно было ждать пятнадцать минут, пока парламентарии соберутся на заседание.

– Осталось десять минут, мистер Кортни, – сообщила Триша через внутреннюю связь. – Вам лучше пойти вниз, если вы не хотите пропустить начало речи премьер-министра.

– Спасибо, Триша.

Шаса был полностью поглощен работой. Фервурд попросил его подготовить подробный отчет о способности страны ответить на эмбарго на продажу Южной Африке военного снаряжения ее бывшими западными союзниками. Макмиллан явно высказал Фервурду эту скрытую угрозу, намекнув на нее в частной беседе незадолго до своего отъезда. Фервурд хотел получить отчет до конца месяца, что являлось для него вполне характерным, но Шасе было нелегко уложиться в такой срок.

– Да, кстати, мистер Кортни. – Триша не дала ему прервать внутреннюю связь. – Я говорила с Одендаалом.

– Одендаал? – Шасе потребовалось мгновение, чтобы мысленно переключиться на другую тему.

– Да, насчет работ у вас на потолке.

– А… надеюсь, ты задала ему перца. Что он сказал?

– Он сказал, что в вашем кабинете не проводилось никаких работ и они не получали никаких просьб на этот счет ни от вашей жены, ни от кого-либо еще.

– Вот это действительно странно! – Шаса поднял глаза на отверстие. – Кто-то ведь определенно здесь шнырял и что-то делал. И если это был не Одендаал, то кто это мог быть, Триша? Ты не знаешь?

– Нет, мистер Кортни.

– Никто сюда не заходил без твоего ведома? – настаивал Шаса.

– Никто, сэр, кроме, конечно, вашей жены и ее шофера.

– Хорошо, спасибо, Триша.

Шаса встал и взял свой пиджак с вешалки в углу. Надевая его, он изучал дыру над столом и кусочек проволоки, что висел в углу за книжным стеллажом, прячась между томами энциклопедии. Пока Триша не упомянула об исполнении его указания, он и не вспоминал об этом, поскольку ему хватало неприятных мыслей, но теперь он полностью сосредоточился на этой маленькой загадке.

Он подошел к зеркалу и, пока завязывал галстук и поправлял черную повязку на глазу, снова раздумывал о дополнительной головоломке: новом шофере Тары. Слова Триши напомнили ему о нем. Шаса до сих пор не разобрался с тем, что шофер брал «шевроле» для каких-то личных дел. «Черт побери, где же все-таки я видел его прежде?» – гадал Шаса и, в последний раз бросив взгляд на потолок, вышел из кабинета. Идя по коридору, он продолжал думать о шофере.

Манфред де ла Рей ждал его у лестницы. Он улыбался и тихо торжествовал, и Шаса сообразил, что не говорил с ним наедине после того, как испытал потрясение от речи Макмиллана.

– Итак, – приветствовал его Манфред, – Британия перерезала пуповину, друг мой!

– А ты помнишь, что однажды назвал меня soutpiel? – спросил Шаса.

– Ja, – усмехнулся Манфред. – «Соленый хрен»… одна нога в Кейптауне, другая в Лондоне, а лучшая твоя часть болтается в Атлантическом океане. Да, я помню.

– Что ж, теперь я обеими ногами в Кейптауне, – ответил Шаса.

Только в этот момент, когда факт отвержения Британией окончательно улегся в его уме, Шаса впервые осознал, что прежде всего и в первую очередь он являлся южноафриканцем.

– Хорошо, – кивнул Манфред. – Значит, ты наконец понимаешь, что, хотя мы можем не всегда нравиться друг другу или соглашаться, обстоятельства сделали нас братьями в этой стране. Один не может выжить без другого, и в итоге у нас есть только мы сами.

Они спустились в зал и уселись рядом на зеленую кожаную скамью.

Когда все встали для молитвы, чтобы попросить Господа благословить их обсуждение, Шаса посмотрел через зал на Блэйна Малкомса и ощутил знакомый прилив любви к нему. Седовласый, но загорелый и красивый, все с теми же большими ушами и крупным волевым носом, Блэйн был опорой в его жизни столько, сколько Шаса себя помнил. В своем новом патриотическом настроении – и, да, с вызовом к отвергнувшей их Британии – Шаса был рад осознать, что это еще больше сблизит их. Это уменьшит политические разногласия между ними, точно так же, как сведет ближе африканеров и англичан.

Когда молитва закончилась, он сел и сосредоточил внимание на докторе Хендрике Френсе Фервурде, который поднялся, чтобы обратиться к залу. Фервурд был сильным, красноречивым оратором и блестящим участником дебатов. Наверняка его речь будет длинной, наполненной тщательно продуманными аргументами. Шаса, ожидая отличного развлечения, откинулся на мягкую спинку скамьи и скрестил руки на груди, прикрыв глаза.

Но еще до того, как Фервурд произнес первое слово, глаза Шасы открылись и он резко выпрямился. В это мгновение, когда он освободил свой разум от всех текущих проблем, войдя в расслабленное и восприимчивое состояние, в нем вспыхнуло давнее воспоминание… и очень ярко. Шаса вспомнил, где и когда он в последний раз видел нового шофера Тары.

– Мозес Гама! – произнес он вслух, но его слова утонули в шуме аплодисментов, которыми зал приветствовал премьер-министра.

Тара одарила швейцара у главного входа в парламент веселой улыбкой и сама себе удивилась. Она словно окуталась коконом нереального, будто наблюдая за какой-то актрисой, играющей свою роль.

Она услышала приглушенные аплодисменты в зале, когда быстро поднималась по лестнице, и Мозес в шоферской униформе следовал за ней на почтительном расстоянии, нагруженный пакетами. Они делали это так часто… и Тара опять улыбнулась какому-то секретарю, попавшемуся им в коридоре. Она постучала в дверь кабинета Шасы и, не ожидая ответа, ворвалась в приемную. Триша встала из-за стола.

– О, доброе утро, миссис Кортни! Вы опоздали к началу речи премьер-министра. Вам бы лучше поспешить.

– Стефен, ты можешь просто оставить пакеты.

Тара встала перед Тришей, когда Мозес закрыл внешнюю дверь.

– Да, кстати. Кто-то производил какую-то работу на потолке в кабинете вашего мужа. – Триша вышла из-за стола, словно намереваясь проводить Тару во внутренний кабинет. – Мы тут гадали; может, вы что-то знаете…

Мозес бросил пакеты в кресло и повернулся к Трише, когда та поравнялась с ним. Он обхватил ее одной рукой за шею, а другой зажал ей рот. Триша не могла вырваться, и ее глаза стали огромными от ужаса.

– Там в верхнем пакете веревка и кляп, – негромко обратился Мозес к Таре. – Достань их.

Тара застыла, похолодев.

– Ты ничего об этом не говорил, – пробормотала она.

– Достань их. – Он говорил все так же тихо, но в его голосе звучало нетерпение.

Тара поспешила повиноваться.

– Свяжи ей руки за спиной, – приказал Мозес, и, пока Тара путалась в узлах, он затолкал в рот перепуганной девушки чистую мягкую тряпку, свернутую в плотный ком, и заклеил скотчем.

– Оставайся здесь, – велел он Таре. – На случай, если кто-то войдет.

И он втащил Тришу во внутренний кабинет и бросил ее на пол животом вниз за письменным столом. Затем быстро проверил, как Тара ее связала. Узлы были слабыми и ненадежными. Мозес завязал их заново, а потом связал Тришу еще и по лодыжкам.

– Иди сюда! – позвал он, и Тара вбежала внутрь и спросила, запинаясь:

– Мозес, ты ведь не причинил ей вреда?

– Прекрати! – рявкнул он. – Ты должна сделать важное дело, а ведешь себя как истеричное дитя!

Тара закрыла глаза, сжала кулаки и глубоко вздохнула:

– Прости. – Она открыла глаза. – Я понимаю, что это необходимо. Я просто не подумала… Со мной все в порядке.

Мозес уже подошел к углу стеллажей и достал моток провода из-за энциклопедии. Он протянул его на ковре, возвращаясь к столу.

– Хорошо, – кивнул он. – А теперь иди на свое место на галерее. Выжди пять минут после начала речи Фервурда, потом возвращайся сюда. Не беги, даже не спеши. Делай все спокойно и размеренно.

– Понимаю.

Тара подошла к зеркалу и открыла свою сумочку. Быстро провела расческой по волосам, подкрасила губы.

Мозес подошел к сундуку-алтарю и снял с него тяжелую бронзовую фигуру бушмена. Поставив ее на ковер, он открыл сундук. Тара колебалась, с тревогой наблюдая за ним.

– Чего ты ждешь? – спросил он. – Иди, женщина, выполняй свой долг!

– Да, Мозес…

Она поспешила к двери приемной.

– Запри за собой обе двери! – вслед ей бросил Мозес.

– Да, Мозес… – прошептала она.

Идя по коридору, Тара снова порылась в своей сумочке и нашла блокнот в кожаном переплете с миниатюрным позолоченным карандашом в петлях на корешке. На верхней площадке лестницы Тара задержалась, положила блокнот на перила и поспешно нацарапала на чистой странице:

Папа, Сантэн серьезно пострадала в автомобильной аварии. Зовет тебя. Пожалуйста, поспеши.

Тара

Вырвав листок из блокнота, она свернула его. Она знала, что лишь такой призыв может заставить ее отца откликнуться, и написала его имя на сложенном листке.

Вместо того чтобы отправиться прямо в галерею для посетителей, она торопливо спустилась по широкой лестнице в холл и подбежала к одному из парламентских посыльных в форме, который стоял у главной двери зала.

– Вы должны передать это полковнику Малкомсу, – сказала она ему.

– Мне не хотелось бы делать это сейчас, пока выступает доктор Фервурд, – возразил посыльный, но Тара сунула записку ему в руку.

– Это чрезвычайно срочно, – умоляюще произнесла она; ее волнение было очевидным. – Его жена умирает. Пожалуйста, прошу вас!

– Сделаю, что смогу.

Посыльный взял записку, и Тара побежала обратно наверх. Она показала свой пропуск швейцару у входа в галерею для посетителей и протиснулась мимо него.

Галерея была набита битком. Кто-то уже занял место Тары, но она пробралась вперед и вытянула шею, чтобы заглянуть вниз, в зал. Доктор Фервурд стоял и что-то говорил на африкаансе. Его серебристые волосы были аккуратно подстрижены, а глаза сосредоточенно прищурены, когда он жестами подчеркивал свои слова:

– Вопрос, который поставил перед нами этот представитель Британии, адресован не к южноафриканским монархистам и не к южноафриканским республиканцам. То, что он говорил, касается нас всех. Выживет белый человек в Африке или погибнет?

Он привел зал в напряжение. Никто не шелохнулся и не отвел глаз от его лица – и посыльный незаметно проскользнул вдоль первого ряда скамей оппозиции и остановился перед Блэйном.

Даже тогда ему пришлось коснуться плеча Блэйна, чтобы привлечь его внимание, и Блэйн взял записку, похоже не осознавая, что делает. Он кивнул посыльному и, сжав в пальцах сложенный клочок бумаги, снова сосредоточил внимание на Фервурде, стоявшем рядом с местом спикера.

– Прочитай ее, папа! – вслух прошептала Тара. – Пожалуйста, прочитай!

Из всей массы находившихся в зале только Шаса не поддался гипнозу красноречия Фервурда. Его мысли пребывали в сумятице, одна неслась за другой, кружась и смешиваясь без какой-либо логической последовательности.

«Мозес Гама!» С трудом верилось, что к нему наконец вернулось то, что так долго оставалось скрыто в памяти, даже спустя годы и несмотря на перемены, которые время произвело в них обоих. Когда-то они были друзьями, и этот человек произвел на Шасу глубокое впечатление в ранний период его жизни.

Но еще Шаса часто слышал это имя в последнее время; оно было в списке разыскиваемых бунтовщиков с 1952 года. В то время как другие, Мандела, Собукве и прочие, предстали перед судом, Мозес Гама исчез, и ордер на его арест оставался действительным. Мозес Гама все еще оставался преступником, разгуливающим на свободе, и опасным революционером.

«Тара!» Мысль Шасы метнулась в сторону. Она взяла Гаму своим шофером, и, учитывая ее политические пристрастия, вряд ли она могла не знать, кто он такой. Внезапно Шаса понял, что кроткий отказ Тары от своих прежних товарищей по левой деятельности и ее примирительное поведение были чистым притворством. Она ничуть не изменилась. Этот человек, Мозес Гама, был куда более опасен, чем все ее прежние пустые дружки. Шасу одурачили. На деле Тара, должно быть, продвинулась еще дальше влево, перейдя тонкую линию между законной политической оппозицией и криминалом. Шаса чуть не вскочил, но вовремя вспомнил, где находится. Фервурд говорил:

– Необходимость справедливости по отношению ко всем означает не только то, что чернокожих людей следует оберегать и защищать. Это означает справедливость и защиту и для белых людей в Африке…

Шаса посмотрел на гостевую галерею – на месте Тары сидел кто-то другой. А где же Тара? Должно быть, в его кабинете… и тут мысль Шасы начала связывать одно с другим.

В его кабинете бывал Мозес Гама. Шаса видел его в коридоре, и Триша ему говорила: «Туда заходили только миссис Кортни и ее шофер». Мозес Гама бывал в его кабинете, и кто-то просверлил дырку в потолке и протянул электрический провод. И это не были Одендаал или «Майнтенанс». Это не был кто-то такой, кто вправе делать подобное.

– Мы не новички в Африке. Наши праотцы жили здесь еще до появления первого черного человека, – говорил Фервурд. – Три сотни лет назад, когда наши предки осели во внутренних землях этой страны, здесь была просто дикая пустошь. Черные племена оставались далеко на севере, медленно продвигаясь к югу. Земля лежала пустой, и наши предки заявили на нее права и работали на ней. Позже они построили города, проложили железные дороги и начали бурить шахты. Одни, потому что черный человек был неспособен на такие дела. Даже в большей степени, чем чернокожие племена, мы – люди Африки, и наше право быть здесь так же даровано Господом и неоспоримо, как их право.

Шаса слышал слова, но не улавливал их смысла; Мозес Гама – возможно, с помощью и попустительства Тары – протянул электрический провод в его кабинет и… Шаса внезапно громко, судорожно вздохнул. Тот алтарный сундук. Тара привезла его к нему в кабинет, как троянского коня.

Теперь уже охваченный нешуточной тревогой, Шаса всем телом развернулся к галерее и на этот раз увидел Тару. Она прижалась к одной из стен, и даже с такого расстояния Шаса увидел, что она бледна и почти обезумела. Она наблюдала за кем-то или чем-то на той стороне зала, где сидела оппозиция, и Шаса проследил за ее взглядом.

Блэйн Малкомс не замечал ничего, вслушиваясь в речь премьер-министра. Шаса видел, как к нему подошел посыльный и передал записку.

Шаса снова посмотрел на галерею – да, Тара сосредоточилась на своем отце. После стольких лет Шаса научился читать выражение ее лица, но он никогда не видел ее такой встревоженной и испуганной, даже когда ее дети тяжело болели.

Потом ее лицо прояснилось, отразив явное облегчение, и Шаса снова посмотрел на Блэйна. Тот развернул записку и читал ее. Внезапно он вскочил и поспешил к главному выходу.

Тара как-то вызвала отца – это было слишком очевидно. Шаса не сводил с нее глаз, пытаясь разгадать ее цель. А Тара, словно ощутив его пристальный взгляд, посмотрела прямо на него, и ее облегчение сменилось ужасом и огромным стыдом. Она развернулась и убежала с галереи, расталкивая всех, кто оказывался у нее на пути.

Еще секунду Шаса смотрел ей вслед. Тара вызвала отца из зала, и такое сильное беспокойство могла вызвать лишь ее уверенность, что он подвергается некой чудовищной опасности. Отсюда и стыд, и ужас, когда она осознала, что Шаса наблюдает за ней. Шасе стало ясно: должно вот-вот произойти нечто ужасное. Мозес Гама и Тара… да, где-то таилась опасность, смертельная опасность, и Тара попыталась спасти отца. Эта опасность была близкой и неминуемой… провод в кабинете, сундук, Блэйн, Тара и Мозес Гама… Шаса понимал, что все это переплелось и что у него мало времени для действия.

Он вскочил на ноги и зашагал по проходу. Фервурд нахмурился и на секунду умолк, следя за Шасой взглядом, и все вокруг повернули головы. Шаса прибавил шагу. Манфред де ла Рей коснулся его руки, когда Шаса проходил мимо, но Шаса, даже не посмотрев на него, проскочил мимо и вышел из зала.

Выбежав в холл, Шаса увидел Блэйна Малкомса – тот о чем-то взволнованно разговаривал со швейцаром. Увидев Шасу, он воскликнул: «Слава богу!» – и направился к нему.

Шаса отвернулся от него и посмотрел на лестницу. С верхней ступени на него смотрела Тара, бледная и испуганная, одержимая какой-то неестественной страстью.

– Тара! – окликнул ее Шаса и направился к лестнице, но Тара стремительно развернулась и исчезла за углом коридора.

Шаса бросился наверх, перескакивая через ступеньки.

– Что происходит, Шаса? – закричал Блэйн, но Шаса не ответил.

Он уже мчался по коридору, но, когда повернул за угол, Тара была далеко. Он не стал тратить время на то, чтобы окликать ее, и вместо этого бросился вдогонку. Тара на бегу оглянулась через плечо и увидела, что Шаса быстро ее настигает.

– Мозес! – закричала она. – Берегись, Мозес!

Но это было бесполезно, обшитые панелями стены кабинета Шасы были слишком толстыми и звуконепроницаемыми, чтобы ее голос мог пробиться сквозь них, а ее крик подтвердил худшие подозрения Шасы.

А Тара, вместо того чтобы побежать к главной двери кабинета, как ожидал Шаса, внезапно свернула в боковой коридор, поднырнув под протянутую руку Шасы, и он попытался повернуться за ней, но потерял равновесие, когда она исчезла в его слепой зоне.

Шаса налетел на угол и ударился об него головой, разбив бровь над слепым глазом. Шелковая повязка слегка смягчила удар, но кожа все равно лопнула и по щеке потекла кровь. Но Шасе удалось удержаться на ногах. Он развернулся, слегка ошеломленный; Блэйн бежал за ним, раскрасневшись от усилий и тревоги.

– Какого черта тут происходит, Шаса? – проревел он.

Шаса отвернулся от него и увидел Тару у задней двери своего кабинета. Она держала ключ, но находилась в таком состоянии, что ее руки слишком сильно дрожали, чтобы попасть им в замок.

Шаса собрался с силами, вытряхивая тьму из головы, и капли крови рассыпались по стене рядом с ним. И он бросился к Таре. Она увидела его и уронила ключ, и тот звякнул у ее ног, когда она сжала кулаки и заколотила по закрытой двери.

– Мозес! – кричала она. – Мозес!

В тот самый момент, когда Шаса очутился у двери, та распахнулась изнутри и на пороге появился Мозес Гама. Мужчины на мгновение уставились друг на друга поверх головы Тары, пока та не рванулась вперед.

– Мозес, я пыталась тебя предупредить! – закричала она и обхватила его обеими руками.

Тут Шаса посмотрел мимо парочки и увидел, что алтарный сундук открыт, а его содержимое вывалено на ковер. Моток провода, который он нашел за энциклопедией, был протянут по полу к его столу и соединен с каким-то компактным электрическим аппаратом. Шаса никогда раньше такого не видел, но инстинктивно понял, что это детонирующее устройство и что оно готово сработать. Рядом с ним на столе лежал пистолет. Будучи энтузиастом и коллекционером оружия, Шаса узнал в нем «Токарев» калибра 7,62 мм, стандартное русское военное оружие. На полу позади стола лежала на боку Триша. Ей заткнули рот кляпом и связали запястья и лодыжки, но она отчаянно извивалась и издавала сдавленные крики.

Шаса бросился вперед, чтобы блокировать Мозеса Гаму, но чернокожий мужчина схватил Тару и толкнул ее к Шасе. Они оба отлетели к дверному косяку. Мозес развернулся и прыгнул к столу, пока Шаса старался освободиться от Тары. Она цеплялась за него и стонала:

– Нет! Нет! Он должен это сделать!

Шаса вырвался из ее рук и оттолкнул ее в сторону, но Мозес уже стоял над электрическим передатчиком. Он нажал кнопку включения, и лампочка на панели устройства вспыхнула красным светом.

Шаса видел, что ему не добежать через кабинет к Мозесу прежде, чем тот запустит устройство, но его разум действовал быстрее, чем тело. Провод тянулся по ковру почти у его ног, и Шаса наклонился, намотал его на правую руку и дернул изо всех сил.

Конец провода был намертво прикреплен к передатчику, но от рывка устройство вылетело из руки Мозеса и упало со стола, с дребезгом грохнувшись на пол на полпути между двумя мужчинами.

Они одновременно бросились к нему, но Мозес оказался на долю секунды быстрее, и его руки вцепились в передатчик. Шаса на полушаге перенес весь вес тела на бедро и ударил ногой, метя в голову Мозеса.

Удар пришелся в висок, и голова Мозеса откинулась назад. Передатчик вылетел из его пальцев, и Мозес упал на спину и покатился по полу, пока не ударился о письменный стол.

Шаса прыгнул за ним и хотел еще раз ударить по голове, но Мозес подставил локоть и схватил Шасу за лодыжку. Он яростно крутанул ее, и Шаса, стоявший на одной ноге, потерял равновесие и тоже упал.

Мозес, придерживаясь за стол, приподнялся и потянулся к пистолету Токарева, лежавшему на столе, а Шаса на четвереньках пополз за ним. Когда Мозес повернул пистолет в его сторону, Шаса сумел рывком дотянуться до него и обеими руками схватил за запястье. Они боролись на полу, перекатываясь, пинаясь и рыча, пытаясь вырвать друг у друга «Токарев».

Тара уже пришла в себя и сразу вбежала в комнату и подняла упавший передатчик. Она беспомощно стояла, держа его в руках.

– Мозес, что мне делать? – крикнула она.

Мозес, задыхаясь от предельных усилий, навалился на Шасу сверху.

– Желтая кнопка! Нажми на желтую кнопку!

В это самое мгновение в открытую дверь вбежал Блэйн Малкомс.

– Остановите ее, Блэйн! – закричал Шаса. – Они хотят взорвать…

Мозес ударил его локтем в губы, не дав договорить.

Когда они продолжили схватку на полу, Блэйн протянул руки к дочери:

– Ну-ка, Тара, отдай это мне!

– Не трогай меня, папа!

Тара попятилась от него, но при этом пыталась нащупать желтую кнопку, не сводя глаз с отца.

– Не пытайся меня остановить, папа!

– Блэйн… – выдохнул Шаса, но осекся, потому что Мозес снова попытался вырвать свою руку с пистолетом из хватки Шасы. Мощные мышцы на черной руке Мозеса вздулись от усилий, и Шаса лишь что-то несвязно прохрипел, стараясь удержать его.

Внезапный выстрел осветил комнату, как фотовспышка, и тут же резко запахло сгоревшим порохом.

Блэйн Малкомс, протянувший руки к Таре, развернулся на месте, когда его ударила пуля, и, шатаясь, отступил к книжным полкам. Мгновение-другое он стоял там; кровь начала расплываться темным пятном по его белой рубашке спереди, а затем он медленно опустился на колени.

– Папа!

Тара выронила передатчик и бросилась к нему. Она упала на колени рядом с отцом.

От потрясения пальцы Шасы на миг ослабели, и Мозес высвободился и вскочил на ноги, но, когда он прыгнул к передатчику, Шаса уже опомнился. Он схватил Мозеса сзади, когда тот наклонился над прибором, и, обхватив его одной рукой за горло, оттащил назад. Пытаясь вырваться из удушающего захвата, Мозес уронил пистолет и обеими руками вцепился в локоть Шасы. Они дико сцепились, извиваясь и кряхтя, а передатчик лежал у их ног.

Шаса приподнял ногу и ударил пяткой по панели передатчика; панель треснула с сухим звуком, но красная лампочка не погасла.

Мозеса подстегнуло это новое покушение на передатчик, и он почти вырвался из захвата Шасы, разворачиваясь лицом к нему, но Шаса не сдавался. Однако теперь они стояли лицом к лицу, задыхаясь и обливаясь потом, и капли крови с головы Шасы падали на оба лица.

И снова Шаса сумел на мгновение лишить Мозеса равновесия и опять со всей силой ударил ногой по передатчику. Тот отлетел в сторону и ударился о стену за письменным столом. Пластиковый футляр раскололся, провод оторвался от клеммы, красная лампочка мигнула и погасла.

Мозес дико закричал и швырнул Шасу спиной на стол. И пока Шаса лежал там, Мозес подхватил с ковра пистолет и, шатаясь, поспешил к открытой двери. А потом повернулся и прицелился в Шасу.

– Ты! – хрипло выкрикнул он. – Ты!

Но его руки дрожали, и пистолет покачивался. Мозес выстрелил, и пуля с глухим стуком вонзилась в поверхность стола рядом с головой Шасы, выбив из нее дождь щепок.

Прежде чем Мозес успел выстрелить еще раз, в дверях за его спиной возник Манфред де ла Рей. Он заметил волнение Шасы в зале и вышел следом за ним.

С первого взгляда оценив ситуацию, Манфред отреагировал мгновенно. Он сжал огромный кулак, завоевавший ему золотую олимпийскую медаль, и нанес удар в шею Мозеса Гамы за ухом.

Пистолет выпал из руки Мозеса, а сам Мозес рухнул на него без сознания.

Шаса сполз со стола и с трудом подошел к Блэйну.

– Ну-ка, – прошептал он, опускаясь на пол рядом с ним, – дай-ка мне взглянуть…

Тара бессвязно бормотала:

– Папочка, мне так жаль… я не хотела… ничего такого не хотела… я просто делала то, что правильно… я думала, что это правильно…

Шаса попытался оттащить ее, но она обнимала Блэйна, перепачкав в крови руки и платье.

– Оставь его в покое! – потребовал Шаса, но она уже впала в истерику и трясла отца так, что его голова слабо моталась из стороны в сторону.

– Папа, поговори со мной, папочка!

Шаса наклонился к ней и сильно ударил по лицу.

– Оставь его, кровожадная сука, убийца! – прошипел он, и она отползла в сторону.

Ее лицо начало краснеть и опухать от удара. Шаса, не обращая на нее внимания, осторожно расстегнул пиджак темного костюма Блэйна.

Шаса был охотником, и он сразу узнал яркий чистый цвет артериальной крови, вытекавшей, пузырясь, из разорванного легкого.

– Нет, – шепнул он. – Пожалуйста, нет!

Только тогда он осознал, что Блэйн наблюдает за его лицом, читая на нем свой приговор.

– Твоя мать… – произнес он, и воздух из его легкого вырвался через пулевое отверстие в груди. – Сантэн…

Он не смог продолжить.

– Не говорите, – попросил Шаса. – Мы вызовем врача.

Он через плечо закричал Манфреду, который уже взялся за телефон:

– Поспеши, дружище! Скорее!

Но Блэйн сжал его рукав и настойчиво потянул.

– Люблю… – Он захлебнулся собственной кровью. – Скажи ей… люблю… скажи, что я люблю ее…

Он наконец выговорил это и тяжело задышал, когда кровь забулькала в его груди… а потом собрался с силами в последний раз.

– Шаса… Шаса, мой сын… мой единственный сын…

Благородная седая голова упала вперед, и Шаса придержал ее, обнимая Блэйна, как никогда не мог обнять прежде.

А потом, все так же держа его в объятиях, Шаса оплакал человека, который был ему и другом, и отцом. Слезы сочились из пустой глазницы и текли из-под шелковой повязки по лицу, смешиваясь с его собственной кровью и капая с подбородка.

Когда Тара на коленях подползла к ним и потянулась к телу отца, Шаса поднял голову и посмотрел на нее.

– Не трогай его, – тихо сказал он. – Не смей пачкать его своими прикосновениями.

И в его единственном глазу вспыхнуло такое выражение, а на его лице отразились такое презрение и ненависть, что Тара отшатнулась и закрыла лицо ладонями. Все еще стоя на коленях, она истерически зарыдала. Звук ее рыданий вернул Шасе силы. Осторожно положив Блэйна на спину, он кончиками пальцев закрыл ему глаза.

Мозес в дверях застонал и содрогнулся, и Манфред швырнул телефонную трубку на рычаг и подошел к нему. Остановившись над Мозесом со сжатыми кулаками, он спросил:

– Кто это такой?

– Мозес Гама.

Шаса встал, а Манфред хмыкнул:

– Значит, это его мы искали много лет. Чем он тут занимался?

– Не знаю толком. – Шаса направился туда, где лежала связанная Триша, и наклонился к ней. – Но думаю, он заложил взрывчатку где-то в здании парламента. Вон там передатчик. Нам лучше уйти отсюда и вызвать военных саперов…

Ему не пришлось договаривать, потому что в эту минуту в коридоре послышался топот бегущих людей, и трое охранников ворвались в кабинет.

Манфред немедленно взял все в свои руки, отдавая приказы.

– Наденьте наручники на этого черного выродка. – Он показал на Мозеса. – А потом нужно всех вывести из здания.

Шаса развязал Тришу, оставив кляп напоследок, но как только ее рот освободился, Триша указала на Тару, все еще рыдавшую на коленях у трупа Блэйна.

– Она…

Шаса не дал ей говорить. Он схватил Тришу за руку и рывком поднял с пола.

– Тихо! – рявкнул он, и его ярость заставила девушку на мгновение замолчать. Он увлек ее в приемную и закрыл дверь.

– Послушай меня, Триша. – Он пристально смотрел на нее, держа за оба запястья.

– Но она была с ним! – Триша отчаянно дрожала. – Это была она…

– Послушай меня! – Шаса встряхнул ее. – Я знаю. Я все знаю об этом. Но я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Нечто такое, за что я всегда буду тебе благодарен. Сделаешь?

Триша пришла в себя и уставилась на него. Она увидела кровь и слезы на его лице, и ей показалось, что у нее сейчас разорвется сердце. Шаса достал из верхнего кармана носовой платок и отер лицо.

– Ради меня, Триша. Пожалуйста! – повторил он, и девушка судорожно сглотнула и кивнула.

– Если смогу, – согласилась она.

– Ничего не говори об участии в этом деле моей жены, пока полиция не начнет официально тебя допрашивать. Это будет позже. Тогда ты расскажешь им все.

– Но почему? – спросила она.

– Просто ради меня и моих детей. Пожалуйста, Триша.

Она снова кивнула, и он поцеловал ее в лоб.

– Ты хорошая храбрая девочка, – сказал он и оставил ее.

Шаса вернулся во внутренний кабинет. Полицейские столпились вокруг Мозеса Гамы. На него уже надели наручники, но он поднял голову и на мгновение уставился на Шасу. Это был пылающий взгляд, темный и полный ярости. А потом его увели.

Теперь в кабинете стало людно и шумно. Санитары скорой помощи принесли носилки. Врач, член парламента, вызванный из зала, осматривал лежавшего на спине Блэйна, но теперь он встал, качая головой, и жестом велел санитарам забрать тело Блэйна. Охранники в форме под надзором Манфреда де ла Рея уже собрали обломки передатчика и начали прослеживать, куда уходит провод.

Тара сидела в кресле за письменным столом Шасы и тихо плакала, уткнувшись в ладони. Шаса прошел мимо нее к стенному сейфу, спрятанному за одной из картин.

Набрав комбинацию замка, он открыл стальную дверцу, закрывая сейф своим телом. Шаса всегда хранил там три тысячи фунтов наличными на всякий случай. Распихав пачки банкнот по карманам, он быстро перебрал стопку паспортов их семьи, пока не нашел паспорт Тары. Потом снова запер сейф, подошел к Таре и заставил ее подняться с кресла.

– Шаса, я не…

– Помалкивай, – шикнул он на нее.

Манфред де ла Рей посмотрел на него с другого конца кабинета.

– Она слишком потрясена, – сказал ему Шаса. – Я отвезу ее домой.

– Возвращайся, как только сможешь, – кивнул Манфред. – Нам нужно будет сделать заявление.

Все так же крепко сжимая руку Тары, Шаса стремительно вывел ее из кабинета и повлек по коридору. По всему зданию звенела пожарная тревога, члены парламента, служащие и гости потоком хлынули из главных дверей. Шаса присоединился к ним; и как только они с Тарой очутились снаружи, он повел ее к «ягуару».

– Куда мы направляемся? – спросила Тара, когда они тронулись с места.

Она подавленно сжалась в комочек в глубоком сиденье.

– Если заговоришь со мной еще раз, я могу потерять терпение, – жестко предупредил он ее. – Возможно, я не смогу удержаться, чтобы не придушить тебя.

Она не проронила ни слова, пока они не добрались до аэропорта Янгсфилд и Шаса не затолкал ее в кабину серебристо-голубого «москита».

– Куда мы направляемся? – повторила она, но Шаса проигнорировал ее, готовя самолет к полету и выводя его на взлетную полосу.

Он ничего не произнес до тех пор, пока они не набрали высоту и не полетели прямо и ровно.

– Вечерний рейс в Лондон из Йоханнесбурга – в семь часов. Как только мы сможем связаться с ними по рации, я закажу тебе место, – сообщил он Таре. – Мы доберемся туда примерно за час до вылета.

– Я не понимаю… – прошептала Тара в кислородную маску. – Ты помогаешь мне сбежать? Я не понимаю почему.

– Во-первых, ради моей матери. Я не хочу, чтобы она знала о том, что ты убила ее мужа… этого ей не пережить.

– Шаса, я не…

Она снова заплакала, но не пробудила в нем ни капли сострадания.

– Заткнись, – сказал он. – Я не желаю слушать твое нытье. Ты никогда не сможешь понять всей глубины моих чувств к тебе. Ненависть и отвращение – слишком мягкие слова, чтобы их передать. – Он перевел дыхание. Затем продолжил: – А во-вторых, я делаю это ради моих детей. Я не хочу, чтобы они прожили всю жизнь с осознанием того, какой на самом деле была их мать. Это слишком тяжкое бремя для молодого человека или девушки.

Потом они снова замолчали, и Шаса позволил себе ощутить ужасное горе из-за смерти Блэйна – до сих пор он старательно подавлял это чувство, но теперь оно вырвалось и поглотило его. На сиденье рядом с ним Тара тоже оплакивала смерть отца, спазмы рыданий сотрясали ее плечи. Лицо под кислородной маской было белым как мел, глаза походили на раны.

Но такой же сильной, как горе, была и ненависть Шасы. После часа полета он снова заговорил:

– Если ты когда-нибудь снова вернешься в эту страну, я позабочусь о том, чтобы тебя повесили. Это я тебе торжественно обещаю. И как можно скорее разведусь с тобой по причине твоего отъезда. Никаких вопросов по алиментам, содержанию или опеке над детьми подниматься не будет. У тебя не останется никаких прав или привилегий любого рода. Что касается нашей семьи, наша жизнь продолжится так, как будто тебя никогда не существовало. Полагаю, ты сумеешь где-нибудь попросить политическое убежище, хотя бы в России-матушке.

Он снова надолго замолчал, собираясь с мыслями, беря себя в руки.

– Тебя даже не будет на похоронах твоего отца, но каждую минуту каждого дня память о нем будет преследовать тебя. Это единственное наказание, которое я могу на тебя наложить… Господь об этом позаботится. Если он справедлив, чувство вины постепенно доведет тебя до безумия. Я молюсь об этом.

Тара ничего не ответила, но отвернулась. Позже, когда они уже долетели до Йоханнесбурга и медленно снижались, а впереди в лучах заходящего солнца сверкали небоскребы и белые отвалы рудников, Шаса спросил:

– Ты ведь с ним спала, да?

Тара инстинктивно ощутила, что ей выпал последний шанс причинить ему боль, и она повернулась к нему, чтобы посмотреть прямо ему в лицо.

– Да, я люблю его… мы любовники. – Она увидела, как Шаса поморщился, но ей хотелось ранить его сильнее, и она продолжила: – Я ни о чем не сожалею, кроме смерти отца. Я не сделала ничего такого, чего стала бы стыдиться. Напротив, я горжусь тем, что меня знал и любил такой человек, как Мозес Гама, и горжусь тем, что я сделала ради него и ради моей страны.

– Подумай о том, как он будет болтаться и дрыгать ногами на виселице, и этим тоже гордись, – тихо сказал Шаса, сажая самолет.

Он подвел «москит» к зданиям терминала, они с Тарой вышли из самолета и остановились лицом друг к другу. На ее лице, там, где он ударил ее, расплылся синяк, ледяной ветер высокогорного вельда трепал их одежду и волосы. Шаса протянул ей небольшую стопку банкнот и ее паспорт:

– Тебе заказано место на рейс до Лондона. Здесь достаточно денег, чтобы заплатить за билет и уехать туда, куда тебе захочется. – Голос Шасы сорвался от ярости, на него снова навалилась тоска по Блэйну. – Убирайся к черту или на виселицу, если мое желание насчет тебя осуществится. Надеюсь никогда больше тебя не увидеть и ничего не услышать о тебе.

Он отвернулся, но Тара окликнула его:

– Мы всегда были врагами, Шаса Кортни, даже в лучшие времена. И останемся врагами до самого конца. Вопреки твоему желанию ты еще услышишь обо мне. Это я тебе обещаю.

Он забрался в «москит», но прошло несколько минут, прежде чем он овладел собой настолько, чтобы запустить моторы. А когда он посмотрел наружу, Тара уже исчезла.

Сантэн не позволила им похоронить Блэйна. Ей была невыносима мысль о том, что он будет лежать в земле, гнить и разлагаться.

Матильда Джанин, младшая дочь Блэйна, прилетела из Йоханнесбурга вместе со своим мужем Дэвидом Абрахамсом, и они сидели вместе со всей семьей в первом ряду часовни в крематории. Больше тысячи скорбящих пришли на эту службу, и среди них были и доктор Фервурд, и сэр де Вильерс Грааф, лидер оппозиции.

Сантэн почти месяц держала маленькую урну с прахом Блэйна на столике у своей кровати, прежде чем наконец набралась храбрости. Тогда она вызвала Шасу, и они вдвоем поднялись на вершину ее любимой скалы.

– Мы с Блэйном так часто приходили сюда, – прошептала Сантэн. – И это станет местом, куда я буду приходить, когда мне нужно будет знать, что он все еще рядом со мной.

Ей уже было около шестидесяти, и когда Шаса с состраданием посмотрел на нее, он впервые увидел, что она действительно выглядит на свои годы. Она позволила седине показаться в густых волосах, и Шаса понял, что скоро они все станут скорее седыми, чем черными. Горе опустошило ее взгляд и заставило опуститься уголки губ, а чистая молодая кожа, которую Сантэн так тщательно лелеяла, казалось, за одну ночь покрылась морщинами.

– Сделай это для меня, Шаса, пожалуйста. – Она подала ему урну.

Шаса открыл ее и шагнул из-под укрытия скалы под удары сильного юго-восточного ветра. Ветер вздул его рубашку, она забилась, как попавшая в силки птица, а Шаса обернулся к матери.

Сантэн ободряюще кивнула, и он высоко поднял урну и перевернул ее. Пепел умчался по ветру, как пыль, и когда урна опустела, Шаса снова повернулся к матери.

– Разбей ее! – приказала она, и Шаса швырнул урну на камни.

Она разлетелась, а Сантэн задохнулась и пошатнулась.

Шаса подбежал к ней и поддержал.

– Смерть – единственный противник, которого, как я знаю, мне никогда не одолеть. Возможно, именно поэтому я так ее ненавижу, – прошептала Сантэн.

Шаса отвел мать к ее любимому месту на камнях и усадил, и они долго сидели молча, глядя на волнующуюся Атлантику. Наконец Сантэн сказала:

– Я знаю, что ты защищал меня. Но теперь расскажи мне о Таре. Каково ее участие во всем этом?

Он рассказал. А когда закончил, Сантэн промолвила:

– Ты сделал себя соучастником убийства. Оно того стоило?

– Да. Думаю, стоило, – без колебаний ответил Шаса. – Смог бы кто-нибудь из нас пережить суд над ней, если бы я позволил арестовать ее и предъявить обвинение?

– Будут ли последствия?

Шаса покачал головой:

– Манфред… он снова защитит нас. Как и в случае с Шоном.

Шаса увидел боль в глазах Сантэн при упоминании имени Шона. Как и сам Шаса, она так и не оправилась от этого, но теперь тихо произнесла:

– Шон – это совсем другое дело, а теперь это убийство, государственная измена и попытка покушения на главу государства. Это разжигание кровавой революции и попытка силой свергнуть правительство. Может ли Манфред защитить нас от этого? А если и сможет, зачем бы ему это делать?

– Я не знаю ответа, матушка. – Шаса испытующе посмотрел на нее. – Но я подумал, что, может быть, его знаешь ты.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Сантэн, а Шаса подумал, что он, возможно, застал ее врасплох, потому что на мгновение на ее лице отразились страх и растерянность.

Смерть Блэйна сильно ослабила ее, замедлила реакции. Прежде она никогда не выдавала себя с такой легкостью.

– Защищая нас, в частности меня, Манфред защищает себя и свои политические амбиции. – Шаса осторожно выбирал слова. – Потому что если я погибну, то… я ведь его протеже, и его собственная карьера окажется под угрозой. Но тут есть и нечто большее. Больше, чем я могу понять.

Сантэн молча отвернулась и устремила взгляд на море.

– Выглядит так, словно Манфред де ла Рей испытывает к нам некую странную преданность или видит некий долг, который должен оплатить… или даже чувство вины перед нашей семьей. Такое возможно, мама? Есть ли нечто такое, чего я не знаю, но что вынуждает его чувствовать какую-то обязанность перед нами? Ты что-то скрывала от меня все эти годы?

Шаса наблюдал, как Сантэн борется с собой, и в какой-то момент показалось, что она вот-вот выложит какую-то давно скрываемую правду или некую ужасную тайну, которую слишком долго хранила в одиночестве… Но потом ее лицо снова изменилось, отразив решительность, и почти видно было, как сила воли, ослабевшая после смерти Блэйна, вернулась к ней.

Это походило на маленькое чудо. Возраст как будто вновь отступил. Глаза Сантэн заблестели, она расправила плечи и вскинула голову. Даже морщинки вокруг глаз и рта словно разгладились.

– Что навело тебя на эту мысль? – твердым тоном спросила она и встала. – Я слишком долго хандрила и чахла. Блэйн ни за что бы этого не одобрил. – Она взяла Шасу за руку. – Пойдем. Во мне еще достаточно жизни, чтобы жить и работать.

На полпути вниз она вдруг спросила:

– Когда начнется суд над Мозесом Гамой?

– Десятого числа следующего месяца.

– Ты знаешь, что он когда-то работал на нас, этот Гама?

– Да, мама. Я его вспомнил. Именно поэтому и сумел остановить.

– Он уже в те дни был ужасным бунтовщиком. Мы должны постараться изо всех сил, чтобы он понес самое суровое наказание. Это меньшее, что мы можем сделать в память о Блэйне.

– Я не понимаю, почему ты взваливаешь на меня этого мелкого писаку, – ядовито протестовал Десмонд Блейк.

Он работал в газете уже двадцать два года и, пока бутылка джина не взяла над ним верх, был лучшим судебным и политическим журналистом в штате «Голден Сити мейл». Количество поглощаемого им джина не только положило конец его карьере, но и привело к преждевременной седине и морщинам, погубило печень и испортило характер, не помешав, впрочем, его пониманию криминального мира и политической проницательности.

– Ну, он умный парень, – резонно объяснил редактор.

– Да это крупнейший и самый сенсационный судебный процесс нашего века! – заявил Десмонд Блейк. – И ты хочешь, чтобы я потащил с собой начинающего репортера, этого сосунка, который не способен даже осветить местную цветочную выставку или чаепитие у мэра!

– Думаю, у него большой потенциал… я просто хочу, чтобы ты держал его под рукой и вводил в курс дела.

– Чушь собачья! – возмутился Десмонд Блейк. – А теперь назови настоящую причину.

– Хорошо. – Редактор уже не скрывал раздражения. – Настоящая причина в том, что его бабушка – Сантэн Кортни, а его отец – Шаса Кортни и «Компания Кортни по разработкам месторождений и финансированию» за последние месяцы приобрела тридцать пять процентов акций нашего учредителя, а если ты до сих пор этого не знаешь, то тебе следует узнать, что никто не посмеет бодаться с Сантэн Кортни, если хочет остаться в деле. Так что бери мальчишку с собой и прекрати ныть. У меня нет времени на споры, надо выпускать газету.

Десмонд Блейк в отчаянии вскинул руки, а когда он поднялся, чтобы покинуть кабинет, редактор добавил еще одну неприкрытую угрозу:

– Посмотри на все иначе, Десмонд. Это будет хорошая страховка для сохранения работы, в особенности для стареющего журналиста, которому каждый день нужны деньги на бутылку джина. Просто смотри на парнишку как на сына босса.

Десмонд мрачно побрел в студию местных новостей. Он уже видел этого парнишку. Кто-то показал его Десмонду как отпрыска империи Кортни и вслух заявил, что не понимает, какого черта этот тип делает здесь, вместо того чтобы отправиться на поле для поло.

Десмонд остановился возле углового стола, за которым работал Майкл вместе с двумя другими новичками.

– Ты Майкл Кортни? – спросил он.

Юноша вскочил:

– Да, сэр.

Майкла охватила буря эмоций: к нему напрямую обратился человек, имеющий в газете собственную колонку, где всегда стояло его имя.

– Дерьмо! – с горечью пробормотал Десмонд. – Ничто не угнетает сильнее, чем сияющее юное лицо и энтузиазм. Пошли со мной, детка.

– Куда мы направляемся? – Майкл стремительно схватил свой пиджак.

– К «Джорджу», приятель. Мне необходима двойная порция, чтобы набраться сил и справиться с этой маленькой забавой.

В баре «У Джорджа» он стал рассматривать Майкла через край стакана.

– Первый урок, приятель… – Он глотнул джина с тоником. – Ничто не бывает таким, каким кажется. Никто не бывает тем, за кого себя выдает. Запечатлей это в своем сердце. Второй урок. Пей только апельсиновый сок. Помни, джин не зря называют «материнская погибель». Третий урок. Всегда расплачивайся за выпивку с улыбкой. – Он сделал еще глоток. – Значит, ты из Кейптауна, да? Что ж, это просто отлично, потому что именно туда мы и направимся. Мы намерены повидаться с человеком, приговоренным к смерти.

Вики Гама села в автобус, курсировавший от больницы Барагванат до Дрейкс-фарм. Он шел только до здания администрации и новой государственной школы. Последнюю милю Вики пришлось одолеть пешком по узким пыльным улочкам между рядами примитивных кирпичных коттеджей. Она шла медленно, потому что, хотя носила ребенка всего четыре месяца, уже начала быстро уставать.

Хендрик Табака находился в переполненном людьми магазине-складе, наблюдая за кассами, но сразу подошел к Вики, а она поприветствовала его с уважением, как старшего брата своего мужа. Хендрик увел ее в свой кабинет и велел одному из сыновей принести ей удобный стул.

Вики узнала Роли Табаку и улыбнулась ему, когда он поставил для нее стул.

– Ты вырос и стал красивым юношей, Роли. Ты уже окончил школу?

– Yebo, sissie. Да, сестра. – Роли ответил ей со сдержанной вежливостью, потому что, хотя она и была женой его дяди, она все же была зулуской. А отец всегда учил его не доверять зулусам. – Теперь я помогаю отцу, сестра. Учусь у него бизнесу и скоро сам буду управлять одним из магазинов.

Хендрик Табака гордо улыбнулся любимому сыну:

– Он быстро учится, и я возлагаю на него большие надежды. – Ему пришлись по душе слова Роли. – Я скоро отправлю его в наш магазин в Шарпвиле, рядом с Веренигингом, учиться хлебопекарному делу.

– А где твой близнец Веллингтон? – спросила Вики, и Хендрик Табака тут же помрачнел и жестом приказал Роли уйти из кабинета.

Как только они с Вики остались одни, Хендрик сердито ответил на ее вопрос:

– Сердце Веллингтона захватили белые священники. Они отвадили его от богов его племени и его предков и забрали на службу богу белого человека. У этого странного бога Иисуса три головы. Это глубоко огорчает меня, потому что я надеялся, что Веллингтон, как и Роли, будет мне опорой в старости. А он теперь учится на священника, и я потерял его.

Он сел за маленький захламленный столик, служивший ему письменным, и некоторое время рассматривал собственные руки. Потом поднял огромную лысую, как пушечное ядро, голову, покрытую шрамами давних битв.

– Итак, жена моего брата, мы живем в дни великой печали. Мозеса Гаму схватили белые полицейские, и можно не сомневаться в том, что они с ним сделают. Но даже в грусти я должен напомнить, что предупреждал его о такой возможности. Мудрый человек не бросает камни в спящего льва.

– Мозес Гама делал то, что считал своим долгом. Он совершил поступок, для которого был рожден, – тихо ответила Вики. – Он нанес удар ради всех нас – тебя, меня и наших детей. – Она коснулась своего живота; под белой формой медсестры уже виднелись первые признаки беременности. – А теперь ему нужна наша помощь.

– Скажи, как я могу помочь. – Хендрик склонил голову. – Потому что он не просто мой брат, он еще и вождь.

– Нам нужны деньги, чтобы нанять адвоката для его защиты в суде белых людей. Я уже повидалась с Маркусом Арчером и другими из Национального конгресса, в Ривонии. Они нам не помогут. Они говорят, что Мозес действовал без их согласия или одобрения. Они говорят, что не желали подвергать опасности жизни людей. Они говорят, что, если дадут нам денег для его защиты, полиция выйдет на их след. Они много чего говорят… всё, кроме правды.

– А в чем правда, сестра? – спросил Хендрик.

Внезапно голос Вики задрожал от ярости:

– А правда в том, что они ненавидят его! Правда в том, что они его боятся! Правда в том, что они ему завидуют. Мозес сделал то, на что никто из них не мог осмелиться. Он направил копье в сердце белого тирана, и, хотя удар не попал в цель, теперь весь мир знает, что произошло. Не только в этой стране, но и за морем, во всем мире знают, кто настоящий вождь нашего народа!

– Это верно, – кивнул Хендрик. – Его имя у всех на устах.

– Мы должны его спасти, Хендрик, брат мой! Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы спасти его!

Хендрик встал и подошел к небольшому шкафу в углу. Он отодвинул его в сторону, и стала видна дверца древнего сейфа Чатвуда, встроенного в стену.

Он открыл зеленую стальную дверцу; сейф был набит пачками банкнот.

– Это принадлежит Мозесу. Его доля. Бери, сколько тебе нужно, – сказал Хендрик Табака.

Здание верховного суда Капской провинции Южной Африки стояло рядом с садами Яна ван Рибека, первого губернатора Кейптауна, заложенными в 1650-х годах, чтобы снабжать корабли Голландской Ост-Индской компании. По другую сторону этих прекрасных садов стояло здание парламента, которое Мозес Гама пытался уничтожить. Так что его должны были судить в четверти мили от места преступления, в котором он обвинялся.

Это дело вызвало самый пристальный международный интерес, и съемочные группы и журналисты начали слетаться в Кейптаун за неделю до начала суда.

Вики Гама приехала поездом, проделав путь в тысячу миль по континенту от Витватерсранда. Ехала она вместе с белым адвокатом, который должен был защищать Мозеса, и более чем пятьюдесятью наиболее радикальными членами Африканского национального конгресса; большинству из них, как и самой Вики, еще не исполнилось тридцати лет, и многие тайно состояли в обществе Мозеса Гамы Umkhonto we Sizve, военизированном крыле партии. Среди них был и единокровный брат Вики, Джозеф Динизулу, ныне молодой человек почти двадцати одного года, который учился на юриста в университете для чернокожих в Форт-Хэйре. Деньги, данные Виктории Хендриком Табакой, пошли на оплату им всем.

Молли Бродхерст встретила их на вокзале Кейптауна. Вики, Джозеф и адвокат защиты должны были остановиться в ее доме в Пайнлендсе на все время судебного разбирательства, а для всех остальных она организовала проживание в черных пригородах Ланга и Гугулету.

Десмонд Блейк и Майкл Кортни вместе прилетели из Йоханнесбурга коммерческим рейсом; и пока Десмонд снимал напряжение в баре, Майкл корпел над блокнотом, в котором он набрасывал основные пункты истории Африканского национального конгресса и предысторию Мозеса Гамы и его племени; Майкл чувствовал, что все это может пригодиться.

Сантэн Кортни-Малкомс уже была в аэропорту, чтобы встретить их рейс. К великому смущению Майкла, она прихватила с собой двоих слуг, чтобы отнести единственный чемоданчик Майкла в желтый «даймлер», который, как обычно, вела сама. С тех пор как Тара уехала, Сантэн снова взяла на себя управление Вельтевреденом.

– Бабушка, но газета забронировала для нас номера в отеле «Атлантик»! – запротестовал Майкл после того, как послушно обнял бабушку. – Это очень удобно, рядом с судом и национальной библиотекой!

– Ерунда! – решительно ответила Сантэн. – «Атлантик» – просто клоповник, а Вельтевреден – твой дом.

– Отец сказал, меня там ждать не будут.

– Твой отец скучает по тебе даже сильнее, чем я.

За ужином Шаса усадил Майкла рядом с собой, и даже Изабеллу на этот раз почти не допустили к их разговору. На Шасу произвело немалое впечатление, что его младший сын внезапно обрел зрелость, и на следующее утро он дал указание своему брокеру приобрести еще сто тысяч акций головной компании, владевшей «Голден Сити мейл».

Манфред и Хейди ужинали в Вельтевредене накануне начала суда, и, пока они пили коктейли, Манфред выразил опасения, которые разделяли и Шаса с Сантэн.

– Чего должны избежать обвинители, так это превращения суда над убийцей и террористом в суд над нашей социальной системой и образом жизни. Все эти стервятники от международной прессы уже горят желанием показать нас в наихудшем свете и, как обычно, рвутся исказить и опорочить нашу политику апартеида. Мне бы очень хотелось, чтобы у нас был хоть какой-то контроль над судами и прессой.

– Ты же знаешь, что в этом я не могу с тобой согласиться. – Шаса поерзал в кресле. – Полная независимость нашей прессы и беспристрастность юридической системы вызывают доверие к нам в глазах всего мира.

– Не надо читать мне лекции. Я юрист, – холодновато напомнил Манфред.

Выглядело странным, что, вопреки их крепнущим и взаимовыгодным отношениям, они никогда не были настоящими друзьями, и между ними всегда было готово вспыхнуть противостояние. И теперь понадобилось некоторое время, чтобы напряжение остыло и они снова смогли внешне демонстрировать любезность. Лишь тогда Манфред смог сказать Шасе:

– Мы наконец договорились с обвинением не поднимать в суде вопрос о связи твоей жены с обвиняемым. Кроме сложностей, которые возникнут, если мы начнем процесс экстрадиции ее из Британии – а она почти наверняка попросит политического убежища, – необходимо учитывать и ее личные отношения с Гамой. Черный мужчина и белая женщина… – На лице Манфреда отразилось глубочайшее отвращение. – Это противоречит всем принципам морали и приличия. Поднятие этой темы не продвинет вперед обвинение, зато даст желтой прессе очередной повод пускать слюни. Нет, из этого не выйдет ничего хорошего ни для кого из нас.

Манфред особо подчеркнул тоном последние слова. Именно это ему и нужно было сказать, и Шаса не пропустил это мимо ушей.

– Я в большом долгу перед тобой… и за сына, Шона, а теперь еще и из-за жены.

– Ja, ты многим обязан мне, – кивнул Манфред. – Возможно, когда-нибудь я попрошу тебя о чем-нибудь в ответ.

– Надеюсь, – отозвался Шаса. – Я не люблю иметь непогашенные долги.

Перед зданием Верховного суда все тротуары были забиты людьми. Они стояли плечом к плечу и выплескивались на мостовую, мешая регулировщикам движения, и машины уже едва ползли сквозь толпу.

Большое объявление «СЕГОДНЯ НАЧИНАЕТСЯ СУД НАД УБИЙЦЕЙ ГАЕМ ФОКСОМ» вяло раскачивалось на одном из фонарных столбов, пока наконец его не сорвало течением толпы, тут же затоптавшей листок.

Плотнее всего люди толпились под колоннадой перед входом в суд, и каждый раз, когда прибывал очередной участник драмы, журналисты и фотографы бросались вперед. Государственный обвинитель улыбнулся и помахал им рукой, словно кинозвезда, но большинство остальных, слегка напуганные вспышками фотокамер и выкрикиваемыми вопросами, торопились к дверям, под защиту полицейского кордона.

Всего за несколько минут до того, как суд должен был начать заседание, из медленного потока машин вывернул арендованный автобус и направился ко входу. По мере его приближения все громче становилась слышна песня, прекрасный завораживающий хор африканских голосов взмывал и опускался, сплетая замысловатый звуковой гобелен, который будоражил и вызывал мурашки на коже слушателей.

Когда автобус наконец остановился перед Верховным судом, из него вышла молодая зулуска. На ней было просторное платье зеленых, желтых и черных цветов – цветов Африканского национального конгресса, а на голове – тюрбан такой же расцветки.

Беременность придала округлости телу Вики, и от этого она стала выглядеть еще красивее. От застенчивой деревенской девочки не осталось и следа. Вики высоко держала голову и двигалась уверенно и легко, словно африканская Эвита.

Все камеры прессы мгновенно повернулись к ней, и журналисты, сообразив, что им представляется необычная возможность, рванулись вперед со своей техникой, спеша запечатлеть и смуглую красоту Вики, и звук ее голоса, когда она запела пробирающий до костей гимн свободы.

– Nkosi Sikelel’i Afrika! Боже, храни Африку!

За ее спиной, держась за руки и распевая, шли остальные, некоторые из них были белыми, как Молли Бродхерст, некоторые – индийцами или цветными, как Мириам и Бен Африка, но большинство были коренными африканцами. Они устремились наверх по ступеням здания суда и заполнили ту секцию галереи в зале, которая была предназначена для небелых, и растеклись по коридорам.

Остальная часть зала была набита прессой и любопытными, а отдельная небольшая секция предназначалась для наблюдателей из дипломатического корпуса. Там находились представители всех посольств.

У каждого входа в здание дежурили вооруженные полицейские, а вокруг скамьи подсудимых выстроились четверо полицейских в звании прапорщика. Подсудимый был убийцей и опасным революционером. Они не хотели рисковать.

И все же, когда Мозес Гама взошел на скамью подсудимых, он не казался ни представителем криминала, ни революционным подпольщиком. За время своего заключения он похудел, но это лишь подчеркнуло его огромный рост и ширину плеч. Щеки у него ввалились, кости скул и лба выглядели более рельефными, но он стоял, как всегда, гордо, высоко вскинув голову, и его глаза горели темным мессианским огнем.

Его присутствие было настолько подавляющим, что он словно завладел всем залом; вздохи и гул любопытства затихли, сменившись почти ощутимым чувством благоговения. На галерее в задней части зала Вики Динизулу встала и запела, и все вокруг нее подхватили припев. Вслушиваясь в ее прекрасный звенящий голос, Мозес Гама слегка наклонил голову, но не улыбнулся и не подал никаких других признаков узнавания.

Песня свободы была прервана криком:

– Stilte in die hof! Opstaan! – Тишина в зале! Встаньте!

Председатель суда Кейптауна в алой мантии, говорившей о том, что рассматривается уголовное преступление, занял свое место.

Судья Андре Вильерс был крупным мужчиной и умел подать себя в суде. О нем говорили, что он ценит вкусную еду, хорошие вина и симпатичных девушек. Отмечали также, что он выносил крайне суровые приговоры за преступления, связанные с насилием.

Теперь он грузно опустился на скамью и окинул взглядом зал, пока зачитывалось обвинение, но его глаза останавливались на каждой женщине, и продолжительность этой остановки зависела от того, насколько женщина была хороша. На Китти Годольфин он задержался секунды на две, а когда она улыбнулась ему своей ангельской улыбкой маленькой девочки, он даже слегка прикрыл глаза.

Мозесу Гаме предъявлялись четыре обвинения: два в попытке убийства, одно в убийстве и одно в государственной измене. Все эти преступления карались смертной казнью, но Мозес Гама не проявил никаких эмоций, выслушивая их.

Судья Вильерс прервал выжидательное молчание, наступившее за чтением:

– Что вы ответите на эти обвинения?

Мозес наклонился вперед, стиснув обеими руками перила ограждения скамьи подсудимых; его голос прозвучал низко и презрительно, но он донесся до каждого уголка переполненного зала суда.

– На этой скамье должны находиться Фервурд и его бесчеловечное правительство, – сказал он. – Я не признаю себя виновным.

Мозес сел и не поднимал глаз, пока судья спрашивал, кто представляет обвинение, а прокурор называл себя суду, но, когда судья Вильерс спросил, кто выступает в качестве защитника, адвокат, нанятый Вики и Хендриком Табака, не успел ответить, потому что Мозес снова вскочил.

– Я выступаю! – воскликнул он. – Меня здесь судят за чаяния африканского народа. Никто другой не может говорить за меня. Я вождь своего народа, я отвечу за себя и за них.

От изумления в зале поднялся такой шум, что несколько мгновений судья тщетно колотил своим молотком, требуя тишины, а когда она наконец наступила, пригрозил:

– Если еще раз произойдет подобная демонстрация неуважения к суду, я без колебаний прикажу очистить зал!

Он снова повернулся к Мозесу Гаме, желая урезонить его и убедить принять законного представителя защиты, но Мозес его опередил.

– Я желаю заявить отвод, чтобы вы, судья Вильерс, не вели это дело, – с вызовом произнес он.

Судья в алой мантии моргнул и на мгновение ошеломленно замолчал. Потом он мрачно улыбнулся выходке обвиняемого и спросил:

– На каком основании вы выдвигаете такое требование?

– На том основании, что вы, как белый судья, не способны быть беспристрастным и справедливым ко мне, чернокожему человеку, вы вынуждены подчиняться бесстыдным законам парламента, в котором я не имею представителей.

Судья покачал головой, отчасти раздраженно, отчасти даже восхищенно.

– Я намерен отклонить ваше требование об отводе, – сказал он. – И я намерен посоветовать вам принять весьма квалифицированную помощь адвоката, назначенного представлять вас.

– Я не принимаю ни его помощь, ни правомочность этого суда выносить мне приговор. Во всем мире известно, что именно вы намерены сделать. Я приму только вердикт моего бедного порабощенного народа и свободных наций во всем мире. Пусть они и история решат, виновен я или нет.

Пресса была чрезвычайно возбуждена, а некоторые журналисты были так зачарованы, что даже не пытались записывать его слова. Они просто не смогли бы их забыть. Для Майкла Кортни, сидевшего в заднем ряду секции прессы, это стало неким откровением. Он всю жизнь жил рядом с африканцами, его семья нанимала их десятками тысяч, но до этого момента он ни разу не встречал чернокожего человека с таким чувством собственного достоинства и такой впечатляющей внешности.

Судья Вильерс слегка ссутулился в своем кресле. Он всегда занимал центральное место на заседаниях суда, затмевая всех беспощадной властностью прирожденного актера. На этот раз он почувствовал, что столкнулся с равным себе. Все внимание присутствующих в зале было приковано к Мозесу Гаме.

– Очень хорошо, – сказал наконец судья Вильерс. – Господин прокурор, вы можете представить суду государственное обвинение.

Прокурор был великим мастером своего дела, и в руках у него имелось беспроигрышное дело. Он изложил его с полным вниманием к деталям, логично и искусно.

По одному он предъявлял суду вещественные доказательства. Провод и электрический детонатор, пистолет Токарева и запасные обоймы. Поскольку было сочтено слишком опасным приносить в зал суда упаковки пластида и детонаторы, суду были представлены их фотографии. Алтарный сундук тоже оказался слишком велик, чтобы занести его в зал, и судья Вильерс опять принял фотографии. Потом последовали ужасные снимки, сделанные в кабинете Шасы, с уже накрытым телом Блэйна рядом с книжными стеллажами, фото его крови, разлившейся по ковру, поломанной мебели и разбросанных бумаг. Сантэн отвернулась, когда показывали эти материалы, и Шаса сжал ее руку и попытался оградить от любопытных взглядов.

После того как все вещественные доказательства были предъявлены и зафиксированы, прокурор вызвал своего первого свидетеля.

– Я вызываю достопочтенного министра рудной промышленности мистера Шасу Кортни.

Шаса провел на свидетельском месте остаток дня и все следующее утро, подробно рассказывая о том, как он обнаружил заговор и воспрепятствовал взрыву.

Затем прокурор вернул его в прошлое, к его первой детской встрече с Мозесом Гамой; и когда Шаса описывал их взаимоотношения, Мозес впервые за все это время поднял голову и посмотрел на Шасу в упор. Шаса тщетно пытался найти в нем хотя бы малейший след той симпатии, которую они когда-то испытывали друг к другу. Взгляд Мозеса Гамы был угрожающим и непоколебимым.

Когда прокурор наконец закончил допрос Шасы, он повернулся к обвиняемому.

– Ваши вопросы, – сказал он, и судья Вильерс встрепенулся.

– Желаете подвергнуть свидетеля перекрестному допросу?

Мозес покачал головой и отвернулся, но судья настаивал:

– Это будет вашей последней возможностью задать вопросы или опровергнуть показания свидетеля. Я настоятельно призываю вас в полной мере использовать ее.

Мозес скрестил руки на груди и закрыл глаза, словно задремав, и из той части зала, где сидели небелые, раздались смешки и топот ног.

Судья Вильерс повысил голос.

– Я больше не стану вас предупреждать, – сказал он, и в ответ на его гнев сразу наступила тишина.

В течение следующих четырех дней прокурор одного за другим вызывал своих свидетелей для дачи показаний.

Триша, секретарь Шасы, объяснила, как именно Мозес получил доступ в кабинет, изображая из себя шофера, и как в день убийства он схватил и связал ее. И как она видела тот фатальный выстрел, что убил полковника Малкомса.

– Желаете провести перекрестный вопрос этого свидетеля? – снова спросил судья Вильерс, и Мозес снова отрицательно качнул головой.

Манфред де ла Рей тоже дал показания и описал, как он нашел Мозеса Гаму с пистолетом в руке и умирающего Блэйна Малкомса на полу. Как он слышал крик Мозеса: «Ты, ты!» – и как тот намеренно направил пистолет на Шасу Кортни.

– Желаете допросить этого свидетеля? – снова спросил судья, но на этот раз Мозес даже не поднял взгляда.

Инженер-электрик описал собранное полицией оборудование и определил передатчик как сделанный в России. Эксперт по взрывчатым веществам сообщил суду, какова взрывная сила пластида, заложенного под скамьями в парламенте.

– На мой взгляд, его было бы достаточно, чтобы разрушить весь зал и прилегающие помещения. Он, безусловно, убил бы всех в главном зале и большинство тех, кто находился в вестибюле и окружающих кабинетах.

После того как очередной свидетель заканчивал свои показания, Мозес снова отказывался от перекрестного допроса. К концу четвертого дня заседания обвинение закончило допросы, и судья Вильерс перед объявлением перерыва в последний раз обратился к арестованному:

– Когда в понедельник суд возобновит работу, вас попросят ответить на предъявленные обвинения. Я должен снова напомнить, что они очень серьезны, и подчеркнуть, что речь идет о вашей жизни. И еще раз предлагаю вам принять услуги официального защитника.

Мозес Гама лишь презрительно улыбнулся.

В тот вечер ужин в Вельтевредене прошел мрачно. Единственным, на кого не повлияли дневные события, стал Гарри, прилетевший на «моските» на выходные с Серебряной реки.

Пока остальные члены семьи сидели молча и каждый из них размышлял над событиями последних дней и своей собственной роли в них, Гарри с энтузиазмом излагал Сантэн и Шасе свои последние планы по сокращению расходов на руднике.

– Несчастные случаи стоят нам немалых денег, поскольку теряется добыча. Я допускаю, что за последние два года у нас произошло их не больше, чем в среднем по отрасли; но если бы мы могли снизить их количество до одного на сто тысяч смен или даже больше, мы могли бы убавить потери продукции более чем на двенадцать процентов. А это двадцать миллионов фунтов в год. Вдобавок ко всему мы получили бы дополнительный бонус в виде удовлетворенности рабочих, которые сотрудничали бы с бо`льшим желанием. Я прогнал все эти цифры через компьютер…

Глаза Гарри вспыхнули за очками, когда он упомянул это чудо техники. Шаса уже получал доклады от Дэйва Абрахамса и главного менеджера Серебряной реки, что Гарри иногда ночи напролет просиживает у их нового компьютера IBM, недавно приобретенного компанией.

– Этот парень управляется с машиной так же хорошо, если не лучше, чем любой из наших штатных операторов. Он почти что может заставить эту огромную штуку сесть и насвистывать «Боже, храни королеву». – Дэвид Абрахамс даже не пытался скрыть восхищение, а Шаса, неодобрительно замечал, не желая демонстрировать родительскую гордость:

– Вряд ли такое достижение можно назвать удачным, учитывая, что в следующем году мы станем республикой.

– О Гарри, ты становишься невыносимым занудой! – прервала его наконец Изабелла. – Все эти разговоры о тоннаже и весовых единицах… да еще за ужином! Нечего и удивляться, что ты не можешь найти себе девушку!

– На этот раз я думаю, что Белла права, – негромко произнесла Сантэн, сидевшая во главе стола. – На один вечер достаточно, Гарри. В данный момент я просто не могу сосредоточиться. Думаю, это была одна из худших недель за всю мою жизнь, когда мне пришлось наблюдать, как этот монстр с кровью Блэйна на руках сидел там, презирая нас и насмехаясь над нашей системой правосудия. Он угрожает разрушить всю структуру правительства, ввергнуть нас в анархию и дикость, правившие в Африке до того, как прибыли мы, белые. А он ухмыляется со скамьи подсудимых. Я ненавижу его. Никогда ничего и никого я не ненавидела так сильно, как ненавижу его. Каждую ночь я молюсь о том, чтобы его повесили.

Неожиданно ей ответил Майкл:

– Да, мы ненавидим его, бабушка. Мы ненавидим его потому, что боимся, а боимся мы его потому, что не понимаем ни его, ни его народ.

Все изумленно уставились на него.

– Конечно, мы его понимаем, – возразила Сантэн. – Мы всю нашу жизнь прожили в Африке. Мы понимаем их, как никто другой.

– Я так не думаю, бабушка. Я думаю, что, если бы мы действительно поняли и прислушались к тому, что хотел сказать этот человек, Блэйн был бы жив сегодня. Я думаю, что он мог бы быть нашим союзником, а не смертельным врагом. Я думаю, Мозес Гама мог бы быть полезным и весьма уважаемым членом общества, а не подсудимым, над которым висит смертный приговор.

– Каких странных идей ты нахватался в этой твоей газете! Он убил твоего дедушку! – сказала Сантэн и метнула короткий взгляд на Шасу.

Шаса сразу понял его значение: «У нас возникла новая проблема».

Но Майкл продолжал, ничего не заметив:

– Мозес Гама умрет на виселице – думаю, мы все это понимаем. Но его слова и идеи будут жить дальше. Теперь я знаю, почему я должен был стать журналистом. Знаю, что должен делать. Я должен разъяснять эти идеи людям в нашей стране, показывать им, что это справедливо и честно, а вовсе не опасно. В этих идеях – наши надежды на выживание как нации.

– Как хорошо, что я отослала слуг, – перебила его Сантэн. – Никак не ожидала услышать подобные слова в столовой Вельтевредена.

Вики Гама больше часа ждала в комнате для посетителей тюрьмы на Роланд-стрит, где охранники изучали содержимое пакета, который она принесла для Мозеса, и размышляли, позволять ей передать все это заключенному или нет.

– Это же просто одежда, – резонно заметила Вики.

– Это не обычная одежда, – возразил старший надзиратель.

– Это традиционная одежда племени моего мужа. Он имеет право носить ее.

В конце концов для решения вопроса был призван тюремный комендант, и, когда он наконец дал позволение, Вики пожаловалась:

– Ваши люди были со мной намеренно грубы и бесцеремонны.

Комендант саркастически усмехнулся:

– Я вот думаю, как вы будете обращаться с нами, мадам, если вы и ваши братья по Африканскому Союзу когда-нибудь захватите власть. Интересно, окажете ли вы нам хотя бы любезность в виде следствия и суда или станете просто резать нас на улицах, как пытался сделать ваш муж.

Когда Вики наконец дали возможность передать посылку Мозесу под внимательными взглядами охранников, он спросил:

– Кто это придумал?

– Я, но Хендрик заплатил за шкуры, а его жены их сшили.

– Ты умная женщина, – похвалил ее Мозес, – и хорошая жена.

– Ты, мой повелитель, великий вождь, и тебе следует носить одежду в соответствии с твоим званием.

Мозес поднял длинный плащ из леопардовых шкур, густо расшитый золотом, украшенный черными розетками.

– Ты понимаешь, – кивнул он. – Ты увидела возможность использовать зал суда белых людей как сцену, с которой можно кричать о нашей жажде свободы всему миру.

Вики опустила взгляд и понизила голос.

– Мой повелитель, ты не должен умереть. Если ты умрешь, то и огромная часть нашей мечты о свободе умрет вместе с тобой. Неужели ты не будешь защищаться ради меня и ради нашего народа?

– Нет, я не умру, – заверил ее Мозес. – Великие народы мира этого не допустят. Британия уже четко обозначила свою позицию, и Америка не может позволить им казнить меня. Их собственный народ борется за права цветных – Америка не даст мне шагнуть к смерти.

– Я не верю в альтруизм великих наций, – негромко произнесла Вики.

– Тогда полагайся на их собственные интересы, – ответил Мозес Гама. – И доверься мне.

Когда Мозес Гама предстал перед судом в золотисто-черных одеждах из леопардовой шкуры, он казался реинкарнацией одного из древних черных королей. И приковал к себе всеобщее внимание.

– Я не стану вызывать свидетелей, – торжественно начал Гама. – Все, что я сделаю, – это обращусь с заявлением со скамьи подсудимых. Это все, в чем я готов сотрудничать с этой насмешкой над правосудием.

– Ваша честь, – тут же вскочил прокурор, – я должен указать суду…

– Спасибо! – перебил его судья Вильерс ледяным тоном. – Я не нуждаюсь в том, чтобы мне объясняли, как вести заседание.

Прокурор опустился на место, все еще издавая нечленораздельные звуки протеста.

Судья в алой мантии снова повернулся к Мозесу Гаме:

– Что пытается мне сказать советник юстиции, так это то, что я должен вам разъяснить: если вы не выйдете на место свидетеля и не принесете клятву, если вы не согласитесь подвергнуться перекрестному допросу, то все, что вы скажете, будет мало что значить для процесса.

– Клятву вашему богу, богу белых людей, в этом зале с белым судьей и белым прокурором, с белыми свидетелями обвинения и белыми полицейскими у дверей? Я не намерен снисходить до покорности такому роду правосудия.

Судья Вильерс скорбно покачал головой и слегка развел руками, подняв ладони:

– Отлично; вас предупредили о последствиях. Огласите ваше заявление.

Мозес Гама довольно долго молчал, а потом начал тихим голосом:

– Жил однажды маленький мальчик, он радостно бродил по прекрасной земле, пил сладкую воду из чистых рек, с наслаждением слушал пение птиц и наблюдал за выходками газелей-прыгунов, панголинов и других прекрасных диких существ; маленький мальчик, который пас отцовское стадо, а вечерами сидел у костра и слушал истории о великих героях своего народа, о Бамбате, Секукхуни и великом Чаке.

Этот мальчик верил, что он принадлежит к мирному народу, владеющему этой землей, на которой он всегда жил и был волен ходить куда захочется, свободно и радостно. А потом, однажды, когда этому мальчику было девять лет, в крааль, где он жил, явилось странное существо – существо с красным лицом и властными манерами, и мальчик увидел, что его народ испуган, даже его отец и дед, которые были вождями племени, испуганы, хотя мальчик никогда прежде не видел в них страха…

В переполненном зале суда не было слышно ни звука, ни шороха, пока Мозес Гама рассказывал, как утратил невинное восприятие жизни и узнал горькие истины своего существования. Он описывал свое замешательство, когда знакомый ему мир оказался иллюзией. Он рассказал о своем первом путешествии за пределы этого мира, где он узнал, что его права, как человека с черной кожей, резко ограниченны.

Когда он отправился в города белых людей, он обнаружил, что не может просто ходить по улицам после наступления комендантского часа, если у него нет пропуска; что он не может жить за пределами тех территорий, которые отведены для его народа на окраинах города; но главное – он узнал, что не может ходить в школу для белых. Он узнал, что почти в каждом общественном здании для него есть отдельный вход, что существуют запретные для него профессии, что почти во всех отношениях его считают другим и неполноценным, из-за цвета своей кожи обреченным всегда оставаться на самой низкой ступени общества.

Но он знал, что он такой же человек, как другие люди, с такими же надеждами и желаниями. Он знал, что его сердце бьется так же яростно, что его тело так же сильно, а его ум так же ясен и быстр, как у других. И он решил, что есть способ подняться над тем положением в жизни, которое для него предназначено, а для этого нужно использовать мозг, а не тело в качестве рабочей скотины, как это вынуждено делать большинство его народа.

Он начал читать книги белых людей и с изумлением узнал, что героев его народа описывают как дикарей, похитителей скота и вероломных бунтовщиков. Что даже наиболее сочувствующие и милосердные авторы из тех, чьи книги он читал, отзываются о его народе как о детях, неспособных рассуждать или позаботиться о себе, детях, которых необходимо строго защищать, но не допускать к участию в принятии решений, от которых зависит их жизнь.

Он рассказал о том, как наконец осознал, что все это было некой чудовищной ложью. Что он не был другим просто потому, что у него черная кожа, что он не нечист, не заразен и не подобен ребенку. И тогда он понял, ради какой цели пришел на эту землю.

– Я пришел, чтобы узнать: борьба с несправедливостью и есть моя жизнь, – просто сказал Мозес. – Я понял, что должен заставить белых людей, которые управляют мной и моим народом, понять это.

Он объяснил, как каждая из его попыток заставить белых людей прислушаться к нему заканчивалась неудачей. Как все усилия его народа приводили только к более диким, драконовским законам, усилению притеснений.

– В конце концов я был вынужден признать, что для меня остался только один путь. Что нужно взять оружие и нанести удар по голове того змея, чей яд отравляет и уничтожает мой народ.

Он умолк, и зал, слушавший его в полной и напряженной тишине почти все утро, вздохнул и зашевелился, но, как только Мозес Гама вскинул руки, все тут же снова затихли.

– Каждый человек имеет право и священный долг защищать свою семьи и свой народ от тирании, бороться с несправедливостью и порабощением. Когда он делает это, он становится воином, а не преступником. Я призываю этого судью и этот суд белых людей обращаться со мной как с солдатом и военнопленным. Ибо это то, что я есть.

Мозес Гама завернулся в леопардовый плащ и сел, а потрясенные слушатели молчали.

Судья Вильерс во время всей этой речи сидел, подперев подбородок рукой, сосредоточенно прикрыв глаза, но теперь он опустил руку и наклонился немного вперед, чтобы ожечь взглядом подсудимого:

– Вы утверждаете, что вы вождь своего народа.

– Да, – ответил Мозес.

– Вождя избирают, так или иначе. Как вас избрали?

– Когда угнетенный народ не имеет права голоса, тогда его вожди выходят вперед по собственной воле, чтобы говорить от его имени, – пояснил Мозес.

– Итак, вы самопровозглашенный лидер, – негромко произнес судья. – И ваше решение объявить войну нашему обществу было принято в одиночку. Это верно?

– Мы участвуем в колониальной освободительной войне, – ответил Мозес Гама. – Как наши братья в Алжире и Кении.

– Значит, вы одобряли методы мау-мау? – спросил судья.

– Их дело правое, – следовательно, их методы, каковы бы они ни были, в итоге справедливы.

– Цель оправдывает средства? Любые средства?

– Борьба за свободу – это главное, во имя свободы любые деяния священны.

– Убийство и унижение ни в чем не повинных людей, женщин и детей. Это тоже справедливость?

– Если невинный должен умереть ради свободы тысячи, то это справедливость.

– Скажите мне, Мозес Гама, вы верите в демократию – в концепцию «Один человек – один голос»?

– Я считаю, что каждый человек должен иметь свой голос, чтобы выбирать лидеров нации.

– А что должно произойти после того, как изберут лидеров?

– Я верю, что люди должны подчиниться мудрости избранных ими правителей.

– Однопартийное государство – с пожизненным президентом?

– Таков путь Африки, – согласился Мозес Гама.

– Это также путь марксистов, – сухо заметил судья Вильерс. – Скажите, Мозес Гама, что делает черное тоталитарное правительство лучше белого тоталитарного правительства?

– Желание большинства народа.

– И одобрение вашего народа, о котором известно только вам, делает вас святым крестоносцем, стоящим над законом цивилизованного человека?

– В этой стране нет таких законов, потому что люди, принимающие эти законы, – варвары, – негромко ответил Мозес Гама.

Судья Вильерс больше вопросов не задавал.

Двадцать четыре часа спустя его честь Андре Вильерс зачитал свой приговор перед затихшим в ожидании залом:

– В основе обвинения, выдвинутого государственным обвинителем, лежат соображения о том, как человек реагирует на то, что он воспринимает как несправедливость. Отсюда возникает вопрос о праве или долге личности сопротивляться тем законам, которые он считает несправедливыми или вредными. Мне пришлось подумать о том, должен ли человек выражать преданность правительству, избранному в результате процесса, из которого сам этот человек был полностью исключен, правительству, которое продолжает законодательную программу, намеренно лишающую этого человека большинства основных прав, привилегий и выгод общества, членом которого он является…

Почти час судья Вильерс расширял и исследовал это суждение, а потом подвел итог:

– Таким образом, я пришел к выводу, что не существует обязанности соблюдать лояльность государству, в котором личности отказывают в основном демократическом праве иметь представителя в правительстве. В соответствии с этим считаю Мозеса Гаму невиновным в государственной измене.

Зал загудел, а на галерее для цветных люди принялись петь и танцевать. Почти минуту судья Вильерс наблюдал за ними, и многие, хорошо его знавшие, были изумлены его терпимостью. Но на лице судьи отражались несвойственное ему сострадание и глубокая печаль, когда он поднял молоток, чтобы призвать всех к порядку.

В тишине он заговорил снова:

– Теперь я перехожу к другим обвинениям. Это убийство и покушение на убийство. Государственное обвинение с помощью наиболее компетентных и достойных доверия свидетелей привело неопровержимые доказательства, которые обвиняемый не пытался оспорить. Я согласен с тем, что обвиняемый разместил большое количество взрывчатки в зале заседаний парламента Южной Африки с намерением взорвать ее во время речи премьер-министра и тем самым причинить максимально возможное количество разрушений и смертей. Я также согласен с тем, что, когда его заговор был раскрыт, он убил полковника Блэйна Малкомса и сразу после этого попытался убить министра Кортни.

Судья сделал паузу и повернул голову в сторону Мозеса Гамы, сидевшего на скамье подсудимых с безразличным видом, все в том же леопардовом плаще верховного вождя.

– Обвиняемый в свою защиту заявил, что он является солдатом на войне за свободу и поэтому не подпадает под действие гражданского законодательства. И хотя я уже выразил свое сочувствие и понимание стремлений обвиняемого и тех чернокожих людей, которых, по его утверждению, он представляет, я не могу принять его требование обращаться с ним как с военнопленным. Он частное лицо, которое, полностью осознавая последствия своих действий, встало на темный путь насилия, преисполненное решимости причинить наибольшие из возможных разрушений наиболее неизбирательным способом. Поэтому без малейших сомнений я признаю обвиняемого виновным в убийстве и двух покушениях на убийство.

В зале суда не слышалось ни звука, когда судья Вильерс негромко продолжил:

– Обвиняемый, встаньте.

Мозес Гама медленно поднялся во весь рост и окинул судью Вильерса царственным взглядом.

– Вы желаете что-нибудь сказать перед оглашением приговора? – спросил судья.

– Это не правосудие. Мы оба это знаем – и история тоже это отметит.

– Желаете сказать что-то еще?

Когда Мозес покачал головой, судья Вильерс начал размеренным тоном:

– Признав вас виновным по трем основным пунктам обвинения, я тщательно обдумал, существуют ли в вашем случае какие-либо смягчающие обстоятельства, и, наконец установив, что таковых не имеется, я не нашел иной возможности, кроме как назначить вам максимальное из наказаний, установленных законом. По всем оставшимся обвинениям, отдельно и в совокупности, я приговариваю вас, Мозес Гама, к смертной казни через повешение.

Тишина в зале длилась еще мгновение, а потом в дальней его части раздался пронзительный женский вопль, душераздирающее рыдание африканской скорби. Его тут же подхватили все черные женщины в зале суда, и судья Вильерс не предпринял никаких попыток прекратить шум.

Мозес Гама вскинул над головой сжатый кулак.

– Amandla! – проревел он. – Сила!

И черные люди ответили ему в один голос:

– Ngawethu! Mayibuye Afrika! – Она наша! Вернись, Африка!

Манфред де ла Рей сидел высоко на трибуне, в одной из специальных секций, отведенных для самых важных зрителей. Каждое место на этой трибуне было продано еще несколько недель назад, и все трибуны вокруг поля были заполнены до отказа. Это огромное скопление людей собралось здесь для того, чтобы посмотреть на одно из главных событий спортивного календаря – матч между командами регби Западной провинции и Северного Трансвааля. Наградой был кубок Карри, трофей, за который ежегодно боролись все провинции Южной Африки в игре на выбывание. Фанатичная увлеченность, которую вызывало это соревнование, выходила далеко за рамки простого спорта.

Манфред язвительно улыбался, поглядывая вокруг. Англичанин Макмиллан сказал, что их национализм был первым из африканских национализмов. Если это было верно, то сейчас можно было наблюдать один из важнейших племенных ритуалов, объединявших и утверждавших африканеров в качестве единого сплоченного целого. Никакому чужаку не понять значения регби в их культуре. Правда, возникла игра в британской школе почти полторы сотни лет назад, но потом, с иронией подумал Манфред, она оказалась слишком хороша для руйнеке, и только африканеры по-настоящему поняли эту игру и выкладывались в ней до конца.

В то же время называть это игрой было то же самое, что называть игрой политику или войну. Это было нечто большее, в тысячу раз большее. Когда Манфред сидел здесь, среди своего народа, разделяя безмерный дух африканерства, это пробуждало в нем нечто вроде религиозного благоговения, какое он чувствовал, стоя среди прихожан голландской реформатской церкви, или когда он становился частью толпы перед огромным памятником первопроходцам, что возвышался на холме над Преторией. Каждый год в день соглашения с Господом его народ собирался, чтобы отпраздновать победу, дарованную им Всевышним, победу над королем зулусов Дингааном в битве у Кровавой реки.

Как и подобало для такого случая, Манфред надел зеленый блейзер, отделанный золотом, с эмблемой газели на кармане и надписью «Бокс 1936» под ней. Несмотря на то что пуговицы уже не застегивались на его огрузневшей талии, он носил этот блейзер с гордостью.

Его гордость бесконечно возрастала, когда он смотрел вниз, на поле. Трава на нем подсохла из-за морозов ранней зимы, но солнце высокогорного вельда придавало всему отчетливый вид, так что Манфред мог рассмотреть черты любимого сына, когда тот находился рядом с центром поля.

Синяя шерстяная рубашка не скрывала великолепный торс Лотара де ла Рея, скорее подчеркивала его, обтягивая, так что крепкие мускулы живота и груди сразу бросались в глаза. Обнаженные ноги были крепкими, но одновременно длинными и стройными, а шапка кротко подстриженных медных волос горела, как огонь, в солнечных лучах.

Лотар медленно наклонил голову, словно молясь, и на переполненных трибунах воцарилась тишина. Несмотря на сорок тысяч зрителей, не слышалось ни звука, когда темные брови Лотара сосредоточенно нахмурились.

Он плавно поднял руки, раскинув их необычайно грациозным жестом, как сокол расправляет крылья перед взлетом, пока они не оказались на уровне плеч, затем приподнялся на цыпочки, так что мышцы его бедер напряглись и изменили очертания, а потом бросился бежать.

Он бежал длинными шагами, как охотящийся гепард, высоко вскидывая колени и направляя все тело вперед. За ним на траве оставались рубцы от его шипованных бутс, и в невероятной тишине его дыхание, совпадавшее по ритму с длинными упругими шагами, доносилось до Манфреда.

Кожаный мяч, коричневый, овальный, находился на первой линии, и, приближаясь к нему, Лотар ускорил ход, но его тело сохраняло безупречный баланс. Удар стал продолжением длинного шага; правая нога Лотара, ударив по мячу, взлетела по параболе, как у балетного танцовщика, выше головы, но обе руки метнулись при этом вперед, поддерживая элегантное равновесие. Мяч некрасиво перекосился от жестокого удара, но в полете восстановил форму и полетел по крутой траектории к двум высоким белым столбам ворот в конце поля. Он не вращался в воздухе, а летел ровно и уверенно, как стрела.

Однако у наблюдателей вырвался хриплый и тревожный вздох, когда они поняли, что мяч уходит слишком далеко вправо. Хотя мощный удар послал мяч достаточно высоко, чтобы тот прошел над перекладиной, он явно уходил от ворот вправо, и Манфред вскочил вместе с остальными сорока тысячами зрителей и застонал от беспомощного гнева.

Промах означал бы позорный проигрыш; но если бы мяч прошел между белыми столбами, это была бы победа, сладкая и прекрасная.

Мяч поднялся выше над ареной – и попал под порыв ветра. Лотар, прежде чем броситься бежать, посмотрел на флаги на крыше главной трибуны, и теперь ветер слегка сносил мяч, но недостаточно, о, Боже милостивый, совсем недостаточно. Затем мяч стал постепенно терять скорость, достигнув высшей точки траектории, а по мере того как он замедлялся, ветер делал свое дело, еще более резко отклоняя его влево, и стон Манфреда сменился восторженным ревом, когда мяч упал точно в центре ворот, слегка задев белую перекладину. Пронзительный свисток судьи сообщил об окончании матча.

Сидевший рядом с Манфредом друг его детства Рольф Стандер хлопал его по спине, поздравляя:

– Приятель, говорю тебе, он точно войдет в сборную, как его отец!

На поле Лотара окружили товарищи по команде, сражавшиеся за шанс обнять его, а с трибун к нему уже неслась волна болельщиков.

– Пойдем спустимся в раздевалку.

Манфред взял друга за руку, но пробиться вниз оказалось не так-то легко. Их на каждом шагу останавливали, и Манфред улыбался и пожимал руки, принимая поздравления. Хотя это и было частью его жизни, и его душа питалась лестью и огромным уважением, которое выказывал каждый из них, даже самый богатый и самый известный, сегодня все раздражало Манфреда, потому что мешало увидеть сына.

Когда они наконец добрались до раздевалки, толпа, заполонившая коридор снаружи, чудесным образом расступилась перед ними, и их почтительно пропустили в душную шумную комнату, провонявшую потной одеждой, застоявшейся мочой и разгоряченными мужскими телами.

Лотар стоял в центре толпы полуобнаженных молодых людей, радостно распевавших и колотивших его по плечам, но когда он увидел отца, то сразу вырвался от них и подошел к Манфреду, одетый лишь в перепачканные травой шорты; его великолепное молодое тело блестело от пота, а в руке он держал коричневую пивную бутылку. Лицо Лотара сияло гордостью и чувством важности собственного достижения.

– Мой сын…

Манфред протянул правую руку, и Лотар радостно пожал ее.

– Мой сын… – повторил Манфред, но голос его подвел, а взгляд затуманился от гордости.

Он дернул сына за руку, привлекая к груди, и крепко обнял его, ничуть не смущаясь, хотя пот Лотара тут же запачкал его рубашку, а команда Лотара восторженно взвыла.

Потом они втроем, Манфред, Рольф Стандер и Лотар, поехали домой в новом министерском «кадиллаке». Они радовались, как школьники, смеялись и подшучивали друг над другом, распевали старые непристойные песенки регбистов. Когда они остановились у светофора перед выездом на главное шоссе имени Яна Смэтса, по которому им предстояло проехать тридцать миль через холмистую равнину высокогорного вельда до Претории, два маленьких черных оборванца принялись опасно шнырять между машинами, и один из них заглянул в боковое окно «кадиллака», нахально ухмыляясь и показывая Манфреду газету «Мейл» из целой стопки экземпляров, которую паренек нес под мышкой.

Манфред хотел уже нетерпеливо отмахнуться от него, потому что «Мейл» была английским барахлом. Но тут он увидел огромный заголовок: «АПЕЛЛЯЦИЯ ОТКЛОНЕНА: ГАЙ ФОКС ПРИГОВОРЕН К ПОВЕШЕНИЮ». И он опустил стекло и бросил мальчишке монету.

Он передал газету Рольфу Стандеру с коротким приказом:

– Читай!

А сам повел машину дальше.

Этим утром апелляция Мозеса Гамы против обвинения в убийстве и покушении на убийство и приговора верховного суда Кейптауна была отклонена апелляционным судом Блумфонтейна, и назначенная дата казни через повешение была подтверждена.

– Ja, goed. – Да, хорошо. – Манфред сосредоточенно хмурился, слушая, и его охватило огромное облегчение.

В течение нескольких месяцев все средства массовой информации и общественность привыкли рассматривать дело Гамы как нечто такое, что весьма тесно связано с Манфредом де ла Реем. Тот факт, что он лично произвел арест Гамы, как и то, что он был министром полиции, сочетались таким образом, что обвинение в этом процессе стало в воображении публики показателем силы и эффективности полиции, а также kragdadigheid Манфреда, его личной мощи и власти.

Больше, чем чего-либо другого, народ африканеров требовал от своих лидеров силы и решительности. Данный случай, с его пугающим обещанием черной опасности и кровавой революции, пробудил самое сильное ощущение беззащитности по всей стране. Люди хотели, чтобы их уверили: их собственная безопасность и надежность государства находятся в крепких руках. Манфред, обладая безошибочным политическим чутьем, осознавал, что на карту поставлено его будущее.

К несчастью, возникли и некоторые осложнения в том, что должно было представлять собой простой вопрос правосудия и быстрого возмездия. То, что судья Верховного суда отклонил обвинение в государственной измене и сделал несколько сомнительных и явно необдуманных замечаний насчет долга индивида сохранять лояльность государству, в котором ему отказано в прямом представительстве, не упустила иностранная пресса, и это дело привлекло внимание либералов левого крыла и большевиков во всем западном мире. В Америке бородатые хиппи и университетские коммунисты создали комитеты «Спасти Мозеса Гаму» и пикетировали Белый дом и посольство Южной Африки в Вашингтоне, и даже в Англии прошли демонстрации на Трафальгарской площади перед зданием южноафриканского представительства, организованные коммунистами и оплаченные бандами черных эмигрантов и кое-какими из белых подонков. Британский премьер-министр вызвал главу представительства для консультации, а президент Эйзенхауэр приказал своему послу в Претории обратиться к Хендрику Фервурду и попросить о помиловании приговоренного.

Правительство Южной Африки твердо стояло на своем, отвергая эти призывы. Власти заявляли, что это дело относится к компетенции судебных органов и что они не станут вмешиваться в процесс правосудия. Однако судьи апелляционного суда были известны тем, что время от времени снисходили до неблагоразумной демонстрации сострадания или пользовались некоторой неопределенностью юридической диалектики, используя ее вольным образом, что плохо сочеталось с тяжелой работой полиции и ожиданиями африканеров.

К счастью, на этот раз обошлось без противоречивых заявлений какого-нибудь из судей, и в маленькой зеленой комнате в Центральной тюрьме Претории Мозеса Гаму уже ждала петля, и он должен был провалиться сквозь люк в то самое небытие, в которое планировал послать лидеров нации.

– Ja, goed! Теперь читай редакторскую статью! – велел Манфред Рольфу Стандеру.

«Голден Сити мейл» была одной из англоязычных газет, но даже для этой части прессы обладала либеральными взглядами. Манфред прежде ни за что не купил бы ее, но, раз это случилось, он приготовился добавить удовольствия к своему мрачному удовлетворению от вердикта апелляционного суда, раздраженно слушая высказывания эрудитов левой части редакции «Мейл».

Рольф Стандер пошелестел газетным листом и слегка откашлялся.

– «Рождение мученика», – прочитал он, и Манфред гневно хмыкнул.

Когда Мозес Гама умрет на веревке палача, он станет самым значительным мучеником в истории борьбы чернокожих африканцев за свободу.

Возвышение Мозеса Гамы произойдет не благодаря его яркому ораторскому искусству или внушающей благоговение внешности. Скорее это случится по простой причине: он задал вопрос столь серьезный и судьбоносный, что по самой природе этого вопроса на него не сможет дать ответ ни один национальный суд. Ответ кроется в сердце самого человечества. Потому что этот вопрос касается самих основ существования человека на этой земле. Проще говоря, он таков: допустимо ли человеку, лишенному возможности добиваться своих прав мирным или законным способом, обратиться в качестве последнего средства к насилию?

Манфред фыркнул:

– Довольно! Не надо было заставлять тебя читать это. Все слишком предсказуемо. Если черный дикарь перерезает горло кому-то из наших детей и съедает его сырую печень, всегда найдутся какие-нибудь красные шеи, которые обвинят нас в том, что мы не дали дикарю соли к пиршеству! Мы больше не станем все это слушать. Открой спортивную страницу. Давай узнаем, что они написали о Лоти и его товарищах по команде, хотя я сомневаюсь, что эти souties, мошенники, способны отличить кусок вяленого мяса от мяча для регби.

Когда «кадиллак» подъехал к официальной резиденции Манфреда в элитном пригороде Уотерклуф, у бассейна в дальнем конце широкой зеленой лужайки уже собрались родные и друзья, и младшие помчались навстречу приехавшим, чтобы обнять Лотара, как только тот вышел из машины.

– Мы слушали радио! – кричали они, толпясь вокруг него. – О Лоти, ты был великолепен!

Сестры повисли на его руках, а их подруги, девушки из семьи Стандер, подошли как можно ближе, ведя его к бассейну, где ждали с поздравлениями старшие женщины.

Лотар первым делом подошел к матери, и, пока они обнимались, Манфред наблюдал за ними со снисходительной улыбкой гордости. Какая у него прекрасная семья! Хейди по-прежнему была величественной женщиной, и ни один мужчина не пожелал бы более почтительной жены. Ни разу за все эти годы Манфред не пожалел о своем выборе.

– Друзья, родные, все мои любимые! – Манфред повысил голос, и все повернулись к нему и выжидающе умолкли.

Манфред был блестящим оратором, а они как нация были весьма восприимчивы к хорошему слову, потому что постоянно слышали его с церковных кафедр и политических трибун, от колыбели до могилы.

– Когда я смотрю на этого молодого человека, моего сына, на этого замечательного молодого южноафриканца, и на всех тех, кто похож на него, я знаю, что мне незачем тревожиться за будущее нашего народа, – произнес Манфред звучным голосом, на который слушатели инстинктивно откликнулись, начиная аплодировать и кричать: «Hoor, hoor!» – каждый раз, когда он делал паузу.

Но среди всех был по крайней мере один человек, не захваченный его артистизмом. Хотя Сара Стандер улыбалась и кивала, она чувствовала, как у нее все сжимается внутри, а горло жжет кислотой отвергнутой любви.

Сидя в этом чудесном саду, наблюдая за мужчиной, которого она любила больше жизни, мужчиной, которому готова была посвятить каждый момент своего существования, мужчиной, которому отдала свое девичье тело и нежный цветок своей девственности, чье семя она радостно носила в своей утробе, Сара чувствовала, как эта давняя, но теперь прогоркшая страсть меняет очертания и структуру, превращаясь в сильную и горькую ненависть. Она слушала, как Манфред восхваляет свою жену, и знала, что именно ей следовало оказаться на месте той женщины, и эти похвалы должны были предназначаться только ей одной. Она должна была стоять рядом с ним и разделять его триумф и достижения.

Сара видела, как Манфред обнял Лотара и, держа руку на его плече, представил всем своего первенца, сияя гордостью и превознося его достоинства, и ненавидела их обоих, отца и сына, потому что Лотар де ла Рей не был его первенцем.

Она повернула голову и увидела Якобуса, стоявшего в отдалении, скромного, ненавязчивого, но точно такого же красивого, как крупный златовласый атлет. Якобус, ее собственный сын, имел темные брови и светлые топазовые глаза де ла Рея. Если Манфред не был слеп, он должен был увидеть это. Якобус был так же высок, как Лотар, но не обладал крепким телосложением и мощными мускулами, как его единокровный брат. Он был трогательно хрупок, и его черты не выглядели откровенно мужественными. Нет, у него было лицо поэта, чувственное и мягкое.

Взгляд Сары мечтательно затуманился, когда она вспомнила его зачатие. Она сама была почти ребенком, но ее любовь была любовью зрелой женщины, когда она кралась через тихий старый дом туда, где спал Манфред. Она любила его всю свою жизнь, но в то утро, когда он уезжал в далекую страну, в Германию, как член олимпийской сборной, она уже несколько недель мучилась тяжким предчувствием, что теряет его навсегда. Ей хотелось как-нибудь обезопасить себя от этой невыносимой потери, постараться обрести уверенность в его возвращении, и она отдала ему все, что имела, свое сердце, душу и свое едва созревшее тело, веря, что он в ответ отдаст ей себя.

А он вместо этого встретил немку и женился на ней. Сара до сих пор живо помнила ту телеграмму из Германии, в которой он сообщал о своем чудовищном предательстве, и опустошение, которое она ощутила, читая те роковые слова. Какая-то ее часть ссохлась и умерла в тот день, часть души, которой с тех пор у нее не было.

Манфред де ла Рей все еще говорил, заставляя всех смеяться над какой-то глупой шуткой, но потом посмотрел на Сару и увидел, что она серьезна. Возможно, он прочитал нечто в ее глазах, потому что его собственный взгляд скользнул туда, где стоял Якобус, а потом вернулся к Саре, и на мгновение она почувствовала в нем некое необычное чувство – сожаление или стыд…

Она уже не в первый раз задалась вопросом, знает ли он правду о Якобусе. Конечно, он должен был, по крайней мере, заподозрить что-то. Ее брак с Рольфом был таким поспешным, таким внезапным, и рождение Кобуса последовало слишком быстро… К тому же физическое сходство сына и отца было таким откровенным, что Манфред, конечно же, это видел.

И Рольф, само собой, знал. Он безо всякой надежды любил Сару, пока ее не отверг Манфред, и он воспользовался ее беременностью, чтобы добиться согласия. С тех пор он был добрым и преданным мужем, и его любовь и забота о ней не ослабевали, но он не был Манфредом де ла Реем. Он не был и никогда не смог бы стать таким мужчиной, каким был Манфред. Он не обладал силой и властностью Манфреда, его упорством, притягательностью и беспощадностью, и Сара никогда не смогла бы полюбить его так, как любила Манфреда.

«Да, – призналась она себе, – я всегда любила Манфреда и буду его любить до конца жизни, но моя ненависть к нему так же сильна, как моя любовь, и со временем она станет еще сильнее. И только это дает мне силы».

Манфред теперь заканчивал речь, говоря о продвижении Лотара. Конечно, с горечью подумала Сара, это продвижение не было бы таким быстрым, если бы его отец не был министром полиции и он не умел так блестяще играть в регби. Ее Кобус не мог ожидать подобных выгод. Все, чего он мог достигнуть, стало бы результатом его собственных таланта и усилий. Они с Рольфом мало что могли для него сделать. Влияние Рольфа было минимальным, и даже плата за университетское образование Якобуса серьезно истощала их семейный бюджет. Сара была вынуждена смириться с тем фактом, что Рольф никогда не добьется больше того, что имеет сейчас. Его переход к юридической практике стал ошибкой и неудачей. К тому времени, когда он осознал это и вернулся к академической жизни как преподаватель права, он успел потерять столько трудового стажа, что нужно было много лет, если не вечность, чтобы он получил место заведующего кафедрой. Нет, они мало что могли сделать, чтобы помочь Кобусу, но ведь никто в семье, и даже сам Кобус, не знал, чего он хочет от жизни. Он был блестящим студентом, но ему катастрофически не хватало направления или цели, и он всегда был очень скрытным. Вытянуть из него хоть что-то представляло собой немалую трудность. Раз или два Саре это удавалось, но она лишь испугалась странных и радикальных взглядов, которые он тогда высказал. Возможно, было бы лучше не заглядывать так глубоко в его душу, думала она, и улыбнулась своему сыну, когда Манфред наконец закончил восхвалять своего.

Якобус подошел к ней:

– Принести тебе еще апельсинового сока, мама? У тебя пустой стакан.

– Нет, спасибо, Кобус. Побудь со мной немножко. Я так редко вижу тебя в последнее время.

Мужчины снова наполнили свои кружки пивом и следом за Манфредом направились к кострам барбекю на другой стороне бассейна. Со смехом и шутками Манфред и Лотар повязывали вокруг талии яркие полосатые фартуки и вооружались вилками на длинных ручках.

Сбоку на столе выстроилось множество тарелок с сырым мясом, бараньими отбивными и sosaties на длинных шампурах, немецкими колбасками и огромными толстыми бифштексами; всего этого было достаточно, чтобы накормить целую армию голодных великанов, язвительно подсчитала Сара, и обошлось все это почти в месячное жалованье ее мужа.

С тех пор как Манфред и его однорукий ненормальный отец таинственным образом приобрели доли в рыболовецкой компании на юго-западе Африки, Манфред стал не только известным и могущественным, но еще и невероятно богатым. Хейди теперь обзавелась норковой шубкой, а Манфред приобрел большую кукурузную ферму в плодородном поясе Оранжевого Свободного государства. Это было мечтой каждого африканера – иметь собственную ферму, и Сара чувствовала, как при мысли об этом разгорается ее зависть. Все это должно было принадлежать ей. Немецкая шлюха лишила ее того, на что она имела право. Слово поразило Сару, но она мысленно повторила его: «Шлюха!» «Он был моим, шлюха, и ты украла его у меня».

Якобус что-то говорил ей, но Саре трудно было улавливать смысл его слов. Ее внимание снова вернулось к Манфреду де ла Рею. Каждый раз, когда раздавался его раскатистый смех, Сара чувствовала, как сжимается ее сердце, но продолжала посматривать на него краем глаза.

Манфред оставался центром внимания; даже в дурацком фартуке и с кухонной вилкой в руке он привлекал к себе всеобщие уважительные взгляды. Каждые несколько минут к толпе присоединялись новые гости, по большей части важные и влиятельные люди, но все они рабски собирались вокруг Манфреда и тушевались перед ним.

– Нам необходимо понять, почему он это сделал, – говорил Якобус, и Сара наконец заставила себя сосредоточиться на сыне.

– Кто сделал, милый? – переспросила она.

– Мама, да ты ни слова не слышала! – Якобус мягко улыбнулся. – Ты иногда бываешь немножко рассеянна.

Сара всегда чувствовала себя слегка неуютно, когда сын говорил с ней таким снисходительным тоном, – никто из детей ее знакомых не стал бы выказывать подобного неуважения.

– Я говорил о Мозесе Гаме, – продолжил Якобус, и при упоминании этого имени все, кто находился достаточно близко, сразу повернулись к нему.

– Они наконец-то собрались повесить этого черного громилу, – сказал кто-то, и остальные тут же согласились.

– Ja, давно пора.

– Мы должны преподать им урок; если проявлять милосердие к черномазым, они воспримут это как слабость.

– Они понимают только одно…

– Мне кажется, было бы ошибкой вешать его, – четко произнес Якобус.

Воцарилось ошеломленное молчание.

– Коби! Коби! – Сара дернула сына за руку. – Не сейчас, милый. Людям не нравятся подобные разговоры.

– Это потому, что они никогда их не слушают… и не понимают, – рассудительно объяснил Якобус, но кое-кто тут же демонстративно отвернулся, а пожилая кузина Манфреда резко сказала:

– Ну же, Сара, разве ты не можешь помешать этому мальчишке рассуждать как коммунист?

– Пожалуйста, Коби… – Сара воспользовалась его уменьшительным именем как особым призывом. – Ради меня!

Манфред де ла Рей заметил некое волнение и вспышку враждебности среди гостей и, нахмурившись, посмотрел в их сторону от костра, на котором шипели бифштексы.

– Разве ты не понимаешь, мама? Мы должны говорить об этом! Если этого не сделаем, люди никогда не узнают другую точку зрения. Никто из них даже не читает английских газет!

– Коби, ты рассердишь дядю Мани, – умоляла Сара. – Пожалуйста, остановись!

– Мы, африканеры, замкнулись в нашем маленьком выдуманном мирке. Нам кажется, что, если мы издадим достаточно законов, чернокожие перестанут существовать, кроме как в роли наших слуг…

Манфред уже подошел к ним, и его лицо потемнело от гнева.

– Якобус Стандер, – негромко пророкотал он, – твой отец и твоя мать – мои самые давние и дорогие друзья, но не нарушай границ приличий в этом доме. Я не потерплю, чтобы дикие и опасные идеи звучали перед моей семьей и друзьями. Веди себя как должно или немедленно уходи.

Мгновение-другое казалось, что юноша может бросить ему вызов. Но потом Якобус опустил взгляд и пробормотал:

– Прости, оом[14] Мани.

Но когда Манфред отвернулся и зашагал обратно к костру для барбекю, Якобус сказал достаточно громко, чтобы Сара его услышала:

– Вот видишь, они не станут слушать. Не хотят слышать. Они боятся правды. Разве можно заставить видеть слепца?

Манфред де ла Рей внутренне все еще кипел от гнева из-за дурных манер юнца, но внешне был все так же обманчиво весел, когда вернулся к своим добровольным обязанностям у костра, и продолжал шутить с гостями. Постепенно его раздражение улеглось, и он почти забыл о Мозесе Гаме и той длинной тени, которую этот человек отбрасывал на них всех, но тут его младшая дочь выбежала из длинного низкого дома в стиле ранчо.

– Папа, папа, там тебе звонят!

– Я не могу подойти сейчас, skatjie[15], – ответил ей Манфред. – Мы же не хотим, чтобы наши гости умерли от голода. Прими сообщение.

– Это дядя Дэни, – настаивала дочь. – И он говорит, что ему необходимо поговорить с тобой. Это очень важно.

Манфред вздохнул, с добродушным ворчанием развязывая фартук и передавая свою вилку Рольфу Стандеру:

– Не дай им подгореть!

Он быстро направился к дому.

– Да! – рявкнул он в телефонную трубку.

– Мне не хотелось бы тебя беспокоить, Мани…

– Тогда зачем ты это делаешь? – резко спросил Манфред.

Дэни Леру был генералом полиции и одним из его наиболее способных офицеров.

– Дело в Гаме.

– Пусть этого негодяя повесят. Это все, что ему нужно.

– Нет! Он хочет заключить сделку.

– Отправь кого-нибудь поговорить с ним, я не желаю тратить на него время.

– Он хочет говорить только с тобой, и мы уверены, что он может сообщить тебе нечто действительно важное.

Манфред на мгновение задумался. Его первым порывом было отказать в просьбе, но он позволил разуму возобладать.

– Хорошо, – мрачно согласился он. – Я с ним встречусь.

Наверное, в этом будет какое-то извращенное удовольствие – встать лицом к лицу с поверженным врагом.

– Но его все равно повесят, этому ничто не помешает, – негромко предупредил он.

Тюремные власти отобрали у Мозеса леопардовый плащ вождя, и теперь он носил тюремную робу из грубого неотбеленного хлопка.

Долгое непрерывное напряжение в ожидании ответа на апелляцию сильно сказалось на нем. Вики впервые заметила серебристые нити в шапке его курчавых волос, лицо выглядело изможденным, глаза провалились в темные ямы. Сострадание к нему грозило захлестнуть Вики, ей так хотелось протянуть руку и дотронуться до него, но их разделяла стальная сетка.

– Мне в последний раз разрешили свидание с тобой, – прошептала она, – и то всего на пятнадцать минут.

– Это достаточно долго, потому что говорить особо не о чем, поскольку приговор утвержден.

– О Мозес, мы ошибались, полагая, что Британия и американцы тебя спасут.

– Они старались, – негромко ответил Мозес.

– Но они старались недостаточно сильно. Что мне теперь делать без тебя? Что будет делать без отца ребенок, которого я ношу?

– Ты дочь зулусов, ты будешь сильной.

– Я попытаюсь, Мозес, муж мой, – чуть слышно произнесла Вики. – Но как же твой народ? Они ведь тоже дети без отца. Что с ними станет?

Она увидела, как в его глазах вспыхнул прежний яростный огонь. Вики боялась, что это пламя угасло навсегда, и в этот момент испытала краткую и горькую радость, зная, что оно все еще пылает.

– Теперь другие будут стремиться занять твое место. Те члены конгресса, кто ненавидит тебя и завидует тебе. Когда ты умрешь, они воспользуются твоим самопожертвованием ради собственных амбиций.

Виктория увидела, что снова пробилась к Мозесу, что он разгневан. И подумала, что, если разжечь этот гнев, у Мозеса появятся причина и силы, чтобы жить дальше.

– Если ты умрешь, твои враги встанут на твое тело, как на ступеньку, чтобы вскарабкаться на оставленное тобой пустое место!

– Зачем ты меня терзаешь, женщина? – спросил Мозес.

– Затем, что я не хочу твоей смерти, потому что я хочу, чтобы ты жил – ради меня, ради нашего ребенка и ради твоего народа.

– Этого не может быть, – возразил Мозес. – Суровые буры не уступят даже требованиям великих держав. Вот разве что ты сумеешь найти для меня крылья, чтобы я перелетел через эти стены, а иначе я пойду навстречу судьбе. Другого пути нет.

– Путь есть, – сказала Вики. – Для тебя есть путь спасения – и способ устранить врага, который желает захватить твое место вождя черных народов.

Мозес пристально смотрел на нее, пока она говорила.

– Когда наступит день, когда мы сбросим буров в море и распахнем двери тюрем, ты вернешься, чтобы занять принадлежащее тебе по праву место во главе революции.

– Что это за способ, женщина? Какую надежду ты предлагаешь мне?

Пока Вики излагала ему все, он слушал без какого-либо выражения на лице, а когда она умолкла, мрачно произнес:

– Правду говорят, что львица свирепее и безжалостнее любого льва.

– Сделаешь ли ты это, мой господин? Не только ради себя самого, но ради всех нас, слабых, нуждающихся в тебе?

– Я подумаю над этим, – уступил Мозес.

– Времени очень мало, – напомнила она.

Черный министерский «кадиллак» лишь ненадолго приостановился у ворот тюрьмы, потому что Манфреда де ла Рея уже ждали. Как только стальные ворота распахнулись, шофер въехал на большой скорости в главный двор и повернул к парковочному месту, которое оставалось свободным. Комендант тюрьмы и двое его старших помощников поспешили к Манфреду, когда он открыл заднюю дверцу машины.

Манфред коротко пожал руку коменданту и сказал:

– Я хочу немедленно увидеть заключенного.

– Разумеется, министр, уже все подготовлено. Он ждет вас.

– Ведите.

Тяжелые шаги Манфреда эхом разносились по унылым коридорам, выкрашенным в зеленый цвет, а старшие надзиратели спешили вперед, чтобы отпереть внутренние двери каждой из секций, и снова запирали их, когда Манфред и комендант проходили мимо. Это была долгая дорога, но наконец они добрались до блока приговоренных.

– Сколько человек ожидает казни? – спросил Манфред.

– Одиннадцать, – ответил комендант.

Число нельзя было назвать необычно высоким, отметил Манфред. Африка – жестокая земля, и виселица играла центральную роль в отправлении правосудия.

– Я не желаю, чтобы нас подслушали, даже те, кто скоро умрет.

– Все организовано, – заверил его комендант. – Гаму держат отдельно от остальных.

Надзиратели отперли последнюю стальную дверь, и в конце короткого коридора оказалась зарешеченная камера. Манфред вошел туда, но когда комиссар хотел последовать за ним, Манфред остановил его.

– Ждите здесь! – приказал он. – Заприте за мной дверь и откройте только тогда, когда я позвоню.

Как только дверь со звоном захлопнулась, Манфред прошел по коридору.

Камера была маленькой, семь футов на семь, и почти пустой. У боковой стены там стояло туалетное ведро, а к противоположной была приварена железная койка. Мозес Гама сидел на ней и при появлении Манфреда поднял голову. Потом он медленно поднялся на ноги и пересек камеру, чтобы встать перед Манфредом по другую сторону зеленой решетки.

Оба молчали. Просто смотрели друг на друга. Хотя их разделяла лишь решетка, между ними были целая вселенная и вечность. Встретились их взгляды, но не разумы, и враждебность являла собой куда более прочный и непримиримый барьер, чем стальные прутья.

– Да? – спросил наконец Манфред. Искушение позлорадствовать над униженным противником было сильно, однако Манфред с ним справился. – Ты хотел меня видеть?

– Хочу сделать предложение, – сказал Мозес Гама.

– Желаешь поторговаться за свою жизнь? – уточнил Манфред, а когда Мозес промолчал, улыбнулся. – Похоже, ты не слишком отличаешься от других людей, Мозес Гама. Ты и не святой, и даже не благородный мученик, как некоторые тебя называют. Ты не лучше остальных, не лучше любого из нас. И в итоге твоя преданность обернулась лишь на тебя самого. Ты слаб, как прочие люди, и боишься так же, как они.

– Так вы хотите выслушать мое предложение? – спросил Мозес, словно и не слышал насмешек.

– Я выслушаю все, что ты можешь сказать, – согласился Манфред. – Я для того и пришел.

– Я сдам их вам, – сказал Мозес, и Манфред мгновенно все понял.

– Под «ними» ты подразумеваешь тех, кто тоже претендует на роль вождей твоего народа? Тех, кто состязается с тобой за это место?

Мозес кивнул, а Манфред усмехнулся и восхищенно покачал головой.

– Я назову вам имена и доказательства, – так же бесстрастно продолжил Мозес. – Назову места и время встреч. Вы недооцениваете угрозу, которую они для вас представляют, вы недооцениваете поддержку, которой они могут заручиться здесь и за границей. Я дам вам нужное знание.

– А что взамен? – спросил Манфред.

– Моя свобода, – просто ответил Мозес.

– Magtig! – Богохульство отразило все изумление Манфреда. – Да ты нахален, как белый человек!

Он отвернулся, чтобы Мозес не видел его лица, пока он обдумывает значимость предложения.

Мозес Гама ошибался. Манфред отлично осознавал угрозу, и у него имелись полные сведения о масштабах и возможных последствиях заговора. Он понимал, что знакомый ему мир стоит перед угрозой страшной осады. Тот англичанин говорил о ветре перемен – но этот ветер веял не только над африканским континентом, но и над всем миром. Все, что было дорого Манфреду, от существования его собственной семьи до жизни его народа и безопасности той земли, которую вверил им Бог, сейчас готово было подвергнуться нападению сил тьмы.

Теперь же ему предлагали возможность нанести этим силам сокрушительный удар. Манфред понял, в чем состоит его долг.

– Я не могу дать тебе свободу, – негромко сказал он. – Это слишком много… но ведь ты и сам это знал, когда потребовал, да?

Мозес промолчал, и Манфред продолжил:

– Я тоже предложу тебе сделку. Я оставлю тебе жизнь. Исполнение смертного приговора будет отложено, но ты не выйдешь из тюрьмы. Это все, что я могу сделать.

Молчание тянулось так долго, что Манфред подумал, что Мозес откажется, и уже начал поворачиваться, чтобы уйти, когда Мозес снова заговорил:

– Согласен.

Манфред обернулся к нему, не позволяя победному восторгу прорваться наружу.

– Мне понадобятся все имена, все доказательства, – настойчиво произнес он.

– Вы получите их, – заверил его Мозес. – Когда я получу отсрочку.

– Нет, – тихо возразил Манфред. – Я устанавливаю условия. Ты получишь отсрочку, когда заработаешь ее. До тех пор – только перенесение даты исполнения приговора. И даже для этого мне понадобится, чтобы ты назвал какое-то имя, чтобы я смог убедить своих товарищей в мудрости нашей сделки.

Мозес молчал, обжигая Манфреда взглядом сквозь прутья решетки.

– Назови мне какое-то имя, – настаивал Манфред. – Дай мне что-нибудь такое, что я могу предъявить премьер-министру.

– Я сделаю даже лучше, – решил Мозес. – Я дам вам два имени. Обратите на них особое внимание. Это Мандела и Ривония.

Майкл Кортни находился в студии местных новостей «Мейл», когда на ленте телеграфа появилась лента с сообщением, что апелляционный суд отказал Мозесу Гаме и подтвердил назначенную дату казни. Он пропустил между пальцами бумажную ленту, читая ее с полной сосредоточенностью, а когда сообщение закончилось, ушел к своему столу и сел за пишущую машинку.

Закурив сигарету, он неподвижно сидел, глядя в окно на верхушки чахлых деревьев в парке Жубер. Из корзины у него торчала куча отпечатанных листов, а на столе скопилась дюжина справочников. Десмонд Блейк сбежал из редакции, чтобы отправиться к «Джорджу» пополнить свою фляжку с джином, а Майклу предоставил заканчивать статью о выборах в Америке. Срок полномочий Эйзенхауэра приближался к концу, и редактору захотелось получить портреты кандидатов в президенты. Майкл работал над биографическими заметками о Джоне Кеннеди, но никак не мог отыскать яркие, интересные и существенные факты среди всего, что уже было написано о молодом кандидате от демократической партии, помимо общеизвестных сведений: что он был католиком и сторонником перемен и что он родился в 1917 году.

Этим утром Америка казалась Майклу невероятно далекой, а выборы ее президента несущественными по сравнению с тем, что он прочитал на ленте телеграфа.

В качестве тренировки и самообразования Майкл взял за правило каждый день выбирать какую-нибудь тему из важных новостей и писать пародийную статью объемом в две тысячи слов. Эти упражнения он проводил только для себя, и их результаты были его личным делом и старательно скрывались ото всех. Он никому их не показывал, в особенности Десмонду Блейку, чей язвительный сарказм и стремление списать что-то у Майкла научили его осторожности. Эти статьи Майкл хранил в отдельной папке в запертом нижнем ящике своего стола.

Обычно Майкл работал над ними в свободное время, задерживаясь по вечерам в редакции на час или около того, или ночами в комнате, которую снимал в Хиллброу, где печатал на своем старом разбитом «ремингтоне», купленном по случаю.

Но этим утром его так задела неудача апелляции Гамы, что он просто не мог сосредоточиться на биографии Кеннеди. Образ царственного чернокожего в леопардовом плаще вставал перед глазами Майкла, а слова Гамы продолжали звучать у него в ушах.

Внезапно Майкл протянул руку и выдернул из машинки лист с незаконченным текстом. Потом быстро вставил новый лист. Ему не нужно было думать, его пальцы буквально летали над клавишами, и слова сами возникали перед глазами: «Рождение мученика».

Затянувшись сигаретой, Майкл прищурился, глядя на клуб голубого дыма, и слова полились на бумагу стремительным стаккато. Ему незачем было искать факты, даты или цифры. Все они были в его голове, яркие и точные. Майкл ни разу не остановился. Он не выбирал слова, взвешивая их сравнительную точность. Они возникали сами, почти по собственной воле.

Когда полтора часа спустя Майкл закончил статью, он понял: это лучшее из всего, что он когда-либо написал. Он заново прочитал все, потрясенный силой собственных слов, а потом встал. Он чувствовал беспокойство и нервозность. Творческие усилия, вместо того чтобы успокоить или утомить его, возбудили. Ему необходимо было выйти на улицу.

Оставив лист в пишущей машинке, Майкл снял пиджак со спинки стула. Редактор отдела бросил на него вопросительный взгляд.

– Пойду поищу Десмонда, – пояснил Майкл.

В новостном отделе существовал заговор защиты Десмонда Блейка от него самого и бутылки джина, и редактор согласно кивнул и вернулся к своей работе.

Выйдя из здания, Майкл пошел быстрым шагом, проталкиваясь сквозь толпу на тротуарах, сунув руки в карманы. Он не смотрел, куда идет, но не удивился, очутившись наконец в главном вестибюле вокзала Йоханнесбурга.

Он купил в киоске рядом с кассами бумажный стаканчик с кофе и, держа его в руке, сел на свое обычное место на одной из скамеек. Закурив, он посмотрел вверх, на куполообразный свод стеклянного потолка. Росписи Пирнифа находились так высоко, что лишь немногие из тысяч пассажиров, каждый день проходивших через главный вестибюль, вообще замечали их.

Но для Майкла они были самой сутью их континента, концентрированным выражением всей необъятности Африки и ее бесконечной красоты. Они, словно небесный хор, воспевали все то, что Майкл пытался выразить в неуклюжих, спотыкающихся словах. Покидая наконец это здание, Майкл чувствовал умиротворение.

Деса Блейка он нашел на его обычном табурете в конце барной стойки у «Джорджа».

– Ты что, сторож брату твоему? – надменно поинтересовался Блейк, но слова прозвучали невнятно. Для этого требовалось немало джина.

– Вас редактор отдела ищет, – соврал Майкл.

Он поначалу не понимал, почему он вообще так беспокоится за этого человека, почему все они так хотят его защитить, но потом один из старших журналистов дал ему ответ на этот вопрос: «Прежде он был великим журналистом, а мы должны заботиться о своих».

Десмонд пытался вставить сигарету в мундштук из слоновой кости, и Майкл сделал это за него, а поднося спичку, сказал:

– Пойдемте, мистер Блейк. Вас там ждут.

– Кортни, думаю, я должен предупредить тебя сейчас. Боюсь, ты никогда не дойдешь до сути. Не оправдаешь надежд. Ты просто бедный маленький сынок богача. Тебе не стать настоящим газетчиком.

– Идемте, мистер Блейк, – устало повторил Майкл и протянул руку, чтобы помочь Блейку слезть с высокого табурета.

Первым, что заметил Майкл, вернувшись к своему столу, было исчезновение листа из пишущей машинки. Его совсем недавно назначили работать с Десом Блейком и предоставили собственный стол и машинку, и он весьма ревниво оберегал их.

Мысль о том, что кто-то мог трогать его машинку, не говоря уже о том, чтобы печатать на ней, привела Майкла в бешенство. Он яростно огляделся по сторонам, ища мишень для своего гнева, но все до единого в этой длинной, шумной комнате были старше его. Усилия, которые потребовались Майклу, чтобы сдержать ярость, вызвали у него дрожь. Он закурил новую сигарету, последнюю в пачке, но даже в таком состоянии сообразил, что после завтрака выкурил уже двадцать штук.

– Кортни! – позвал его редактор отдела, повысив голос так, чтобы перекричать стук пишущих машинок. – Ты что-то задержался. Мистер Хербштайн хочет немедленно тебя видеть.

Гнев Майкла чудесным образом угас. Он прежде ни разу не бывал в кабинете главного редактора. Мистер Хербштайн однажды утром поздоровался с ним в лифте, но и только.

Путь через новостную редакцию показался Майклу самым длинным в его жизни, и, хотя никто даже не взглянул на него, Майкл был уверен, что все тайком посмеиваются над ним и злорадствуют.

Он постучал в матовое стекло двери кабинета главного редактора, и изнутри донесся рев.

Майкл робко открыл дверь и заглянул внутрь. Леон Хербштайн говорил по телефону; это был дородный мужчина в неаккуратном кардигане ручной вязки, очках в толстой роговой оправе и с густыми вьющимися волосами, тронутыми сединой. Он нетерпеливо махнул рукой, приглашая Майкла войти, а потом, не обращая на него внимания, снова углубился в телефонный разговор.

Наконец он бросил трубку на аппарат и развернул свое кресло, чтобы посмотреть на молодого человека, робко стоявшего перед его столом.

Десятью днями ранее Леон Хербштайн получил совершенно неожиданное приглашение на представительский обед в новом головном здании «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию». Присутствовали еще десять гостей, все они были представителями коммерческого дела и промышленности, но место Хербштайна за столом неожиданно оказалось рядом с хозяйским, справа.

Леон Хербштайн никогда не испытывал особого восхищения Шасой Кортни. Он всегда с подозрением относился к огромному богатству, а эти Кортни – мать и сын – имели устрашающую репутацию проницательных и безжалостных дельцов. К тому же Шаса Кортни покинул Объединенную партию, пылким сторонником которой являлся Хербштайн, и перешел на сторону националистов. Леон Хербштайн никогда не забывал яростного антисемитизма, который сопровождал рождение Национальной партии, и считал политику апартеида просто еще одним выражением той же самой гротескной расовой нетерпимости.

Насколько Хербштайн понимал, Шаса Кортни был одним из врагов. Однако он сел за обеденный стол и оказался совершенно неготовым к легкому и коварному очарованию этого человека, к его быстрому и острому уму. Шаса основную часть своего времени уделял Леону Хербштайну, и к концу обеда редактор основательно пересмотрел свое мнение о Кортни. Во всяком случае, он был убежден, что Шаса Кортни искренне заботится об интересах всего народа, а в особенности об улучшении положения чернокожих и обездоленных слоев населения, и что он обладает достаточным сдерживающим влиянием в высших кругах Национальной партии.

В итоге он покинул здание компании Кортни с возросшим уважением к проницательности Кортни. Шаса ни разу не упомянул о том факте, что ему и его компаниям теперь принадлежат сорок два процента акций Ассоциации южноафриканских газет, как и о том, что его сын взят младшим журналистом в «Мейл». В том не было необходимости, оба мужчины прекрасно это осознавали во время разговора.

До этого времени Леон Хербштайн испытывал естественную неприязнь к Майклу Кортни. Отдать его на попечение Деса Блейка было единственной льготой, которую он предоставил молодому человеку. Однако после этого обеда Хербштайн начал более внимательно присматриваться к Майклу. Старому волку не понадобилось много времени, чтобы увидеть: улучшение многих статей Деса Блейка в последнее время было основано на подготовительной работе, которую делал для него Майкл. С тех пор каждый раз, проходя мимо стола Майкла, Хербштайн взял за правило быстро и незаметно проверять, что за работа находится в его пишущей машинке или в корзинке для ксерокопий.

Хербштайн давно владел журналистским навыком охватывать одним взглядом целую напечатанную статью, и его мрачновато забавляло, что колонка Десмонда Блейка частенько повторяла наброски его молодого помощника и оригинал часто был лучше окончательного результата.

Теперь он рассматривал Майкла, неловко стоявшего перед его столом. Несмотря на то что Майкл подстриг волосы по последней молодежной моде, превратив их в ужасающую щетку, и носил пестрый галстук-бабочку, он был симпатичным парнем с волевым подбородком и ясными умными глазами. Возможно, он был худоват для его роста и несколько неуклюж, но он заметно повзрослел и обрел уверенность в себе за то недолгое время, что служил в «Мейл».

Внезапно Леон осознал, что ведет себя грубо и что его пристальное изучение без необходимости мучает юношу. Он взял лист с напечатанным текстом, что лежал перед ним, и подтолкнул его через стол к Майклу.

– Это вы написали? – неприветливо спросил он, и Майкл схватил листок.

– Я не предполагал, что это кто-то прочитает, – прошептал он, а потом, вспомнив, с кем разговаривает, неуверенно добавил: – Сэр.

– Странно. – Леон Хербштайн покачал головой. – Мне всегда казалось, что мы занимаемся как раз тем, что пишем для того, чтобы другие это читали.

– Я просто тренировался. – Майкл спрятал листок за спиной.

– Я там кое-что исправил, – сказал Хербштайн.

Майкл тут же тревожно просмотрел написанное.

– Ваш третий абзац излишен, а слово «шрам» подходит лучше, чем «рубец», но в остальном все пойдет так, как вы написали.

– Не понимаю, сэр, – выпалил Майкл.

– Вы избавили меня от необходимости писать завтрашнюю передовицу.

Хербштайн потянулся через стол и забрал листок из ослабевших пальцев Майкла; положив его в корзинку с наклейкой «В печать», он занялся собственной работой.

Майкл продолжал стоять разинув рот. Ему понадобилось не меньше десяти секунд, чтобы понять, что его отпустили, и он осторожно вышел и тщательно закрыл за собой дверь. Ноги сами донесли Майкла до его стола, а потом подогнулись под ним. Он тяжело опустился на вращающийся стул и потянулся за сигаретами. Пачка была пуста, и Майкл смял ее и бросил в мусорную корзину.

Только теперь он наконец полностью осознал, что произошло, и Майкла зазнобило и даже слегка затошнило.

– Передовица… – прошептал он, и у него задрожали руки.

Десмонд Блейк за соседним столом негромко рыгнул и требовательно спросил:

– Где заметки об этом как-его-там американце?

– Я еще не закончил, мистер Блейк.

– Послушай, мальчик! Я предупреждал тебя. Перестань ковырять в носу, если хочешь чего-то здесь добиться.

На следующее утро Майкл завел будильник на пять утра и спустился по лестнице, набросив на пижаму дождевик. Он ждал на углу улицы вместе с мальчишками-газетчиками, когда из фургона «Мейл» сбросят пачки свежих газет.

Он взбежал наверх, прижимая к себе газетный лист, и запер дверь своей комнаты. Ему понадобилась вся его храбрость, чтобы взглянуть на передовицу. Он буквально трясся от ужаса, что мистер Хербштайн мог передумать или что все это было каким-то чудовищным профессиональным розыгрышем.

Но там, под названием газеты, над редакционной статьей стоял его заголовок: «РОЖДЕНИЕ МУЧЕНИКА».

Майкл быстро прочитал статью, потом начал с начала, читая вслух, смакуя каждое слово, перекатывая его на языке, как благородное и дорогое вино. Он положил газету рядом с зеркалом, когда брился, а потом взял ее с собой в греческое кафе быстрого питания, где завтракал каждое утро, и показал мистеру Косте, а тот сразу позвал из кухни жену.

– Эй, Майкл, ты теперь большая шишка! – Миссис Коста, пахнувшая чесноком и жареным беконом, обняла его. – Ты теперь важный журналист!

Она разрешила ему воспользоваться телефоном в задней комнате, и он дал оператору номер Вельтевредена. После второго звонка ответила Сантэн.

– Майки! – восторженно воскликнула она. – Ты где? В Кейптауне?

Он остановил ее, а потом прочитал ей статью. Последовало долгое молчание.

– Редакционная статья, Майки… Ты ведь не выдумываешь это, правда? Я никогда тебя не прощу, если это так!

Майкл успокоил ее, и Сантэн сказала:

– Не могу припомнить, когда я была так чем-то взволнована в последние годы. Позову твоего отца, ты должен сам ему сказать.

Шаса взял трубку, и Майкл прочитал статью и ему.

– Это ты написал? – спросил Шаса. – Весьма крепко, Майки. Конечно, я не согласен с твоими выводами, Гаму следует повесить. Однако во всем остальном ты меня почти убедил, но мы можем обсудить это при встрече. А пока что поздравляю, мой мальчик. Возможно, ты все-таки сделал правильный выбор.

В редакции новостей Майкла встретили радостно, и даже редактор отдела остановился у его стола, чтобы поздравить и немного поговорить о статье, а милая блондиночка за столом в приемной, которая прежде никогда не замечала существования Майкла, улыбнулась и, здороваясь, назвала его по имени.

– Послушай, детка, – сказал Десмонд Блейк. – Если ты разок пукнул, это не значит, что ты удобрил всю ферму. В будущем я не хочу, чтобы ты передавал статьи через мою голову. Каждая мелочь, которую ты напишешь, будет проходить через мой стол, понял?

– Простите, мистер Блейк. Я не…

– Да! Да! Я знаю, что ты не хотел. Просто не ставь себя слишком высоко. Помни, чей ты помощник.

Новость об отсрочке исполнения смертного приговора превратила новостную редакцию в настоящий хаос, и шум не утихал почти неделю. Майкла тоже затянуло в это, и иные из его дней заканчивались лишь к полуночи, когда печатные станки начинали крутиться, а начинались, когда на следующее утро на улицах появлялись первые газеты.

Однако он обнаружил, что возбуждение как будто высвобождало в нем неисчерпаемые запасы энергии и он совершенно не уставал. Он научился работать быстро и аккуратно, его обращение со словами постепенно становилось все более уверенным, отточенность и ясность текстов были очевидны даже ему самому.

Через две недели после объявления об отсрочке казни главный редактор вызвал Майкла в свой кабинет. Майкл уже знал, что не следует стучать в редакторскую дверь, потому что каждая напрасно потраченная секунда раздражала Леона Хербштайна и он начинал агрессивно орать. Майкл просто вошел, но он еще не до конца овладел позой утомленного жизнью циника, которая, как он знал, была отличительной чертой журналистов-ветеранов, и весь лучился рвением, когда произнес:

– Да, мистер Хербштайн?

– Что ж, Майки, у меня есть кое-что для тебя.

Каждый раз, когда мистер Хербштайн называл его просто по имени, Майкла пробирало восторгом.

– Мы получаем множество вопросов от читателей и зарубежных корреспондентов. При таком интересе к делу Гамы людям хочется узнать побольше о политическом движении чернокожих. Они хотят знать разницу между Панафриканским конгрессом и Африканским национальным конгрессом, они хотят понять, кто есть кто, и кто, черт их побери, все эти Тамбо и Сизулу, Мандела и Мозес Гама, и за что они, собственно, борются. Все в таком роде. Ты, похоже, интересуешься политикой черных, и тебе нравится рыться в архивах… а кроме того, я не могу освободить одного из ведущих журналистов для таких раскопок. Так что займись этим.

Хербштайн снова вернулся к лежавшей на его столе работе, но Майкл уже ощущал достаточную уверенность в себе, чтобы стоять на собственных ногах.

– Я все еще работаю под руководством мистера Блейка? – спросил он.

Он уже знал, что когда Леона Хербштайна называют «сэр», он просто выходит из себя.

Хербштайн, не глядя на Майкла, покачал головой:

– Ты сам по себе. Передавай все прямо мне. Не спеши, подойдет любая из ближайших пяти минут.

Вскоре Майкл обнаружил, что архивы «Мейл» слишком бедны и годились лишь для того, чтобы дать ему первые намеки на ту запутанную и ошеломляющую по размаху задачу, что встала перед ним. Но все же он смог составить хотя бы список разных политических группировок чернокожих и связанных с ними организаций, таких как официально не признанные профсоюзы чернокожих рабочих, а через них уже собрал список их лидеров и представителей.

Майкл освободил одну стену своей комнатки и установил доску, на которую прикалывал булавками всю информацию, используя карточки разных цветов для каждой группировки, а также собранные из прессы фотографии главных чернокожих лидеров. Но все это лишь убедило его в том, как мало известно о черном движении даже самым информированным представителям белой части населения.

Публичная библиотека почти ничего не добавила к этому пониманию. Большинство книг, написанных на эти темы, были изданы десять или более лет назад и лишь прослеживали историю Африканского национального конгресса со времени его зарождения в 1912 году, и упомянутые в этих книгах люди либо давно скончались, либо впали в старческий маразм.

А потом он нашел наконец источник вдохновения. Одним из изданий Ассоциации южноафриканских газет был еженедельный журнал «Ассегай», названный в честь боевого копья с широким наконечником, которым вооружались зулусские воины-импи под командованием Чаки. Журнал предназначался для образованной и наиболее состоятельной части чернокожего сообщества. Его редакционная политика диктовалась белыми директорами ассоциации, но среди фотографий и статей об африканских звездах футбола и певцах, черных американских атлетах и киноактерах время от времени проскальзывали статейки крайне радикального направления.

Майкл взял машину компании и поехал в огромное черное поселение Дрейкс-фарм, чтобы повидаться с редактором «Ассегая». Редактор, выпускник университета для чернокожих в Форт-Хэйре, происходил из племени коса, и звали его Соломон Ндули. Он держался вежливо, но прохладно, и они проговорили уже с полчаса, прежде чем язвительное замечание дало Майклу понять, что его приняли за шпиона полиции безопасности и что ничего ценного он не узнает.

Неделю спустя «Мейл» опубликовала первую из статей Майкла в субботнем журнале-приложении. В статье сопоставлялись две ведущие политические организации Африки: Панафриканский конгресс, который признавал только чистых чернокожих и чьи взгляды были крайне радикальными, и куда более обширный Африканский национальный конгресс, который, хотя и был изначально черным, позже включил в себя и белых, и азиатов, и людей смешанной крови, таких как цветные Кейптауна, а взгляды этой организации были более примирительными.

Статья была точной, явно основанной на тщательных исследованиях, но, что куда более важно, имела сочувственный тон, и под ней стояла подпись: «Майкл Кортни».

На следующий день Соломон Ндули позвонил Майклу в редакцию «Мейл» и предложил новую встречу. Его первыми словами, когда они пожимали друг другу руки, были:

– Извините. Похоже, я неправильно вас оценил. Что вы хотите знать?

Соломон ввел Майкла в странный мир, о существовании которого Майкл и не подозревал, – в мир черных пригородов. Он устроил ему встречу с Робертом Собукве, и Майкл был потрясен глубиной негодования этого черного лидера Панафриканского конгресса, в особенности по поводу закона о пропусках, его страстным нетерпеливым желанием перевернуть все общество и его почти неприкрытой жестокостью.

– Я постараюсь устроить вам встречу с Манделой, – пообещал Соломон. – Хотя, как вам известно, он теперь в подполье, его разыскивает полиция. Но есть и другие, с которыми вам следует поговорить.

Он отвез Майкла в госпиталь Барагванат и познакомил с женой Мозеса Гамы, очаровательной молодой зулуской, которую Майкл видел во время суда в Кейптауне. Виктория находилась на последних месяцах беременности, но держалась со спокойным достоинством, произведшим на Майкла глубокое впечатление, пока он не ощутил в ней то же самое страшное негодование и скрытую жестокость, какие обнаружил в Роберте Собукве.

На следующий день Соломон снова взял его с собой в Дрейкс-фарм, чтобы познакомить с человеком по имени Хендрик Табака, который, похоже, владел большинством мелких предприятий в округе и выглядел как борец в тяжелом весе, с лысой, как пушечное ядро, головой, иссеченной шрамами.

Хендрик продемонстрировал Майклу другую сторону черного протестного сознания.

– У меня есть семья и бизнес, – сказал он Майклу, – и я буду защищать их от кого угодно, хоть от черных, хоть от белых.

Майклу это напомнило о точке зрения, которую часто высказывал его отец, но до сих пор Майкл не придавал ей особого значения.

– Мы должны дать черным людям кусок пирога, – говорил Шаса Кортни. – Дать им нечто их собственное. По-настоящему опасный человек – это тот, кому нечего терять.

Майкл назвал вторую статью серии «Ярость», и в ней постарался описать глубокое и горькое негодование, с которым столкнулся во время своих путешествий в полумир пригородов. Он закончил статью так:

Несмотря на это глубокое чувство возмущения, я так и не нашел никаких признаков ненависти к белому человеку как личности ни у одного из тех черных лидеров, с которыми сумел поговорить. Их негодование, как мне показалось, направлено только на политику националистического правительства, на апартеид, в то время как огромное сокровище взаимной доброй воли, что создавалось три сотни лет между расами, осталось нетронутым.

Майкл отдал статью Леону Хербштайну в четверг и тут же обнаружил, что оказался втянутым в редакторский шум, который длился почти до восьми вечера. Леон Хербштайн вызвал своего помощника и заместителя, и их мнения разделились: опубликовать статью с небольшими изменениями или не публиковать вообще, чтобы не навлечь на себя гнев Совета по контролю публикаций, правительственных цензоров, во власти которых было закрыть «Мейл» раз и навсегда.

– Но все это правда! – протестовал Майкл. – Я проверил и обосновал каждый из фактов, которые привожу. Это правда, и это важно – вот единственное, что имеет значение!

И три старших журналиста смотрели на него с жалостью.

– Хорошо, Майки, – отпустил его наконец Леон Хербштайн. – Можешь идти домой. Я потом сообщу тебе об окончательном решении.

Когда Майкл удрученно побрел к двери, заместитель кивнул ему:

– Будет это опубликовано или нет, Майки, попытка чертовски хороша! Ты можешь гордиться.

Когда Майкл добрался до своего дома, он увидел, что у его двери кто-то сидит на брезентовой сумке. Лишь когда этот человек встал, Майкл узнал массивные плечи, блестящие очки в стальной оправе и волосы торчком.

– Гарри! – радостно воскликнул он и бросился обнимать старшего брата.

Они уселись рядышком на кровать и взволнованно заговорили, перебивая друг друга и смеясь, выкладывая друг другу новости.

– А что ты делаешь в Йоханнесбурге? – спросил наконец Майкл.

– Приехал с Серебряной реки на выходные. Хочу купить новый главный компьютер для центрального офиса, и еще нужно кое-что проверить в конторе землемера. И я подумал, какого черта – зачем тратить деньги на отель, когда у Майкла есть квартира? Вот я и прихватил с собой спальный мешок. Могу я устроиться у тебя на полу?

– Эта кровать раскладывается в двуспальную! – радостно сообщил ему Майкл. – Тебе незачем спать на полу!

Они сходили в ресторанчик Косты, и Гарри купил цыпленка карри навынос и полдюжины банок кока-колы. Они ели прямо из пакета, чтобы не мыть потом ложку, и проговорили далеко за полночь. Братья всегда были близки. Несмотря на то что Майкл был младше, он всегда оставался стойким защитником Гарри в те ужасные детские годы, когда Гарри мочился в постель и заикался, а Шон то и дело издевался над ним. К тому же Майкл до этого момента по-настоящему не осознавал, насколько он одинок в этом чужом городе, а теперь нахлынуло так много ностальгических воспоминаний и такая тоска по утешительной любви, и так много вещей чрезвычайной важности необходимо было обсудить… Они сидели едва ли не до рассвета, говоря о деньгах, работе, сексе и всем прочем.

Гарри был ошеломлен, узнав, что Майкл зарабатывает тридцать семь фунтов и десять шиллингов в месяц.

– А во сколько обходится тебе эта конура? – спросил он.

– Двадцать фунтов.

– Значит, у тебя остается семнадцать фунтов и десять шиллингов в месяц на еду и вообще на жизнь. Да их следует арестовать за применение рабского труда!

– Дело совсем не так плохо… папа дает мне денег. А ты сколько зарабатываешь, Гарри? – поинтересовался он, и Гарри смутился.

– Я имею жилье и питание на руднике за четверть стоимости, и мне платят сотню в месяц за подготовку персонала.

– Чтоб тебя! – Майкл был поражен. – Что ты делаешь с такими деньгами?

Пришла очередь Гарри удивиться.

– Коплю, конечно! У меня уже больше двух тысяч в банке.

– Но что ты собираешься делать с ними потом? – не отставал Майкл. – На что ты намерен их потратить?

– Деньги нужны не для того, чтобы их тратили, – пояснил Гарри. – Деньги нужны для того, чтобы их копить… я имею в виду, если ты хочешь стать богатым.

– А ты хочешь стать богатым?

– А как же иначе? – Гарри искренне удивил это вопрос.

– Но как насчет того, чтобы выполнять важную работу наилучшим образом? Разве не к этому следует стремиться даже больше, чем к богатству?

– О, конечно! – облегченно подтвердил Гарри. – Но ведь ты, конечно, не станешь и богатым, если не будешь выполнять работу.

Уже после двух часов ночи Майкл наконец выключил лампу у кровати, и они устроились «валетиком», и тогда Гарри в темноте задал вопрос, который не решался задать до этой минуты.

– Майки, а ты что-нибудь знаешь о матери?

Майкл молчал так долго, что Гарри нетерпеливо продолжил:

– Я пытался поговорить о ней с папой, но он сразу замолкает, ни слова не говорит. И бабушка тоже, только она зашла немного дальше. Сказала: «Не упоминай больше это имя в Вельтевредене. Она виновна в убийстве Блэйна». Я подумал, что ты, возможно, знаешь, где она.

– Она в Лондоне, – тихо ответил Майкл. – Она пишет мне каждую неделю.

– Когда она вернется, Майки?

– Никогда, – сказал Майкл. – Они с папой разводятся.

– Но почему, Майки, что случилось такого, что она вот так уехала, даже не попрощавшись?

– Я не знаю. Она не хочет говорить. Я писал, спрашивал ее, но она не отвечает.

Гарри подумал, что Майкл заснул, но тот после очень долгого молчания заговорил так тихо, что его слова можно было разобрать лишь с трудом.

– Я скучаю по ней, Гарри. О боже, как сильно я по ней скучаю!

– Я тоже, – из чувства долга согласился Гарри.

Но каждая прошедшая неделя, наполненная волнениями и новым опытом, стирала память о матери из сознания Гарри, и она уже становилась блеклой и размытой.

На следующее утро Леон Хербштайн вызвал Майкла в свой кабинет.

– Хорошо, Майки, – сказал он. – Мы опубликуем «Ярость» в том виде, в каком ты ее написал.

Только тогда Майкл осознал, насколько важным для него было это решение. Остаток дня его ликование сдерживалось размышлениями. Почему он испытал такое огромное облегчение? Было ли дело в его личном достижении, мысли о том, что он снова увидит свое имя напечатанным? Ну да, частично так, честно признавался он себе, но было и что-то еще, более глубокое и существенное. Правда. Он написал правду, и правда восторжествовала. Его реабилитировали.

Ранним утром Майкл выскочил на улицу и принес «Мейл» в свою комнату. Он разбудил Гарри и прочитал ему «Ярость». Гарри накануне вернулся лишь незадолго до рассвета. Он провел почти всю ночь в компьютерном зале нового здания компании Кортни на Диагональной улице. Дэвид Абрахамс по особой просьбе Шасы устроил для Гарри свободный доступ к оборудованию, когда оно не было занято непосредственными делами компании. Этим утром глаза у Гарри были красными от усталости, а подбородок потемнел от щетины. Однако он сидел в пижаме и внимательно слушал, пока Майкл читал, а когда он закончил, Гарри надел очки и внимательно прочитал все сам, пока Майкл заваривал кофе на газовой плитке в углу.

– Забавно, не правда ли? – заговорил наконец Гарри. – Забавно, как мы воспринимаем их, просто как должное. Они рядом, работают посменно в шахтах на Серебряной реке, собирают виноград в Вельтевредене или прислуживают за столом… Но ты никогда не думаешь, что у них имеются такие же чувства, желания и мысли, как у тебя самого… по крайней мере, пока не прочитаешь что-нибудь вроде этого.

– Спасибо, Гарри, – негромко произнес Майкл.

– За что?

– Это самый потрясающий комплимент, какой только я слышал.

В выходные он почти не видел Гарри. Субботнее утро Гарри провел с юристами, пока их контора не закрылась, а потом снова отправился в здание компании Кортни, чтобы засесть за компьютер, как только программисты компании отправились на отдых.

Он вернулся в комнату в три часа утра и сразу упал в постель. Когда братья проснулись поздним воскресным утром, Майкл предложил:

– Давай пойдем на озеро Зоопарк! Сегодня жаркий день, и девушки будут почти не одетыми!

Он намеренно забросил эту наживку, потому что отчаянно нуждался в компании Гарри, чувствовал себя одиноким и измученным после взрыва чувств, последовавшего за тревогами и неуверенностью перед публикацией его статьи и вроде бы отсутствия какой-либо реакции на нее.

– Эй, Майки, я бы с удовольствием, но мне нужно еще поработать на компьютере. Сегодня воскресенье, он весь день будет в моем распоряжении. – Гарри выглядел загадочным и довольным. – Видишь ли, я подхожу к чему-то… к чему-то невероятному, и я не могу сейчас остановиться, Майки.

Майкл в одиночестве сел в автобус до озера Зоопарк. Весь день он просидел на лужайке, читая и наблюдая за девушками. От этого он почувствовал себя еще более одиноким и незначительным. Когда он вернулся в свою скучную маленькую комнатушку, сумка Гарри исчезла, а на зеркале для бритья было написано мылом: «Возвращаюсь на Серебряную реку. Может, увидимся в следующие выходные. Г.».

Когда в понедельник утром Майкл вошел в редакцию «Мейл», он увидел, что сотрудники газеты, кто пришел раньше, нервно столпились в центре отдела новостей, в то время как полдюжины незнакомцев рылись в папках и ворошили бумаги и книги на столах. Они уже собрали с десяток больших коробок разных бумаг и сложили их в проходе между столами.

– Что происходит? – непонимающе спросил Майкл, и редактор его отдела, бросив на него предостерегающий взгляд, тихо объяснил:

– Это полицейские из службы безопасности.

– Вы кто? – Офицер в штатском, руководивший обыском, подошел к Майклу, а когда тот назвался, проверил свой список.

– А, да… как раз вы нам и нужны. Идемте со мной.

Он повел Майкла в кабинет Леона Хербштайна и вошел туда без стука.

С Хербштайном находился еще один незнакомец.

– Да, в чем дело? – рявкнул он, и офицер безопасности робко ответил:

– Это тот самый, капитан.

Незнакомец хмуро посмотрел на Майкла, но, прежде чем он успел заговорить, Леон Хербштайн поспешно произнес:

– Все в порядке, Майкл. Полиция прибыла, чтобы вручить предписание о запрете субботнего выпуска со статьей «Ярость», и у них есть ордер на обыск в редакции. Еще они хотят поговорить с тобой, но беспокоиться не о чем.

– Не будьте в этом слишком уверены, – мрачно заговорил капитан. – Это вы автор той коммунистической пропаганды?

– Я написал статью «Ярость», – отчетливо ответил Майкл.

Но Леон Хербштайн не дал ему продолжить:

– Однако это я редактор «Голден Сити мейл», и ее публикация была моим решением, так что несу за нее полную ответственность.

Капитан не обратил на него внимания и мгновение-другое изучал Майкла, прежде чем снова заговорить:

– Черт, да вы просто мальчишка! Что вам вообще известно?

– Я возражаю, капитан, – сердито встрял Хербштайн. – Мистер Кортни – аккредитованный журналист…

– Ja, – кивнул капитан. – Я так и думал.

И продолжил, обращаясь к Майклу:

– А вы что скажете? Вы не против отправиться в полицейское управление на Маршал-сквер и помочь нам в расследовании?

Майкл посмотрел на Хербштайна, и тот поспешно пояснил:

– Ты не обязан туда идти, Майкл. У них нет ордера на твой арест.

– А что вам от меня нужно, капитан? – уклончиво спросил Майкл.

– Мы хотим знать, кто рассказал вам всю ту предательскую ерунду, которую вы написали.

– Я не раскрываю свои источники, – тихо ответил Майкл.

– Я в любой момент могу получить ордер, если вы отказываетесь сотрудничать, – зловеще предостерег его капитан.

– Я пойду с вами, – согласился Майкл. – Но источники не выдам. Это неэтично.

– Я сейчас же прибуду туда с адвокатом, Майкл, – пообещал Хербштайн. – Тебе не стоит волноваться, «Мейл» в любом случае тебя поддержит.

– Хорошо. Идемте, – сказал капитан.

Леон Хербштайн проводил Майкла через отдел новостей, и, когда они проходили мимо коробок с конфискованными книгами и бумагами, капитан злорадно заметил:

– Черт, да у вас тут куча запрещенной литературы, даже Карл Маркс и Троцкий… вот уж воистину ядовитый хлам!

– Это материалы для исследований, – возразил Леон Хербштайн.

– Ja, постарайтесь объяснить это судье, – фыркнул капитан.

Как только за капитаном и Майклом закрылась дверь лифта, Хербштайн тяжелой рысцой вернулся в свой кабинет и схватился за телефон.

– Мне нужно срочно связаться с мистером Шасой Кортни в Кейптауне. Попробуйте все номера – в его доме в Вельтевредене, в кабинете в Сантэн-хаусе и в министерском кабинете в парламенте.

Шасу он застал в парламентском кабинете, и Шаса молча слушал, пока Хербштайн объяснял ему, что произошло.

– Хорошо, – резко бросил он наконец. – Немедленно свяжитесь с адвокатами Ассоциации южноафриканских газет, потом позвоните Дэвиду Абрахамсу в компании Кортни и сообщите ему обо всем. Скажите, что я хочу получить максимум реакции, все, что он сможет организовать. Еще скажите, что я немедленно вылетаю на самолете компании. Пусть в аэропорту меня встретит лимузин, и я отправлюсь на встречу с министром полиции в Претории сразу, как только прилечу.

Даже Леон Хербштайн, который уже видывал такое, был поражен, наблюдая мобилизацию всех огромных ресурсов империи Кортни.

В десять часов вечера того дня Майкла Кортни освободили от допроса по прямому приказу министра полиции; и когда он выходил из главных дверей полицейского управления на Маршал-сквер, его окружали полдюжины адвокатов самой грозной репутации, нанятых компанией Кортни и Ассоциацией южноафриканских газет.

На заднем сиденье черного лимузина «кадиллак», стоявшего напротив входа, его ждал Шаса Кортни. Как только Майкл устроился рядом с ним, он мрачно произнес:

– Неужели нельзя быть чуть умнее, Майки, просто ради собственной пользы? Какого черта ты пытаешься сделать? Сжечь дотла все, ради чего мы трудились всю нашу жизнь?

– Я написал чистую правду. Я думал, что ты, как никто другой, это поймешь, папа.

– То, что ты написал, сынок, – это чистое подстрекательство. Если все это подхватят не те люди и применят на простых невежественных чернокожих, твои слова могут помочь им открыть ящик Пандоры. Я больше не желаю, чтобы ты устраивал такие штуки, ты меня слышишь, Майкл?

– Я тебя слышу, папа, – негромко ответил Майкл. – Но не могу обещать, что буду повиноваться. Мне жаль, но я должен жить в согласии с собственной совестью.

– Ты такой же, как твоя чертова мать, – сказал Шаса.

Он выругался дважды за несколько минут, и Майкл впервые в жизни услышал, чтобы отец употреблял грубые выражения. Это, а еще то, что он впервые упомянул о его матери с момента ее отъезда, полностью лишило Майкла дара речи. Они ехали молча до самого отеля «Карлтон». Шаса заговорил лишь тогда, когда они очутились в его постоянном номере.

– Хорошо, Майки, – сказал он, сдаваясь. – Беру свои слова обратно. Я не могу требовать, чтобы ты жил по моим условиям. Слушай свою совесть, если должен, но не жди, что я каждый раз стану бросаться спасать тебя от последствий твоих поступков.

– Я и не ожидал этого, сэр, – осторожно произнес Майкл. – И в будущем не стану ожидать. – Он помолчал, тяжело сглотнул. – Но все равно, сэр, я хочу поблагодарить вас за то, что вы сделали. Вы всегда были очень добры ко мне.

– О Майки, Майки! – воскликнул Шаса, грустно покачивая головой. – Если бы только я мог передать тебе свой опыт, заработанный немалой болью! Если бы ты не повторял те же самые ошибки, какие я совершал в твоем возрасте!

– Я всегда благодарен за совет, отец, – попытался успокоить его Майкл.

– Ладно, тогда вот тебе дармовой совет, – сказал Шаса. – Когда ты встречаешься с неодолимым врагом, не надо бросаться на него сломя голову, размахивая кулаками. Так ты лишь свернешь себе шею. Лучше обойти его сзади и дать ему хорошего пинка, а потом бежать со всех ног.

– Я это запомню, сэр, – ухмыльнулся Майкл, и Шаса обнял его за плечи.

– Я знаю, что ты дымишь, как лесной пожар, но могу ли я предложить тебе выпить, мой мальчик?

– Я бы выпил пива, сэр.

На следующий день Майкл поехал в Дрейкс-фарм навестить Соломона Ндули. Он хотел узнать его мнение о статье «Ярость» и рассказать, чего ему это стоило.

Но в этом не было необходимости. Соломон Ндули каким-то образом уже узнал все подробности его задержания и допроса, и Майкл обнаружил, что он стал знаменитостью в редакции «Ассегая». Чуть ли не каждый из черных журналистов и сотрудников редакции хотел пожать ему руку и поздравить с выходом статьи.

Когда они остались в кабинете одни, Соломон взволнованно сообщил Майклу:

– Нельсон Мандела прочитал вашу статью и хочет с вами встретиться!

– Но его разыскивает полиция… он в бегах!

– После того, что вы написали, он вам доверяет, – сказал Соломон. – И Роберт Собукве тоже. И он тоже хочет еще раз поговорить с вами.

Заметив выражение лица Майкла и охватившее его беспокойство, он тихо спросил:

– Только если вы не считаете, что это слишком опасно для вас.

Майкл колебался лишь мгновение.

– Нет, конечно же нет. Я хочу увидеть их обоих. Очень хочу.

Соломон Ндули промолчал. Он просто протянул руку через стол и сжал плечо Майкла. И было странно, что от этого Майкла охватило радостное ощущение, – для него это был первый дружеский жест чернокожего человека.

Шаса накренил свой реактивный двухмоторный HS-125, чтобы лучше рассмотреть рудник Серебряной реки, что лежал в тысяче футов под ним.

Буровая вышка выглядела современно, в отличие от традиционного нагромождения стальных ферм с огромными стальными колесами для откатки. Нет, это было стройное цельное здание из бетона высотой с десятиэтажный дом, и вокруг располагались другие строения всего рудничного комплекса, дробилки и фабрики по извлечению урана и очистки золота; все это тоже было выстроено с учетом эстетических требований. Административный корпус окружали зеленые лужайки и цветники, а кроме того, имелось поле для гольфа на восемнадцать лунок, площадка для игры в крикет и поле для регби для белого персонала. Плавательный бассейн олимпийских размеров располагался рядом с клубом и коттеджами. На противоположной стороне территории жили чернокожие шахтеры. И здесь тоже Шаса распорядился, чтобы традиционные ряды бараков заменили аккуратными домиками для старшего черного персонала, а жилье для холостяков сделали просторным и приятным, скорее походившим на мотели, чем на казенное жилье, и здесь устроили пять тысяч чернокожих, набранных из таких отдаленных краев, как Ньясаленд на севере и португальский Мозамбик на востоке. Здесь тоже было поле для игры в футбол, кинозалы и большой торговый комплекс для черных, а между строениями зеленели лужайки и деревья.

Рудник Серебряной реки постоянно подтапливало, и каждый день насосы откачивали тысячи галлонов воды, которую использовали для благоустройства территории. У Шасы имелись все причины гордиться.

Хотя главная шахта пересекала золотоносную жилу на огромной глубине – более чем в милю, – все же руда была настолько богатой, что ее стоило доставлять на поверхность ради огромной выгоды. Более того, цена не могла слишком долго удерживаться на уровне тридцати пяти долларов за унцию. Шаса был убежден, что она вскоре удвоится и даже утроится.

«Наш ангел-хранитель, – улыбнулся себе Шаса, выравнивая крылья HS-125 и начиная подготовку к посадке. – Из всех благословений, дарованных этой земле, золото – величайшее. Оно помогло нам пережить дурные времена, а добрые времена сделало сияющими. Это наше сокровище и даже больше, потому что, когда все остальное терпит неудачу, когда наши враги и судьба вступают в сговор, чтобы низвергнуть нас, золото сияет особым светом, защищая нас. Воистину ангел-хранитель».

Хотя пилот компании, сидевший на втором месте, наблюдал за ним с опаской, потому что Шаса летал на этом самолете лишь последние двенадцать месяцев, Шаса с изящной легкостью посадил стремительную машину на длинную голубую бетонированную полосу. Самолет был выкрашен в серебристый и голубой цвет, на фюзеляже красовался логотип в виде стилизованного алмаза, так же как на старом «моските». Это была великолепная машина. С восемью пассажирскими местами и ошеломляющей скоростью она была несравнимо более практичной, чем «москит», но Шаса все равно время от времени грустил по нему. На этом старом «моските» он налетал больше пяти тысяч часов, прежде чем передал наконец самолет в музей воздушных сил, где «москиту» вернули военный камуфляж и вооружение и он стал одним из главных экспонатов.

Шаса подвел новый блестящий реактивный самолет к ангару в дальнем конце взлетно-посадочной полосы, и там уже его ждали встречающие во главе со старшим менеджером Серебряной реки, все они зажимали уши от пронзительного воя двигателей.

Главный менеджер пожал руку Шасе и тут же сказал:

– Ваш сын просил меня извиниться за то, что не смог вас встретить, мистер Кортни. Он сейчас под землей, но просил передать, что придет в гостевой дом, как только закончится смена. – Тут менеджер, ободренный отеческой одобрительной улыбкой Шасы, рискнул пошутить: – Это, конечно, дело семейное, но юного негодника не оторвать от работы, нам чуть ли не приходится его связывать!

Гостевых домов на руднике было два, один для разных важных посетителей, а второй – только для Шасы и Сантэн. Он был настолько роскошным и стоил таких денег, что Шасе пришлось выслушать несколько неудобных вопросов на ежегодном общем собрании акционеров; их задали некоторые недовольные держатели акций. Но Шаса и не думал раскаиваться.

– Как я могу работать в полную силу, если не позволю себе хотя бы элементарных удобств? Крыша над головой – разве я многого хочу?

Этот гостевой дом имел собственный корт для игры в сквош и подогреваемый крытый бассейн, кинозал, конференц-зал, кухню и винный погреб. Внутренней отделкой занимался один из лучших учеников Фрэнка Ллойда Райта, Хикс специально прилетал сюда из Лондона. В доме лежали персидские ковры из коллекции Вельтевредена, для ландшафтного сада выбрали взрослые деревья по всей стране, пересадив их сюда. Шаса чувствовал себя как дома в этом маленьком захолустье.

В конференц-зале Шасу уже ждали инженер шахтных работ и главный инженер-электрик, и Шаса сразу приступил к делу через десять минут после приземления. К восьми часам вечера он уже вконец измучил инженеров и отпустил их.

Гарри ждал за соседней дверью, в личном кабинете Шасы, он не терял времени зря и сидел за компьютером, но сразу вскочил, как только отец вошел.

– Папа, я так рад, что наконец тебя вижу… я уже несколько дней пытаюсь тебя поймать.

Он снова запинался. Но теперь такое с ним случалось лишь в минуты крайнего возбуждения.

– Не спеши, Гарри. Сделай глубокий вдох, – посоветовал Шаса, но Гарри продолжал попытки объяснить и, схватив отца за руку, потащил к компьютеру, чтобы показать, в чем дело.

– Ты знаешь, что всегда говорит бабушка, и ты сам так говоришь: земля – единственное настоящее долгосрочное вложение, и вот…

Крепкие лопатообразные пальцы Гарри летали над клавиатурой. Шаса с любопытством наблюдал, но, когда понял, к чему клонит сын, он быстро потерял интерес.

Однако он выслушал все до конца, прежде чем тихо спросить:

– Значит, ты заплатил за опцион собственными деньгами?

– Я подписал договор, вот он! – Гарри предъявил документ. – Он стоил всех моих сбережений, больше двух тысяч фунтов, и это опцион всего на одну неделю.

– Так, позволь мне подытожить, – предложил Шаса. – Ты потратил две тысячи фунтов, чтобы приобрести недельный опцион на участок сельскохозяйственной земли на северной окраине Йоханнесбурга, и ты намерен построить там жилой район с торговым комплексом, театрами, кинозалами и так далее…

– Он со временем даст не меньше двадцати миллионов фунтов прибыли, это как минимум. – Гарри еще пощелкал клавишами компьютера и показал отцу цепочку зеленых цифр. – Ты только взгляни на это, пап!

– Гарри! Гарри! – Шаса вздохнул. – Думаю, ты просто потерял свои две тысячи фунтов, но такой опыт тебе тоже пригодится в будущем. Конечно, когда-нибудь это принесет двадцать миллионов прибыли. Все это знают, и всем хочется такое заполучить. Именно поэтому за планом развития пригородов ведется строгий контроль. Тебе понадобится не меньше пяти лет, чтобы получить одобрение правительства на строительство нового пригорода, и на пути встретятся сотни подводных камней. Это очень сложная и специализированная область вложений, а расходы гигантские – миллионы фунтов с немалым риском. Разве ты не понимаешь, Гарри? Твой кусок земли, скорее всего, не наилучшее вложение, ты найдешь еще десятки других проектов, а строительство пригородов не входит в число областей бизнеса, которыми мы занимаемся…

Шаса умолк и уставился на сына. Гарри хлопал в ладоши и заикался так сильно, что Шасе пришлось снова подсказать ему:

– Дыши глубже!

Гарри вздохнул так, что рубашка натянулась на его мощной груди. Это его успокоило.

– У меня уже есть одобрение, – сказал он.

– На это нужны годы, я же объяснил, – резко перебил его Шаса. И начал подниматься. – Нужно переодеться к ужину. Идем.

– Папа, ты не понимаешь! – не отступал Гарри. – Одобрение уже получено!

Шаса снова медленно сел.

– Что ты сказал? – тихо переспросил он.

– Разрешение на строительство пригорода было выдано в тысяча восемьсот девяносто первом году Народным советом старой Республики Трансвааль. Оно подписано самим президентом Крюгером, и оно по-прежнему законно и обязательно к исполнению. О нем просто забыли, вот и все.

– Поверить не могу. – Шаса покачал головой. – Как, черт возьми, ты сумел до всего этого докопаться, Гарри?

– Я читал пару старых книг о ранних временах Витватерсранда и золотых рудников. Я подумал, что если я изучаю рудное дело, то, по крайней мере, мне следует познакомиться с историей этой отрасли, – пояснил Гарри. – И в одной из этих книг упоминалось о некоем старом землевладельце и его грандиозной идее построить райский городок для самых богатых в стороне от вульгарного и шумного центра Йоханнесбурга. Автор писал, что тот человек действительно купил ферму в шесть тысяч акров, там побывала инспекция и он получил разрешение от Народного совета, а потом почему-то все это было заброшено.

– Что ты сделал после этого?

– Пошел в архивы и просмотрел все правительственные акты с тысяча восемьсот восемьдесят девятого по тысяча восемьсот девяносто первый год, и я нашел разрешение! Потом я изучил документы регистрации земельных сделок и отправился на эту ферму. Она называется Бавиаансфонтейн, и владеют ею два брата, им обоим за семьдесят. Славные старички, мы сразу поладили, они показали мне своих лошадей и коров и пригласили на обед. Они думали, что я просто шучу насчет покупки, но, когда я показал им свои две тысячи фунтов, оказалось, что они никогда в жизни не видели таких денег наличными. – Гарри ухмыльнулся. – Вот копии о прежней передаче права владения и оригинал разрешения на пригород.

Гарри отдал все это отцу, Шаса медленно все прочитал, даже губами шевелил, как полуграмотный, смакуя каждое слово древних документов.

– Когда истекает срок твоего опциона? – спросил он наконец, не глядя на сына.

– В полдень четверга. Нам нужно действовать быстро.

– Ты оформил опцион на имя компании Кортни? – уточнил Шаса.

– Нет. На свое имя, но, конечно, я сделал это для тебя и компании.

– Ты сам все обдумал, – осторожно заговорил Шаса. – Ты сам провел исследования, докопался до оригинального разрешения, договорился с владельцами об опционе, заплатил две тысячи из собственных, кровно заработанных сбережений. Ты проделал всю работу и принял на себя все риски, а теперь хочешь все передать кому-то еще? Не слишком умно, а?

– Я не хочу передавать все «кому-то», только тебе, папа. Все, что я делаю, для тебя, ты это знаешь.

– Что ж, теперь все меняется, – оживленно бросил Шаса. – Я лично ссужу тебе двести тысяч на покупку, и завтра мы первым делом летим в Йоханнесбург, чтобы завершить сделку. Как только ты становишься владельцем земли, компания Кортни начинает вести с тобой переговоры о совместном предприятии.

Переговоры начались трудно, а потом, когда Гарри впервые вошел во вкус, стали еще жестче.

– Боже мой, я породил настоящее чудовище! – жаловался Шаса, чтобы скрыть гордость за то, как его отпрыск ловко торговался. – Ладно, сынок, оставь и нам что-нибудь!

Чтобы немного успокоить отца, Гарри сообщил о перемене названия собственности. В дальнейшем место будет называться Шасавиль. Когда они наконец подписали окончательное соглашение, Шаса открыл бутылку шампанского и сказал:

– Поздравляю, сынок!

Это одобрение значило для Гарри больше, чем все пригороды и каждая крупица золота Витватерсранда.

Лотар де ла Рей был одним из самых молодых капитанов полиции, причем не только благодаря положению и влиянию своего отца. С того времени, когда его наградили почетным мечом в полицейской академии, он проявил себя во всех тех областях, которые высшее командование считало важными. Он продолжал учиться и с отличием сдавал все экзамены на повышение по службе. Главное внимание уделялось спортивным занятиям, и регби было основным видом спорта в учебной программе полицейских. Уже почти наверняка предполагалось, что Лотара выберут на грядущие международные соревнования «Все черные» в Новой Зеландии. Его любили и старшие офицеры, и ровесники, и его послужной список украшали высшие оценки. Вдобавок к этому он проявлял необычайные способности к полицейской работе. Ни монотонность расследований, ни рутина патрулирования его не утомляли, а в случаях внезапной опасности и насилия Лотар демонстрировал находчивость и мужество.

Он получил уже четыре благодарности, и все – за успешные стычки с опасными преступниками. Он также был награжден полицейской медалью «За отвагу», после того как во время долгой ночной погони через черный пригород он убил двух известных наркодельцов в результате перестрелки, из которой вышел невредимым.

Кроме всего этого, командование отмечало, что Лотар не только весьма дисциплинирован, но и проявляет отличные качества командира и лидера. Все это было весьма присуще африканерам. Во время Североафриканской кампании против Роммеля генерал Монтгомери, когда ему говорили о нехватке офицерского состава, отвечал: «Ерунда, у нас тысячи южноафриканцев. Каждый из них – прирожденный лидер, они с детства привыкли отдавать приказы туземцам».

После окончания полицейской академии Лотара направили в Шарпвиль, и он как следует познакомился с этими местами. Постепенно он создал собственную сеть информаторов, основу хорошей полицейской работы, и с помощью проституток и владельцев незаконных питейных заведений, а также мелких преступников он мог предупреждать множество серьезных преступлений и выявлять организаторов и злоумышленников еще до того, как они успевали взяться за дело.

Высшее полицейское командование отлично знало, что этот молодой капитан с завидными семейными связями во многом является причиной того факта, что за последние годы полиция Шарпвиля заслужила репутацию одного из наиболее решительных и активных подразделений в густонаселенном треугольнике, что располагался между Йоханнесбургом, Преторией и Веренигингом.

По сравнению с куда более крупными Соуэто, Александрой или даже Дрейкс-фарм Шарпвиль был маленьким поселком для чернокожих. Там проживало лишь около сорока тысяч людей всех возрастов, но все же полицейские рейды по незаконным питейным заведениям и в поисках нарушителей пропускного режима были почти ежедневной рутиной, а списки арестованных и осужденных, по которым судят об эффективности любого полицейского участка, по сравнению с другими местами был длиннее, чем предполагали бы размеры городка. В основном такое свидетельство трудолюбия и преданности долгу совершенно справедливо приписывалось энергии молодого заместителя начальника полиции.

Шарпвиль примыкал к Веренигингу, где в 1902 году британский командующий лорд Китченер и лидеры бурских коммандос подписали мирный договор, положивший конец долгой и трагической южноафриканской войне. Веренигинг стоял на реке Вааль, в пятидесяти милях к югу от Йоханнесбурга, и причиной его возникновения стали залежи угля и железа, которые разрабатывала гигантская государственная компания черной металлургии «Айрон энд стил корпорейшн».

В начале века чернокожие рабочие сталелитейной промышленности сначала размещались поблизости от производств, в Топ-Локейшен, но когда условия там стали совершенно непригодными и устаревшими, в начале сороковых годов для них создали новое поселение, назвав его в честь Джона Шарпа, в то время мэра Веренигинга. Как только стало доступным жилье в Шарпвиле, население из Топ-Локейшен перевели туда, и, хотя плата за жилье составляла целых двадцать семь фунтов и шесть шиллингов в месяц, переселение прошло благополучно и мирно.

По сути, Шарпвиль был образцовым городком; и хотя коттеджи в нем имели обычную форму коробки, их снабдили водопроводом, канализацией и электричеством, и в поселении имелись различные элементы инфраструктуры, включая кинотеатр, торговые центры и спортивные сооружения, а заодно и собственная полицейская часть.

В разгар одного из самых масштабных проявлений социальной инженерии двадцатого века, что на практике представляло собой политику апартеида, Шарпвиль являл собой удивительный островок спокойствия. Вокруг сотни тысяч людей переезжали и перераспределялись по группам, переквалифицировались в соответствии с монументальным давлением законов – Акта о групповых территориях и Закона о регистрации населения. Вокруг новоявленные лидеры сознания и освобождения чернокожих проповедовали, убеждали и организовывали, но Шарпвиля все это словно и не касалось. Белые отцы города Веренигинга отмечали с вполне оправданным удовлетворением, что деятельность коммунистических агитаторов в Шарпвиле быстро пресекали, что чернокожие жители городка были законопослушными и миролюбивыми. Число серьезных преступлений по сравнению с индустриальными районами Трансвааля было самым низким, а с нарушителями расправлялись с достойной похвалы скоростью. Даже неплательщиков аренды жилья выселяли в срочном порядке, а местная полиция всегда действовала добросовестно и честно.

Когда закон распространил свои требования о пропусках на женщин наравне с мужчинами и когда по всей стране это новшество столкнулось с отчаянным сопротивлением, дамы Шарпвиля одновременно явились в полицейскую часть в таком количестве и с таким воодушевлением, что большинство из них развернули обратно со строгим приказом «прийти попозже».

В начале марта 1960 года Лотар де ла Рей проехал на казенном «лендровере» через это стабильное и законопослушное сообщество к открытому пространству перед полицейской частью. Группа полицейских зданий, выполненных в том же аскетическом и утилитарном стиле, как и все остальные дома в этом городке, была окружена забором из железной сетки около восьми футов высотой, но главные ворота оставались открытыми и не охранялись.

Лотар припарковал «лендровер» под флагштоком, на котором развевался на ветру оранжево-сине-белый национальный флаг; ветер доносил с завода «Айрон энд стил корпорейшн» слабый химический запах доменных печей. В дежурном отделе он тут же оказался в центре внимания: подчиненные спешили поздравить его с тем ударом, благодаря которому был выигран кубок Карри.

– Теперь на очереди зеленое с золотом! – предсказал дежурный сержант, пожимая руку Лотару. Он имел в виду цвета национальной команды регби.

Лотар принимал их восторги с должной степенью скромности, а потом положил конец этому нарушению дисциплины, вернув всех к обыденности.

– Хорошо, все за работу! – приказал он и пошел проверять журнал задержаний.

Если в таком журнале в Соуэто можно было найти три или четыре убийства и с десяток или около того случаев изнасилования, здесь оказалась лишь единственная запись о преступлении, совершенном в Шарпвиле за последние двадцать четыре часа, и Лотар, кивнув с довольным видом, отправился с докладом к начальнику части.

В дверях он вытянулся по стойке смирно и отдал честь, и старший командир кивнул и показал на стул напротив себя:

– Входи, Лоти. Садись.

Он качнулся на стуле, поставив его на задние ножки, и наблюдал за Лотаром, пока тот снимал форменную фуражку и перчатки.

– Отличная была игра в пятницу, – поздравил он Лотара. – Спасибо за билеты. Ну, друг, что это был за удар в конце!

Командир ощутил легкий укол зависти, всматриваясь в своего заместителя. Liewe land! Победитель! И выглядит как солдат, такой высокий и стройный! Командир бросил взгляд на собственный обвисший живот, а потом опять посмотрел на Лотара, на то, как сидела форма на его широких плечах. Стоило лишь взглянуть на него, чтобы понять его уровень. Самому командиру пришлось дожить почти до сорока, прежде чем он получил чин капитана, и он уже смирился с тем, что выйдет на пенсию в том же звании… но этот! Нет, он не такой. Он, пожалуй, к сорока уже станет генералом.

– Что ж, Лоти, – невесело сказал он, – я буду скучать по тебе.

Он улыбнулся, видя, как вспыхнули внимательные, но до странности бледные желтые глаза.

– Да, друг мой, – кивнул он. – Тебя переводят. Ты с нами расстанешься в конце мая.

Лотар откинулся на спинку стула и улыбнулся. Он подозревал, что лишь благодаря настояниям отца он так долго задержался в этой части, но, хотя терять время в этом маленьком болоте становилось все более скучно, его отец понимал больше, и Лотар был благодарен за опыт, который он приобрел здесь. Он знал, что полицейский может по-настоящему научиться своему делу только «на земле», и не терял времени зря. Он знал также, что он хороший полицейский и доказал это всем. Любому, кто в будущем может попытаться объяснить его повышение влиянием отца, достаточно будет взглянуть на его послужной список. В нем все было отмечено. Лотар полностью отдал должное этой работе, но теперь пора было двигаться дальше.

– Куда меня переводят, сэр?

– Ты везучий малыш. – Командир с насмешливой завистью качнул головой. – Будешь служить в Управлении уголовных расследований на Маршал-сквер.

Это был лакомый кусочек. Самое желанное, самое престижное назначение, на какое только мог надеяться любой молодой офицер. Штаб-квартира управления уголовных расследований являла собой главный нервный центр и сердце всех полицейских сил. Лотар знал, что оттуда можно быстро и уверенно продвигаться вверх. Он вполне мог получить генеральские звезды, будучи еще достаточно молодым, и в то же время зрелым и с хорошей репутацией, что позволит ему гладко и уверенно войти в политику. Он может уйти в отставку с генеральской пенсией и посвятить остаток жизни своей стране и своему народу. Он все спланировал. Каждый шаг был ясен Лотару. Когда уйдет доктор Фервурд, его отец, как знал Лотар, станет серьезным претендентом на место премьера. Возможно, однажды появится второй министр полиции по фамилии де ла Рей, а после этого еще один де ла Рей встанет во главе нации. Лотар знал, чего хочет, какой дорогой он должен идти, а также знал, что его ноги твердо стоят на этом пути.

– Тебе выпадает шанс, Лоти, – повторил его мысли командир. – Если ты за него ухватишься, пойдешь далеко, очень далеко!

– Как бы далеко это ни было, сэр, я всегда буду помнить, как вы помогали мне и как поддерживали здесь, в Шарпвиле.

– Довольно об этом. У тебя есть еще пара месяцев до отъезда. – Командир внезапно смутился. Оба они были не из тех, кто с легкостью выказывает свои чувства. – Ладно, давай работать. Как насчет сегодняшнего рейда? Сколько человек ты готов задействовать?

Лотар, выключив фары «лендровера», вел машину медленно, потому что четырехцилиндровый мотор работал слишком громко, и их добыча могла издали услышать его, если бы он ехал быстро.

Рядом с Лотаром сидел сержант, а позади устроились пятеро констеблей, вооруженных полицейскими дубинками. В дополнение к этому у сержанта имелся автоматический дробовик двенадцатого калибра «Гринер», а у Лотара – служебное оружие на портупее Сэма Брауна. Они были вооружены легко, потому что намеревались провести рейд только по питейным заведениям.

Продажа спиртного чернокожим находилась под строгим контролем, позволялось торговать лишь традиционным пивом на основе злаков, которое изготавливалось в пивных, находящихся под надзором государства. Употребление крепких напитков и вин чернокожими запрещалось, но этот запрет привел к процветанию нелегальных заведений. Прибыли были слишком велики, чтобы их упустить. Напитки либо где-то воровали, либо покупали на складах у белых или же гнали сами владельцы заведений. Это домашнее варево, которое называли «скокиаан», в зависимости от конкретного рецепта могло содержать, кроме метилированного спирта, все что угодно – от ядовитых змей до человеческих зародышей. Не было ничего необычного в том, что посетители подпольных питейных слепли или сходили с ума, а то и умирали.

В эту ночь команда Лотара направлялась к недавно открытой питейной, действовавшей всего несколько недель. Информатор сообщил Лотару, что заведение работает под крышей черной банды, называвшейся «Буйволы».

Конечно, Лотар прекрасно знал о размахе операций «буйволов». Это, без сомнений, была самая крупная и могущественная подпольная организация Витватерсранда. Кто стоял во главе банды, не было известно, проскальзывали лишь намеки, что она связана с профсоюзом африканских шахтеров и с одной из черных политических организаций. Наибольшую активность банда, безусловно, проявляла на территориях золотых рудников поблизости от Йоханнесбурга и в крупных черных поселениях вроде Соуэто и Дрейкс-фарм.

До этих пор здесь, в Шарпвиле, «буйволы» их не беспокоили, поэтому появление их питейного заведения выглядело тревожно. Это могло стать заявкой на решительное проникновение в их края, а за этим почти наверняка последовала бы кампания по политизации местного черного населения, и результат вроде протестных митингов и бойкота автобусных линий и принадлежащих белым предприятий не заставил бы себя ждать, а далее начались бы и другие неприятности, за которыми всегда стояли агитаторы Африканского национального конгресса и недавно созданного Панафриканского конгресса.

Лотар был полон решимости раздавить все это до того, как проблемы разгорятся, как пожар в буше. За тихим урчанием мотора он услышал, как в темноте прозвучал резкий двойной свист, и почти сразу же он повторился вдали, ближе к концу аллеи тихих коттеджей.

– Magtig! – Лотар выругался негромко, но с чувством. – Они заметили нас!

Свист означал предупреждение дозорным питейного заведения.

Он включил фары и резко прибавил скорость. Они помчались по узкой улочке.

Заведение находилось в конце квартала, в последнем коттедже, у самой пограничной изгороди, и за ним тянулся открытый вельд. Когда свет фар упал на фасад коттеджа, Лотар увидел с полдюжины фигур, убегавших от него, и еще несколько человек толкались у выхода, спеша наружу, а кто-то выпрыгивал из окон.

Лотар повернул «лендровер» прямо на тротуар через крошечный газон и резко и умело остановил, перекрыв его широким боком входную дверь.

– Скорей! – крикнул он, и его люди стремительно выскочили из машины.

Они схватили сбитых с толку пьяниц, застрявших между «лендровером» и стеной коттеджа. Когда один из них попытался сопротивляться, он тут же получил удар дубинкой, и его обмякшее тело забросили в кузов машины.

Лотар бегом обогнул коттедж и поймал женщину, выпрыгнувшую в окно. Он развернул ее в воздухе вверх ногами и, держа за одну лодыжку, схватил за руку мужчину, вылезшего через то же окно. Одним движением он сковал их наручниками – лодыжка к запястью – и оставил барахтаться, как пару связанных кур.

Лотар добрался до задней двери коттеджа и тут совершил свою первую ошибку. Он дернул за ручку, распахивая дверь. Но внутри ждал мужчина, трезвый и настороженный, и, как только дверь начала открываться, он толкнул ее всем своим весом, так что край двери врезался Лотару в грудь. Из легких Лотара вышибло воздух, который с шипением вырвался из его горла, когда он опрокинулся навзничь, скатился по ступенькам и растянулся на твердой, обожженной солнцем земле, а мужчина легко перепрыгнул через него.

Лотар видел, как он мелькнул на фоне света фонаря – молодой и крепко сложенный, гибкий и стремительный, как черная кошка. И тут же он умчался в темноту, направляясь к пограничной изгороди, что тянулась за коттеджем.

Лотар перевернулся и встал на колени, затем поднялся на ноги. Даже учитывая, что беглец получил запас времени, все равно никто не смог бы обогнать Лотара в таком соревновании. Он находился на пике формы после месяцев напряженных тренировок перед игрой на Кубке Карри, но, когда он бросился вперед, боль в пустых легких вынудила его согнуться вдвое и с хрипом вздохнуть.

У изгороди бегущая фигура нырнула в дыру в сетчатой изгороди, и Лотар упал на колено, выхватывая из кобуры пистолет. Три месяца назад он занял второе место в соревновании полицейских по стрельбе в Блумфонтейне, но сейчас его рука подрагивала от боли в груди, и черная фигура уже сливалась с ночью, удаляясь от него. Лотар выстрелил дважды, но после каждой вспышки не послышалось удара пули о плоть, и беглеца поглотила тьма. Лотар вернул оружие в кобуру и снова с трудом вздохнул, наполняя легкие; унижение было для него куда болезненнее, чем удар. Лотар не привык к поражениям.

Наконец он заставил себя подняться на ноги. Никто из его людей не должен был видеть его падения, и всего через минуту, хотя его легкие продолжало жечь огнем, он повернул назад и поставил пленных на ноги с ненужной жестокостью. Женщина была абсолютно голой. Она явно обслуживала клиента в одной из задних спален, а теперь горестно рыдала.

– Заткнись, черная корова! – рявкнул на нее Лотар и втолкнул ее в коттедж через заднюю дверь.

Кухня здесь использовалась в качестве бара. До самого потолка громоздились ящики со спиртным, а на столе стояли высокие пирамиды пустых стаканов.

В передней комнате пол был покрыт осколками стекла и пролитыми напитками, что говорило о поспешности, с которой разбегались посетители, и Лотар удивился, как столько человек могло втиснуться в комнату такого размера. Он ведь видел не меньше двадцати убегавших.

Лотар подтолкнул голую проститутку к одному из чернокожих констеблей.

– Займись ею, – приказал он, и мужчина похотливо ухмыльнулся и ущипнул женщину за темную пышную грудь.

– Не так! – предостерег его Лотар.

Он все еще пребывал в бешенстве на того, кто сумел сбежать, и констебль, увидев его лицо, сразу стал серьезным. Он отвел женщину в спальню, чтобы найти ее одежду. Подоспели другие люди Лотара, и каждый вел двух или даже трех задержанных, имевших жалкий вид.

– Проверьте их пропуска, – приказал Лотар и повернулся к своему сержанту. – Ладно, Кронье, теперь давай избавимся от всего этого барахла.

Лотар наблюдал за тем, как выносили наружу и складывали перед коттеджем ящики со спиртным. Двое констеблей открывали их и разбивали бутылки о бордюр тротуара. Сладкий фруктовый запах дешевого бренди наполнил ночь, и по канаве побежал янтарно-коричневый ручей.

Когда была разбита последняя бутылка, Лотар кивнул сержанту:

– Хорошо, Кронье, отвезите их всех в участок.

Задержанных посадили в два полицейских грузовика, которые следовали за «лендровером» Лотара, а он сам вернулся в коттедж, чтобы проверить, не упустили ли его люди чего-нибудь важного.

В задней комнате, рядом с грязной неопрятной кроватью, стоял единственный шкафчик, и Лотар открыл его и брезгливо поворошил дубинкой его содержимое.

Под кучей одежды в глубине шкафчика стояла небольшая картонная коробка. Лотар вытолкнул ее наружу и открыл. В коробке лежала аккуратная стопка листовок; Лотар небрежно скользнул глазами по верхней и тут же застыл. Схватив листок, он поднес его поближе к голой лампочке, висевшей на потолке.

Так сказал нам «Поко»:

Возьми в правую руку копье, мой возлюбленный народ, потому что чужаки грабят твою землю…

«Поко» называли военизированную ветвь Панафриканского конгресса. Само слово «поко» означало «чистый и незапятнанный», потому что членами этого конгресса могли стать только чистокровные африканцы, и Лотар это знал по организациям молодых фанатиков, уже ответственных за ряд жестоких и бессмысленных убийств. В маленьком районе Паарл в Кейптауне несколько сотен поко двинулись маршем на полицейский участок, а когда их оттеснили, направили свою ярость на гражданское население и убили двух белых женщин, одной из которых было всего семнадцать лет. В Транскее они напали на лагерь дорожных рабочих и убили белого контролера и его семью самым зверским образом. Лотар видел полицейские фотографии, и от воспоминания у него мурашки побежали по коже. «Поко» было словом, которого следовало бояться, и остальную часть листовки Лотар прочитал уже с полным вниманием.

В понедельник мы намерены столкнуться с полицией. Все жители Шарпвиля будут едины в этот день. Ни один мужчина или женщина не выйдет на работу. Ни один мужчина или женщина не покинет городок на автобусе, поезде или такси. Все соберутся и пойдут к полицейскому участку. Мы намерены протестовать против закона о пропусках, который является страшной ношей, слишком тяжелой для нас. Мы заставим белую полицию бояться нас.

Каждого, кто не выйдет с нами в понедельник, мы будем преследовать. В этот день все жители города станут едины.

Так сказал «Поко». Слушайте и повинуйтесь.

Лотар еще раз прочитал плохо отпечатанный текст, а потом пробормотал:

– Значит, началось наконец.

Он снова посмотрел на фразу, оскорбившую его сильнее всего: «Мы заставим белую полицию бояться нас», – и прочитал ее вслух. А потом добавил:

– Вот как? Ну это мы еще посмотрим.

И позвал сержанта, чтобы тот отнес коробку с подрывными листовками в грузовик.

Жизнью Роли Табаки управляла неизбежность. Огромная река существования несла его, и он был не в силах вырваться из нее или хотя бы поплыть против течения.

Его мать, как одна из наиболее искусных колдуний племени коса, первой вселила в него глубокое осознание его африканской сущности. Она показывала ему разного рода таинства и секреты, читала для него будущее, бросая кости.

– Однажды ты возглавишь свой народ, Роли Табака, – предсказывала она. – Ты станешь одним из великих вождей коса, и твое имя будут произносить вместе с именами Маканы и Ндламе – все это я вижу в костях.

Когда отец Роли, Хендрик Табака, отправил его с братом Веллингтоном за границу, в межрасовую школу в Свазиленде, его африканизм подтвердился и усилился, потому что его соучениками были сыновья вождей и чернокожих лидеров из разных стран вроде Басутоленда и Бечуаналенда. Это были страны, где черные племена правили самостоятельно, свободные от тяжелого отеческого влияния белых, и Роли с благоговением слушал о том, как жили их семьи – на равных условиях с белыми вокруг них.

Это стало для Роли настоящим откровением. В его собственном существовании белые были чужим племенем, которого следовало бояться и избегать, потому что белые обладали безусловной властью над ним и его народом.

В Уотерфорде он узнал, что это вовсе не вселенский закон. Там были и белые ученики, и, хотя поначалу это казалось странным, он ел за одним столом с ними, из таких же тарелок, такими же ложками и вилками, спал рядом с ними на кроватях в школьных спальнях и садился на стульчак унитаза, еще теплый после их белых задниц, а какой-нибудь белый мальчишка нетерпеливо ждал за дверцей кабинки. В его собственной стране ничего подобного не дозволялось; и когда он приезжал домой на каникулы, то с широко открытыми глазами читал таблички, где было написано: «Только для белых – BLANKES ALLEENLIK». Из окна поезда он видел прекрасные фермы и стада жирного скота, принадлежавшие белым, и голую иссушенную землю племенных резерваций, а когда добрался до Дрейкс-фарм, то понял, что дом его отца, который прежде казался ему дворцом, на самом деле всего лишь хижина, и его душу начало грызть негодование, и эти раны не прошли, но начали гноиться.

До того как Роли уехал в школу, его дядя Мозес Гама часто навещал его отца. Роли с самых юных лет благоговел перед дядей, потому что от него исходила сила, как от одного из огромных пожаров в вельде, что поглощал земли и вздымался к небесам колоннами густого дыма, пепла и искр.

Несмотря на то что Мозес Гама уже много лет не появлялся в Дрейкс-фарм, память о нем никогда не тускнела, к тому же Хендрик читал вслух своей семье письма, которые получал от брата из дальних стран.

Поэтому, когда Роли наконец закончил учебу и покинул Уотерфорд, чтобы вернуться в Дрейкс-фарм и начать работать вместе с отцом, он заявил, что хочет вступить в ряды молодых воинов.

– Когда пройдешь обряд инициации, – пообещал ему отец. – Тогда я познакомлю тебя с «Народным копьем».

Инициация Роли наложила окончательный отпечаток на его особое чувство преданности родной земле. Вместе с братом Веллингтоном и шестью другими молодыми людьми он поехал на поезде, в пустом вагоне третьего класса, в маленький городок Квинстаун, который был центром племенных территорий коса.

Все организовала его мать, и старейшины племени встретили юношей на вокзале Квинстауна. В старом грузовике их отвезли в крааль на берегу большой реки Фиш и отдали под присмотр хранителю племенных традиций, старику, чьей обязанностью было тщательно оберегать историю и обычаи племени.

Старик Ндламе велел им раздеться и отдать ему те вещи, которые они привезли с собой. Все это было брошено в костер на берегу реки как символ оставшегося позади детства. Он отвел их, обнаженных, к реке, чтобы они искупались, а потом, мокрые и блестящие, они направились вверх по противоположному берегу к хижине для обрезаний, где их ждали колдуны-знахари племени.

В то время как другие посвящаемые испуганно плелись, Роли храбро возглавил колонну и первым, нагнувшись, вошел через низкое отверстие в хижину. Внутри густо клубился дым костра, разожженного из навоза, а колдуны, одетые в шкуры и перья, с фантастическими головными уборами, выглядели странно и пугающе.

Роли охватил страх, потому что он с детства боялся боли и тех сверхъестественных сил, что затаились в темных углах хижины, но он заставил себя броситься вперед и перепрыгнуть через тлеющий огонь.

Когда он приземлился на другой стороне, рядом с ним тут же оказались колдуны и заставили опуститься на колени, придерживая наклоненной голову Роли, так что он был вынужден наблюдать, как один из знахарей сжал его пенис и оттянул изо всех сил кожу на его конце. В древние времена использовался бы нож ручной ковки, но теперь это была бритва «Жиллет».

Под напевное обращение к богам племени кожа Роли была отрезана, и головка пениса осталась мягкой, розовой и уязвимой. Между его ногами на соломенный пол хлынула кровь, но Роли не издал ни звука.

Ндламе помог ему подняться, и Роли, пошатываясь, вышел на солнечный свет и упал на берегу, преодолевая ужасную жгучую боль и слыша крики других мальчиков и шум их борьбы. Он узнал крик боли, вырвавшийся у его брата Веллингтона, самый пронзительный и громкий из всех других криков.

Роли знал, что их крайняя плоть будет собрана знахарями, засолена и высушена, а потом добавлена к тотемам племени. Небольшая ее часть навсегда останется под их присмотром, и, как бы далеко мальчики ни уехали, колдуны всегда смогут призвать их обратно с помощью проклятия крайней плоти.

Когда все прошли обряд страданий от ножа инициации, Ндламе отвел их к воде и показал, как промыть и забинтовать раны целебными листьями и травами, а потом привязать пенисы к животу.

– Потому что, если Мамба посмотрит вниз, он снова начнет кровоточить, – предупредил он мальчиков.

После этого их тела намазали смесью глины и пепла. Даже волосы на их головах стали жесткими от этой смертельно-белой ритуальной окраски, так что мальчики стали похожи на призраков-альбиносов. Из одежды на них были только юбки из травы, и они сами соорудили себе хижины в самых глухих и потайных уголках леса, потому что на них нельзя было смотреть женщинам. Они сами готовили себе еду – простые маисовые лепешки без каких-либо приправ, и мясо было им запрещено в течение трех лун посвящения. Единственное, что им оставили, так это глиняные миски для еды.

У одного из мальчиков в рану попала инфекция, из нее потек вонючий зеленый гной, как молоко из коровьего вымени, и его охватила лихорадка, от чего кожа стала такой горячей, что до нее почти невозможно было дотронуться. Травы и мази, которые прикладывал Ндламе, не помогали. Мальчик умер на четвертый день, и они похоронили его в лесу, а Ндламе забрал его миску для еды. Один из колдунов должен был, не говоря ни слова, бросить ее через дверь в хижину его матери, чтобы она поняла: ее сына не приняли боги племени.

Каждый день с рассвета до темноты Ндламе давал мальчикам наставления, объяснял их обязанности как членов племени, как мужей и отцов. Они учились стойко выносить боль и трудности. Они учились дисциплине и долгу перед племенем, знакомились с жизнью диких животных и с растениями, учились, как выживать в дикой местности, как доставлять удовольствие женам и как воспитывать детей.

Когда раны, оставленные ритуальным ножом, зажили, Ндламе стал каждый вечер перевязывать пенисы мальчиков особым узлом, который назывался «Красный пес», чтобы они не проливали свое семя в священных хижинах инициации. И каждое утро он тщательно проверял узлы, чтобы убедиться: мальчики не развязывали их ради запретного наслаждения мастурбацией.

Когда три луны миновали, Ндламе снова отвел всех к реке, и они смыли белую глину посвящения и намазали тела смесью жира и красной охры, а Ндламе дал каждому красное одеяло, символ зрелости, и они закутались в эти одеяла. Процессией, распевая песни мужественности, которые они выучили, юноши отправились туда, где на опушке леса их ждало все племя.

Родители приготовили им подарки, одежду, новую обувь и деньги, а девушки хихикали, нахально рассматривали их и строили им глазки, потому что теперь юноши стали мужчинами и наконец могли взять себе жену, столько жен, сколько могли себе позволить, потому что лобола была большой.

Два брата вместе с матерью вернулись в Дрейкс-фарм, Веллингтон – чтобы попрощаться с отцом, потому что он намеревался принять священные обеты, а Роли – чтобы остаться с отцом, изучать многочисленные стороны предприятий Хендрика Табаки и со временем встать у руля, чтобы обеспечить спокойную старость Хендрика.

Для Роли это были чарующие и тревожные месяцы и годы. До этого времени он и не подозревал о богатстве и власти своего отца, но постепенно все это ему открылось. Страницы учетных книг по одной представали перед ним. Он узнал о торговых складах отца, о его скотобойнях и пекарнях во всех черных пригородах, разбросанных по всему огромному промышленному треугольнику Трансвааля, что образовался вокруг золотых рудников, железных месторождений и залежей угля. Потом он узнал о стадах скота и сельских торговых точках в резервациях племен, принадлежавших его отцу, за которыми присматривали толпы его братьев, о питейных заведениях и домах терпимости, что действовали в тени законных предприятий, и, наконец, он узнал о «Буйволах», этой вездесущей тайной организации, объединявшей множество мужчин из разных племен, а их главным вождем тоже был его отец.

Роли наконец осознал, насколько богат и могущественен был его отец, который все же, будучи чернокожим, не мог выставить напоказ свою важность и пользовался своей властью лишь скрытно и нелегально. Роли чувствовал, как в нем закипает гнев каждый раз, когда он видел надписи «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ – BLANKES ALLEENLIK», смотрел на белых людей, которые проезжали мимо в блестящих автомобилях или когда стоял перед университетами и больницами, недоступными для него.

Он разговаривал с отцом об этих вещах, что его беспокоили, а Хендрик Табака посмеивался и качал головой:

– Ярость делает человека слабым, сынок. Она портит его аппетит к жизни и не дает ему спать по ночам. Мы не можем изменить наш мир, поэтому нам следует искать в жизни хорошее и наслаждаться им в полной мере. Белый человек силен, ты даже представить не можешь, насколько силен, ты просто не видел силы даже его мизинца. Если ты поднимешь против него копье, он уничтожит и тебя, и все хорошее, что мы имеем, а если вдруг вмешаются боги или молния случайно поразит белого человека, подумай, что последует за этим. Наступит тьма и время без закона и защиты, и это может быть в сотню раз хуже, чем угнетение белого человека. Нас тогда может поглотить ярость нашего собственного народа, и нам не останется в утешение даже немного того приятного, что у нас есть. Если откроешь уши и глаза, сынок, ты услышишь, как молодые люди называют нас коллаборационистами, как они болтают о перераспределении богатства, и ты увидишь зависть в их глазах. Твои мечты, сынок, – опасные мечты.

– И все равно я должен мечтать, отец, – ответил Роли.

А потом, в один незабываемый день, из дальних стран вернулся его дядя Мозес Гама и взял его на встречу с другими молодыми людьми, которые разделяли мечты Роли.

Теперь Роли целыми днями работал вместе с отцом, а вечерами встречался с товарищами из «Народного копья». Поначалу они просто разговаривали, но слова были слаще и головокружительнее, чем дым дагги из трубок, что курили старики.

Затем Роли присоединился к тем, кто проводил в жизнь решения Африканского национального конгресса о бойкотах, забастовках и остановках работы. Он отправился в поселение Эватон с небольшой группой, чтобы поддержать бойкот автобусов, и они нападали на чернокожих рабочих, которые хотели добраться до своих рабочих мест, и на тех, кто просто собирался поехать за покупками для своей семьи, и избивали их sjamboks, длинными кожаными хлыстами, и боевыми дубинками.

В первый день таких нападений Роли вознамерился продемонстрировать товарищам свое рвение и пользовался боевой дубинкой со всем умением, какое приобрел в детстве в групповых схватках с мальчишками из других племен.

В очереди на автобус стояла женщина, которая отказалась исполнить приказ Роли вернуться домой, она даже плюнула в сторону Роли и его товарищей и назвала их tsotsies и skelms – гангстерами и негодяями. Это была женщина средних лет, крупная и пышная, с такими пухлыми и блестящими щеками, что они казались натертыми черной ваксой, и с такими царственными манерами, что молодежь из «Народного копья» поначалу даже устыдилась и чуть не ретировалась.

Но тут Роли увидел, что ему подвернулась возможность доказать свой пыл, и он выскочил вперед и встал перед женщиной.

– Иди домой, старуха! – предупредил он ее. – Мы больше не собаки, чтобы жрать дерьмо белых людей.

– Ты просто маленький необрезанный мальчишка с грязным языком, – начала было она, но Роли не дал ей продолжить.

Он взмахнул длинной гибкой боевой дубинкой, и та рассекла блестящую черную щеку, словно топор, так что на мгновение Роли даже увидел кость, блеснувшую в глубине раны, прежде чем ее залила алая кровь. Крупная женщина закричала и упала на колени, а Роли охватило странное ощущение власти и целеустремленности, эйфория патриотического долга. На мгновение женщина, стоявшая перед ним на коленях, стала средоточием всех его разочарований и ярости.

Женщина увидела все это в его глазах и вскинула руки над головой, защищаясь от следующего удара. Роли ударил снова, со всей своей силой и умением, изогнув запястье так, что дубинка просвистела в воздухе и удар обрушился на локоть женщины. Ее полные руки покрывал толстый слой жира. Он буквально свисал с ее предплечий и окружал браслетами ее запястья, однако не послужил подушкой безопасности перед вспоровшей воздух дубинкой. Сустав ее локтя раскололся, и рука под неестественным углом повисла вдоль тела женщины.

Она снова закричала, и на сей раз этот звук был наполнен такой яростью и болью, что он подхлестнул молодых воинов, и они набросились на других пассажиров автобуса с таким бешенством, что автобусную станцию заполнили крики и рыдания раненых, а бетонный пол залила липкая кровь.

Когда с воем сирен к пострадавшим примчались машины «скорой помощи», товарищи из «Народного копья» забросали их камнями и обломками кирпичей, а Роли возглавил маленькую группу самых наглых, которые выскочили на мостовую и опрокинули на бок одну из медицинских машин, а когда из ее бака потек бензин, Роли зажег спичку и бросил ее в растекавшуюся лужу.

Мощная вспышка опалила ему ресницы и сожгла волосы спереди, но в тот вечер, когда все вернулись в Дрейкс-фарм, Роли стал героем банды воинов, и они дали ему похвальную кличку Cheza – Поджигатель.

Когда Роли был принят в ряды Молодежной лиги Африканского национального конгресса и «Народного копья», он начал постепенно понимать пересекающиеся внутренние течения и политику соперничающих умеренных и радикальных групп – тех, кто считал, что свободы можно добиться путем переговоров, и тех, кто верил, что ее необходимо завоевать мечом и копьем; это был спор между теми, кто полагал, что сокровища, так терпеливо создаваемые долгие годы, – рудники, фабрики и железные дороги – необходимо сохранить, и теми, кто был уверен: все это необходимо разрушить и выстроить снова, просто во имя свободы чистых африканцев.

Роли понял, что сам он все больше склоняется в сторону поборников чистоты расы, бойцов, элиты местного населения; и когда он в первый раз услышал слово «Поко», его взволновали и звук, и значение. Оно точно выражало его собственные чувства и желания: чистокровные – только они важны.

Он находился в доме в Дрейкс-фарм, когда к ним обратился Мозес Гама и пообещал, что их долгое ожидание скоро подойдет к концу.

– Я схвачу эту страну за пятки и поставлю на голову! – говорил Мозес Гама группе самых энергичных и преданных молодых воинов. – Я подам вам сигнал, знак, который каждый мужчина и каждая женщина сразу поймут. Он выведет на улицы все племена, выйдут миллионы наших людей, и их ярость станет такой прекрасной, такой чистой и сильной, что никто, даже крепкие буры, не смогут перед ней устоять.

Вскоре Роли начал видеть в Мозесе Гаме некую божественность, что ставила его над остальными людьми, и преисполнился религиозной любви к нему и глубокой, бесконечной преданности. Когда до Роли дошла весть, что Мозеса Гаму схватила белая полиция, когда он собирался взорвать здание парламента и уничтожить все содержащееся в этом чудовищном учреждении зло, Роли едва не слег от горя, но в то же время его храбрость разгорелась от примера, поданного Мозесом Гамой.

В течение следующих недель и месяцев Роли постоянно раздражался из-за призывов к умеренности со стороны высшего совета Африканского национального конгресса и из-за их удрученного принятия ареста и суда над Мозесом Гамой. Он хотел выплеснуть свой гнев на весь мир, и когда Панафриканский конгресс откололся от Африканского национального конгресса, повернул туда, куда позвало его сердце.

Роберт Собукве, лидер Панафриканского конгресса, однажды послал за ним.

– Я слышал о тебе много хорошего, – сказал он Роли. – И я знаю твоего дядю, он отец всем нам, и он томится в тюрьме белого человека. Наш долг – потому что мы чистокровные – донести наше послание до каждого черного человека в этой стране. Предстоит много потрудиться, и есть задача, которую я должен возложить именно на тебя, Роли Табака.

Он подвел Роли к крупномасштабной карте Трансвааля.

– Эта область осталась неохваченной Африканским конгрессом. – Собукве обвел рукой поселки, угольные разработки и промышленные предприятия вокруг Веренигинга. – Я хочу, чтобы ты начал работу там.

Через неделю Роли уже убедил отца, что должен перебраться в район Веренигинга, чтобы блюсти там семейные интересы: три больших склада-магазина в Эватоне и мясная лавка и пекарня в Шарпвиле требуют присмотра. Чем больше Хендрик об этом думал, тем больше нравилась ему идея, и он согласился.

– Я дам тебе имена людей, которые там командуют «буйволами». Мы можем начать переводить нелегальные бары в район Шарпвиля. До сих пор мы не выпускали наш скот пастись на эти пастбища, и трава там высокая и зеленая.

Сначала Роли действовал не спеша. Он был новичком в Шарпвиле, и ему требовалось укрепить свое положение. Однако он был сильным и красивым юношей, к тому же свободно говорил на большинстве языков этих поселений. Это не являлось чем-то необычным, многие умели говорить на всех четырех родственных языках группы народов нгуни, включающей в себя зулусов, коса, свази и ндебеле, которые составляют почти семьдесят процентов черных племен Южной Африки и чья речь характеризовалась сложными щелкающими и трескучими звуками.

Многие из них, как и сам Роли, тоже хорошо знали и два других языка, на которых говорило почти все остальное черное население, – сото и тсвана.

Язык не представлял собой барьера, а у Роли имелось и дополнительное преимущество – он отвечал за деловые интересы отца в этих краях, поэтому почти сразу получил признание и уважение. Рано или поздно каждый житель Шарпвиля приходил либо в пекарню, либо в мясную лавку Табаки и сразу подпадал под обаяние симпатичного юноши, красноречивого и отзывчивого, который внимательно выслушивал их тревоги и неурядицы и предоставлял кредит на покупку белого хлеба, шипучих напитков и табака; это были главные продукты в городке, где большинство старых обычаев было заброшено и забыто, где трудно было найти кислое молоко и маисовую крупу, где рахит делал детей сонными и вялыми, с согнутыми ногами и жидкими волосами, а их кожа приобретала особенный бронзовый оттенок.

Люди рассказывали Роли о своих маленьких проблемах, таких как арендная плата за их дома и трудности, связанные с поездками до далекого места работы, ведь им приходилось вставать задолго до рассвета… А потом они стали говорить с Роли о больших тревогах, о том, что их выселяют из домов, о притеснениях со стороны полиции, которая постоянно проводит рейды в поисках спиртного, нарушителей пропускного режима и проституток, жаловались на все более сильное давление законов о контроле над притоком мигрантов. Но все всегда сводилось к пропускам, маленьким буклетам, что управляли их жизнью. Полиция постоянно спрашивала: «Где твой пропуск? Покажи мне твою книжку пропуска!» Они называли это домпас, «проклятый пропуск», там была записана вся их жизнь – от места рождения и жительства до права на проживание там; ни один чернокожий не мог получить работу, если у него отсутствовала чертова книжка пропуска.

Из всех тех, кто приходил в лавки, Роли выбирал молодых и энергичных, храбрых, с яростью в сердцах, и они тайно встречались сначала на складе за пекарней и, сидя на корзинах с хлебом и мешках с мукой, говорили ночи напролет.

Потом они стали действовать более открыто, разговаривали со старшими и с детьми в школах, подбирая тех, кого стоило учить. Роли воспользовался деньгами пекарни, чтобы купить старенький копировальный аппарат, и печатал листовки на розовых вощеных листках.

Это были примитивные маленькие листовки, с грубыми опечатками и очевидными исправлениями, и каждая начиналась со слов: «Так сказал нам „Поко“…», а заканчивалась приказом: «Так сказал „Поко“. Слушайте и повинуйтесь». Молодые люди, завербованные Роли, распространяли эти листовки и читали тем, кто сам читать не умел.

Сначала на собрания в задней комнате пекарни Роли допускал только мужчин, потому что они были самыми чистокровными и именно мужчинам принадлежала традиционная роль пасти скот, охотиться и защищать племя, а женщины покрывали хижины соломой, возделывали землю для маиса и сорго и носили на спинах детей.

Но потом от высшего командования «Поко» и Панафриканского конгресса пришел приказ: женщины тоже участвуют в борьбе. Роли поговорил со своими юношами, и однажды на собрание в пятницу вечером в пекарню пришла девушка.

Она принадлежала к племени коса и была высокой и сильной, с прекрасными крепкими ягодицами и круглым нежным лицом, похожим на дикие цветы вельда. Пока Роли говорил, она молча слушала. Она не вертелась, не суетилась, не перебивала, а ее большие темные глаза не отрывались от лица Роли.

Роли в тот вечер ощутил прилив вдохновения, и, хотя он ни разу не посмотрел прямо на эту девушку и вроде бы обращался только к молодым воинам, говорил он лишь для нее, голос его звучал низко и уверенно, собственные слова отдавались в его голове, и он слушал их с таким же интересом, как все остальные.

Когда он наконец умолк, все долго сидели молча, а потом один из юношей повернулся к девушке и сказал:

– Амелия…

Роли только теперь услышал ее имя.

– Амелия, ты споешь для нас?

Она не стала жеманничать, изображать скромность или отнекиваться. Она просто открыла рот, и из нее полились звуки, изумительные звуки, от которых по всей коже Роли побежали мурашки.

Он следил за ее губами, пока она пела. Губы Амелии были мягкими и широкими, похожими на два листка дикого персика, и переливались темными оттенками, которые переходили в нежно-розовый цвет десен, а когда девушка взяла невероятно чарующую высокую ноту, Роли увидел, что зубы у нее безупречно-белые, как кость, пролежавшая долгое время в вельде, отполированная ветром и высветленная африканским солнцем.

Слова песни были ему незнакомы, но, как и произносивший их голос, они вызывали в теле юноши дрожь и волнение.

Когда прочитают список героев,

Будет ли в нем мое имя?

Я мечтаю о том дне,

Когда буду сидеть рядом с Мозесом Гамой

И мы поговорим о пропусках для буров.

Амелия ушла с теми же юношами, что привели ее на собрание, и в ту ночь она приснилась Роли. Она стояла у заводи великой реки Фиш, той самой, где Роли смывал белую глину своего детства, и на ней была короткая юбка, расшитая бисером, а грудь и ноги оставались обнаженными. Ноги Амелии были длинными, а грудь – округлой и твердой, как черный мрамор, и она улыбалась ему, показывая ровные белые зубы; и когда Роли проснулся, его семя выплеснулось на укрывавшее его одеяло.

Три дня спустя Амелия пришла в пекарню купить хлеба, и Роли увидел ее через глазок над своим столом, благодаря которому он мог наблюдать за всем, что происходит в магазине. Он тут же вышел к прилавку и серьезно поздоровался с ней:

– Вижу тебя, Амелия.

Она улыбнулась и ответила:

– Я тоже вижу тебя, Роли Табака.

Казалось, что она пропела его имя, потому что придала ему музыкальности, какой Роли прежде никогда не слышал.

Она купила две буханки белого хлеба, но Роли не спешил, тщательно заворачивая каждую из них и отсчитывая пенни на сдачу так, словно это были золотые соверены.

– А как твое полное имя? – спросил он.

– Амелия Сигела.

– Где находится крааль твоего отца, Амелия Сигела?

– Мой отец умер, я живу с сестрой моего отца.

Она была учительницей в начальной школе Шарпвиля, и ей было двадцать лет. Когда Амелия ушла с хлебом, завернутым в газету, покачивая ягодицами под желтой юбкой европейского покроя, Роли вернулся к своему столу в маленьком кабинете и долго сидел, глядя в стену.

В пятницу Амелия Сигела снова пришла на собрание в заднюю комнату пекарни и в конце опять пела для всех. На этот раз Роли знал слова и подпевал ей. У него был хороший глубокий баритон, но голос Амелии украшал его и перекрывал красотой изумительного сопрано; и когда все стали расходиться, Роли отправился вместе с ней по темным улицам до дома ее тетушки на улице за школой.

Они постояли у двери, и Роли коснулся ее руки. Она была теплой и шелковистой под его пальцами. В воскресенье, когда Роли поехал на поезде в Дрейкс-фарм, чтобы подать отцу еженедельный отчет, он рассказал матери об Амелии Сигеле, и они вместе прошли в священную комнату, где его мать хранила семейных богов.

Мать Роли принесла в жертву черную курицу и говорила с вырезанными из дерева идолами, в особенности с тотемом прадеда Роли по материнской линии, и тотем ответил ей голосом, который могла слышать одна лишь мать Роли. Она серьезно его выслушала, кивая в ответ, а потом, когда они ели жертвенную курицу с рисом и зеленью, пообещала:

– Я поговорю с отцом за тебя.

В следующую пятницу после собрания Роли снова отправился провожать Амелию, но на этот раз, когда они проходили мимо школы, где она преподавала, он увлек ее в тень здания, и они стояли у стены очень близко друг к другу. Амелия не сделала попытки уклониться, когда он погладил ее по щеке, и Роли сказал:

– Мой отец посылает человека к твоей тете, чтобы договориться о цене брака.

Амелия молчала, и Роли продолжил:

– Но я попрошу его не делать этого, если ты не хочешь.

– Я очень этого хочу, – прошептала Амелия и медленно, чувственно потерлась об него, как кошка.

Лобола, плата за брак, составила двадцать голов скота, стоившего немалых денег, и Хендрик Табака сказал сыну:

– Ты должен заработать это, как приходится отрабатывать другим молодым людям.

Роли понадобилось бы три года, чтобы собрать нужную сумму; но когда он сообщил об этом Амелии, она улыбнулась и сказала:

– Каждый день заставляет меня все сильнее желать тебя. Представь теперь, каким будет мое желание через три года и каким сладким станет момент, когда желание осуществится.

Каждый день после обеда, когда уроки в школе заканчивались, Амелия заходила в пекарню и совершенно непринужденно бралась за работу, вставая за прилавок и продавая хлеб и круглые темные булочки. Потом, когда Роли закрывал магазин, она готовила ему ужин, и, после того как он утолял голод, они вместе шли к дому ее тети.

Амелия спала в крошечной комнатушке, не больше чулана, через коридор от своей тети. Они оставляли дверь открытой, Роли ложился на кровать вместе с Амелией, и они под одеялом играли в те сладкие игры, в которые обычаи и законы племени позволяли играть обручившимся парам. Роли было позволено осторожно, кончиками пальцев трогать маленький розовый бутон плоти, спрятанный между мягкими пушистыми складками, о котором рассказывал старый Ндламе в лагере посвящений. Девушки-коса не подвергались обрезанию, как женщины в некоторых других племенах, зато их учили искусству давать мужчине наслаждение, и, когда Роли уже не в силах был сдерживаться, она сжимала его пенис между скрещенными бедрами, избегая лишь последнего проникновения, которое традиции племени оставляли для брачной ночи, и искусно помогала ему освободиться от семени. Странно, но казалось, что каждый раз, когда она это делала, она не истощала чувства Роли, а, наоборот, наполняла колодец его любви к ней так, что он уже переливался через край.

Потом пришло время, когда Роли счел момент подходящим для проникновения «буйволов» в городок. С благословения Хендрика Табаки и под надзором Роли «буйволы» открыли первое незаконное питейное заведение в коттедже на дальней окраине городка, рядом с пограничной изгородью.

Заведением управляли двое «буйволов» из Дрейкс-фарм, которые прежде уже выполняли для Хендрика Табаки такую работу. Они знали все мелкие хитрости вроде добавления к спиртному разных составов, чтобы оно действовало сильнее, и держали в задней комнате одну-две девушки для тех мужчин, в которых выпивка пробуждала нежные чувства.

Однако Роли предостерег их насчет местной полиции, имевшей дурную репутацию, в особенности насчет одного из белых офицеров, мужчине с бледными глазами хищника, из-за которых его прозвали Нгви – Леопард. Он был суровым и жестоким служителем порядка, застрелившим четырех человек за то время, что служил в Шарпвиле, двое из которых были «буйволами», снабжавшими городок даггой.

Поначалу они были осторожными и бдительными, тщательно проверяли своих посетителей и выставляли дозорных на всех подходах к заведению, но потом, по мере того как проходили недели, а бизнес с каждой ночью все более расцветал, они немного расслабились. У них не было конкурентов. Другие питейные заведения быстро закрывались, а выпивохи страдали такой жаждой, что «буйволы» могли увеличить выручку в три и четыре раза против обычного.

Роли привозил в городок спиртное в своем маленьком синем пикапе, ящики закрывали мешками с мукой и бараньими тушами. В питейной он проводил как можно меньше времени, потому что даже минута задержки была опасна. Он обычно сгружал привезенное, забирал пустые бутылки и выручку и уезжал в течение получаса. Он никогда не подводил пикап к парадной двери коттеджа, останавливаясь в темном вельде за пограничной сеткой, а двое «буйволов» пробирались сквозь дыру в ограде и помогали ему выгрузить ящики с дешевым бренди.

Через какое-то время Роли понял, что питейная дает также возможность распространять листовки «Поко», которые он печатал на копировальном аппарате. И стал держать пачку таких листовок в коттедже, а те двое «буйволов», что управляли делом, и девушки, работавшие в задней комнате, получили приказ раздавать по одной всем посетителям.

В начале марта, вскоре после счастливого известия об отсрочке исполнения приговора Мозесу Гаме, а затем его замене пожизненным заключением, Собукве послал за Роли. Встреча произошла в одном из домов огромного черного поселения Соуэто. Это не был стандартный коттедж-кубик с плоской крышей, а скорее большое современное бунгало, расположенное в элитном районе городка, известном как «Беверли-Хиллз». Крыша дома была черепичной, при нем имелся плавательный бассейн, гараж на две машины, а большие зеркальные окна выходили на бассейн.

Когда Роли приехал на своем голубом пикапе, он увидел, что он не единственный приглашенный и вдоль тротуара уже выстроилось с дюжину других машин. Собукве позвал на это собрание всех своих полевых офицеров среднего звена, и в гостиной бунгало их набилось уже больше сорока.

– Товарищи! – обратился к ним Собукве. – Мы готовы напрячь свои мускулы! Вы много работали, теперь настало время собрать кое-какие плоды ваших трудов. Везде, где силен Панафриканский конгресс – не только в Витватерсранде, но и по всей стране, – мы намерены напугать белую полицию нашей силой. Мы собираемся провести массовую демонстрацию протеста против закона о пропусках…

Слушая речь Собукве, Роли вспоминал силу и влияние своего томящегося в тюрьме дяди, Мозеса Гамы, и гордился тем, что стал частью этой великолепной кампании. Пока Собукве излагал свои планы, Роли молча, но пылко решил, что в Шарпвиле, районе, за который он отвечает, эта демонстрация будет впечатляющей и мощной.

Он во всех подробностях рассказал Амелии и о собрании, и о том, что говорил Собукве. Ее милое круглое личико буквально сияло от волнения, когда она слушала, и потом она помогла Роли напечатать листовки с объявлением о демонстрации и сложить их в старые коробки из-под спиртного пачками по пять сотен.

В пятницу перед запланированной демонстрацией Роли повез груз спиртного в заведение «буйволов» и прихватил с собой коробку листовок. «Буйволы» уже ждали его в темноте, и один из них включил фонарик, чтобы показать пикапу дорогу к дыре в изгороди, а потом они разгрузили машину и перетащили коробки через границу городка.

В коттедже Роли пересчитал пустые и полные бутылки и сверил их число с наличностью в холщовом банковском мешке. Все сошлось, и Роли коротко поблагодарил двоих «буйволов», а затем заглянул в переднюю комнату, полную веселых шумных пьяниц.

Потом, когда открылась дверь ближайшей спальни и оттуда вышел здоровенный рабочий-басуто, довольно ухмыляясь и застегивая комбинезон, Роли проскользнул мимо него в комнатку. Девушка поправляла простыни на кровати. Обнаженная, она стояла спиной к Роли, наклонившись над постелью, но оглянулась через плечо и улыбнулась, узнав Роли. Он нравился всем девушкам. Она уже приготовила для него деньги, и Роли сосчитал их у нее на глазах. Проверить правильность суммы не было никакой возможности, однако за долгие годы Хендрик Табака приобрел особый инстинкт, чуя, когда девушки хитрили, и, получая деньги от Роли, всегда знал, не придержала ли какая-то немножко.

Роли дал ей коробку листовок, и девушка села рядом с ним на кровать, пока он читал ей одну из них.

– Я буду там в понедельник, – пообещала она. – И я расскажу всем моим мужчинам и каждому дам листок.

Она поставила коробку в шкаф, а потом вернулась к Роли и взяла его за руку.

– Останься ненадолго, – предложила она. – Я помассирую тебе спину.

Она была хорошенькой маленькой толстушкой, и Роли охватил соблазн. Амелия была традиционной девушкой нгуни и не страдала западным проклятием ревности. Вообще-то, она даже поощряла его принимать предложения других девушек.

– Если мне пока не позволено затачивать твое копье, пусть девушки для развлечений не дадут ему потускнеть к тому времени, когда я наконец получу разрешение ощутить его поцелуй.

– Давай, – подтолкнула Роли девушка и погладила его сквозь брюки. – Смотри-ка, кобра просыпается! – засмеялась она. – Позволь мне сжать ей шею!

Роли сделал шаг к кровати, смеясь вместе с девушкой, но внезапно застыл, и его смех оборвался. Из темноты донесся свист дозорного.

– Полиция, – резко произнес Роли. – Леопард…

Теперь уже отчетливо послышался шум мотора «лендровера», и свет фар мелькнул по дешевым занавескам на окне.

Роли прыгнул к двери. В передней комнате выпивохи ломились в двери и окна, стол, уставленный стаканами и пустыми бутылками, перевернулся, стекло разлетелось вдребезги. Роли растолкал паникующих и добрался до кухонной двери. Та была заперта, но он открыл ее своим ключом и проскользнул внутрь, снова заперев за собой.

Он выключил свет в коридоре, осторожно подошел к задней двери и положил ладонь на дверную ручку. Он не собирался делать ошибку и выскакивать во двор. Леопард был хорошо известен тем, что быстро стрелял. Роли выжидал в темноте, он слышал шум драки, крики и звуки ударов полицейских дубинок по плоти и костям и приготовился.

Вблизи за дверью он услышал легкие шаги, и вдруг ручку двери схватили с противоположной стороны и резко повернули. Человек снаружи старался открыть дверь, а Роли держал ее, и с той стороны ее с руганью потянули на себя всем весом.

Роли отпустил ручку и перенес усилия в противоположную сторону, бросившись на дешевую дощатую дверь так, что она с треском распахнулась. Он почувствовал, как дверь ударилась в человеческое тело, и мельком увидел фигуру в коричневом мундире, отлетевшую вниз по ступеням. А сам при этом, воспользовавшись силой инерции, прыгнул наружу, перескочив через полицейского, как барьер на беговой дорожке, и, пригнувшись, рванулся к дыре в проволочной изгороди.

Пролезая в нее, Роли оглянулся и увидел полицейского, стоящего на коленях. И хотя его лицо было искажено болью и гневом, Роли узнал его. Это был Нгви, убийца людей, и в его руке уже блеснул голубоватый револьвер, выхваченный из кобуры на поясе.

Страх придал скорости ногам Роли, и он помчался в темноту, но не забывал пригибаться и бросаться из стороны в сторону. Что-то пролетело у самой его головы, а грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам и заставил дернуть головой, и он снова пригнулся. Позади раздался еще один выстрел, но второй пули Роли не услышал, и теперь он уже видел впереди темные очертания «форда».

Он рухнул на сиденье и завел мотор. Не включая фар, он проскочил через край тротуара на дорогу и на всей скорости скрылся в ночи.

Потом Роли заметил, что до сих пор сжимает в левой руке холщовый мешок с деньгами, и испытал огромное облегчение. Отец разгневается из-за потери запаса спиртного, но его ярость возросла бы во много раз, если бы Роли потерял еще и деньги.

Соломон Ндули позвонил Майклу Кортни в редакцию новостей.

– У меня есть кое-что для вас, – сказал он Майклу. – Можете прямо сейчас приехать в редакцию «Ассегая»?

– Уже шестой час, – возразил Майкл. – И вечер пятницы. Я не смогу получить пропуск в ваш пригород.

– Приезжайте, – настаивал Соломон. – Я буду ждать вас у главных ворот.

Он и в самом деле уже ждал – высокая неуклюжая фигура, очки в стальной оправе… Ндули стоял под уличным фонарем рядом с главными воротами; и как только он прыгнул на переднее сиденье редакционной машины, Майкл передал ему пачку сигарет.

– Прикурите и для меня одну, – сказал он Соломону. – Я прихватил сэндвичи с сардинами и луком и пару бутылок пива. Они на заднем сиденье.

В Йоханнесбурге, да и во всей стране, если уж на то пошло, не было ни одного общественного места, где двое мужчин с разным цветом кожи могли бы посидеть или поесть вместе. Майкл медленно вел машину, бесцельно поворачивая с улицы на улицу, и они жевали сэндвичи и разговаривали.

– Панафриканский конгресс запланировал свою первую крупную акцию после того, как они откололись от Африканского национального конгресса, – сообщил Соломон, набив рот сардинами и луком. – В некоторых районах они заручились сильной поддержкой. В частности, в Кейптауне и на племенных территориях, даже кое-где в Трансваале. Они вовлекли всех молодых, которые недовольны миролюбием стариков. Они хотят последовать примеру Мозеса Гамы и сразиться с националистами лицом к лицу.

– Это безумие, – откликнулся Майкл. – Вы не можете сражаться с пистолетами-пулеметами и с бронетранспортерами «Сарацин», имея только кирпичи.

– Да, это безумие, но некоторые из этих молодых людей предпочитают умереть стоя, чем жить на коленях.

Они провели вместе около часа, обсуждая все, и наконец Майкл отвез Соломона обратно к главным воротам Дрейкс-фарм.

– Вот такие дела, друг мой. – Соломон открыл дверцу машины. – И если вы хотите иметь хорошую статью в понедельник, я бы посоветовал вам отправиться в окрестности Веренигинга. Панафриканский конгресс и «Поко» устроили свою крепость в Витватерсранде.

– Эватон? – уточнил Майкл.

– Да, Эватон будет одним из мест, за которыми стоит понаблюдать, – согласился Соломон Ндули. – Но у Панафриканского конгресса появился новый человек в Шарпвиле.

– Шарпвиль? – не понял Майкл. – Где это? Я никогда о нем не слышал.

– Всего двенадцать миль от Эватона.

– Найду на своей карте.

– Не стоит сомневаться, что поездка туда стоит трудов, – поощрил его Соломон. – Организатор от Панафриканского конгресса в Шарпвиле – один из молодых львов организации. Он устроит неплохое представление, можете быть уверены.

Манфред де ла Рей тихо спросил:

– Итак, сколько подкреплений мы можем выделить для станций-поселений в районе реки Вааль?

Генерал Дэни Леру покачал головой и обеими ладонями пригладил серебристые волосы на висках.

– У нас всего три дня, чтобы перебросить силы с отдаленных районов, но большинство из них понадобятся в Кейптауне. Это значило бы оголить отдаленные пункты и оставить их весьма уязвимыми.

– Сколько? – настойчиво переспросил Манфред.

– Пять или шесть сотен для Вааля, – с явной неохотой ответил Дэни Леру.

– Этого будет недостаточно, – проворчал Манфред. – Значит, все станции усилим лишь слегка, но главные силы будем держать в мобильном резерве, чтобы бросить их туда, где появится намек на неприятности.

Он сосредоточился на карте, что была расстелена на столе в диспетчерской полицейского управления на Маршал-сквер.

– Какие основные центры опасности на Ваале? – осведомился он.

– Эватон, – без колебаний ответил Дэни Леру. – Там всегда возникают беспорядки, а еще Вандербийль-парк.

– А что насчет Шарпвиля? – спросил Манфред и помахал плохо отпечатанной листовкой, которую держал свернутой в правой руке. – Что насчет вот этого?

Генерал ответил не сразу, сделав вид, что изучает оперативную карту, пока обдумывал ответ. Он отлично знал, что подрывные листовки были обнаружены капитаном Лотаром де ла Реем, и знал, какие чувства испытывает министр к своему сыну. Вообще-то, Дэни Леру разделял общее высокое мнение о Лотаре, поэтому ему не хотелось как-то принизить его или задеть министра.

– Да, в Шарпвиле и вокруг него могут начаться беспорядки, – уступил он. – Но это маленький городок, и он всегда был очень мирным. Мы вполне можем ожидать, что наши люди там отлично справятся, и я не вижу непосредственной опасности. Полагаю, мы можем отправить туда для поддержки двадцать или тридцать человек, но главные усилия сосредоточить на городах покрупнее, имеющих более бурную историю бойкотов и забастовок.

– Отлично, – согласился наконец Манфред. – Но я хочу, чтобы вы имели не меньше сорока процентов сил в резерве, чтобы их можно было быстро перебросить в любое место, где неожиданно вспыхнет бунт.

– А что насчет оружия? – спросил Дэни Леру. – Я собираюсь выдать всем подразделениям автоматическое оружие.

Он произнес утверждение как вопрос, и Манфред кивнул:

– Ja, мы должны быть готовы к худшему. Нашим врагам чудится, будто мы на грани капитуляции. Даже наши собственные люди начинают пугаться и смущаться. – Его голос понизился, но тон стал жестче и решительнее. – Мы должны это изменить. Мы должны раздавить этих людей, которые желают растерзать и разрушить все, за что мы стоим, и погрузить эту страну в кровопролитие и анархию.

Центры поддержки Панафриканского конгресса были разбросаны по всей стране, от восточных племенных территорий в Сискее и Транскее до южной части огромного промышленного треугольника вдоль реки Вааль, и в тысяче миль к югу от него, в черных поселениях Ланга и Ньянга, где обосновалась наибольшая часть рабочих-мигрантов, что обслуживали великий Кейптаун.

На всех этих территориях воскресенье, 20 марта 1960 года, стало днем лихорадочной подготовки и планирования, а также особых ожиданий. Как будто все наконец поверили, что в этом новом десятилетии начнутся огромные перемены.

Радикалы преисполнились чувством безграничной надежды, пусть иррациональной, и почему-то не сомневались, что правительство националистов находится на грани краха. Они ощущали, что весь мир с ними, что эпоху колониализма уносит ветер перемен и что после десятка лет масштабной политической работы чернокожих лидеров время освобождения наконец близко. Им только и требовалось, что в последний раз как следует поднажать, и стены апартеида сровняются с землей, раздавив архитектора зла Фервурда и его строителей, возводивших эти бастионы.

Роли Табака тоже переполнялся этой прекрасной эйфорией, когда он со своими людьми ходил по поселению, от коттеджа к коттеджу, с одним и тем же сообщением: «Завтра мы встанем как один. Никто не выйдет на работу. Не будет никаких автобусов, а тех, кто попытается добраться до города пешком, на дороге встретят поко. Имена тех, кто не подчинится Панафриканскому конгрессу, станут известны, и они будут наказаны. Завтра мы заставим белую полицию бояться нас».

Они трудились так весь тот день, и к вечеру все жители городка, каждый мужчина и каждая женщина, были предупреждены, чтобы не выходили на работу и рано утром в понедельник собрались на открытом пространстве рядом с новым полицейским участком.

– Мы заставим белую полицию бояться нас! Мы хотим, чтобы туда пришли все. А если не придете, мы вас найдем.

Амелия работала так же упорно и неустанно, как и Роли, и так же не утомлялась и была взволнована, когда они забежали в заднюю комнату пекарни, чтобы наскоро перекусить.

– Завтра мы увидим, как встает солнце свободы! – заявил ей Роли, подчищая свою тарелку кусочком хлеба. – Но мы не можем позволить себе спать. Этой ночью предстоит еще много работы. – Он взял Амелию за руку. – Наши дети родятся свободными, и мы проживем жизнь вместе как люди, а не как животные.

И он повел ее в городок, на который уже опускалась тьма, чтобы продолжить подготовку к великому дню, ожидавшему их.

Они собирались группами на углах улиц, энергичные молодые люди, и Роли с Амелией объясняли им обязанности на завтрашний день, отбирая тех, кто должен будет пикетировать дорогу, ведущую от Шарпвиля к Веренигингу.

– Вы никого не должны пропускать. Никто не должен покинуть городок, – говорил им Роли. – Все жители должны выйти как один, когда мы отправимся завтра утром большой колонной к полицейскому управлению.

И он убеждал их:

– Вы должны говорить людям, что бояться нечего. Говорите, что белая полиция не может их тронуть, что белое правительство скоро выступит с заявлением об отмене закона о пропусках. Говорите людям, что они должны радоваться и ничего не бояться, что они должны петь песни свободы, которым научил их Панафриканский конгресс.

После полуночи Роли собрал самых своих преданных и надежных людей, включая двоих «буйволов» из питейного заведения, и они отправились по домам черных водителей автобусов и такси и подняли их с постелей.

– Завтра никто не покинет Шарпвиль, – говорили им. – Но мы не доверяем вам, вы можете подчиниться белым начальникам. Поэтому мы будем вас сторожить, пока не начнется демонстрация. И вместо того чтобы сесть за руль ваших автобусов и такси и увозить прочь людей, вы отправитесь вместе с ними к полицейскому управлению. Мы позаботимся о том, чтобы вы это сделали. А сейчас пойдемте с нами.

Когда первые признаки рассвета появились на восточном небосклоне, Роли сам взобрался на телефонный столб у пограничной изгороди и перерезал провода. Спустившись, он рассмеялся и сказал Амелии:

– Теперь наш друг Леопард не сумеет легко позвать на помощь!

Капитан Лотар де ла Рей остановил свой «лендровер» у санитарной линии, в тени, подальше от уличных фонарей, и, выйдя из машины, осторожно подошел к углу улицы.

Он прислушался к ночи. За годы службы в Шарпвиле он научился оценивать пульс и настроение городка. Он позволил своим чувствам и инстинктам освободиться от влияния рассудка и почти сразу ощутил дикое возбуждение и некое ожидание, охватившее поселение. Все казалось тихим, когда Лотар прислушивался. Он слышал только собак. Они беспокоились, одни поблизости, другие вдали, подвывали и лаяли, и в этих звуках чувствовалась некая настойчивость. Собаки видели и чуяли движение групп и одиноких фигур в тени. Люди спешили куда-то по тайным делам.

Потом он расслышал и другие звуки, негромкие, как стрекотание ночных насекомых. Свист дозорных, наблюдающих за его патрулями, и ответные сигналы уличных банд. В одном из коттеджей поблизости нервно закашлялся мужчина, не в состоянии заснуть, в другом капризно захныкал ребенок, и его тут же успокоил нежный женский голос.

Лотар осторожно двигался в тени, прислушиваясь и наблюдая. Даже если бы он не был предупрежден листовками, все равно понял бы, что этой ночью взвинченный городок не спит.

Лотар вовсе не страдал избытком воображения или юношеским романтизмом, но, бродя по темным улочкам, он вдруг ярко представил, как его предки так же делали свою нелегкую работу. Он увидел, как они, бородатые, в серой домотканой одежде, вооруженные длинными древними ружьями, оставляли укрытие укрепленного лагеря и выходили в одиночку на разведку в африканскую ночь, высматривая врага, swartgevaar, черную угрозу. Они подкрадывались к бивуакам, где черные воины-импи лежали на своих боевых щитах, ожидая рассвета, чтобы броситься на фургоны. Его нервы щекотало от этих атавистических воспоминаний, он словно слышал ритмичную боевую песнь племен, стук ассегаев по щитам из сыромятной кожи, топот босых ног и громыхание боевых погремушек на запястьях и лодыжках, когда черные враги подбирались к фургонам переселенцев для нападения на рассвете.

В его воображении плач беспокойного ребенка в соседнем коттедже превратился в предсмертные крики бурских детишек в Уинене, где черные воины-импи ринулись с холмов, чтобы перебить весь лагерь буров.

Он содрогнулся в темноте, осознав, что хотя очень многое изменилось с тех пор, но многое все же осталось прежним. Черная опасность все еще существовала, становясь с каждым днем все более сильной и зловещей. Он видел вызывающие взгляды молодых хулиганов, с важным видом слонявшихся по улицам, и слышал воинственные названия, которые они произносили: «Народное копье» и «Чистокровные». И этой ночью сильнее, чем всегда, он понимал опасность и знал, в чем состоит его долг.

Лотар вернулся к «лендроверу» и медленно поехал по улицам. Снова и снова он замечал маленькие группы темных фигур, но когда он направлял на них свет фар, они таяли в ночи. И куда бы он ни направился – везде слышал предупреждающие свистки где-то там, в темноте, и его нервы напряглись до предела. Когда он встретил один из своих пеших патрулей, то увидел, что констебли также напряжены и им не по себе.

Когда наконец утро окрасило небо на востоке бледно-желтыми красками и приглушило свет уличных фонарей, Лотар поехал обратно. В этот час улицам следовало бы наполниться жителями, спешащими на работу, но они оставались пустыми и молчаливыми.

Лотар добрался до автобусной станции, но и там тоже было почти пусто. Лишь несколько молодых людей болтались у ограды. Ни одного автобуса. Пикетчики открыто и нагло таращились на полицейскую машину, когда Лотар медленно проезжал мимо них.

Двигаясь вдоль пограничной изгороди к главным воротам, он внезапно издал восклицание и резко остановил «лендровер». С одного из столбов безвольно свисали провода до самой земли. Лотар вышел из машины, чтобы осмотреть повреждение. Он приподнял конец медного провода и сразу понял, что тот аккуратно перерезан. Лотар бросил его и медленно вернулся к машине.

Перед тем как сесть на водительское место, он посмотрел на наручные часы. Десять минут шестого. Формально он заканчивал дежурство в шесть, но сегодня не собирался оставлять пост. Он знал свой долг. Он знал, что предстоит долгий и опасный день, и собрался с духом, чтобы встретить его.

В то утро понедельника, 21 марта 1960 года, за тысячу миль от Шарпвиля, в пригородах Кейптауна Ланге и Ньянге, начали собираться толпы. Шел дождь. Холодный северо-западный ветер дул с моря, остужая пыл большинства, но к шести утра у квартала холостяков в Ланге собралась толпа почти в десять тысяч человек, готовая начать шествие к полицейскому участку.

Полиция предвидела их появление. В течение выходных правоохранители серьезно нарастили силы, и все офицеры и младшие чины получили пистолеты-пулеметы «стен». Еще в начале широкой дороги, на которой собралась толпа, появился колесный бронетранспортер «Сарацин» тускло-зеленой военной окраски, и полицейский офицер обратился к толпе через громкоговоритель. Он сказал, что все массовые собрания запрещены и что шествие к полицейскому участку будет рассмотрено как нападение.

Чернокожие лидеры вышли вперед и начали переговоры с полицией, и в конце концов согласились распустить толпу, но предупредили, что в этот день все равно никто не выйдет на работу и что в шесть вечера состоится другое массовое собрание. Когда вечером начали собираться люди, полиция явилась уже на нескольких «Сарацинах» и приказала всем разойтись. Люди остались стоять на месте, и полицейские пустили в ход дубинки. Толпа ответила тем, что начала швырять в полицейских камни и ринулась на них всей массой. Командир отдал команду открыть огонь, «стены» выпустили потоки пуль, и демонстранты рассеялись, оставив двоих убитыми.

После этого последовали недели беспорядков и демонстраций по всему полуострову, и кончилось это массовым шествием в десять тысяч чернокожих. На этот раз они добрались до штаб-квартиры полиции на Каледон-сквер, но разошлись, когда их вождям пообещали встречу с министром юстиции. Когда же лидеры явились на эту встречу, их арестовали по приказу Манфреда де ла Рея, министра полиции, а поскольку полицейские резервы к этому времени оказались почти истощены, на помощь местной полиции бросили солдат и моряков, и за три дня черные поселения были плотно окружены.

В Кейптауне борьба закончилась.

В Вандербийль-парке, в десяти милях от Веренигинга, и в Эватоне, известных центрах политической активности чернокожих, 21 марта, в понедельник, на рассвете начали собираться толпы.

К девяти утра тысячи протестующих отправились к местным полицейским участкам. Однако далеко уйти им не удалось. Здесь, как и в Кейптауне, полиция уже получила подкрепление, бронетранспортеры «Сарацин» встретили шествующих на дороге, из громкоговорителей прозвучал приказ разойтись. Стройные ряды демонстрантов смешались, рассыпались на неуверенные группы, к которым бесплодно взывали вожаки, и полицейские машины угрожающе двинулись вперед, оттесняя людей, и наконец их стали разгонять с помощью дубинок.

Затем внезапно небо заполнилось ужасающим грохотом, и все черные лица обратились вверх. Всего в сотне футов над их головами промчался реактивный истребитель «сейбр» Военно-воздушных сил Южной Африки; люди никогда не видели современных истребителей, да еще летящих так низко, и вид самолета, как и звук его моторов, лишал людей мужества. Толпа начала разбегаться, и ее лидеры растерялись.

Роберт Собукве тоже отправился к полицейскому участку в Орландо в более крупном поселении Соуэто. Оно находилось в пяти милях от его дома в Мофоло; и хотя по пути к нему присоединились небольшие группы людей, их собралось меньше сотни, когда они добрались до участка и предложили их арестовать за нарушение закона о пропусках.

В большинстве других центров не было ни демонстраций, ни арестов. В Претории к полицейскому участку округа Геркулес подошли всего шестеро мужчин без пропусков и потребовали, чтобы их арестовали. Веселый дежурный офицер услужливо записал их имена, а потом отправил домой.

Почти во всем Трансваале все прошло без особых осложнений и взрывов – но только не в Шарпвиле.

Роли Табака не спал всю ночь, он даже не прилег до самого рассвета, чтобы отдохнуть, а все это время провел на ногах, убеждая, подбодряя и организовывая.

Теперь, в шесть утра, он был на автобусной станции. Ворота все еще оставались запертыми, во дворе молчаливыми рядами стояли длинные нескладные машины, а трое встревоженных контролеров ждали во дворе, когда же наконец появятся водители. Автобусы должны были выйти в первый рейс в половине пятого утра, и сейчас уже не оставалось надежды, что они впишутся в расписание.

Со стороны поселения на пустынной дороге появилась одинокая фигура, трусцой бежавшая к воротам, и контролеры автобусной компании, ждавшие внутри двора, радостно бросились вперед, чтобы заранее открыть ворота. На мужчине была коричневая шоферская кепка с козырьком с яркой медной эмблемой компании спереди.

– Ха, – мрачно проворчал Роли. – Одного мы упустили.

И он подал своим людям знак перехватить шофера.

Тот увидел впереди молодых людей и резко остановился.

Роли не спеша подошел к нему и с улыбкой спросил:

– Куда это ты идешь, дядюшка?

Мужчина не ответил, только нервно огляделся по сторонам.

– Ты ведь не собираешься вести куда-то свой автобус, нет? – не отставал Роли. – Ты ведь слышал приказ Панафриканского конгресса, на него все должны были обратить внимание, разве не так?

– Мне нужно кормить детей, – угрюмо проворчал мужчина. – И я проработал двадцать пять лет, не пропустив ни дня.

Роли с печальным видом покачал головой:

– Да ты дурак, старина. Я прощаю тебя за это – тебя нельзя винить за то, что у тебя в голове завелся червяк, сожравший твой мозг. Но ты еще и предатель своего народа. За это я тебя простить не могу. – И он кивнул молодым людям.

Те схватили мужчину и уволокли в кусты у дороги.

Шофер отбивался, но они были молодыми и сильными, к тому же их было много, и он кричал под их ударами, а немного погодя, когда он затих, его оставили в пыльной сухой траве. Роли не испытывал ни жалости, ни угрызений совести, отходя прочь. Тот человек был предателем, и он может считать себя счастливчиком, если переживет наказание, чтобы рассказать детям о своем предательстве.

Пикетчики у конечной автобусной станции заверили Роли, что лишь несколько пассажиров пытались нарушить бойкот, но разбежались, едва завидев пикеты.

– А кроме того, – сказал Роли один из них, – все равно ни один автобус не подошел к остановке.

– Вы все отлично начали этот день, – обратился к ним Роли. – А теперь давайте двинемся дальше, чтобы приветствовать солнце нашей свободы, как только оно взойдет.

По пути они собрали всех пикетчиков, а на углу возле школы их ждала Амелия с учениками и школьными работниками. Она увидела Роли и, смеясь, подбежала к нему. Дети хихикали и визжали от возбуждения, радуясь неожиданному освобождению от скучных уроков, и они вприпрыжку последовали за Роли и молодыми пикетчиками, когда те продолжили путь.

Из каждого коттеджа, мимо которого они проходили, появлялись люди, и когда они видели смеющихся детей, то сразу заражались их весельем. Среди них были и мужчины с седыми головами, и молодые матери с привязанными к спинам младенцами, и старые женщины в кухонных фартуках, ведущие с собой детишек, а потом к ним присоединились люди в комбинезонах сталелитейной компании и клерки в деловых костюмах, и посыльные, и помощники продавцов, и мелкие служащие из администрации, помогавшие проведению законов апартеида. Вскоре дорога за Роли и его товарищами превратилась в людскую реку.

Когда они подошли к открытой площади, то увидели, что там уже собралось огромное количество людей и что с улиц, ведущих к площади, с каждой минутой подходили все новые и новые группы.

– Пять тысяч? – спросил Амелию Роли, а она сжала его руку, пританцовывая от возбуждения.

– Больше. Должно быть больше – десять тысяч, даже пятнадцать. О Роли, я так горжусь и радуюсь! Посмотри на наших людей – разве не прекрасно видеть их всех здесь? – Она с восхищением посмотрела на него снизу вверх. – И я так горжусь тобой, Роли! Без тебя эти люди никогда не осознали бы своих страданий, никогда не набрались бы храбрости сделать что-то такое, чтобы изменить свою судьбу, но посмотри на них сейчас!

Когда Роли двинулся вперед, многие, узнав его, уступали ему дорогу, и люди стали выкрикивать его имя, называя его братом и товарищем.

На краю площади лежала груда старых кирпичей и щебенки, оставленная строителями, и Роли направился к ней, а потом забрался на нее и вскинул руки, призывая к тишине.

– Мой народ, я принес вам весть от Роберта Собукве, отца Панафриканского конгресса, и он говорит вам: «Помните Мозеса Гаму! Помните всю боль и тяготы вашей пустой жизни! Помните нищету и угнетение!»

Толпа взревела, вскинув сжатые кулаки или поднимая большой палец, и все кричали: «Amandla!» и «Гама!». Прошло некоторое время, прежде чем Роли снова смог заговорить.

– Мы сожжем наши пропуска! – Он взмахнул книжечкой своего пропуска, продолжая: – Мы разведем костры и сожжем домпас. А потом все как один подойдем к полицейскому управлению и потребуем нас арестовать. После этого от нашего имени выступит Роберт Собукве… – На Роли снизошло вдохновение, и он радостно продолжил: – А потом полиция увидит, что мы все – люди, и они станут бояться нас. Никогда больше они не заставят нас показывать домпас, мы будем свободными людьми, как наши предки до того, как на эту землю явились белые люди!

Роли и сам почти поверил своим словам. Все казалось таким логичным и простым.

Они разожгли костры, десятки по всей площади, сложив их из сухой травы и смятых газет, а затем собрались вокруг них и бросили в огонь свои пропуска. Женщины начали пританцовывать, покачивая бедрами, и мужчины танцевали вместе с ними, а дети носились у них под ногами, и все пели песни свободы.

Был уже девятый час, когда они наконец решили двинуться дальше, и вся огромная масса людей потянулась, словно гигантский змей, к полицейскому управлению.

Майкл Кортни наблюдал, как демонстрация в Эватоне постыдно рассосалась, и из телефонной будки позвонил в полицейский участок Вандербийль-парка, чтобы узнать: после того как на демонстрантов обрушились полицейские дубинки, там тоже все затихло. Когда же он попытался дозвониться до полиции Шарпвиля, ему это не удалось, хотя он спустил в щель для монет почти десять шиллингов и провел в будке сорок бессмысленных минут. В конце концов он с отвращением сдался и вернулся в маленький автомобиль «моррис»-универсал, который бабушка подарила ему на последний день рождения.

Он отправился обратно в Йоханнесбург, готовясь встретиться с сарказмом Леона Хербштайна. «Значит, ты получил отличную историю несостоявшегося бунта. Поздравляю, Майки, я знал, что могу на тебя положиться».

Майкл поморщился и закурил новую сигарету, чтобы успокоиться, но когда он доехал до пересечения с главным шоссе и увидел знак «Веренигинг – 10 миль», а под ним знак поменьше – «Поселение Шарпвиль», то, вместо того чтобы повернуть к Йоханнесбургу, повернул на юг, и «моррис» весело покатил по странно пустой и безлюдной дороге.

Лотар де ла Рей держал в своем столе туалетный набор с бритвой и зубной щеткой. Вернувшись в управление, он умылся и побрился над раковиной в мужском туалете и почувствовал себя освеженным, хотя чувство зловещей тревоги, охватившей его во время ночного патрулирования, не уходило.

Сержант в комнате дежурных отсалютовал, когда вошел Лотар.

– С добрым утром, сэр, вы передаете дежурство?

Но Лотар покачал головой.

– Коммандант уже пришел?

– Да, десять минут назад.

– Ночью, после полуночи, поступали какие-то звонки, сержант?

– Нет, раз уж вы напомнили, сэр… не было. Забавно, да?

– Не так уж забавно… телефонные провода перерезаны. Могли бы и заметить это по журналу записей, – рявкнул на него Лотар и направился к кабинету командира части.

Тот с мрачным видом выслушал доклад Лотара.

– Ja, Лоти. Ты хорошо поработал. Не по душе мне все это. У меня дурное предчувствие с тех пор, как ты нашел эти проклятые листовки. Им следовало бы прислать к нам побольше людей, а не просто двадцать этих необученных новичков. Они должны были дать опытных людей нам, вместо того чтобы отправлять их в Эватон и на другие участки.

– Я вызвал пешие патрули, – решительно произнес Лотар.

Он совершенно не желал выслушивать жалобы на решения старших по званию. Он знал, что на все есть веские причины.

– Думаю, мы должны собрать всех наших людей здесь, в управлении, – добавил он. – Сосредоточить силы.

– Ja, согласен, – кивнул командир.

– А что насчет оружия? Открыть оружейную?

– Ja, Лоти. Думаю, ты можешь действовать по своему усмотрению.

– И мне бы хотелось поговорить с людьми до того, как я снова выйду в патруль.

– Отлично, Лоти. Скажи им, что у нас все под контролем. Они должны просто подчиняться приказам, и все будет хорошо.

Лотар отдал честь и ушел в дежурку.

– Сержант, я хочу выдать оружие всем белым полицейским.

– Пистолеты «стен»? – Сержант явно удивился.

– И по четыре запасные обоймы на каждого, – кивнул Лотар. – Я подпишу приказ в журнале дежурств.

Сержант отдал ему ключи, и они вместе прошли к оружейной комнате, отперли и распахнули тяжелую стальную дверь фирмы «Чабб». Пистолеты-пулеметы «стен» лежали на стойке у боковой стены. Дешевые маленькие изделия из штампованной стали, они выглядели как игрушки, но стреляли девятимиллиметровыми пулями «парабеллум», способными убить человека так же легко, как наилучшие произведения Парди или винтовки «маузер».

Присланное подкрепление почти полностью состояло из курсантов полицейского колледжа, это были свежевыбритые, короткостриженые, энергичные юноши, с благоговением смотревшие на капитана, когда тот говорил им:

– Мы ожидаем неприятностей. Поэтому вы здесь. Вы получите «стены», и это уже ответственность, к которой вы должны отнестись очень серьезно. Ждите приказов, ничего не предпринимайте без них. Но когда получите – выполняйте быстро!

Он взял с собой одного из констеблей и поехал к главным воротам черного поселения, положив «стен» рядом с собой на сиденье. Был уже седьмой час утра, но улицы пустовали. По пути Лотар увидел меньше полусотни людей, и все они спешили в одном направлении. Грузовик ремонтной почтовой службы ждал у ворот, и Лотар проводил его туда, где нашел перерезанный провод. Он подождал, пока монтер заберется на столб и соединит концы, потом проводил грузовик обратно к воротам. Прежде чем выехать на широкую улицу, что вела к полицейской части, Лотар свернул на обочину и заглушил мотор.

Констебль на заднем сиденье поерзал на месте и начал что-то говорить, но Лотар шикнул на него: «Тихо!» – и констебль умолк. Они сидели так несколько секунд, потом Лотар нахмурился.

Издали донесся некий звук, словно шум моря, мягкий шелест, и Лотар открыл дверцу «лендровера» и вышел из машины. Звук походил на шелест ветра в высокой траве, и Лотар ощутил подошвами ног легкую вибрацию.

Он быстро прыгнул обратно в «лендровер» и помчался к следующему перекрестку, а там повернул к большой открытой площади и школе. Звук нарастал, он уже слышал его сквозь гудение мотора. Он опять повернул на следующем углу – и затормозил так резко, что «лендровер» содрогнулся и подпрыгнул.

Впереди дорога от края до края была перекрыта сплошной людской массой. Они шли плечом к плечу, шеренга за шеренгой, тысяча за тысячами, и когда увидели впереди полицейскую машину, над толпой взлетел громкий возглас: «Amandla!» – и люди бросились вперед.

На мгновение Лотар был парализован потрясением. Он ведь не был неким необычным существом, супергероем, не знающим страха. Он близко познал страх, когда находился на шумном поле для игры в регби, ожидая натиска мускулистых тел, а также на молчаливых улицах черного поселения, когда гонялся ночью за опасными преступниками. Он побеждал эти страхи и ощущал странное возбуждение от таких побед. Но на этот раз случилось нечто новое.

Он столкнулся не с человеком, а с неким чудовищем. Тварью с десятью тысячами глоток и двадцатью тысячами ног, ползучим, лишенным рассудка монстром, проревевшим бессмысленное слово и не имевшим ушей, чтобы слышать, или разума, чтобы соображать. Это была толпа, и Лотар испугался. Инстинкт требовал от него развернуть «лендровер» и умчаться под защиту полицейской части. И он уже даже успел коснуться рычага передач, но тут взял себя в руки.

Он оставил мотор работающим и открыл дверцу, а констебль на заднем сиденье крепко выругался охрипшим от ужаса голосом:

– Твою мать, давайте убираться отсюда!

Это помогло Лотару собраться с духом, и он преисполнился презрения к собственной слабости. Как делал уже много раз, он подавил страх и взобрался на капот «лендровера».

Он намеренно оставил «стен» в машине и даже не стал расстегивать кобуру с револьвером на поясе. Единственный выстрел ничего не дал бы против этого расползшегося урода.

Лотар поднял руки и закричал:

– Стойте! Вы должны вернуться обратно! Это приказ полиции!

Но его слова потонули в многоголосом реве монстра, и тот быстро приближался. Люди в передних рядах побежали к Лотару, а задние кричали и торопили их.

– Вернитесь! – проревел Лотар, но ряды словно не слышали, они были уже недалеко.

Лотар видел выражение лиц ближайших людей, они смеялись, но Лотар знал, как быстро меняется настроение африканцев, насколько близко за улыбками в африканских сердцах кроется жестокость. Он понял, что не сможет их остановить, они подошли слишком близко, они были слишком возбуждены, и он видел, что его присутствие лишь разжигает их, им достаточно было одного вида полицейского мундира.

Он спрыгнул с капота, поспешно забрался в кабину, стремительно развернул «лендровер» задним ходом, а затем рванул машину вперед, когда вожаки уже находились на расстоянии вытянутой руки.

Он изо всех сил жал на акселератор. До полицейского участка было почти две мили. Быстро подсчитав, как скоро толпа доберется туда, Лотар сразу мысленно подготовил приказы, которые следовало отдать, и решил, какие дополнительные меры предосторожности необходимы для обеспечения безопасности участка.

Внезапно на дороге перед ним появилась другая машина. Лотар этого не ожидал и, резко взяв в сторону, чтобы избежать столкновения, увидел, что это «моррис»-универсал с лакированным кузовом. За рулем сидел молодой белый мужчина.

Лотар притормозил и открыл боковое окно машины.

– Куда, черт подери, вы собрались? – закричал он.

Водитель «морриса» высунулся в окно и вежливо улыбнулся:

– С добрым утром, капитан.

– У вас есть разрешение на въезд в поселение?

– Да, хотите взглянуть?

– Нет, черт побери! Разрешение аннулировано. Вам приказано немедленно покинуть городок, слышите?

– Да, капитан, я слышу.

– Здесь ожидаются неприятности, – настаивал Лотар. – Вам грозит опасность. Я приказываю вам немедленно уехать ради вашей собственной безопасности.

– Прямо сейчас, – согласился Майкл Кортни, и Лотар поспешил дальше.

Майкл проводил его взглядом через зеркало заднего вида и, когда «лендровер» скрылся из вида, закурил сигарету и преспокойно поехал в том же направлении, откуда с такой отчаянной скоростью умчалась полицейская машина. Волнение капитана полиции подтвердило, что он движется в правильную сторону, и Майкл довольно улыбнулся, услышав далекий звук множества голосов.

В конце проспекта он повернул на звук, а потом съехал на обочину и заглушил мотор. Он сидел за рулем и смотрел вперед, на огромную толпу, что лилась по улице в его сторону. Майкл не боялся, он был отстранен – наблюдатель, но не участник; и когда толпа приблизилась, он стал жадно всматриваться в лица, стараясь не упустить ни единой подробности, уже составляя фразы, чтобы описать происходящее, и тут же заносил их в блокнот.

Впереди – молодые люди, с ними много детей, все улыбаются, смеются и поют…

Они увидели Майкла в припаркованном «моррисе» и окликали его, показывая поднятые большие пальцы.

Доброжелательность этих людей всегда изумляет меня, – записал Майкл. – Их жизнерадостность и отсутствие личной антипатии к нам, правящим белым…

Перед колонной, опередив ее на несколько шагов, шел красивый молодой человек. Он двигался длинным уверенным шагом, и девушке рядом с ним приходилось почти бежать вприпрыжку, чтобы за ним успевать. Она держала его за руку, и зубы у нее были ровными и очень белыми, они сияли на фоне темного круглого, как луна, лица. Она улыбнулась Майклу и помахала ему рукой, проходя мимо.

Толпа разделилась на два потока, обтекая стоящий «моррис». Кое-кто из детей задержался, чтобы прижаться личиками к окнам машины и уставиться на Майкла, а когда он ухмыльнулся и скорчил им рожу, они взвизгнули от смеха и побежали дальше. Один или двое марширующих хлопнули ладонями по крыше автомобиля, но это было скорее веселое приветствие, чем враждебный жест, эти люди даже не замедлили шага, они шли за своими молодыми вождями.

Долгие минуты толпа текла и текла мимо, потом наконец остался лишь ее хвост – отставшие, проспавшие, калеки и старики, с трудом тащившиеся по дороге, и Майкл запустил мотор «морриса» и развернулся на улице на сто восемьдесят градусов.

Он поехал за толпой на самой малой скорости, держа руль одной рукой, а другой продолжая делать записи в блокноте, лежавшем на колене.

Примерное количество сейчас – от шести до семи тысяч, но постоянно подходят еще люди. Старик на костылях, с женой, которая его поддерживает, малыш в короткой рубашонке, из-под которой торчит его попка. Пританцовывающая женщина с портативным радиоприемником на голове, из которого звучит рок-н-ролл. Много людей сельского вида; возможно, они здесь нелегально, босые, несут одеяла. Пение звучит удивительно гармонично. Еще много хорошо одетых и явно образованных людей, на некоторых правительственные униформы, почтальоны, водители автобусов, рабочие в комбинезонах – из сталелитейной и угольной компаний. В кои-то веки прозвучал призыв, который услышали все, а не только политизированное меньшинство. Чувство волнения и наивных ожиданий буквально ощутимо. Теперь песня меняется – она началась во главе колонны, но остальные быстро подхватили ее. Все поют, скорбно, трагично, и нет необходимости понимать слова. Это жалоба…

Идущая во главе демонстрации Амелия пела с таким жаром, что из ее больших темных глаз сами собой катились слезы, поблескивая на щеках.

Дорога длинна,

Наша ноша тяжка,

Долго ль еще нам идти…

Веселье понемногу затихло, и тысячи голосов слились в бесконечном стоне боли:

Долго ль еще нам страдать?

Долго ли, долго?

Амелия крепко сжимала руку Роли и пела всем сердцем и всей душой, когда они завернули за последний угол. Впереди, в конце длинной аллеи, виднелась сетчатая изгородь, окружавшая полицейскую часть.

Затем в плотной кобальтовой синеве неба высокогорного вельда над железной крышей полицейского участка появились крошечные темные точки. Поначалу они казались птичьей стаей, но, приближаясь, увеличивались с невероятной скоростью и сверкали в первых лучах утреннего солнца молчаливой угрозой.

Первые ряды колонны остановились, и шедшие сзади наталкивались на передних и тоже начали останавливаться. Все лица теперь были обращены к угрожающим машинам, которые надвигались на них с акульими мордами и раскинутыми остроконечными крыльями, такие стремительные, что обгоняли шум собственных моторов.

Ведущий «сейбр» снизился еще больше, едва не задев крышу полицейского участка, и остальные самолеты последовали за ним. Пение оборвалось, сменившись тишиной, потом раздались первые вскрики страха и неуверенности. Огромные воздушные машины одна за другой проносились над головами людей. Казалось, они уже так низко, что можно поднять руку и коснуться их, а рвущий уши грохот их моторов был физически невыносим и заставлял людей падать на колени. Кто-то съежился в дорожной пыли, другие распластались и закрыли головы руками, кто-то повернулся и попытался бежать, но им помешали плотные ряды стоящих сзади, и демонстрация рассыпалась, превратившись в растерянную людскую массу. Мужчины кричали, женщины причитали, а кто-то из детей пронзительно визжал и плакал от ужаса.

Серебристые самолеты поднялись выше и резко развернулись, обходя демонстрацию и готовясь к следующему заходу; их двигатели гремели, волны грохота катились в небе.

Роли и Аманда были среди тех немногих, кто остался на месте. Теперь Роли кричал:

– Не бойтесь, друзья! Они ничего вам не сделают!

Амелия подхватила его призыв и обратилась к детям:

– Они не причинят вам вреда, мои малыши! Они хорошенькие, как птички! Вы только посмотрите, как они блестят на солнце!

И дети сдержали страх, а некоторые даже неуверенно захихикали.

– Они снова летят сюда! – закричал Роли. – Помашите им, вот так!

Он подпрыгнул и засмеялся, и другие молодые люди сразу последовали его примеру, и многие засмеялись вместе с ними. На этот раз, когда машины с ревом пронеслись над их головами, лишь несколько старых женщин упали на дорогу, но большинство просто морщились и моргали, а потом громко рассмеялись от облегчения, когда самолеты удалились.

Под руководством Роли и его командиров люди снова стали строиться в ряды и пошли вперед, и, когда самолеты сделали третий заход, все смотрели на них и махали летчикам в шлемах, что виднелись в прозрачных кабинах. На этот раз самолеты не стали еще раз разворачиваться. Вместо этого они унеслись в небесную синеву, пугающий шум их моторов затих, и люди снова запели и на ходу обнимались, празднуя победу и гордясь своей храбростью.

– Сегодня вы все станете свободными! – кричал Роли, и те, кто находился достаточно близко, чтобы его слышать, верили ему и оборачивались, чтобы повторить его слова остальным.

– Сегодня мы все станем свободными!

Ворота участка перед ними были заперты, но демонстранты видели, что во дворе за оградой выстроились ряды полицейских. Их мундиры были цвета темного хаки, лучи утреннего солнца сверкали на медных бляхах и на уродливых синих пистолетах в руках белой полиции.

Лотар де ла Рей стоял на крыльце перед дверью в дежурную часть, под фонарем, на голубом стекле которого было выгравировано слово «полиция» – «Polisie», – и изо всех сил держал себя в руках, чтобы не пригнуться, когда над головой в боевом строю проносились самолеты.

Он видел, как толпа в отдалении пульсировала и сжималась, словно гигантская черная амеба, когда ее напугали самолеты, но потом восстановила свою форму и уверенно двинулась дальше. Он слышал, как нарастает хор поющих голосов, и уже мог рассмотреть лица тех, кто шел в передних рядах.

Стоявший рядом с ним сержант негромко выругался:

– Черт, вы только посмотрите на этих черных мерзавцев – их, похоже, тысячи!

Лотар распознал в тоне сержанта отражение собственного ужаса и тревоги.

То, что они видели сейчас, было ночным кошмаром всего народа африканеров, преследовавшим их почти два столетия с тех самых пор, как их предки медленно продвигались с юга по этой чудесной земле, населенной лишь стадами диких животных, пока на берегах великой реки Фиш они внезапно не столкнулись с этими черными когортами.

Лотар ощутил нервное покалывание на коже, как будто по нему поползли некие ядовитые насекомые, когда на него нахлынула коллективная память его народа. Такое уже происходило – горстка белых людей за баррикадами, а перед ними – черная варварская масса. Все происходило как всегда, но ужас его ситуации ничуть не уменьшался оттого, что он знал: это не в первый раз. Скорее от этого все становилось еще более мучительным, и естественная реакция защиты усиливалась.

Однако страх и отвращение в голосе сержанта помогли Лотару собраться с духом и справиться с собственной слабостью, он отвел взгляд от надвигавшихся орд и оглянулся на своих людей. Он увидел, как сильно они побледнели, как неподвижно застыли на местах, насколько молоды многие из них… но такова была традиция африканеров, что мальчики всегда занимали свои места на баррикадах из повозок, пусть даже их рост еще не достигал длины дульнозарядных ружей в их руках.

Лотар заставил себя тронуться с места и медленно прошелся перед строем, изо всех сил стараясь, чтобы никакого следа его собственных страхов не отразилось на выражении его лица или в его жестах.

– Они не собираются устраивать беспорядки, – сказал он. – С ними женщины и дети. Банту всегда прячут женщин, если собираются сражаться.

Его голос звучал ровно, без каких-либо эмоций.

– А к нам спешит подкрепление, – сообщил он. – Сюда через час прибудут три сотни людей. Так что просто стойте спокойно и выполняйте приказы.

Он ободряюще улыбнулся курсанту, чьи глаза были слишком велики для его бледного лица, а уши торчали из-под фуражки; юноша нервно покусывал нижнюю губу, глядя сквозь ограду.

– Тебе не давали приказа заряжать, йонг[16]. Сними магазин со своего оружия, – тихо приказал он, и юноша отсоединил длинный прямой магазин от своего «стена», не сводя при этом глаз с поющей и танцующей толпы перед ними.

Лотар неторопливой походкой направился обратно вдоль строя, не бросив ни единого взгляда на наступающую толпу, кивая каждому из своих людей, отвлекая их тихими словами. Но как только он снова добрался до своего места на крыльце участка, он больше не мог сдерживаться, повернулся лицом к воротам и с трудом удержался от громкого восклицания.

Люди заполнили всю дорогу от края до края и из конца в конец, и они продолжали прибывать, все больше и больше, появляясь с боковых улиц, как река Кару во время паводка.

– Оставайтесь на своих постах, ребята! – крикнул он. – Ничего не делайте без приказа!

И они неподвижно стояли под ярким утренним солнцем, а вожаки демонстрации добрались до запертых ворот и налегли на них, держась за проволоку и всматриваясь сквозь сетку, распевая и ухмыляясь, в то время как позади них огромная неповоротливая толпа растеклась по периметру ограды. Подобно воде, сдерживаемой стеной плотины, сдавленной собственной массой, они понемногу полностью окружили двор полицейского участка, где стояла небольшая группа людей в мундирах. Они все подходили и подходили, задние подбирались ближе, и полицейский участок наконец превратился в крошечный прямоугольник в шумном, беспокойном черном море.

Потом люди у ворот призвали всех к тишине, и понемногу пение, смех и общий шум затихли.

– Мы хотим поговорить с вашими офицерами! – крикнул молодой чернокожий мужчина из первого ряда у ворот.

Он просунул пальцы сквозь проволочную сетку, а стоявшие сзади так надавили на него, что высокие ворота затряслись.

Командир участка вышел из дежурной части, и, когда он спускался по ступеням, Лотар последовал за ним. Они вместе пересекли двор и остановились перед воротами.

– Это незаконное сборище, – обратился командир к молодому человеку, вызвавшему их. – Вы должны немедленно разойтись.

Он говорил на африкаансе.

– Дело обстоит гораздо хуже, офицер! – Молодой человек радостно улыбнулся. Отвечал он по-английски, что было рассчитанной провокацией. – Видите ли, ни у кого из нас нет пропуска. Мы сожгли их.

– Как тебя зовут? – снова на африкаансе спросил командир.

– Я Роли Табака, и я руководитель одного из подразделений Панафриканского конгресса, и я требую, чтобы вы арестовали меня и всех остальных. – Роли продолжал говорить на английском, которым отлично владел. – Откройте ворота, полисмен, и заприте нас в ваших камерах.

– Я даю вам пять минут, чтобы разойтись, – угрожающе произнес командир.

– Или что? – спросил Роли Табака. – Что вы сделаете, если мы не подчинимся?

И толпа за его спиной начала скандировать:

– Арестуй нас! Мы сожгли домпас! Арестуй нас!

Тут что-то им помешало, в задних рядах толпы раздались издевательские возгласы и улюлюканье, и Лотар вскочил на капот ближайшего полицейского «лендровера», чтобы посмотреть поверх голов.

Три военных бронетранспортера, в которых сидели констебли в форме, выехали с боковой дороги и теперь медленно прокладывали себе путь сквозь толпу. Плотная людская масса весьма неохотно расступалась перед высокими крытыми грузовиками, но Лотар испытал прилив облегчения.

Он соскочил с «лендровера» и приказал группе своих людей подойти к воротам. Когда конвой продвигался вперед, люди колотили голыми руками по железным бортам грузовиков, смеялись и отдавали салют Африканского национального конгресса. Легкое облако пыли поднималось вокруг машин от топота тысяч босых ног.

Люди Лотара с трудом открыли ворота, преодолевая давление черных тел, и, когда грузовики въехали во двор, сразу захлопнули их, потому что толпа попыталась ворваться внутрь.

Лотар оставил командира пререкаться с вожаками толпы и грозить им, а сам начал разворачивать подкрепление по периметру двора. Все вновь прибывшие были вооружены, и Лотар разместил самых старших из них и с виду наиболее уверенных на грузовики, откуда у них была возможность при необходимости открыть огонь во все четыре стороны вдоль изгороди.

– Сохраняйте спокойствие, – снова и снова повторял он. – Все под контролем. Просто выполняйте приказы.

Расставив по местам подкрепление, он снова поспешил к воротам, где командир по-прежнему спорил через сетку с черными вожаками.

– Мы не уйдем, пока вы не арестуете нас или пока не будет отменен закон о пропусках.

– Не говори глупостей, парень, – рявкнул командир. – Ты прекрасно знаешь, что ни то ни другое невозможно.

– Тогда мы останемся, – сказал ему Роли Табака, и толпа снова закричала:

– Арестуй нас! Арестуй нас! Сейчас же!

– Я расставил новых людей на позиции, – негромко доложил Лотар. – У нас теперь почти две сотни.

– Дай бог, чтобы этого оказалось достаточно, если дело обернется плохо, – пробормотал командир.

Он бросил неуверенный взгляд на цепочку людей в мундирах. Она казалась редкой и незначительной на фоне той массы, что противостояла им через проволочную сетку.

– Я достаточно долго с вами спорил, – снова обратился командир к людям по другую сторону ворот. – Вы должны немедленно увести всех этих людей. Это приказ полиции.

– Мы останемся, – вежливо ответил ему Роли Табака.

Утро переходило в день, жара усиливалась, и Лотар ощущал, как напряжение и страх в его людях нарастают вместе с повышением температуры, жаждой, пылью и непрерывным ритмичным напевом. Каждые несколько минут в толпе возникало движение, которое распространялось, как круги водоворота в речном течении, и каждый раз изгородь вздрагивала и качалась, а белые люди нетерпеливо сжимали оружие под жгучими лучами солнца. Еще дважды за это утро прибывало подкрепление, и толпа пропускала его, пока наконец в полицейской части не собралось около трех сотен вооруженных людей. Но толпа, вместо того чтобы рассеяться, продолжала расти, потому что все те, кто до сих пор прятался в коттеджах, боясь неприятностей, поддались любопытству и потихоньку присоединились к сборищу.

После каждого прибытия новых грузовиков начинался очередной раунд споров и бесполезных приказов разойтись, и от жары и долгого ожидания настроение толпы начало постепенно меняться. Люди уже не улыбались, а пение сменило тон, люди начали напевать жестокие боевые песни. По толпе поползли слухи, что сам Роберт Собукве придет выступить перед ними, что Фервурд приказал отменить закон о пропусках, что Мозеса Гаму выпустили из тюрьмы, и люди взбадривались и пели, а потом ворчали, когда каждый из слухов оказывался пустым.

Солнце подбиралось к полудню, обжигая их, и от толпы исходил мускусный африканский запах, чужой и в то же время пугающе знакомый.

Белые люди, все утро стоявшие с оружием в руках, дошли почти до крайней точки нервного истощения, и каждый раз, когда толпа напирала на хрупкую проволочную сетку изгороди, они совершали небольшие резкие движения, а один или двое, не дожидаясь приказа, присоединили обоймы к своим «стенам» и взяли их на изготовку. Лотар заметил это и пошел вдоль строя, приказывая поставить пистолеты на предохранители.

– Нам вскоре придется что-то предпринять, сэр, – сказал он своему командиру. – Мы не можем продолжать в том же духе – кто-нибудь обязательно сорвется, или что-то случится.

Это уже висело в воздухе, сильное, ощутимое, как запах разгоряченных африканских тел, и Лотар ощущал это по себе. Он не спал в прошедшую ночь, был измучен и чувствовал себя хрупким и ломким, как обсидиановый нож.

– Что ты предлагаешь, де ла Рей? – раздраженно спросил командир, тоже уже пребывавший на грани. – Ты сказал, мы должны что-то сделать. Ja, я согласен, но что?

– Нам следует удалить из толпы зачинщиков. – Лотар показал на Роли Табаку, по-прежнему стоявшего у ворот. Прошло уже почти пять часов с тех пор, как он занял там свое место. – Вот эта черная свинья удерживает их вместе. Если мы заберем его и других вожаков, остальные быстро потеряют к нам интерес.

– Который час? – спросил командир.

Хотя это показалось Лотару не имеющим отношения к делу, он посмотрел на свои часы:

– Почти час дня.

– Вскоре должно подойти еще одно подкрепление, – сказал командир. – Мы подождем пятнадцать минут, а потом сделаем то, что ты предложил.

– Смотрите! – воскликнул Лотар и показал налево.

Несколько молодых людей из толпы вооружились камнями и кирпичами, а из глубины толпы им уже передавали другие снаряды – плитки мостовой и булыжники.

– Ja, мы должны прекратить это немедленно, – согласился командир. – Или начнется что-то посерьезнее.

Лотар повернулся к ближайшим констеблям и коротко приказал:

– Оружие к бою, и идите со мной к воротам.

Он увидел, что некоторые из стоявших дальше в линии восприняли его слова как общий приказ заряжать, и послышалось звяканье металла о металл, когда магазины присоединялись к «стенам», и пистолеты-пулементы снимали с предохранителей. Лотар мгновение-другое сомневался, не отменить ли приказ, но время сейчас было жизненно важным. Он знал, что должен отделить вожаков от толпы, потому что до взрыва насилия оставались секунды. Некоторые из молодых чернокожих во главе толпы уже трясли сетку ограды и наваливались на нее.

Лотар в сопровождении своих людей быстро подошел к воротам и показал на Роли Табаку.

– Ты! – крикнул он. – Я хочу поговорить с тобой!

Он просунул руку сквозь квадратное отверстие рядом с воротами и схватил Роли за рубашку спереди.

– Я хочу, чтобы ты убрался отсюда! – рявкнул он, а Роли стал вырываться из его хватки, наталкиваясь при этом на стоявших сзади.

Амелия закричала и вцепилась в запястье Лотара.

– Отпусти его! Ты не должен причинять ему вреда!

Молодые люди вокруг увидели, что происходит, и бросились на ограду.

– Jee! – закричали они.

Это был протяжный, глубокий, низкий боевой клич, перед которым не мог устоять ни один нгуни. Он заставлял их кровь дымиться от боевого безумия, и он был подхвачен.

– Jee!

Та часть толпы, что находилась рядом с Роли, сопротивлявшимся Лотару де ла Рею, качнулась вперед, навалилась на ограду, повторяя боевой клич, и ограда прогнулась и начала падать.

– Назад! – закричал Лотар своим людям, но задние ряды толпы уже ринулись вперед, чтобы поглядеть, что происходит впереди, и ограда рухнула.

Она с грохотом опрокинулась, и хотя Лотар отпрыгнул, один из металлических столбов задел его, и он упал на колени. Толпу уже ничто не сдерживало, задние ряды подталкивали передних, и они ворвались во двор полицейской части, топча Лотара, когда тот пытался подняться на ноги.

Откуда-то сбоку из толпы по высокой дуге вылетел обломок кирпича. Он ударился о ветровое стекло одного из грузовиков, и стекло разлетелось дождем сверкающих осколков.

Где-то кричали женщины, упавшие под ноги тех, кто рвался вперед под напором задних, одни мужчины пытались пробиться обратно за ограду, а другие толкали их во двор, повторяя злобный боевой клич, доводящий их до безумия:

– Джи-и!

Лотар лежал под бешеным приливом толпы, изо всех сил стараясь подняться, а через ограду уже полетел град камней и кирпичей. Наконец Лотар встал, и только потому, что он был превосходным атлетом, сумел сохранить равновесие, когда поток обезумевших тел увлек его за собой.

Где-то рядом с ним раздался громкий прерывистый звук, и Лотар не сразу понял, что это такое. Как будто по листу гофрированного железа быстро провели стальным прутом. А потом он услышал другие ужасные звуки – удары множества пуль в живую плоть, похожие на то, как зрелые дыни лопаются под ударами тяжелой палки.

– Нет! О боже, нет! – закричал он.

Но «стены» уже рвали воздух потоками пуль, заглушая отчаянный протест Лотара; он хотел крикнуть: «Не стрелять!» – но у него перехватило горло, и он задыхался от ужаса и беспомощности.

Он снова попытался отдать приказ, напрягая горло, но из него не вырвалось ни звука, а его рука сама собой схватила висевший на его поясе «стен», сняла оружие с предохранителя… Перед Лотаром толпа разваливалась, разворачивалась, давление человеческих тел на него ослабело, и он смог поднять пистолет на уровень пояса.

Лотар пытался остановить себя, но это был кошмар, над которым он оказался не властен, и оружие в его руке содрогнулось и загудело, как бензопила. И хотя за какие-то секунды магазин с тридцатью патронами опустел, но Лотар, стреляя, водил стволом из стороны в сторону и теперь перед ним в пыли лежал кровавый урожай, дергаясь, извиваясь и испуская стоны.

Только тогда Лотар полностью осознал, что натворил, и к нему вернулся голос.

– Не стрелять! – закричал он и бросился к ближайшим своим людям. – Не стрелять! Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Некоторые из молодых новобранцев уже перезаряжали оружие, и Лотар побежал между ними, колотя их своим пустым «стеном». Один полицейский, стоящий на крыше грузовика, поднял оружие и выпустил новую очередь, и Лотар запрыгнул на кабину и ударил по стволу, так что последние пули улетели в пыльный воздух.

С этой высокой точки на кабине грузовика Лотар посмотрел через частично рухнувшую ограду на открытое пространство, где лежали убитые и раненые, и его дух дрогнул.

– Господи, прости меня. Что мы натворили? – прохрипел он. – О, что мы натворили?

К середине утра Майкл Кортни наконец решился, потому что вокруг полиции вроде бы наступило временное затишье. Конечно, трудно было в точности понять, что там происходит. Он видел только спины задних рядов толпы и через их головы сетчатую ограду и железную крышу полицейского участка. Однако пока что ситуация выглядела спокойной, и, если не считать раздававшихся время от времени песен, толпа казалась пассивной и терпеливой.

Майкл сел в «моррис» и поехал к зданию начальной школы. Там было пусто, и Майкл без малейших сомнений вошел и подергал дверь, на которой висела табличка «Директор». Дверь оказалась незапертой. На простом дощатом столе стоял телефон. До редакции «Мейл» Майкл дозвонился с первой попытки, и Леон Хербштайн оказался на месте.

– У меня есть материал, – сказал Майкл и прочитал свои наброски. Закончив, он добавил: – На вашем месте я прислал бы сюда нашего фотографа. Похоже, есть шанс получить весьма впечатляющие снимки.

– Скажи точно, как тебя найти, – мгновенно отреагировал Леон, и Майкл после этого сразу вернулся к полицейскому участку – как раз в тот момент, когда очередные грузовики с подкреплением пробивались сквозь толпу и въезжали в ворота.

Утро продолжалось, и у Майкла кончились сигареты, но это было меньшим из зол. Ему было жарко и хотелось пить, и он гадал, каково это – стоять час за часом там, в толпе.

Он ощутил, как меняется настроение толпы. Люди больше не веселились. Возникло чувство разочарования, жульничества и обмана, потому что Собукве так и не появился, а белая полиция не объявляла об отмене домпас.

Снова зазвучала песня, но в совсем другом тоне – резком и агрессивном. В толпе началось волнение, и через головы людей Майкл увидел, как вооруженные полицейские заняли позиции на кабинах грузовиков, стоявших во дворе.

Прибыл штатный фотограф «Мейл», молодой чернокожий журналист, которому удалось пройти в поселение без разрешения. Он припарковал свой маленький коричневый «хамбер» рядом с «моррисом», и Майкл тут же попросил у него сигарету, а потом вкратце рассказал о происходящем и отправил его вперед, чтобы фотограф смешался с задними рядами толпы и приступил к работе.

Вскоре после полудня несколько молодых людей отделились от толпы и начали собирать снаряды на обочине дороги и в ближайших садиках. Они выворачивали кирпичи, которые обрамляли цветочные клумбы, выламывали куски бетона из тротуаров, а потом спешили обратно, неся с собой это грубое оружие. Это было зловещим предзнаменованием, и Майкл залез на капот своего обожаемого «морриса», не заботясь о лакокрасочном покрытии, которое он обычно лелеял и полировал каждое утро.

Хотя Майкл находился более чем в ста пятидесяти ярдах от двора полицейской части, он теперь видел все достаточно хорошо и наблюдал, как нарастает волнение и беспокойство, пока наконец полицейские, стоявшие на крышах грузовиков, единственные из правоохранителей, кого Майкл мог по-настоящему хорошо рассмотреть, не подняли оружие и не начали готовиться к стрельбе. Они явно выполняли приказ, и Майкл ощутил специфический холодок тревоги.

Внезапно в самой плотной части толпы, прямо у ворот, возникло сильное волнение. Людская масса сдвинулась вперед, послышался гул протестующих криков. Задние ряды, ближайшие к тому месту, где находился Майкл, начали проталкиваться вперед, чтобы выяснить, что происходит, и тут раздался скрежещущий металлический звук.

Майкл увидел, как верхняя часть ворот качнулась, прогибаясь и опрокидываясь под напором, как через ограду полетел град камней и кирпичей, а потом толпа хлынула вперед, как вода сквозь пробитую плотину.

Майкл никогда прежде не слышал выстрелов автоматического оружия. Поэтому он и не понял, что это такое, но ему приходилось слышать, как пули ударяются о плоть, когда отец возил его и братьев на сафари.

Этот звук ни с чем нельзя было спутать – мясистые хлопки, почти похожие на тот звук, с которым домохозяйки выколачивают пыльные ковры. Однако Майкл не мог в это поверить, пока не увидел полицейских на грузовиках. Даже переполнившись ужасом, Майкл заметил, как оружие, которое они держали, дергалось и брызгало крошечными искрами огня, а через мгновение до него донесся звук.

Толпа рассыпалась и побежала при первых же выстрелах. Люди растекались в разные стороны, как круги на воде, проносясь мимо Майкла, и, как ни странно, некоторые из них смеялись, словно не понимая, что происходит, словно считая все какой-то глупой игрой.

Перед сломанными воротами тела лежали наиболее густо, почти все – лицом вниз и с головами, направленными от полиции, в том направлении, куда они побежали, но были и другие, подальше. Огонь все не утихал, и люди продолжали падать даже неподалеку от Майкла, зато площадь вокруг полицейского участка опустела, и сквозь пыль Майкл видел фигуры в мундирах за поверженной проволочной сеткой. Некоторые из них перезаряжали оружие, другие продолжали стрелять.

Майкл слышал короткий свист пуль, проносившихся рядом с его головой, но был настолько загипнотизирован и потрясен, что не пригибался и даже не вздрагивал.

В двадцати шагах от него пробежала молодая пара. Майкл узнал их – это были те двое, что недавно возглавляли процессию, высокий красивый парень и хорошенькая круглолицая девушка. Они все так же держались за руки, юноша тащил девушку за собой; но когда они миновали Майкла, девушка вдруг вырвала руку и шагнула назад, к ребенку, который растерянно стоял посреди всей этой кровавой бойни.

Когда девушка хотела наклониться, чтобы поднять ребенка, в нее попали пули. Она резко отступила назад, словно ее дернули за невидимый поводок, но еще несколько секунд удерживалась на ногах, и Майкл увидел, что пули вышли из ее спины на уровне нижних ребер. На краткий миг они вздыбились маленькими пиками на ткани ее блузки, а затем взорвались розовыми дымчатыми облачками крови и плоти.

Девушка развернулась и начала оседать. Когда она повернулась, Майкл увидел два входных отверстия на ее груди, темные пятна на белой ткани, а девушка рухнула на колени.

Ее друг подбежал к ней и попытался поддержать, но она выскользнула из его рук и упала лицом вниз. Юноша опустился рядом с ней на колени и поднял ее на руки, и Майкл увидел выражение его лица. Он никогда прежде не сталкивался с таким отчаянием и таким страданием.

Роли держал Амелию на руках. Ее голова упала ему на плечо, как у спящего ребенка, и он чувствовал, как ее кровь пропитывает его одежду. Она была горячей, как пролитое кофе, и испускала на жаре тошнотворный сладкий запах.

Роли сунул руку в карман, нашел носовой платок. И осторожно отер пыль со щек Амелии и с уголков ее рта, потому что она упала лицом на землю.

Он тихо уговаривал ее:

– Проснись, моя маленькая луна. Дай мне услышать твой нежный голос…

Глаза Амелии были открыты, и Роли слегка повернул ее голову, чтобы посмотреть в них.

– Это же я, Амелия, это Роли… разве ты не видишь меня?

Но прямо под его взглядом расширенные зрачки Амелии затянулись молочной дымкой, исказив их темную красоту.

Роли обнял ее крепче, прижимая ее безвольную голову к своей груди, и начал укачивать девушку, тихо напевая, как будто она была младенцем, а сам смотрел на площадь перед полицейской частью.

Там лежали тела, разбросанные, как перезрелые плоды, осыпавшиеся с ветвей. Некоторые еще шевелились, вытягивали руки, сжимали пальцы, какой-то старик пополз мимо стоявшего на коленях Роли, волоча за собой раздробленную ногу.

Затем из перекосившихся ворот стали выходить полицейские. Они бродили по площади с растерянным и неуверенным видом, все еще держа в ослабевших руках разряженное оружие, иногда на мгновение опускались на колени рядом с одним из тел, а потом снова поднимались и шли дальше.

Один из них направился в сторону Роли. Когда он приблизился, Роли узнал в нем того светловолосого капитана, который схватил его за рубашку у ворот. Он потерял фуражку, на кителе не хватало верхней пуговицы. Коротко подстриженные полосы потемнели от пота, капли все еще не высохли на бледном, как воск, лбу. Он остановился в нескольких шагах и посмотрел на Роли. В отличие от светлых волос, брови у него были темными, густыми, а глаза – желтыми, как у леопарда. Роли понял, как офицер получил свое прозвище. Сейчас эти бледные глаза провалились от усталости и ужаса, под ними залегли круги, темные, как старые синяки, а губы офицера были сухими, потрескавшимися.

Они смотрели друг на друга – чернокожий мужчина, стоящий на коленях в пыли с мертвой женщиной на руках, и белый мужчина в мундире с пустым «стеном» в руках.

– Я не хотел, чтобы такое случалось… – сказал Лотар де ла Рей, и его голос сорвался. – Мне жаль…

Роли не ответил, он даже не подал вида, что услышал или понял, и Лотар развернулся и пошел обратно, пробираясь между убитыми и искалеченными, к защищенному проволокой лагерю.

Кровь на одежде Роли начала остывать, а когда он снова коснулся щеки Амелии, то почувствовал, что и ее тоже покидает тепло. Он нежно закрыл ей глаза, потом расстегнул на ней блузку. Из двух входных отверстий от пуль почти не шла кровь. Раны находились чуть ниже упругих девичьих грудей Амелии, два темных рта в янтарной коже, расположенные в нескольких дюймах друг от друга. Роли приложил два пальца правой руки к этим кровавым ртам – в них еще ощущались остатки тепла.

– Вложив пальцы в твое мертвое тело, – зашептал Роли, – вложив пальцы правой руки в твои раны, я даю тебе клятву, любовь моя. Ты будешь отомщена. Я клянусь нашей любовью, своей жизнью и твоей смертью. Ты будешь отомщена.

В дни суматохи и тревоги, что последовали за кровавой бойней в Шарпвиле, Фервурд и его министр полиции действовали решительно и жестко.

Почти в половине административных округов Южной Африки было объявлено чрезвычайное положение. Панафриканский конгресс и Африканский национальный конгресс были запрещены, а те их члены, которых заподозрили в подстрекательстве и запугивании, были арестованы и задержаны в соответствии с положениями о чрезвычайном положении. Кое-кто оценивал количество задержанных в восемнадцать тысяч.

В начале апреля на заседании кабинета министров, посвященном чрезвычайной ситуации, Шаса Кортни рискнул своим политическим будущим, обратившись к доктору Фервурду с просьбой отменить систему книжек-пропусков. Он тщательно подготовил свою речь, а его искреннее беспокойство из-за важности вопроса сделали его убедительным и красноречивым как никогда. По мере своего выступления он постепенно начинал чувствовать, что завоевывает поддержку некоторых главных членов кабинета.

– Одной-единственной строчкой мы устраним основную причину недовольства чернокожих и лишим революционных агитаторов их наиболее ценного оружия, – подчеркивал он.

Трое других главных министров последовали примеру Шасы, высказавшись за отмену домпас, но Фервурд с конца длинного стола смотрел на них яростно и с каждой минутой сердился все сильнее, пока наконец не вскочил на ноги:

– Сама идея не подлежит обсуждению. Упомянутые книжки введены с важнейшей целью: контролировать приток чернокожих в густонаселенные городские районы.

За несколько минут он разбил предложение вдребезги и недвусмысленно дал понять, что попытка воскресить эту тему станет самоубийственной для любого члена кабинета любого ранга.

Через несколько дней Фервурд сам оказался на краю пропасти. Он поехал в Йоханнесбург, чтобы лично открыть Пасхальное шоу Рэнда. Он произнес ободряющую речь перед огромной толпой на площади самой большой сельскохозяйственной и промышленной выставки, а когда сел под гром аплодисментов, какой-то белый мужчина неприметной внешности пробрался между рядами зрителей и на глазах у всех достал пистолет и дважды выстрелил в голову доктору Фервурду.

Фервурд упал с залитым кровью лицом, а его охрана набросилась на убийцу. Обе пули, выпущенные с близкого расстояния, пробили череп премьер-министра, и только его необычайная стойкость и воля к жизни в сочетании с помощью опытных врачей спасли его.

Через месяц с небольшим он выписался из больницы и снова приступил к своим обязанностям главы государства. Покушение на убийство, по-видимому, не имело мотива или причины, и стрелявшего признали безумным и отправили в психиатрическую лечебницу. К тому времени, когда доктор Фервурд полностью оправился после покушения на его жизнь, порядок уже был восстановлен во всей стране, и полицейские Манфреда де ла Рея держали все под контролем.

Естественно, реакция международного сообщества на массовые убийства и последующие меры по наведению порядка была резко отрицательной. Америка возглавила волну осуждения и в течение нескольких месяцев объявила эмбарго на продажу оружия Южной Африке. Но куда более разрушительным, чем реакция иностранных правительств, стал крах фондовой биржи Йоханнесбурга, падение стоимости недвижимости и отток капитала из страны. Чтобы предотвратить это, были срочно введены новые правила валютного регулирования.

Манфред де ла Рей вышел из всего этого, многократно увеличив свою власть и укрепив положение. Он действовал так, как от него ожидал его народ: со всей силой и решительностью. Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что он – один из главных членов кабинета министров и прямой преемник Хендрика Фервурда. Он разбил вдребезги и Панафриканский конгресс, и Африканский национальный. Их лидеры пребывали в полном смятении, все они либо где-то прятались, либо сбежали из страны.

Обеспечив безопасность государства, доктор Фервурд смог наконец полностью сосредоточить свое внимание на важнейшей задаче – реализации золотой мечты африканеров: создании республики.

Референдум состоялся в октябре 1960 года, и всеобщие чувства – как за, так и против, – подогреваемые перспективой вырваться из-под власти британской короны, были настолько сильны, что проголосовать явилось девяносто процентов избирателей. Фервурд хитроумно вынес постановление о простом большинстве, хотя обычно ставилось условие о двух третях, и в тот день он получил свое большинство: 850 000 против 775 000. Африканеры ответили взрывом истерической радости, громко звучали речи, царило ликование.

В марте следующего года Фервурд со своей свитой отправился в Лондон на конференцию премьер-министров Содружества. Выйдя после заседания, он через прессу обратился ко всему миру:

– В свете мнений, выраженных другими членами правительств Содружества относительно расовой политики Южной Африки, и в свете будущих планов в вопросе расовой политики Южной Африки, я сообщил другим премьер-министрам, что отзываю заявку моей страны о продолжении членства в Содружестве после получения статуса республики.

Манфред де ла Рей отправил Фервурду телеграмму из Претории:

Вы сохранили достоинство и гордость своей страны, и нация в вечном долгу перед Вами.

Фервурд вернулся домой, где его ждали прославление и почитание его народа. В этой головокружительной эйфории даже среди англоговорящих оппозиционеров мало кто осознавал, как много дверей Фервурд захлопнул и запер за собой и насколько холодными и мрачными окажутся ветры, предсказанные Макмилланом, которые начнут дуть над Южной Африкой в ближайшие годы.

Когда республика была благополучно провозглашена, Фервурд смог наконец отбирать свою преторианскую гвардию для ее защиты и укрепления. Эразмус, прежний министр юстиции, который действовал не так жестко и решительно, как от него ожидали в чрезвычайной ситуации, был отправлен послом новой республики в Рим, и Фервурд представил своему кабинету двух новых министров.

Новым министром обороны стал представитель избирательного округа Джордж в Кейптауне П. В. Бота, а Эразмуса на посту министра юстиции сменил Бальтазар Йоханнес Форстер. Шаса Кортни хорошо знал Форстера и, слушая, как тот впервые обращается к кабинету, размышлял о том, как сильно этот человек похож на Манфреда де ла Рея.

Они были почти одного возраста, и Форстер, так же как и Манфред, во время войны состоял в крайнем правом крыле пронацистского Оссевабрандвага. Между тем как считалось, что в годы войны Манфред оставался в Германии – хотя он предпочитал не распространяться об этом периоде своей жизни, – Форстер на все время войны был отправлен в один из концентрационных лагерей Смэтса в Коффифонтейне.

И Форстер, и де ла Рей получили образование в университете Стелленбоса, этой цитадели африканеров, и их политические карьеры шли параллельными курсами. Манфред завоевал место в парламенте на исторических выборах 1948 года. Йохан Форстер на тех же выборах стал известен тем, что единственный из всех кандидатов в истории Южной Африки проиграл всего из-за двух голосов. Позже, в 1953 году, он реабилитировался, получив в том же округе Брэкпан большинство в семьсот голосов.

Теперь они оба сидели за длинным столом в зале заседаний кабинета, и их физическое сходство поражало. Оба были массивного сложения, со слегка бульдожьими чертами лица, оба упрямы, несгибаемы и выносливы – подлинное воплощение суровых крепких буров.

Форстер подтвердил впечатление Шасы, когда начал выступление, слегка наклоняясь вперед, напористо, твердо и четко.

– Я уверен, что мы сейчас сражаемся насмерть с силами коммунизма, но мы не сможем одержать победу или помешать революции, если продолжим строго соблюдать «правила Куинсберри»[17]. Мы должны отбросить старые заповеди habeas corpus[18] и вооружиться новым законодательством, способным опередить врага, собрать его вожаков и отправить их туда, где они не могут причинить вреда. Но это не новая идея, джентльмены.

Форстер улыбнулся, бросив взгляд в дальний конец стола, и Шаса был поражен тем, как его суровое лицо внезапно осветилось мальчишеской усмешкой.

– Вы все знаете, где я провел военные годы, меня не потрудились даже судить. Так позвольте сказать вам теперь: это работает. Это спасло меня от беды, и это именно то, что я намерен сделать с теми, кто хотел бы уничтожить эту страну, – спасти их от беды. Я хочу иметь полномочия брать под стражу любого человека, которого считаю врагом этого государства, без суда и следствия на период до девяноста дней.

Это было мастерски подготовленное выступление, и Шаса ощутил некий трепет, следуя за мыслью Форстера, тем более что он сам не был настолько уверен в собственном будущем.

– Прямо сейчас у меня имеются два основных опасения, – сказал он чуть позже своим коллегам. – Первое – эмбарго на поставку оружия, объявленное американцами. Я полагаю, что и другие страны вскоре поддадутся давлению Америки и продлят это эмбарго. Однажды мы даже можем оказаться в нелепой ситуации, когда Великобритания откажется продавать нам вооружение, необходимое нам для самообороны.

Кое-кто за столом нервно заерзал с недоверчивым видом. Шаса заверил их:

– Мы не можем позволить себе недооценивать эту американскую истерию, которую они называют гражданскими правами. Не забывайте, что они посылали военных, чтобы вынудить принимать чернокожих в школы для белых.

Это воспоминание всех шокировало, и больше никто не выражал сомнений, когда Шаса продолжил:

– Нация, которая способна на такое, способна на что угодно. Моя цель состоит в том, чтобы за пять лет сделать эту страну полностью самодостаточной в области традиционного вооружения.

– А это возможно? – резко спросил Фервурд.

– Думаю, что да, – кивнул Шаса. – К счастью, такой поворот событий был предсказуем. Вы сами предупредили меня о возможности эмбарго на поставки оружия, когда назначали на этот пост, премьер-министр.

Фервурд кивнул, и Шаса повторил:

– Такова моя цель: стать самодостаточными в области обычного оружия через пять лет. – Шаса сделал эффектную паузу. – И через десять лет – обладать ядерным оружием.

Это уже превзошло доверие остальных, последовали междометия и резкие вопросы, но Шаса вскинул руки и уверенно продолжил:

– Я абсолютно серьезен, джентльмены. Мы можем это сделать! Учитывая определенные обстоятельства.

– Деньги, – произнес Фервурд, и Шаса кивнул.

– Да, премьер-министр, деньги. Что подводит меня ко второму главному соображению. – Шаса глубоко вздохнул, набираясь мужества, для того чтобы выложить неприятную правду. – После стрельбы в Шарпвиле мы получили катастрофический отток капитала из страны. Сесил Родс частенько говорил, что евреи – его птицы счастья. Когда приходят евреи, предприятие или страна уверенно идут к успеху, а когда евреи уходят, вы можете ожидать наихудшего. Что ж, печальная истина заключается в том, джентльмены, что наши евреи убегают. Мы должны убедить их остаться и вернуть обратно тех, кто уже уехал.

За столом снова возник беспокойный шум. Национальная партия как раз и возникла на волне антисемитизма между мировыми войнами, и хотя с тех пор она изменилась, следы этого неприятия сохранялись.

– Таковы факты, джентльмены. – Шаса игнорировал их смущение. – После Шарпвиля стоимость недвижимости упала наполовину, а фондовый рынок находится на самом низком уровне со времен темных дней Дюнкерка. Предприниматели и инвесторы во всем мире убеждены, что это правительство пошатнулось и находится на грани капитуляции перед силами коммунизма и тьмы. Им кажется, что мы охвачены унынием и анархией, что черные толпы жгут и грабят, а белая цивилизация вот-вот сгорит в этом пламени.

Все саркастически засмеялись, а Йохан Форстер с некоторой горечью заметил:

– Я только что объяснил, какие шаги мы предпримем.

– Да, – быстро ответил Шаса. – Мы понимаем, что взгляд иностранцев искажен. Мы знаем, что у нас по-прежнему сильное и устойчивое правительство, что страна процветает и плодотворно трудится, что подавляющее большинство нашего народа, и черные, и белые, законопослушны и довольны. Мы знаем, что у нас есть наш ангел-хранитель – золото и оно оберегает нас. Но мы должны убедить в этом весь остальной мир.

– Думаешь, это возможно, дружище? – тут же спросил Манфред.

– Да, если провести крупномасштабную и согласованную кампанию, чтобы донести правду о ситуации до всего делового мира, – подтвердил Шаса. – Я призвал на помощь большинство наших собственных лидеров промышленности и торговли. Мы отправимся в мир за свой счет, чтобы показать истину. Мы пригласим их сюда – журналистов, бизнесменов и друзей, – чтобы они сами увидели, как спокойна и управляема на самом деле наша страна и какие в ней имеются богатые возможности.

Шаса говорил еще почти тридцать минут, а когда закончил, его собственная горячность и искренность измотали его; но зато он увидел, что ему наконец удалось убедить коллег, и понял, что результат стоит затраченных усилий. Он убедил их в том, что после ужасов Шарпвиля можно предпринять новые усилия, которые вознесут их на новые высоты процветания и силы.

Шаса всегда был жизнерадостным человеком и обладал невероятной способностью восстанавливать силы. Даже во времена службы в воздушном флоте, когда он приводил эскадрилью из боевого вылета над линиями итальянцев и его товарищи сидели вымотанные, ошеломленные пережитым, он первым брал себя в руки и начинал сыпать остротами и затевать шумные взбадривающие игры. Он покинул зал заседаний кабинета министров выжатый и изможденный, но к тому времени, когда он обогнул в своем винтажном «ягуаре SS» подножие горы и въехал в ворота Вельтевредена, он уже сидел прямо в глубоком сиденье и снова чувствовал себя уверенно и живо.

Урожай давно собрали, и рабочие на виноградниках подрезали лозы. Шаса остановил «ягуар» и прошел между рядами голых безлистых растений, чтобы поговорить с работниками и ободрить. Многие из этих мужчин и женщин работали в Вельтевредене со времен детства Шасы, а молодые родились здесь. Шаса смотрел на них как на продолжение собственной семьи, а они, в свою очередь, относились к нему как к старейшине рода. Он провел с ними около получаса, выслушивая их маленькие проблемы и тревоги и улаживая большинство из них несколькими словами заверений, а потом резко оборвал разговор, когда в дальнем конце виноградника показалась фигура на лошади, мчавшейся полным галопом.

От угла каменной стены Шаса наблюдал, как Изабелла подгоняет своего скакуна, а потом застыл, осознав, что она задумала. Ее кобыла была не до конца выучена, и Шаса никогда не доверял ее характеру. Стена, сложенная из желтого песчаника со Столовой горы, была высотой в пять футов.

– Нет, Белла! – прошептал он. – Нет, детка!

Но она повернула кобылу и направила ее к стене, и лошадь отреагировала без сомнений. Ее задние ноги согнулись, огромные мускулы напряглись под блестящей шкурой. Изабелла послала ее вперед – и они понеслись.

Шаса сдержал дыхание, но даже в тревоге ожидания оценил, какое прекрасное зрелище представляют собой лошадь и всадница, и обе, казалось, сливались в стремительном движении: кобыла, в прыжке поджавшая передние ноги и навострившая уши, буквально парящая над землей, и Изабелла, откинувшаяся в седле, выгнувшая спину дугой, с гибким и прелестным юным телом, длинными ногами и изящно вздымающейся грудью… ее алые губы смеялись, волосы свободно развевались за ней, вспыхивая рубиновыми огнями в лучах садящегося солнца.

Потом они перенеслись через стену, и Шаса резко выдохнул. Изабелла повернула кобылу к углу, возле которого стоял отец.

– Ты обещал прокатиться верхом со мной, папа! – пожурила она его.

Первым порывом Шасы было как следует отчитать ее за прыжок, но он сдержался. Он знал, что Изабелла вполне может ответить тем, что развернет кобылу и перепрыгнет изгородь снова, теперь уже с этой стороны. Он попытался сообразить, когда он утратил контроль над дочерью, а потом грустно улыбнулся и ответил сам себе: «Примерно через десять минут после ее рождения».

Кобыла пританцовывала, кружась на месте. Изабелла, встряхнув головой, отбросила с лица волосы.

– Я ждала тебя почти час! – заявила она.

– Государственные дела… – начал Шаса.

– Это не оправдание, папа! Обещание есть обещание!

– Еще не слишком поздно, – заметил Шаса, а Изабелла рассмеялась, бросая ему вызов.

– Я обгоню твой старый драндулет до конюшни!

И она пустила кобылу в галоп.

– Нечестно! – крикнул ей вслед Шаса. – У тебя слишком большая фора!

Но Изабелла повернулась в седле и показала ему язык. Шаса побежал к «ягуару», но Изабелла срезала путь через северное поле и уже спешилась к тому времени, когда он доехал до конюшни.

Девушка бросила поводья конюху и подбежала, чтобы обнять отца. У нее в запасе было множество разных поцелуев, но вот этот, неторопливый и нежный, когда она под конец терлась носом об ухо Шасы, был припасен для таких случаев, когда ей крайне нужно было что-то выманить, что-то такое, в чем, как знала Изабелла, он постарается ей отказать.

Пока он надевал верховые сапоги, Изабелла сидела на скамье рядом с ним и рассказывала забавную историю об университетском профессоре социологии.

– В лекционный зал забрел здоровенный лохматый сенбернар, и профессор Якобс тут же отреагировал. Он сказал: «Уж лучше пусть собаки приходят за наукой, чем наука будет гоняться за собаками!»

Изабелла обладала природным даром подражания. Когда они наконец вышли из седельной, она обхватила руку отца:

– О папочка, если бы я могла найти похожего на тебя парня! Но они все такие ужасно скучные!

«Пусть они подольше остаются такими!» – пылко пожелал Шаса.

Он сложил ладони чашечкой, чтобы подсадить дочь в седло, но она рассмеялась и взлетела на спину лошади легко, без усилий.

– Ну же, копуша! Скоро стемнеет!

Шасе очень нравилось оставаться наедине с дочерью. Она зачаровывала его стремительными переменами настроения и тем разговора. Изабелла обладала живым умом и причудливым чувством юмора, вполне подходившим к ее исключительной внешности, но его тревожило то, что все это мешало ей сосредоточиться надолго на чем-то одном. Шон тоже был таким, его требовалось постоянно подстегивать, чтобы удержать его интерес, и он начинал скучать, если что-то казалось ему слишком затянувшимся и не соответствующим его собственному головокружительному темпу. Шаса даже удивлялся тому, что Изабелла выдержала год занятий в университете, но он смирился перед тем фактом, что она не собиралась заканчивать образование. Каждый раз, когда они это обсуждали, она выказывала все больше пренебрежения к академической жизни.

– Воображалы, – говорила она. – Детишки.

А когда Шаса замечал: «Но, Белла, ты и сама еще ребенок», – она возмущалась.

– О папа, ты не понимаешь!

– Вот как? Думаешь, я сам не был когда-то в таком же возрасте?

– Полагаю, был… но это было в библейские времена, черт побери!

– Леди не должны ругаться, – машинально делал замечание Шаса.

Изабелла привлекала поклонников толпами и какое-то время обращалась с ними с прохладным безразличием, а потом прогоняла с почти кошачьей жестокостью, и ее внутреннее беспокойство становилось все более явным.

«Мне следовало с самого начала быть с ней построже, – решил Шаса, а потом усмехнулся. – Да черт побери, она ведь моя единственная слабость… и она довольно скоро уйдет».

– А ты знаешь, что, когда ты вот так улыбаешься, ты становишься самым сексуальным мужчиной в мире? – прервала его мысли Изабелла.

– Что ты понимаешь в сексуальности, юная леди? – грубовато спросил Шаса, скрывая удовольствие, а она встряхнула головой:

– А тебе хотелось бы узнать?

– Нет, спасибо! – поспешно отказался Шаса. – Боюсь, тема не по мне.

– Бедный мой старый папочка! – улыбнулась Изабелла.

Она подвела кобылу ближе к нему, так что их колени соприкоснулись, и наклонилась в седле, чтобы обнять его.

– Ладно, Белла, – усмехнулся Шаса. – Лучше прямо говори, что тебе нужно. Твоя тяжелая артиллерия уже полностью разбила мою оборону.

– О папочка, ты меня превращаешь в какую-то интриганку! Я обгоню тебя до спортивного поля!

Шаса позволил ей всю дорогу вниз по холму скакать впереди, придерживая своего жеребца сразу за ее стременем. Тем не менее она победоносно сияла, останавливая кобылу и поворачиваясь к нему.

– Я получила письмо от матушки, – сказала она.

В первое мгновение Шаса не понял ее слов, потом его улыбка исчезла, и он посмотрел на свои золотые часы «Ролекс».

– Нам лучше вернуться.

– Я хочу поговорить о моей матери. Мы не говорили о ней со времени вашего развода.

– Здесь нечего обсуждать. Она ушла из нашей жизни.

– Нет, – покачала головой Изабелла. – Она хочет меня видеть… меня и Майки. Она хочет, чтобы мы приехали к ней в Лондон.

– Нет! – яростно огрызнулся Шаса.

– Она моя мать.

– Она полностью отказалась от этого звания.

– Я хочу ее повидать… а она хочет увидеть меня.

– Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

– А я хочу поговорить сейчас. Почему бы тебе не отпустить меня?

– Твоя мать сделала нечто такое, что вывело ее за все допустимые пределы. Она может постараться оказать и на тебя дурное влияние.

– Никто не может на меня повлиять, если я сама этого не захочу, – возразила Изабелла. – Да и что такого сделала матушка? Никто никогда этого не объяснял.

– Она совершила сознательное предательство. Она предала всех – своего мужа, своего отца, свою семью, детей и страну.

– Я этому не верю, – покачала головой Изабелла. – Мама всегда так заботилась обо всех.

– Я не могу и не стану посвящать тебя во все подробности, Белла. Просто поверь, когда я говорю, что, если бы я не отправил ее тайком прочь из страны, она предстала бы перед судом как соучастница убийства собственного отца и по обвинению в государственной измене.

Они молча вернулись к конюшне; но когда въехали во двор и спешились, Изабелла тихо спросила:

– Она должна иметь возможность объяснить мне все это сама.

– Я могу запретить тебе ехать, Белла, ты еще несовершеннолетняя. Но ты знаешь, что я этого не сделаю. Я просто прошу тебя не ездить в Лондон к этой женщине.

– Прости, папа. Майки поедет, и я поеду с ним. – Увидев выражение отцовского лица, она быстро продолжила: – Пожалуйста, постарайся понять. Я люблю тебя, но и ее я тоже люблю. Я должна поехать.

До дома они доехали в «ягуаре», опять не говоря ни слова, но, когда Шаса остановил машину и заглушил мотор, он спросил:

– Когда?

– Мы еще не решили.

– Вот что я тебе скажу. Мы как-нибудь съездим вместе и, пожалуй, можем отправиться на недельку в Швейцарию покататься на лыжах или в Италию, чтобы посмотреть достопримечательности. Мы можем даже задержаться в Париже, чтобы прикупить тебе новых платьиц. Видит бог, у тебя совсем мало одежды.

– Милый папа, а ты хитрый старый лис, да?

Они еще смеялись, когда рука об руку поднимались по ступеням парадного крыльца Вельтевредена. Сантэн вышла из своего кабинета по другую сторону холла. Увидев их, она быстро сняла очки для чтения в золотой оправе – она не желала, чтобы даже члены семьи их видели, – и требовательно спросила:

– Что это вас так развеселило? У Беллы вид победительницы! На что она тебя подбила в этот раз?

Сантэн не стала дожидаться ответа, а указала на огромный сверток, по форме напоминавший банан, длиной почти десять футов, обернутый в толстые слои коричневой мешочной ткани, который лежал посреди черно-белого клетчатого пола.

– Шаса, это доставили сегодня утром, и из-за этого в доме весь день суматоха. Пожалуйста, избавься от этого, чем бы оно ни было.

Сантэн после смерти Блэйна почти год прожила в одиночестве в Родс-Хилле, прежде чем Шаса наконец убедил ее закрыть дом и вернуться в Вельтевреден. Теперь она поддерживала здесь строгий порядок, которому все должны были подчиняться.

– Что же это, черт возьми, такое? – Шаса осторожно попытался приподнять один конец длинного свертка и хмыкнул. – Оно свинцовое, похоже.

– Погоди, папа! – крикнул Гарри с верхней площадки лестницы. – Еще сломаешь себе что-нибудь! – Он сбежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки. – Я сделаю… куда это унести?

– Думаю, оружейная подойдет. Спасибо, Гарри.

Гарри очень нравилось демонстрировать свою силу; он без труда поднял посылку, ловко пронес ее по коридору, затем через дверь оружейной и положил на львиную шкуру перед камином.

– Хочешь, чтобы я это открыл? – спросил он и, не дожидаясь ответа, взялся за дело.

Изабелла уселась на письменный стол, не желая что-нибудь пропустить, и все молчали, пока Гарри не разрезал последний слой мешковины и не отступил назад.

– Это потрясающе, – выдохнул Шаса. – Я в жизни не видел ничего подобного!

Это был покрытый резьбой бивень почти в десять футов длиной, толщиной с девичью талию на одном конце и сходящийся конически на другом.

– Он, пожалуй, весит около ста пятидесяти фунтов, – сказал Гарри. – Но вы только посмотрите на резьбу!

Шаса знал, что нечто в этом роде могли сделать только мастера из Занзибара. По всей длине бивень покрывали сцены охоты – в тончайших деталях и исключительном исполнении.

– Это прекрасно! – Даже на Изабеллу бивень произвел впечатление. – Кто это прислал?

– Там конверт… – Шаса показал на груду разрезанной упаковки.

Гарри поднял его и передал отцу.

В конверте лежал один-единственный листок почтовой бумаги.

Лагерь на реке Тана, Кения

Дорогой папа!

С днем рождения! Я буду думать о тебе в этот день. А это мой наилучший слон – 146 фунтов до резьбы.

Почему бы тебе не приехать поохотиться со мной?

Люблю тебя,

Шон

Держа в одной руке записку, Шаса присел на корточки рядом с бивнем и погладил его гладкую кремовую поверхность. Резьба изображала стадо слонов, сотни слонов в одном стаде. Животные, от старых самцов и беременных самок до крошечных слонят, тянулись сплошной полосой вокруг бивня, к его концу уменьшаясь в элегантной перспективе. Стадо вдоль всей его протяженности преследовали и атаковали охотники, начиная от мужчин в львиных шкурах, вооруженных луками и ядовитыми стрелами или особыми копьями с широкими наконечниками; ближе к концу бивня эти первобытные группы сменялись верховыми охотниками с современным огнестрельным оружием. Путь стада был усеян огромными тушами убитых животных, и все это было прекрасно, реалистично и трагично.

Однако не красота и не трагедия изменили голос Шасы, когда он заговорил:

– Оставьте меня ненадолго, дети, пожалуйста.

Он не стал оглядываться на них, не желая, чтобы они увидели его лицо.

На этот раз Изабелла не стала возражать, она просто взяла Гарри за руку и увела его из оружейной.

– Он не забыл о моем дне рождения, – пробормотал Шаса, поглаживая слоновую кость. – Ни разу с тех пор, как уехал.

Он закашлялся и резко встал, выхватил из нагрудного кармана носовой платок и громко высморкался, а потом вытер глаза.

– А я даже не написал ему ни разу, не ответил ни на одно из его писем… – Шаса снова запихнул платок в карман, подошел к окну и уставился на лужайки, по которым расхаживали павлины. – Самое глупое и жестокое здесь то, что он всегда был для меня самым любимым из всех троих… О боже, я бы все отдал, чтобы снова его увидеть!

Ледяной серый дождь сеялся, как дым, над густыми бамбуковыми лесами, что укрывали вершины горного хребта Абердэр.

Они вчетвером шли цепочкой во главе со следопытом-ндоробо, двигаясь по следу, оставленному в лесной почве, которая под слоем опавших листьев бамбука цветом и консистенцией напоминала подтаявший шоколад.

Шон Кортни шел вторым, прикрывая следопыта и готовый к принятию любого мгновенного решения. Он был самым молодым из троих белых мужчин, но совершенно естественно принял на себя командование. Никто этого не оспаривал.

Третьим в цепочке был Алистер Спаркс, младший сын одной из семей колонистов в Кении. Хотя он обладал невероятной выносливостью и был прирожденным стрелком, он также был ленив и хитер, и нужно было его подталкивать, чтобы он проявлял свои способности в полной мере.

Рэймонд Харрис шел четвертым номером. Ему было уже почти пятьдесят, он страдал малярией и пил джин, но в свое время являлся одним из легендарных белых охотников Восточной Африки. Он научил Шона всему, что знал сам, и ученик в итоге превзошел учителя. Теперь Рэймонд довольствовался тем, что прикрывал тыл и предоставлял Шону и Матату, следопыту, выводить их на выгодную позицию для стрельбы.

Матату был обнажен, если не считать грязной потрепанной набедренной повязки, и дождь стекал тоненькими струйками по его блестящей черной коже. Он шел по следу так же инстинктивно, с нечеловеческой остротой замечая признаки, запахи и звуки, как дикий лесной зверь. По этому следу они шли уже два дня, останавливаясь лишь тогда, когда дневной свет полностью угасал, и продолжая погоню с первыми лучами рассвета.

След был свежим, горячим. Шон, пожалуй, был настолько хорошим следопытом, насколько им может быть белый человек, и он прикинул, что они отстают всего на четыре или пять часов и быстро нагоняют свою цель.

А эта цель повернула вверх по крутому склону безымянной горы, намереваясь перейти хребет чуть ниже главной вершины. Шон видел этот гребень время от времени сквозь густой бамбуковый полог над их головами и сплошную пелену мелкого дождя.

Внезапно Матату застыл на месте, и Шон щелкнул языком, предупреждая остальных, и тоже замер, держа большой палец на предохранителе своего большого двуствольного «гиббса».

Через мгновение Матату резко свернул в сторону, оставив след, и заскользил вниз по склону быстро и бесшумно, как темная змея, прочь от линии движения их цели.

Пять лет назад, когда Шон впервые взял Матату к себе на службу, он, возможно, запротестовал бы и попытался заставить его вернуться и идти по следу, но теперь он без возражений направился за следопытом, и, хотя спешил как мог, ему с трудом удавалось не терять Матату из вида.

Шон был одет в плащ из шкур обезьян-колобусов и сомалийские сандалии из слоновьей шкуры, а лохматая обезьянья шапка прикрывала его явно кавказские волосы. Руки, ноги и лицо Шона были вымазаны смесью вонючего жира бегемота и сажи, и он не мылся уже две недели. Так что выглядел и пахнул он так же, как те люди, за которыми он гнался.

Шон и его спутники охотились за пятерыми мау-мау, членами известной банды самозваного генерала Кимати. За пять дней до этого они напали на одну кофейную плантацию рядом с Ньери, в предгорьях хребта. Они выпотрошили белого надзирателя и затолкали ему в рот его же гениталии, а потом отрубили руки и ноги его жене тяжелыми мачете, начиная с запястий и лодыжек и постепенно добираясь до туловища, пока наконец не разрубили крупные суставы плеч и бедер.

Шон и его разведчики добрались до плантации почти через двенадцать часов после того, как банда сбежала. Они оставили там «лендровер» и отправились по следу пешком.

Матату повел их прямо вниз по склону. Узкая речка у подножия представляла собой бурный серебристый поток. Шон снял свои меха и сандалии и вошел в реку нагим. Холод пробрал его до костей так, что они заболели, а ревущая вода перекатывалась через голову, но он нашел переправу и потом провел остальных.

Матату перебрался последним, он принес одежду Шона и его винтовку, а потом сразу исчез, как лесной дух. Шон поспешил за ним, трясясь от холода; промокшие меха добавляли веса к винтовке и рюкзаку.

Стадо буйволов шумно пронеслось через лес впереди, и бычья вонь держалась в ноздрях людей еще долго после того, как животные убежали. Потом Шон мельком заметил большую антилопу, красно-коричневую, с вертикальными белыми полосами на крупном теле и величественными спиральными рогами. Это была бонго. Шон мог бы содрать с какого-нибудь богатого американского клиента тысячу долларов за то, чтобы подстрелить эту редчайшую и наиболее неуловимую из антилоп, но она уже исчезла в бамбуковых зарослях, а Матату повел их дальше без видимой цели и направления, а след позади остыл уже три часа назад.

Затем Матату обогнул одну из редких полянок в лесу и опять остановился. Он оглянулся через голое плечо и усмехнулся Шону с обожанием охотничьего пса, который признает хозяина наиважнейшим существом во всей вселенной.

Шон подошел к нему и посмотрел на след. Он не в силах был понять, как Матату это сделал. Он попытался выманить у него объяснение, но морщинистый гном лишь смущенно засмеялся и опустил голову. Это было чем-то вроде магии, находящейся за пределами искусства наблюдения и дедукции. Матату только что бросил свежий горячий след, ушел от него по немыслимой траектории, вслепую несясь сквозь заросли и через холмы, чтобы снова найти этот же след с безошибочным инстинктом мигрирующей ласточки, срезав угол и выиграв три часа.

Шон сжал его плечо, и ндоробо от удовольствия изогнулся всем телом.

Теперь они отставали от банды меньше чем на час, но дождь и туман преждевременно приближали ночь. Шон подал Матату знак двигаться дальше. Они оба за весь этот день не произнесли ни слова.

Люди, за которыми они гнались, теряли бдительность. Поначалу мау-мау путали и маскировали след, дважды проходя по одному месту и уклоняясь от нужного им направления, так что даже Матату иной раз с трудом разбирался во всем и сбивался, но теперь они чувствовали себя уверенно и ничего не боялись. Они на ходу ломали сочные стебли молодого бамбука и жевали их, оставляя блестящие раны на растениях, и ступали тяжело, от усталости вдавливая в землю пятки, так что Матату шел за ними как по мощеной дороге. Один из беглецов даже оставил прямо на тропе свои испражнения, не потрудившись их прикопать, и фекалии до сих пор хранили тепло его тела. Матату оглянулся через плечо на Шона и усмехнулся, подав рукой сигнал: «Очень близко».

Шон подготовил к стрельбе свой «гиббс», не позволив ему звякнуть. Достал из казенной части медные патроны и заменил их двумя другими из кожаного патронташа под обезьяньим плащом. Эти патроны калибра.577 были толще большого пальца мужчины; тупоконечные пули имели медную оболочку и мягкие голубые свинцовые концы, так что они могли развернуться в живой плоти, пробивая в ней широкий канал и нанося чудовищные раны. Этот маленький ритуал смены зарядов был одним из суеверий Шона – он всегда делал это непосредственно перед сближением с опасной дичью. Мягко и бесшумно закрыв затвор, он оглянулся на двоих мужчин за своей спиной.

Белки глаз Алистера поблескивали на измазанном черной сажей и жиром лице. У него был ручной пулемет «брэн». Шон так и не смог убедить его сменить оружие. Несмотря на длинный неповоротливый ствол и большой вес «брэна», Алистер любил автоматическое оружие. «Когда я гоняюсь за микки-маусом, мне нравится наполнять воздух свинцом, – объяснял он с ленивой усмешкой. – Никому не удастся затолкать мои яйца мне в глотку, приятель!»

Шедший замыкающим Рэй Харрис показал Шону большой палец, но пот и дождь отчасти смыли сажу и жир с его лица, и даже сквозь оставшийся камуфляж Шон видел, как осунулся Рэй от страха и усталости. «Старик свое отработал, – равнодушно подумал Шон. – Нужно будет вскоре выводить его с поля».

Рэй был вооружен пистолетом-пулеметом «стерлинг». Шон подозревал, что это потому, что Харрис больше не мог выдерживать вес более тяжелого оружия. «В бамбуковых зарослях лучше стрелять с близкого расстояния», – пояснял Рэй свой выбор.

Шон не потрудился спорить или указывать, что маленькая девятимиллиметровая пуля может легко отклониться, задев тонкую веточку, и пропасть зря в густых зарослях Абердэра, в то время как здоровенная пуля в шестьсот гран из его собственного «гиббса» прорвется сквозь ветки и стебли и все равно вышибет дух из микки-мауса по другую сторону зарослей, и при этом крепкие двадцатидюймовые стволы идеальны и для близкой работы в бамбуке, и он может действовать ими без риска изогнуть.

Шон тихо щелкнул языком, и Матату пошел по следу дальше, двигаясь тем же мягким размашистым шагом, каким он мог идти день и ночь, не уставая. Они пересекли еще один густо поросший бамбуком хребет, и в долине за ним Матату в очередной раз остановился. Уже настолько стемнело, что Шону пришлось подойти вплотную к следопыту и опуститься на одно колено, чтобы изучить знаки на земле. Ему понадобилась почти минута, чтобы понять их смысл, даже после того, как Матату показал ему другую цепочку следов, появившуюся справа.

Шон жестом подозвал Рэя и почти прижался губами к его уху.

– Они соединились с другой группой микки-маусов – наверное, из их базового лагеря. Их восемь, три женщины, так что мы теперь имеем банду из тринадцати человек. До чего же счастливое число!

Пока он говорил, свет все угасал, и снова начался дождь, тихо моросивший с черно-фиолетового неба. Через пятьсот ярдов Матату остановился в последний раз, и Шон с трудом различил светлую ладонь его правой руки, когда следопыт подал сигнал остановки. Ночь скрыла след.

Трое белых мужчин нашли себе каждый по дереву, чтобы прислониться спиной к стволам и устроить оборонительный круг. Шон взял Матату с собой под свой обезьяний плащ, словно тот был уставшим охотничьим псом. Тощее тело маленького человека было холодным и мокрым, как форель, выловленная из горного ручья, и от него пахло травой, лиственным перегноем и чем-то диким. Они съели по куску жесткого вяленого буйволиного мяса и по холодной маисовой лепешке из своих поясных сумок и беспокойно задремали, греясь друг о друга, а дождь стучал по меху над их головами.

Матату коснулся щеки Шона, и тот мгновенно проснулся в полной темноте и снял с предохранителя «гиббс», лежавший у него на коленях. Он теперь сидел напряженно, внимательно прислушиваясь.

Матату рядом с ним принюхался к воздуху, и через мгновение Шон сделал то же самое.

– Дым костра? – прошептал он, и они оба вскочили на ноги.

Шон в темноте подкрался к Алистеру и Рэю и разбудил их. Они пошли дальше в ночи, держась за пояс идущего впереди, чтобы не отстать. Дым костра долетал до них порывами, но становился сильнее.

Понадобилось почти два часа, прежде чем Матату точно определил место лагеря мау-мау, пользуясь своим обостренным обонянием и слухом, и наконец он заметил слабое свечение горки углей. Хотя вокруг с листьев бамбука шумно капала вода, они услышали тихое покашливание, негромкий храп, бормотание какой-то женщины во сне – и Шон с Матату расставили всех по позициям.

Это заняло еще один час; но еще до рассвета Алистер уже лежал выше по склону, в сорока футах от угасающего костра. Рэймонд затаился среди камней на берегу ручья с противоположной стороны, а Шон с Матату залегли в густом кустарнике рядом с тропой, что вела к лагерю.

Шон положил «гиббс» на предплечье левой руки, а правую держал на курке, большим пальцем касаясь предохранителя. Он накинул плащ на себя и Матату, но ни один из них даже не прикрыл глаз. Оба находились в нервном напряжении перед окончанием игры. Шон ощущал, как от нетерпения дрожит тело ндоробо. Он был словно тренированная собака, почуявшая запах шотландской куропатки.

Рассвет подкрался втихомолку. Сначала Шон осознал, что видит собственную руку на винтовке перед своим лицом, потом его глаза различили стволы деревьев. Шон посмотрел дальше – и увидел тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из черного леса к чуть более светлым пятнам неба, едва заметного сквозь бамбуковый полог.

Теперь светало быстрее, и Шон уже видел два примитивных шалаша по обе стороны костра, низкие, не выше пояса, и ему показалось, что он заметил движение в одном из них, – возможно, кто-то просто поворачивался с боку на бок, натягивая на голову одеяло.

Снова кто-то кашлянул, это был хриплый звук. Лагерь пробуждался. Шон посмотрел вверх по склону, потом вниз, на берег ручья. Он видел мягкий блеск отполированных водой валунов – но не заметил ни одного из двоих охотников.

Свет становился ярче. Шон на мгновение прикрыл глаза, потом снова их открыл. Он отчетливо видел подпорки крыши ближайшего шалаша, а в нем – неясную человеческую фигуру, закутанную в меховое одеяло.

«Через две минуты можно будет стрелять», – подумал он.

Другие тоже должны были это понимать. Все трое вот так же выжидали бессчетное количество рассветов рядом с гниющей тушей свиньи или антилопы, высматривая леопарда, который явится на приманку. Они могли точно вычислить тот волшебный момент, когда все станет достаточно отчетливым, чтобы стрелять без промаха. Сегодня они должны были ждать выстрела Шона, прежде чем присоединиться к нему с «брэном» и «стерлингом».

Шон снова зажмурился, а когда открыл глаза, фигура в ближайшем шалаше уже сидела и смотрела в его сторону. На одно тошнотворное мгновение Шону показалось, что его заметили, и он чуть не выстрелил. Потом спохватился, потому что голова человека повернулась в другую сторону.

Внезапно человек сбросил меховое одеяло и выполз из-под низкой крыши шалаша.

Шон увидел, что это женщина, одна из тех, что следовали за лагерем мау-мау, но для Шона она была такой же злобной и извращенной тварью, как и любой из ее мужчин. Женщина вышла на открытое место рядом с погасшим костром; на ней была лишь короткая юбка из какой-то светлой ткани. Грудь женщины была высокой и крепкой, гладкая кожа блестела в мягких лучах рассвета, как только что добытый из земли антрацит.

Она направилась прямо в сторону Шона, и, хотя ее походка была еще неуверенной после сна, Шон видел, что женщина молода и миловидна. Еще несколько шагов – и она бы наткнулась на него, но тут она снова остановилась и зевнула, сверкнув белыми зубами.

Женщина приподняла юбку до талии и присела лицом к Шону, раздвинув колени и слегка наклонив голову, чтобы наблюдать за потоком собственной мочи. Моча шумно выплеснулась на землю, и резкий аммиачный запах обжег ноздри Шона.

Женщина была так близко, что Шону даже не понадобилось поднимать «гиббс» к плечу. Он выстрелил ей в живот. Тяжелая винтовка дернулась в его руках, и пуля подбросила девушку и, пока та еще находилась в воздухе, разорвала ее пополам, проделав в теле такую дыру, в которую вполне прошла бы ее собственная голова, и девушка сложилась в поясе, безвольная и обмякшая, как сброшенная одежда, и упала на влажную лесную землю.

Шон выстрелил из второго ствола, когда другой мау-мау выскочил из ближайшего шалаша. «Гиббс» издал звук, похожий на хлопок большой стальной двери, и мужчина влетел обратно в шалаш, лишившись половины груди.

Шон уже держал два других патрона в левой руке, и, когда быстро открыл казенную часть «гиббса», израсходованные патроны вылетели назад через его плечо, а он вложил на их место новые и снова закрыл затвор, и все практически одним движением.

«Брэн» и «стерлинг» уже тоже вели огонь. Их стволы вспыхивали, как китайские фонарики в неярком свете, подмигивали и сверкали, и пули со свистом неслись среди листвы и взвизгивали, когда рикошетом улетали в лес.

Шон снова выстрелил, и «гиббс» уложил еще одну обнаженную фигуру, мгновенно сбив человека на землю, словно на того налетел локомотив. И еще выстрел – но на этот раз не так удачно, потому что мау-мау в этот момент успел отскочить в сторону. Пуля ударила его в плечо и оторвала ему правую руку, так что та повисла клочьями разорванной плоти и хлопнула его по туловищу, когда мау-мау развернулся. Прожужжала пуля из «стерлинга» Рэймонда и добила его.

Шон опять перезарядил и выстрелил влево и вправо, без промаха сражая цели насмерть, и к тому времени, когда он перезаряжал в очередной раз, лагерь затих, и «брэн» и «стерлинг» прекратили огонь.

Никакого движения не наблюдалось. Все трое мужчин являлись прирожденными стрелками, а стрелять тут приходилось практически в упор. Шон выжидал полных пять минут. Только дурак полез бы прямо в смертельную игру, пусть она и казалась завершенной. Потом он осторожно поднялся на колени, держа винтовку наготове.

И тут последний мау-мау не выдержал. До этого момента он лежал в дальнем шалаше, притворяясь мертвым, и выжидал подходящего момента, когда нападавшие расслабятся и начнут двигаться. Он подпрыгнул, как заяц, и метнулся в бамбук в дальнем конце поляны. Алистеру мешал ближайший шалаш, но он все же выстрелил, однако пули просто прошили укрытие. С берега реки выстрелил Рэй, но он опоздал на долю секунды, от холода в его крови разыгралась малярия, и его рука дрогнула. Бамбук поглотил легкие девятимиллиметровые пули, словно Рэй стрелял в мешок с сеном.

Первые десять шагов бегущего мау-мау скрывала от Шона стена шалаша, а потом Шон лишь мельком заметил его, когда тот нырнул в заросли, но Шон уже следил за ним, поворачивая стволы, как при охоте на удирающего франколина. Хотя он уже не видел свою цель сквозь бамбук, он замечал, как качаются листья, и инстинктивно метил в мау-мау. «Гиббс» сердито рявкнул, и из ствола вылетело пламя.

Огромная пуля прорезала бамбуковую стену, и Матату рядом с Шоном радостно взвизгнул:

– Piga! Попал!

Он отчетливо слышал, как пуля вошла в живую плоть.

– Проверь! – приказал Шон, и маленький ндоробо помчался через поляну.

Но в проверке не было необходимости: мау-мау лежал там, где упал. Пуле не помешали листья и стволы бамбука, она ни на дюйм не отклонилась от своей траектории.

Рэй и Алистер вошли в лагерь с оружием наготове и осмотрели тела. Одна из женщин мау-мау еще дышала, хотя на ее губах вздувались кровавые пузыри, и Рэй добил ее выстрелом в висок из своего «стерлинга».

– Убедись, что никто не сбежал, – сказал Шон Матату на суахили.

Маленький ндоробо быстро пробежал по периметру лагеря, ища уходящий след, потом вернулся, ухмыляясь.

– Все здесь! – Он сиял. – Все мертвы!

Шон сунул ему «гиббс» и достал из ножен на поясе охотничий нож с костяной рукояткой.

– Черт побери, приятель! – запротестовал Рэй Харрис, когда Шон направился туда, где лежало тело первой девушки. – Ты просто кровопийца какой-то!

Он уже видел прежде, как Шон проделывает такое; и хотя сам Рэй Харрис был суровым и жестким человеком, который тридцать лет добывал средства на жизнь кровью и огнем, его все равно замутило, когда Шон присел на корточки рядом с трупом и проверил остроту ножа на ладони руки.

– Становишься мягкотелым, старина! – усмехнулся Шон. – Ты ведь знаешь: из них делают прекрасные кисеты для табака!

Он сжал в ладони грудь мертвой девушки, натягивая кожу перед тем, как вонзить в нее нож.

Шаса нашел Гарри в зале заседаний директоров. Он всегда приходил за двадцать минут до всех остальных, раскладывал вокруг себя стопки компьютерных распечаток и разные заметки и в последний раз просматривал факты и цифры перед началом заседания. Шаса и Сантэн не соглашались между собой насчет включения Гарри в совет директоров компании.

– Ты погубишь пони, слишком рано и слишком сильно подгоняя его!

– Мы ведь говорим не о лошадке для игры в поло, – едко отвечала Сантэн. – И никто его не подгоняет. Он уже закусил удила, если продолжить твою метафору, Шаса; и если мы попытаемся придержать его, мы или лишим его уверенности в себе, или упустим – и он помчится дальше один. Сейчас самое время слегка ослабить удила.

– Но меня ты заставила ждать намного дольше.

– Ты был поздно цветущей розой, а война и все остальное еще сильнее задержали тебя. В возрасте Гарри ты еще летал на своих «харрикейнах» над Абиссинией.

Гарри вошел в совет директоров и отнесся к этому так же серьезно, как ко всему остальному в своей жизни. Теперь он посмотрел на отца через весь зал.

– Я слышал, ты по собственной инициативе занял деньги, – обвиняюще произнес Шаса.

Гарри снял очки, тщательно протер их, посмотрел на свет, потом снова водрузил на крупный фамильный нос Кортни, и все это для того, чтобы выиграть время и подготовить ответ.

– Об этом знает только один человек. Менеджер отделения банка «Стандард» на Эддерли-стрит. Он может потерять работу, если начнет болтать о моих личных делах.

– Ты забыл, что мы с бабушкой состоим в совете директоров «Стандард». Все займы более миллиона фунтов представляются нам на утверждение.

– Рэнды, – педантично поправил отца Гарри. – Два миллиона рэндов… фунты ушли в историю.

– Спасибо, – мрачно произнес Шаса. – Постараюсь идти в ногу со временем. А теперь что ты скажешь насчет двух миллионов рэндов, которые ты позаимствовал?

– Это простая транзакция, папа. Я предоставил свою долю в Шасавиле в качестве обеспечения, и банк ссудил мне два миллиона рэндов.

– Что ты собираешься с ними делать? Это небольшое состояние.

Шаса был одним из немногих людей в стране, кто мог дать подобное определение упомянутой сумме, и Гарри слегка расслабился.

– Вообще-то, я уже использовал полмиллиона, чтобы купить пятьдесят один процент акций компании «Альфа Центавра эстейтс», и дал им полмиллиона взаймы, чтобы избавить от неприятностей.

– «Альфа Центавра»? – Шаса явно недоумевал.

– Эта компания владеет некоторыми первоклассными объектами недвижимости в Витватерсранде и здесь, на полуострове. Все это стоило почти двадцать шесть миллионов до той катастрофы в Шарпвиле.

– А теперь это не стоит ничего, – предположил Шаса и, прежде чем Гарри успел возразить, добавил: – А что ты сделал с другим миллионом?

– Золотые акции – Ангола и Рифы Вааля. Я купил их на распродаже по сниженным ценам, они вернут почти двадцать шесть процентов. Дивиденды окупят проценты по банковскому займу.

Шаса откинулся на спинку кресла во главе длинного стола совета директоров и внимательно посмотрел на сына. Ему пора бы уже привыкнуть, но нет, Гарри продолжал его удивлять. Это был логически просчитанный успех, и, если бы речь шла не о его собственном сыне, на Шасу это произвело бы впечатление. Однако он чувствовал себя обязанным найти слабые места.

– А как насчет твоей доли в Шасавиле – как здесь обстоят дела?

Гарри явно удивился:

– Мне незачем объяснять это тебе, папа. Ты сам учил меня. Шасавиль сейчас заморожен. Мы не можем его продать или начать активное строительство, пока не восстановится цена на землю, так что я пока использую деньги с наибольшей выгодой.

– А если цена на землю никогда не вернется? – безжалостно спросил Шаса.

– Если не вернется, это будет означать, что и стране конец. Я потеряю деньги, и все. А если вернется, я получу прибыль в двадцать или тридцать миллионов.

Шаса немножко подумал над этим, потом изменил направление атаки:

– Почему ты не занял деньги у меня, вместо того чтобы действовать за моей спиной?

Гарри усмехнулся и попытался пригладить хохолок жестких черных волос на макушке.

– Потому что ты представил бы мне пятьсот причин, почему не следует этого делать, вот как сейчас. Кроме того, я хотел сделать все самостоятельно. Я хотел доказать, что я давно не ребенок.

Шаса повертел золотую авторучку, что лежала перед ним на блокноте, и, не придумав больше никаких замечаний, проворчал:

– Ради твоего же блага тебе не стоит быть таким чертовски умным. Есть граница между хорошим деловым чутьем и азартной игрой.

– А как ты определяешь разницу? – спросил Гарри.

На мгновение Шасе показалось, что Гарри шутит, но тот был предельно серьезен, как всегда. Он даже слегка наклонился вперед, с нетерпением ожидая объяснений отца, ему действительно хотелось понять.

Шасу спасло появление других старших директоров: Сантэн под руку с доктором Твентимен-Джонсом и Дэвида Абрахамса, горячо, но уважительно спорившего со своим отцом; Шаса с радостью оставил опасную тему. Раз или два за время встречи он через стол посматривал на Гарри, который сосредоточенно и восхищенно слушал все обсуждения; свет, падавший через венецианское окно, рождал отражение Столовой горы в стеклах его очков. Когда все вопросы повестки дня были исчерпаны и Сантэн собиралась встать, чтобы пригласить всех в обеденный зал компании, Шаса задержал их:

– Мадам Кортни и джентльмены, еще одно дополнительное дело. Мистер Гарри Кортни и я обсуждали общее состояние рынка недвижимости. Мы оба считаем, что недвижимость и акции в данный момент сильно недооценены и что нашей компании следует извлечь пользу из этого факта, но лучше пусть он сам все вам объяснит своими словами и выдвинет определенные предложения. Вы сделаете нам одолжение, мистер Кортни?

Это был собственный способ Шасы слегка встряхнуть парня и немного притормозить его. За те полгода, что Гарри состоял в совете директоров, ему ни разу не приходилось выступать перед полным составом правления, и теперь Шаса без предупреждения обрушил это на него и со мстительным удовольствием поудобнее устроился в своем кресле и скрестил руки на груди.

Гарри на другом конце стола отчаянно покраснел и бросил тоскливый взгляд на дверь из желтого дерева, его единственное средство спасения, а уже потом обратился традиционным образом к остальным директорам:

– Ма-ма-мадам Кортни и дже-джентльмены… – Он умолк и жалобно посмотрел на отца, но, увидев, как тот в ответ бескомпромиссно нахмурился, глубоко вздохнул и бросился вперед.

Он еще раз-другой запнулся, но, когда сначала Эйб Абрахамс, а потом и Сантэн задали ему острые вопросы, он забыл о своем заикании и говорил сорок пять минут.

Потом они все какое-то время молчали, после чего Дэвид Абрахамс сказал:

– Мне бы хотелось предложить, чтобы мы попросили мистера Гаррика Кортни подготовить список его предложений, с которыми он только что выступил на нашем собрании, и снова все зачитать на внеочередном собрании полного совета директоров в начале следующей недели, в удобное для всех членов правления время.

Сантэн поддержала предложение, и оно было принято единогласно, а потом Дэвид Абрахамс закончил:

– Мне бы также хотелось, чтобы в протоколе нашего собрания была зафиксирована благодарность правления мистеру Кортни за его рассудительное обращение и за то, что он привлек внимание совета к этим вопросам.

Восторг от признания не оставлял Гарри всю дорогу, пока он спускался в лифте в подвальный гараж, где его автомобиль «эм-джи» стоял рядом с отцовским «ягуаром». Восторг держался и на пути по Эддерли-стрит к одинокому небоскребу «Санлам», что стоял на берегу, на открытой площадке, отвоеванной у моря. Даже поднимаясь в лифте на двадцатый этаж здания «Санлам», Гарри все еще ощущал себя высоким, важным и успешным. Только когда он вошел в просторную приемную «Гэнтри, Кармайкл и партнеры», его настроение начало падать, а жесткий воротник рубашки «Ван Хьюзен» болезненно врезался в его мощную шею.

Две хорошенькие девушки в приемной выказали ему все возможные знаки почтения, как одному из важных клиентов компании, но к этому времени Гарри уже слишком нервничал, чтобы воспользоваться предложенным ему креслом. Он бродил по холлу, делая вид, что любуется высокими вазами с букетами протеи, а сам тайком посматривал на свое отражение в высоких, от пола до потолка, зеркалах, стоявших за цветочными композициями.

Он заплатил сорок гиней за этот двубортный костюм в мелкую клетку в его любимом стиле принца Уэльского, но из-за накачанных грудных мышц лацканы были неровными, и ткань топорщилась на бицепсах. Гарри подергал манжеты в попытке разгладить рукава, а затем оставил бесполезные усилия и вместо этого сосредоточился на том, чтобы ладонью пригладить волосы. Он виновато вздрогнул, увидев в зеркале, как дверь в кабинет партнеров открылась и в холл деловой походкой вышла Холли Кармайкл.

Когда Гарри повернулся к ней, все остатки его недавней бравады и уверенности рухнули, и он уставился на девушку. Это казалось невозможным, но она выглядела еще более уверенной в себе и шикарной, чем запомнилось ему со времени их прошлой встречи.

Сегодня на ней был бело-голубой полосатый костюм от Шанель, с плиссированной юбкой, качавшейся вокруг ее ног и на мгновение-другое открывавшей взгляду округлые коленки, когда девушка шла к Гарри. Ее слегка загорелые ноги в тонком нейлоне походили на полированную слоновую кость, лодыжки и запястья под манжетами костюма имели изящные очертания; ступни ног и кисти рук были узкими и идеально пропорциональными относительно тела.

Она улыбалась, и Гарри вдруг ощутил головокружение, какое случалось с ним иногда после нескольких жимов лежа с самой тяжелой из его штанг. Зубы Холли сияли, когда она произнесла его имя и улыбнулась, а он таращился на нее в безмолвном восторге.

Холли была почти одного роста с ним, но Гарри знал, что мог бы поднять ее одной рукой, и содрогнулся при этой почти святотатственной мысли – коснуться руками этого божественного существа.

– Мистер Кортни, надеюсь, мы не заставили вас ждать.

Она взяла его за руку и повела в свой офис. Гарри чувствовал себя медведем на цепи рядом с ее грацией и легкостью. От легкого прикосновения ее пальцев его руку жгло, как раскаленным железом.

Волосы Холли переливались разными оттенками – от платины до темного горячего меда, они ниспадали роскошным каскадом до плеч костюма от Шанель, и каждый раз, когда Холли поворачивала голову, Гарри улавливал нежный аромат этих сияющих локонов и мышцы его живота нервно сжимались.

Пальцы Холли все еще касались его руки, она говорила, глядя ему в лицо, и продолжала улыбаться. Ее дыхание пахло цветами, а губы были такими прекрасными, мягкими и алыми, что у Гарри при взгляде на них возникало чувство вины, словно он украдкой смотрел на некую тайную и интимную часть ее тела. Он наконец отвел глаза от ее рта и посмотрел в глаза девушки. И снова его сердце заколотилось о ребра, как какой-нибудь маньяк в обитой мягким войлоком палате, потому что один глаз Холли был небесно-голубым, а второй – фиолетовым с золотыми искрами. Это придавало ее лицу поразительную асимметрию, не то чтобы это казалось косоглазием, просто сбивало с толку, и ноги Гарри ослабели, как будто он пробежал десяток миль.

– У меня наконец-то есть кое-что для вас, – сказала Холли Кармайкл и повела его в свой офис.

Длинная комната отражала собственный необычный стиль Холли, который и привлек Гарри к ее работе задолго до того, как он познакомился с ней. Впервые он увидел образец ее труда в ежегоднике Ассоциации архитекторов. Холли Кармайкл получила премию 1961 года за пляжный домик в дюнах на берегу залива Плеттенбург – она спроектировала его для одного из страховых магнатов Витватерсранда. Холли использовала дерево, камень и другие материалы в сочетании, которое выглядело и современным, и классическим, она объединила пространство и форму в естественной гармонии, радовавшей взгляд и в то же время успокоительно влиявшей на душу.

Ее офис был отделан в мягких темно-красных и небесно-голубых тонах, он был функциональным и одновременно спокойным и безошибочно женским. Изящные рисунки пастелью, висевшие на всех четырех стенах, были ее собственными работами.

В центре комнаты на низком столе расположился миниатюрный проект поселения в Шасавиле, созданный после тщательной подготовки. Холли подвела к нему Гарри и отступила назад, а он стал медленно обходить стол, изучая все под разными углами.

Холли наблюдала, как он меняется.

Вся его неловкость исчезла. Даже очертания тела как будто изменились. Оно преисполнилось такой же массивной грации, какой обладает бык, вышедший на арену для боя.

Холли всегда тщательно изучала биографию своих клиентов, чтобы как можно лучше предугадать их требования. А к Гарри она отнеслась с особым вниманием. В деловых кругах говорили, что Гаррик Кортни, несмотря на внешность, был весьма грозен, и он уже продемонстрировал проницательность и храбрость, выкупив территории Шасавиля и контрольную долю в «Альфа Центавра эстейтс».

Бухгалтер Холли составил примерный список его активов, который наряду с землей включал значительное количество акций крупных золотодобывающих компаний и долю в компании Кортни, которую он получил от семьи, став членом совета директоров.

Но куда более важным для Холли было то, что, судя по тем же слухам, и Сантэн, и Шаса Кортни явно не рассчитывали на братьев Гарри и решили, что их надежда на будущее – именно Гаррик Кортни. Он был очевидным наследником миллионов Кортни, и при этом никто не знал их количества – двести миллионов, пятьсот миллионов, а возможно, даже миллиард рэндов. Холли Кармайкл слегка вздрогнула при этой мысли.

Теперь, наблюдая за Гарри, она видела не крупного неуклюжего молодого человека в очках в стальной оправе, на котором дорогой костюм из тонкой шерсти выглядел как мешок, а волосы торчали дыбом на макушке. Она видела силу.

Сила зачаровывала Холли Кармайкл – сила в любых ее проявлениях: богатство, репутация, влияние, физическая мощь… Она слегка содрогнулась, вспомнив, как ее пальцы ощутили мускулы Гарри под рукавом.

Холли было уже тридцать два года, она была почти на десять лет старше Гарри, к тому же развод свидетельствовал не в ее пользу. И Сантэн, и Шаса Кортни были консервативны и старомодны.

«Им придется очень постараться, чтобы помешать мне, – сказала себе Холли. – Я получаю то, что хочу… а этого я хочу, хотя это будет нелегко».

Потом она подумала о том, какое впечатление произвела на Гарри Кортни. Она знала, что ошеломила его. Первая часть дела станет легкой. Она без каких-либо усилий уже приковала его внимание и сможет с такой же легкостью поработить. Но после этого наступит самая трудная часть. Холли подумала о Сантэн Кортни и обо всем, что слышала о ней, и снова вздрогнула, только на этот раз отнюдь не от удовольствия или возбуждения.

Гарри остановился перед ней. Хотя их глаза находились на одном уровне, теперь он, глядя на нее горящими глазами, казался куда выше. Мгновение назад Холли казалось, что она полностью владеет ситуацией, но теперь она внезапно ощутила неуверенность.

– Я видел, на что вы способны, когда действительно стараетесь, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы постарались для меня. Мне не нужно ничего второсортного. Мне это не нужно.

Холли изумленно уставилась на него. Она даже не предполагала отказа, и уж точно не в такой грубой форме. Ее потрясение длилось еще секунду, а потом сменилось гневом.

– Если вы так оцениваете мою работу, мистер Кортни, я предлагаю вам поискать другого архитектора, – с холодной яростью произнесла она, однако Гарри даже не поморщился.

– Идите сюда, – приказал он. – Посмотрите на это вот под таким углом. Вы прилепили эту крышу к торговому центру, не учитывая того, каким будет вид из домов на этом склоне холма. И посмотрите сюда. Вы могли бы использовать лужайки поля для гольфа, чтобы открыть пространство перед этими участками, вместо того чтобы перекрыть его, как это сделали вы.

Он взял ее за руку, и, хотя Холли понимала, что он не применяет даже малой доли своей силы, все же та мощь, которую она чувствовала в его пальцах, слегка пугала ее. Она уже не была уверенной и снисходительной, когда он указывал на недостатки в ее проекте. И знала, что он прав. Она и сама инстинктивно понимала эти дефекты, но не потрудилась найти какое-то другое решение. Она просто не ожидала, что некто столь молодой и неопытный окажется столь разборчивым и проницательным, – она отнеслась к нему как к влюбленному мальчишке, который примет все, что она предложит. И теперь Холли сердилась не только на него, но и на себя.

Он высказал наконец свои замечания, и она тихо сказала:

– Я верну вам аванс, и мы разорвем контракт.

– Вы подписали контракт и приняли аванс, миссис Кармайкл. Теперь я хочу получить обещанное. Я хочу видеть нечто прекрасное, ошеломительное и правильное. Я хочу нечто такое, что только вы можете мне дать.

У Холли не нашлось ответа, а манеры Гарри изменились, он стал чрезвычайно вежлив и внимателен.

– Я не хотел вас обидеть. Думаю, вы, по самой скромной оценке, очень хороши, и я хочу, чтобы вы доказали мою правоту… пожалуйста.

Холли отвернулась и подошла к своей чертежной доске в конце комнаты; сняв жакет и бросив его на стол, она взяла один из карандашей.

Занеся карандаш над чистым листом, она сказала:

– Похоже, лучше начать все сначала. Вот так… – Она провела на ватмане первую дерзкую, решительную линию. – По крайней мере, теперь мы знаем, что нам не нужно. Давайте выясним, чего мы действительно хотим. Начнем с торгового центра…

Гарри подошел к ней, встал чуть позади и молча наблюдал минут двадцать, прежде чем она оглянулась на него, и ее фиалковый глаз сверкнул сквозь вуаль светлых блестящих волос. Ей не нужно был задавать вопрос.

– Да, – кивнул Гарри.

– Не уходите, – попросила Холли. – Когда вы рядом, я чувствую ваше настроение и оцениваю вашу реакцию.

Гарри снял пиджак и бросил его на стол рядом с жакетом Холли, и, оставшись в рубашке с короткими рукавами, стоял рядом с девушкой, засунув руки в карманы и слегка ссутулив плечи. Он стоял совершенно неподвижно, полностью сосредоточившись, и тем не менее его присутствие будто вдохновляло ее, высвобождая мистические пружины ее таланта. Она наконец мысленно увидела, как все должно выглядеть, и начала делать наброски, и ее карандаш буквально летал над ватманом.

Когда день угас, Гарри задернул занавески и включил верхний свет. Было уже начало девятого, когда Холли наконец отложила карандаш и повернулась к нему:

– Именно такое ощущение я и хочу всему этому передать. Вы были правы – первая попытка ничего не стоила.

– Да, и я был прав еще в одном отношении. Вы действительно очень хороши.

Гарри взял свой пиджак и натянул его на массивные плечи, а Холли слегка заволновалась. Она не хотела, чтобы он сейчас ушел, она знала, что тогда почувствует себя изможденной и выжатой. Творческое усилие вытянуло из нее всю энергию.

– Вы же не отправите меня домой, чтобы я взялась за стряпню в такой час? – сказала она. – Это был бы садистский поступок по-настоящему жестокого надсмотрщика.

Внезапно вся уверенность Гарри испарилась, он покраснел и пробормотал что-то неразборчивое. Холли поняла, что с этого момента ей придется взять все в свои руки.

– Меньшее, что вы можете сделать, – это накормить свою рабыню. Как насчет того, чтобы предложить мне ужин, мистер Кортни?

Она, как обычно, возбудила всеобщий мужской интерес, войдя с Гарри в ресторан, и порадовалась тому, что он это заметил. Ее сначала удивил тот апломб, с которым он обсуждал вина с метрдотелем, но потом она вспомнила, что в Вельтевредене один из лучших винных заводов на мысе Доброй Надежды.

В течение ужина они вели серьезный разговор, и Холли испытала облегчение, что не пришлось терпеть обычные банальности первого свидания. Они обсуждали события в Шарпвиле и их последствия – как социальные, так и экономические, и Холли изумлялась глубине политической проницательности Гарри, пока не вспомнила, что его отец – министр в кабинете Фервурда.

«Если бы не этот клетчатый костюм в стиле принца Уэльского и эти ужасные очки в железной оправе, – думала она, – да еще этот нелепый хохолок на макушке, отчего он похож на дятла Вуди Вудпекера…»

Когда он пригласил ее потанцевать, у Холли возникли опасения. Они оказались единственной парой на маленькой круглой площадке, а в зале находился с добрый десяток ее знакомых… Однако в тот момент, когда Гарри обнял ее за талию, она расслабилась. Несмотря на тяжелое сложение, Гарри двигался живо и легко, он безошибочно чувствовал музыку и ритм, и Холли начала уже наслаждаться, когда вдруг в манерах Гарри что-то резко изменилось, и он стал держать ее иначе. Сначала она впала в недоумение. И попыталась восстановить контакт с его бедрами, благодаря которому она предвидела его движения, и лишь тогда ощутила его возбуждение. Сначала это рассмешило ее, потом невольно заинтриговало. То, что мешало танцу, было таким же массивным и твердым, как все тело Гарри. Холли затеяла небольшую игру, слегка задевая его и тут же отстраняясь, в то же время непринужденно болтая и изображая полное неведение о его затруднительном положении. После ресторана он отвез ее на «эм-джи» туда, где осталась ее собственная машина. Холли не ездила в открытых спортивных машинах со студенческих лет, и ветер, трепавший ее волосы, пробудил в ней некую ностальгию.

Гарри настоял на том, чтобы следом за Холли доехать до ее дома в пригороде Бэнтри-Бей, чтобы убедиться, что она добралась благополучно, а потом они попрощались на тротуаре перед ее домом. Холли подумывала о том, чтобы пригласить его на чашечку кофе, но инстинкт предостерег ее, ведь куда лучше сохранить тот сияющий образ, который Гарри, безусловно, создал в своем воображении.

Вместо этого она сказала ему:

– Я сделаю для вас еще несколько набросков, чтобы вы взглянули на них в конце следующей недели.

На этот раз она выложилась во всю силу своего таланта, делая наброски, и видела, что они по-настоящему хороши. Гарри снова пришел в ее офис, и они работали над проектом допоздна, после чего поужинали вместе. Был четверг, и ресторан был полупустым. Танцпол опять оказался в их распоряжении, и на этот раз Холли снова легко и коварно задевала Гарри бедрами во время движения.

Когда они прощались перед ее многоквартирным домом, Холли спросила:

– Полагаю, вы будете на ипподроме в субботу?

«Метрополитен Гандикап» было главным событием конного мира Кейптауна.

– Я не интересуюсь бегами, – неохотно ответил Гарри. – Мы больше занимаемся поло, и бабушка не одобряет… – Он умолк, сообразив, что говорит как подросток, и закончил: – Ну, так уж вышло, что я никогда не бывал на бегах.

– Что ж, значит, самое время там побывать, – решительно заявила Холли. – К тому же мне нужен спутник в субботу… если вы не возражаете.

Гарри распевал всю дорогу до Вельтевредена, оглашая радостным ревом ночной воздух, когда вел свой «эм-джи» по крутым изгибам горной дороги.

Гарри не сразу понял, что на самом деле отнюдь не бега являются главной причиной сборища. Они были второстепенны по отношению к показу мод и сложным социальным взаимоотношениям зрителей.

Среди причудливых и бросающихся в глаза нарядов некоторых дам переливчатый голубой шелк платья Холли и ее широкополая шляпа с одной-единственной настоящей розой на ленте выглядели элегантно и сдержанно и привлекали завистливые взгляды женщин. Гарри обнаружил, что знаком едва ли не со всеми вокруг; здесь присутствовало множество друзей его семьи, а Холли познакомила его с теми, кого он не знал. Все они отреагировали на фамилию Кортни, а Холли искусно проявляла внимание, вовлекая его в разговор с этими незнакомцами, пока Гарри наконец не почувствовал себя непринужденно.

Они представляли собой заметную пару, «Красавица и Чудовище», как заметил один бесцеремонный остряк, и тут же вокруг пополз слух: «Холли стала похитителем младенцев» и «Сантэн сожжет ее на костре».

Гарри совершенно не замечал поднятой ими суматохи, а когда лошади выстроились для первого забега, он почувствовал себя в своей стихии. Лошади были частью жизни Вельтевредена. Шаса сажал Гарри в седло еще до того, как тот научился ходить, и Гарри отлично разбирался в этих животных.

В первом забеге участвовал молодняк, и ставки были весьма разнообразны, потому что ни одна из этих двухлеток прежде не участвовала в бегах. Гарри приметил одного черного жеребенка.

– Мне нравятся его грудь и ноги, – сказал он Холли, и она проверила номер животного в своей программке.

– Рапсод, – сообщила она. – Никогда еще не бывало хорошей лошади с уродливым именем… его тренирует Миллер, а жокей – Тайгер Райт.

– Я ничего об этом не знаю, но вижу, что он находится в отличной форме и хочет работать, – ответил Гарри. – Вы только посмотрите, как он уже вспотел!

– Давайте поставим на него, – предложила Холли, и Гарри с сомнением посмотрел на нее.

Семейные правила, запрещающие азартные игры, звучали в его ушах, но он не хотел обидеть Холли или показаться ей ребенком.

– Что я должен сделать? – спросил он.

– Видите вон тех гангстеров, вон там? – Она показала на ряд букмекеров. – Выберите одного из них, дайте ему деньги и скажите: «На победу Рапсода». – Она протянула Гарри банкноту в десять рэндов. – Вложим каждый по десятке.

Гарри был ошеломлен. Десять рэндов представляли собой серьезную сумму. Одно дело – занять два миллиона на законное деловое предприятие, и совсем другое – отдать десятку незнакомому человеку в крикливом костюме и с сигарой. Гарри неохотно достал бумажник.

Рапсод подошел к повороту в общей массе, но, когда поворот остался позади, Тайгер Райт слегка повернул его, заставив обойти других по широкой дуге, и подстегнул скакуна. Жеребенок рванулся вперед и обошел лидеров прямо перед трибуной, на которой подпрыгивала Холли, одной рукой придерживая шляпу. Он пришел к финишу на добрых два корпуса впереди всех, и Холли обняла Гарри за шею и поцеловала прямо на глазах десяти тысяч любопытных.

Когда Гарри отдавал ей ее долю выигрыша, она сказала:

– О, разве не было бы весело иметь собственную беговую лошадку?

Гарри позвонил по телефону в ее квартиру в шесть часов утра на следующий день.

– Гарри? – пробормотала она. – Сегодня воскресенье… вы не можете так поступать со мной… только не в шесть утра!

– На этот раз моя очередь показать вам кое-что, – ответил Гарри, и его энтузиазм был настолько заразителен, что Холли покорно согласилась.

– Дайте мне час, чтобы толком проснуться.

Он повез ее к выступающему в море пляжу залива Фолс за Мёйзенбергом и остановил машину на вершине одной из дюн. Внизу сорок лошадей с учениками-жокеями и конюхами скакали по кромке белого мягкого песка или купались в зеленых волнах прилива. Гарри повел Холли вниз, к четверым мужчинам, которые наблюдали за тренировкой, и представил ее им.

– А это мистер Миллер.

Тренер и его помощники одобрительно посмотрели на Холли. Она набросила на голову розовый шарф, но ее густые светлые волосы свободно падали ей на шею, а короткая двубортная куртка цвета морской волны подчеркивала длину и форму ее ног в эластичных брюках и ботинках до лодыжек.

Тренер свистнул одному из учеников, и только когда тот вывел жеребенка из круга лошадей, Холли узнала скакуна.

– Рапсод! – воскликнула она.

– Поздравляю, миссис Кармайкл, – сказал тренер. – Он всех нас заставит гордиться.

– Не понимаю. – Холли пребывала в замешательстве.

– Ну, – объяснил Гарри, – вы говорили, что было бы весело иметь собственную лошадь, а у вас двенадцатого числа следующего месяца день рождения. Поздравляю.

Холли растерянно посмотрела на него, гадая, как он узнал эту дату и как сказать ему, что она просто не может принять столь экстравагантный дар. Но Гарри так светился от удовольствия, ожидая, что его поблагодарят, что она подумала: «А почему бы и нет… только один раз! И к черту все условности!»

Она поцеловала его во второй раз, а остальные стояли вокруг и понимающе ухмылялись.

В «эм-джи» на обратном пути домой Холли сказала ему:

– Гарри, я, вообще-то, не могу принять в дар Рапсода. Это чересчур щедро с вашей стороны.

Разочарование, отразившееся на его лице, было откровенным и трогательным.

– Но, – продолжила Холли, – я могла бы принять половину. Будем владеть им на паях, как партнеры. Мы даже можем зарегистрировать наши собственные беговые цвета.

Холли и сама удивилась гениальности такого хода. Живое существо в совместном владении могло сцементировать связь между ними. «И пусть все остальные Кортни катятся к чертям, – подумала она. – Этот Кортни мой».

Когда они подъехали к ее дому, Холли сказала:

– Поставьте машину здесь, рядом с «мерседесом».

И, взяв Гарри за руку, она повела его к лифту.

Квартира Холли, как и ее офис, отражала ее артистичность и чувство формы и цвета. Балкон нависал высоко над скалами, внизу бился прибой, и казалось, что они стоят на носу океанского лайнера.

Холли принесла из кухни бутылку шампанского и два высоких фужера.

– Откройте! – приказала она.

Холли держала фужеры, пока Гарри наливал в них пенистый напиток.

– За Рапсода! – предложила она.

Пока Холли готовила огромную миску салата к их позднему завтраку, она обучила Гарри искусству приготовления заправки для этого блюда.

Они выпили все шампанское, закусив его салатом, а потом устроились на толстом ковре в гостиной, окруженные книгами и образцами шелка, и принялись обсуждать беговые цвета Рапсода, пока наконец не сошлись на цвете фуксии.

– Это будет прекрасно смотреться на фоне глянцевой черной шкуры Рапсода.

Холли посмотрела на Гарри. Он стоял на коленях рядом с ней, и инстинкт подсказал ей, что момент удачный.

Она плавно легла на спину и приглашающе прикрыла разноцветные глаза, но он все еще колебался, и она протянула к нему руку, привлекая к себе, и тут его сила потрясла ее.

Она чувствовала себя беспомощной, как младенец, в его объятиях, но немного погодя, когда она убедилась, что он не причинит ей боли, она стала наслаждаться ощущением физической слабости под градом его поцелуев и позволила ему владеть ситуацией, пока не почувствовала, что он снова нуждается в подсказке.

Холли слегка укусила его за щеку, и, когда Гарри отпустил ее и с удивленным испугом уставился на нее, она выскользнула из его рук и мгновенно очутилась у двери спальни. Оглянувшись, она увидела, что он все так же стоит на коленях посреди гостиной, растерянно глядя ей вслед, и тогда засмеялась и оставила дверь открытой.

Он ринулся за ней, как бык на плащ тореадора, но Холли остановила его еще одним поцелуем и, прижавшись губами к его рту, расстегнула на нем рубашку и сунула под нее руку. Она оказалась совершенно не готова почувствовать густую поросль курчавых волос на его груди и к собственной реакции на это. Все ее мужчины были гладкими и мягкими. Холли казалось, что именно в этом и состоит ее предпочтение, но теперь в ней мгновенно вспыхнуло сексуальное возбуждение, и ее лоно повлажнело.

Холли удерживала Гарри на месте губами и пальцами, не позволяя двигаться, пока раздевала его, а потом, когда остатки его одежды упали на пол, она громко воскликнула:

– Боже милостивый!

И схватила Гарри за запястья, не позволяя ему прикрыться ладонями.

Ни один из ее мужчин не обладал достоинством такого размера, и она на мгновение даже усомнилась, что сможет принять его. Потом ее желание пересилило все сомнения, и она повела его к кровати. И заставила его лежать, пока раздевалась у него на глазах, а каждый раз, когда он пытался прикрыться, приказывала:

– Нет! Мне нравится смотреть на тебя!

Он был так не похож на всех, сплошные мускулы и волосы; его впалый живот переливался мышцами, как песок на продуваемом ветром пляже, и все его тело было таким мускулистым… Холли хотелось поскорее начать, но в то же время еще сильнее ей хотелось добиться того, чтобы он никогда этого не забыл, чтобы он стал принадлежащим ей на всю жизнь.

– Не двигайся, – прошептала она и наклонилась над ним, уже обнаженная.

Она позволила своей груди слегка задеть завитки волос на его теле, потом коснулась кончиком языка уголка его глаза и медленно передвинулась к губам.

– Я никогда не делал этого прежде, – хрипло шепнул Гарри. – Я не знаю, как…

– Тише, милый, ничего не говори, – пробормотала она прямо в его губы, но мысль о его девственности воодушевила ее.

«Он мой! – победоносно сообщила она себе. – После этого дня он навеки станет моим!»

И она провела языком по его подбородку, потом по горлу и ниже, пока не ощутила его окаменевшее естество между своими грудями, а потом опустила руки и обхватила его ладонями.

В комнате уже темнело, когда они наконец упали в изнеможении. За окном солнце опускалось в Атлантику, приводя небо в неистовство своим уходом. Гарри прижимался щекой к груди Холли. Как младенец, он не мог насытиться. Холли гордилась своей грудью, и его восхищение и веселило ее, и льстило ей. Холли с довольным видом улыбнулась, когда Гарри терся об нее носом.

Его очки лежали на столике у кровати, и Холли в слабом свете рассматривала его лицо. Ей нравился крупный мужественный нос и решительная линия подбородка, но очкам в стальной оправе придется исчезнуть, решила она, как и костюмам в стиле принца Уэльского, которые подчеркивали тяжеловесность его тела. В понедельник нужно будет первым делом узнать у Яна Гэнтри, ее партнера, имя его личного портного. Холли уже выбрала рисунок ткани – чистый серый или изысканный синий, с тонкой вертикальной белой полоской, – так Гарри покажется выше и стройнее. Подобное преобразование может стать ее самым сложным и хорошо вознаграждаемым проектом, и Холли ждала этого с нетерпением.

– Ты изумительная, – бормотал Гарри. – Я ни разу в жизни не встречал никого похожего на тебя.

Холли снова улыбнулась и погладила его по густым темным волосам. Они пружинили под ее пальцами.

– У тебя две макушки, – тихонько сказала она ему. – Это значит, что ты удачлив и храбр.

– А я и не знал, – ответил Гарри.

В том не было ничего удивительного, поскольку Холли только что это выдумала.

– О да! – заверила она его. – Но это также означает, что нам придется немного отрастить волосы наверху, иначе они так и будут стоять торчком.

– Я этого тоже не знал… – Гарри поднял руку и пощупал свой хохолок. – Я постараюсь, но тебе придется сказать мне, на какую длину они должны отрасти. Я не хочу выглядеть как хиппи.

– Конечно.

– Ты изумительная, – повторил он. – Я имею в виду, во всем изумительна.

– Эта женщина, очевидно, охотница за деньгами, – решительно заявила Сантэн.

– Мы не можем быть в этом уверены, матушка, – возразил Шаса. – Я слышал, она чертовски хороший архитектор.

– Это не имеет абсолютно никакого отношения к делу. Она достаточно стара, чтобы годиться ему в матери! Ей интересно одно, и только одно. Мы должны немедленно положить этому конец. В противном случае все может выйти из-под контроля. В городе уже пошли разговоры. Все мои друзья злорадствуют. Они в воскресенье были в «Кельвин Гроу», обнимались на танцплощадке!

– Ну, думаю, это пройдет, – предположил Шаса. – Если мы не будем обращать внимания.

– Гарри уже неделю не ночует в Вельтевредене. Эта женщина нахальна и бесстыдна… – Сантэн на мгновение умолкла и покачала головой. – Ты должен поговорить с ней.

– Я? – Шаса вскинул бровь.

– Ты умеешь обращаться с женщинами. Я наверняка выйду из себя, говоря с этой потаскушкой.

Шаса вздохнул, хотя втайне обрадовался предлогу взглянуть на эту самую Холли Кармайкл. Он не представлял, какая именно женщина могла понравиться Гарри. Парень никогда прежде не давал этого понять. Шаса представил некую здравомыслящую особу в очках в роговой оправе, толстую, возрастом под сорок лет, серьезную и эрудированную – и содрогнулся.

– Ладно, матушка, я предупрежу ее, а если это не поможет, мы всегда можем отправить Гарри к ветеринару и кастрировать.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты шутил о таких тревожных вещах, – строго возразила Сантэн.

Хотя Холли ожидала этого почти месяц, но, когда звонок наконец раздался, потрясение не стало меньше. Шаса Кортни годом раньше выступал в женском деловом клубе, так что Холли мгновенно узнала его голос и лишь порадовалась тому, что ей придется иметь дело именно с ним, а не с Сантэн Кортни.

– Миссис Кармайкл, мой сын Гарри показал мне кое-какие ваши наброски для проекта Шасавиля. Как вам известно, «Компания Кортни по разработкам месторождений и финансированию» владеет значительной частью акций этого предприятия. И хотя за все отвечает Гарри, я надеюсь, мы можем встретиться и обменяться некоторыми соображениями.

Холли предложила ему прийти в ее офис, но Шаса аккуратно пресек ее попытку выбрать поле битвы и отправил за ней «роллс-ройс» с шофером, чтобы ее привезли в Вельтевреден. Холли поняла, что ее намеренно хотят окружить обстановкой, которая должна ее подавить, показать ей все великолепие того мира, в котором для нее нет места. Поэтому она приложила бесконечные усилия, чтобы выбрать платье и макияж, и когда ее проводили в кабинет Шасы Кортни, она увидела, что тот поражен и что первая кровь за ней. Холли держалась так, словно комната со всеми ее сокровищами создавалась специально для нее, и холодная надменная усмешка Шасы Кортни исчезла, когда он подошел к Холли и взял ее руку.

– Какой великолепный Тернер! – сказала она. – Мне всегда казалось, что он любитель рано вставать. Солнечный свет имеет такой золотистый блеск только ранним утром.

Выражение лица Шасы снова изменилось, когда он понял, что за ее потрясающей внешностью кроется немалая глубина.

Они обошли комнату, якобы восхищаясь другими картинами, и элегантно фехтовали словами, ища друг в друге слабые места и не находя их, пока наконец Шаса решительно не прервал игру прямым комплиментом, чтобы слегка разволновать ее.

– У вас совершенно исключительные глаза, – сказал он, внимательно наблюдая, как она на это отреагирует.

Холли мгновенно контратаковала:

– Гарри называет их аметистом и сапфиром.

Она ловко сбила его с толку. Шаса ожидал, что Холли сама не станет упоминать это имя, предоставив инициативу ему.

– Да, я понимаю, вы же тесно работали вместе.

Он подошел к инкрустированному слоновой костью столику, где стояли бокалы и графины.

– Могу я предложить вам одно из наших шерри? Мы очень гордимся ими.

Он подал ей бокал и заглянул в ее необычные глаза.

«Вот ведь маленький чертенок! – с досадой подумал он. – Опять Гарри меня ошеломил. Кто бы мог подумать, что он выберет нечто вот такое?»

Холли попробовала вино.

– Мне нравится, – кивнула она. – Сухое, но без терпкости.

Шаса чуть склонил голову, признавая точность ее суждения.

– Вижу, что бессмысленно было бы пытаться наводить туман. Я пригласил вас совсем не для того, чтобы обсуждать проект Шасавиля.

– Вот и хорошо, – согласилась Холли. – Потому что я даже не потрудилась взять с собой последние наброски.

Шаса с удовольствием засмеялся:

– Давайте сядем поудобнее.

Холли выбрала кресло эпохи Людовика Четырнадцатого, обитое обюссонским гобеленом, потому что видела точно такое же в музее Виктории и Альберта, и, закинув ногу на ногу, наблюдала, как Шаса старается не смотреть на них.

– Вообще-то, я намеревался откупиться от вас, – сказал он. – Но теперь, после знакомства с вами, понимаю, что это было бы ошибкой.

Холли промолчала, но продолжала смотреть на него поверх края бокала, и одна ее нога покачивалась, как метроном, в таком же зловещем ритме.

– И я задавался вопросом, какую сумму следует предложить, – продолжил Шаса. – И мне приходила на ум сумма в сто тысяч.

Нога продолжала покачиваться, и Шаса вопреки себе уставился на ее икру и на изящно очерченную лодыжку.

– Конечно, это было смехотворно, – снова заговорил он, продолжая наблюдать за ее ногой в итальянской туфле-лодочке. – Теперь я осознаю, что мне следовало начать как минимум с полумиллиона.

Он пытался найти верную цену и опять посмотрел на лицо Холли, ища первый проблеск жадности, но ему было трудно сосредоточиться. Сапфир и аметист, несомненно… у Гарри, наверное, гормоны выплескиваются из ушей… и Шаса вдруг ощутил укол зависти.

– Естественно, я считал в фунтах стерлингов. Я пока что не приспособился к рэндам.

– Как удачно, мистер Кортни, что вы решили не оскорблять нас обоих, – сказала Холли. – Таким образом, мы сможем стать друзьями. Я бы предпочла именно это.

Ладно, все шло не так, как он задумывал. Шаса поставил на стол бокал.

– Гарри все еще ребенок, – сменил он тактику.

Холли покачала головой:

– Он мужчина. Просто нужно было, чтобы кто-то убедил его в этом. И это оказалось совсем нетрудно.

– Он сам себя не понимает.

– Он один из самых четко мыслящих и решительных людей, которых я когда-либо встречала. Он точно знает, чего хочет, и сделает все что угодно, чтобы это получить. – Холли выждала мгновение, чтобы вызов, скрытый в ее словах, стал яснее, и повторила: – Все что угодно.

– Да, – тихо согласился Шаса. – Это семейная черта Кортни. Мы сделаем все, чтобы получить желаемое… или уничтожить то, что встало у нас на пути. – Он сделал паузу точно так же, как она, и тоже тихо повторил: – Сделаем все.

– У вас три сына, Шаса Кортни. Один уехал. Хотите, чтобы это повторилось?

Шаса откинулся на спинку кресла и уставился на нее. Холли оказалась не готова к той боли, которую увидела в его глазах, и подумала, что зашла слишком далеко. Но Шаса медленно успокоился.

– Вы сражаетесь жестко и грязно, – с грустью признал он.

– Когда дело того стоит. – Холли понимала, что это опасно с противником такого калибра, но ей стало жаль его. – А для меня дело того стоит.

– Для вас – да, это я вижу… а для Гарри?

– Думаю, я должна быть с вами предельно откровенна. Поначалу это было некоторой дерзостью. Меня заинтриговала его молодость – что само по себе может выглядеть невероятно привлекательно. И другие его очевидные качества, на которые вы намекнули.

– Империя Кортни и его место в ней.

– Да. Я была бы лишена человеческих качеств, если бы мне это было неинтересно. Так все и началось, но почти сразу все стало меняться.

– В какую сторону?

– Я осознала его огромный потенциал, а также то, что мое влияние помогает ему полностью раскрыться. Разве вы не заметили в нем никаких перемен за те три месяца, что мы вместе? Вы можете честно сказать, что мое влияние губительно для него?

Шаса невольно улыбнулся:

– Новые костюмы и очки в роговой оправе. Большое улучшение, признаю.

– Это всего лишь незначительные внешние признаки серьезных внутренних изменений. За три месяца Гарри стал зрелым и уверенным в себе мужчиной, он открыл в себе многие сильные стороны, таланты и достоинства, не последнее из которых – теплые и мягкие манеры. С моей помощью он раскроется и дальше.

– Значит, вы по-прежнему видите себя в роли архитектора и строите мраморный дворец из глиняных кирпичей.

– Не насмехайтесь над ним. – Холли разгневалась и бросилась на защиту, как львица. – Да он, пожалуй, лучший из всех Кортни, а я, возможно, лучшее из всего, что вообще случалось с ним в жизни.

Шаса во все глаза уставился на нее и изумленно воскликнул, когда его осенило:

– Да вы его любите… вы по-настоящему его любите!

– Наконец-то до вас дошло.

Холли встала и повернулась к двери.

– Холли, – заговорил Шаса, и неожиданное обращение по имени остановило женщину. Она заколебалась, все еще бледная от гнева, а он мягко продолжил: – Я не понимал, простите меня. Думаю, Гарри крепко повезло, что он нашел вас. – Шаса протянул руку. – Вы говорили, мы могли бы стать друзьями… это еще возможно?

Столовый залив был открыт всем северо-западным штормам, что прилетали с ветреной серой Атлантики. Паром шел круто к волнам, кренясь на их вершинах, поднимая фонтаны брызг на высоту короткой мачты.

Виктория впервые оказалась на море, и движение пугало ее так, как ничто прежде не пугало на суше. Она прижала к себе ребенка и смотрела прямо вперед, но было очень трудно удерживать равновесие на жесткой деревянной скамье, а брызги, попадая на стекло бортового иллюминатора, размывали картину внешнего мира, превращая его в мираж. Остров казался неким ужасным существом, плывущим им навстречу, и Вики припомнила все легенды своего племени о монстрах, что выходили из моря и пожирали любого, кто окажется на берегу.

Она радовалась тому, что с ней находился Джозеф. Ее единокровный брат уже вырос в красивого юношу. Он напоминал Вики выцветшую фотографию ее деда, Мбежане Динизулу, которую ее мать повесила на стену своей хижины. Джозеф обладал таким же большим лбом и широко расставленными глазами, хотя нос у него был не плоским, а, наоборот, отличался высокой переносицей, а чисто выбритый подбородок имел округлую форму.

Джозеф только что получил диплом юриста в университете для чернокожих в Форт-Хэйре, но, прежде чем пройти посвящение и примерить наследственную роль вождя зулусов, поддался уговорам Вики отправиться с ней в долгое путешествие вдоль субконтинента. Как только он вернется в район Ледибурга в Зулуленде, он должен будет начать подготовку к положению вождя. Это было совсем не такое посвящение, которому вынужденно подвергались юноши коса и других племен. Джозефу не грозило перенесение жестокого увечья при ритуальном обрезании. Король Чака отменил этот обычай. Ему не нравилось, что молодые воины должны тратить на восстановление сил долгое время, которое могли бы провести в боевых тренировках.

Джозеф стоял рядом с Вики, легко балансируя в такт резкой качке парома. Он положил руку ей на плечо, чтобы успокоить.

– Осталось недолго, – негромко произнес он. – Скоро прибудем.

Вики яростно встряхнула головой и крепче прижала к груди сына. У нее на лбу выступил холодный пот, к горлу подкатывала тошнота, но Вики подавляла ее.

«Я дочь вождя, – говорила она себе. – И жена короля. Я не поддамся женским слабостям».

Паром наконец вырвался из бурных волн в спокойные воды с подветренной стороны острова, и Вики испустила долгий прерывистый вздох и встала. Ноги плохо ее держали, и Джозеф помог ей добраться до поручней.

Они стояли рядом и смотрели на печально известный мрачный силуэт острова Роббен. Название произошло от голландского названия тюленя – целые колонии этих зверей обитали некогда на здешних голых камнях.

Когда рыбный промысел и добыча тюленя на острове исчерпали себя, его использовали как колонию для прокаженных и место ссылки политических заключенных, в основном чернокожих. Даже Макана, пророк и воин, возглавивший первые нападения коса на белых поселенцев за великой рекой Фиш, был отправлен сюда, когда его поймали, и здесь он и умер в 1820 году – утонул в бурном море при попытке сбежать. Его народ в течение пятидесяти лет отказывался признать, что он умер, и по сей день его имя оставалось боевым кличем племени.

Сто сорок три года спустя на остров отправили другого пророка и воина, и Вики смотрела через сужавшуюся полосу воды на некрасивое низкое прямоугольное строение – новую тюрьму строгого режима для опасных политических преступников, где теперь содержался Мозес Гама. После отсрочки смертного приговора Мозес почти два года оставался в блоке для смертников в центральной тюрьме Претории, пока наконец президент официально не утвердил замену смертной казни на пожизненное заключение, и тогда Гаму перевели на остров. Мозесу позволялось одно посещение в полгода, и Вики везла с собой сына, чтобы тот увидел отца.

Путешествие было нелегким, потому что и сама Вики находилась под запретительным ордером. Она показала себя врагом государства, появившись во время суда над Мозесом в цветах Африканского национального конгресса, а ее подстрекательские высказывания были широко разнесены средствами массовой информации.

Даже для того, чтобы покинуть Дрейкс-фарм, где ей предписано было постоянно находиться, ей пришлось получить разрешение на поездку в местном магистрате. В документе были указаны причина выезда, точное время, когда ей позволялось покинуть дом, маршрут и транспортные средства, которыми она должна была воспользоваться, а также продолжительность посещения мужа и маршрут обратной поездки.

Паром маневрировал, подходя к причалу, и там ждали служители в форме, чтобы подхватить причальные канаты. Джозеф перенял у Вики руку мальчика, а свободной рукой помог ей перепрыгнуть через узкую полоску воды. Они остановились на деревянном причале и неуверенно огляделись по сторонам. Служители не обращали на них внимания, занявшись разгрузкой парома.

Прошло минут десять, прежде чем один из них окликнул Вики и Джозефа:

– Эй вы, идите сюда!

И они последовали за ним по мощеной дороге к блоку охраны.

Вики впервые за полгода увидела мужа и ужаснулась переменам в его облике.

– Ты такой худой! – воскликнула она.

– Не очень хорошо питался.

Он сел на табурет, глядя на Вики сквозь проволочную сетку. Они разработали особый код во время тех четырех встреч, которые Вики разрешили в тюрьме Претории, и «не питался хорошо» означало, что он объявил очередную голодовку.

Мозес улыбнулся ей, и его лицо стало похожим на череп, губы втянулись, а зубы казались слишком крупными. Когда он положил ладони на столик перед собой, запястья торчали из манжет тюремной робы цвета хаки, кости были обтянуты тонким слоем кожи.

– Позволь мне увидеть моего сына, – сказал он, и Вики притянула Мэтью к себе.

– Поздоровайся с отцом, – сказала она мальчику, и он серьезно уставился на Мозеса сквозь решетку.

Этот костлявый незнакомец по другую сторону сетки никогда не брал его на руки, не сажал на колени, никогда не целовал и не ласкал его, даже никогда не прикасался к нему. Между ними всегда была сетка.

Надзиратель сидел рядом с Мозесом, следя, чтобы правила визита строго соблюдались. Им разрешался один час, ровно шестьдесят минут, и разговаривать можно было только о семейных делах – никаких свежих новостей, никакого обсуждения условий содержания в тюрьме, и в особенности – ничего с политической окраской.

Один час о семейных делах, но они использовали свой код.

– Я уверен, что мой аппетит вернется, как только я получу вести о семье, – сказал Мозес. – На бумаге.

И Вики поняла, что голодовку он объявил ради того, чтобы ему позволили читать газеты. Следовательно, он еще не знал новостей о Нельсоне Манделе.

– Старейшины попросили Гандвейна навестить их, – сказала она.

Гандвейн – таково было кодовое имя Манделы. Оно означало «тростниковая крыса», а словом «старейшины» обозначались представители власти. Мозес кивнул, показывая, что понял: Мандела наконец арестован. И он натянуто улыбнулся. Те сведения, что он сообщил Манфреду де ла Рею, использовались эффективно.

– А как поживают те родные, что на ферме? – спросил Мозес.

– Все в порядке, они занимаются посевом, – ответила Вики.

Это означало, что команды «Народного копья» работают в Пак-Хилле и уже начинают кампанию террористических взрывов.

– Возможно, вы все воссоединитесь быстрее, чем мы думаем, – предположила Вики.

– Будем надеяться, – согласился Мозес.

Воссоединение могло означать, что группы из Пак-Хилла присоединятся к нему на острове или же найдут более короткий путь к виселице.

Час пролетел слишком быстро, и надзиратель встал:

– Время вышло. Прощайтесь.

– Я оставляю с тобой мое сердце, муж мой, – сказала Вики.

Они провожала взглядом Мозеса, пока надзиратель его уводил. Он не оглянулся на нее, двигаясь тяжелой шаркающей походкой, словно изможденный старик.

– Это просто голодовка, – сказала Вики Джозефу, когда они возвращались к парому. – Он по-прежнему храбр, как лев, но слаб из-за недостатка еды.

– С ним покончено, – спокойно возразил Джозеф. – Буры добили его. Ему никогда уже не вдохнуть воздух свободы. Он никогда больше не увидит мир за стенами тюрьмы.

– Для всех нас, родившихся черными, вся эта страна – тюрьма, – яростно возразила Вики.

Джозеф молчал, пока они снова не очутились на палубе парома и не отправились назад до начала шторма, к горе с плоской вершиной, нижние склоны которой были испещрены белыми стенами и блестящими стеклами.

– Мозес Гама выбрал неверный путь, – сказал наконец Джозеф. – Он пытался штурмовать стены белой крепости. Он пытался сжечь их дотла, не осознавая, что, если бы даже преуспел, ему потом достались бы лишь груды пепла.

– А ты, Джозеф Динизулу, – презрительно глянула на него Вики, – ты мудрее?

– Возможно, и нет, но я, по крайней мере, буду учиться на ошибках Мозеса Гамы и Нельсона Манделы. Я не стану тратить жизнь на то, чтобы гнить в тюрьме белых людей.

– Как же ты нападешь на крепость белых, мой умный младший братец?

– Я перейду по опущенному разводному мосту, – ответил Джозеф. – Я войду в открытые ворота, и однажды и замок, и все его сокровища станут моими, даже если мне придется поделиться малой их частью с белым человеком. Нет, моя гневная маленькая сестра, я не стану уничтожать эти сокровища бомбами и пламенем, я их унаследую.

– Ты сумасшедший, Джозеф Динизулу. – Вики уставилась на него, а он благодушно улыбнулся.

– Мы еще посмотрим, кто сумасшедший, а кто в здравом уме, – сказал он. – Но запомни, сестренка, что без белого человека мы до сих пор жили бы в тростниковых хижинах. Посмотри на север – и ты увидишь нищету и страдания тех стран, которые прогнали своих белых. Нет, сестренка, я придержу белого человека здесь – но однажды он начнет работать на меня, а не я на него.

– Забудь свой гнев, сынок. – Хендрик Табака наклонился вперед и положил правую руку на плечо Роли. – Твой гнев уничтожит тебя. Твой враг слишком силен. Подумай о том, что случилось с Мозесом Гамой, моим братом. Посмотри, какова судьба Нельсона Манделы. Они бросились в драку со львом с голыми руками.

– Другие продолжают бороться, – напомнил ему Роли. – Воины «Народного копья» не отступают. Каждый день мы слышим об их храбрых поступках. Каждый день взрываются бомбы.

– Они швыряют камешки в гору, – грустно произнес Хендрик. – Каждый раз, когда они взрывают маленькую бомбу у опоры линии электропередачи, Форстер и де ла Рей вооружают еще тысячу полицейских и издают новую сотню запретительных указов. – Хендрик покачал головой. – Забудь о гневе, сынок, рядом со мной тебя ждет прекрасная, спокойная жизнь. А если ты последуешь за Мозесом Гамой и Манделой, ты и кончишь так же, как они, а вот я могу предложить тебе богатство и власть. Возьми себе жену, Роли, хорошую толстую жену, и сделай ей много сыновей, забудь о безумии и займи свое место рядом со мной.

– У меня уже была жена, отец, и я оставил ее в Шарпвиле, – ответил Роли. – Но прежде чем я оставил ее, я дал клятву. Держа пальцы в кровавых ранах на ее теле, я поклялся.

– Давать клятвы легко, – прошептал Хендрик, и Роли вдруг увидел, как возраст, словно паяльная лампа, выжигает черты отца, иссушая и размывая дерзкие линии его скул и подбородка. – Но с клятвами трудно жить. Твой брат Веллингтон тоже дал клятву богу белого человека. Он всю оставшуюся жизнь будет жить как евнух, даже не зная сладкого утешения женского тела. Я боюсь за тебя, Роли, плод моих чресел. Я боюсь, что твоя собственная клятва навсегда станет для тебя тяжким бременем. – Он вздохнул. – Но если я не могу тебя убедить, что я могу сделать, чтобы облегчить для тебя этот каменистый путь?

– Ты знаешь, что многие молодые люди покидают эту страну? – спросил Роли.

– Не только молодые, – кивнул Хендрик. – Некоторые из высших тоже уехали. Оливер Тамбо сбежал, и Мбеки, и Джо Модис, и многие еще.

– Они уехали, чтобы подготовить первую фазу революции! – Глаза Роли засияли от волнения. – Сам Ленин учил нас, что мы не можем немедленно приступить к коммунистической революции. Сначала мы должны достигнуть фазы национального освобождения. Мы должны создать широкий фронт прогрессивных людей, служителей культа, студентов и рабочих под руководством ведущей партии. Оливер Тамбо уехал для того, чтобы создать такую партию авангарда – движение против апартеида в изгнании, – и я хочу стать частью этого острия революции.

– Ты хочешь покинуть страну, в которой родился? – Хендрик в замешательстве уставился на него. – Ты хочешь бросить меня и свою семью?

– Это мой долг, отец. Если зло этой системы когда-либо будет уничтожено, нам понадобится помощь внешнего мира, всех объединенных наций.

– Да ты мечтатель, сын мой, – сказал Хендрик. – Тот мир, которому ты так доверяешь и на который возлагаешь такие большие надежды, уже забыл о Шарпвиле. В эту страну снова вливаются деньги из-за рубежа – из Америки, Британии и Франции. С каждым днем страна процветает…

– Америка отказалась поставлять оружие.

– Да, – невесело усмехнулся Хендрик. – А буры создают свое собственное. Тебе не победить, сын мой, так что оставайся со мной.

– Я должен уехать, отец. Прости, но у меня нет выбора. Я должен уехать, но мне нужна твоя помощь.

– Что же тебе от меня нужно?

– Есть один человек, белый человек, который помогает молодым сбежать.

Хендрик кивнул:

– Джо Цицеро.

– Мне необходимо встретиться с ним, отец.

– На это понадобится некоторое время, потому что он засекреченный человек, этот Джо Цицеро.

На это понадобилось почти две недели. Они встретились в муниципальном автобусе, в который Роли сел на центральной станции в Веренигинге. Он надел синий берет, как ему было велено, и устроился во втором от конца ряду сидений.

Мужчина, занявший место прямо за его спиной, закурил сигарету и, когда автобус тронулся с места, негромко произнес:

– Роли Табака.

Роли обернулся, чтобы заглянуть в глаза, похожие на лужицы пролившегося смазочного масла.

– Не смотри на меня, – сказал Джо Цицеро. – Но слушай внимательно, что я тебе скажу…

Через три недели Роли Табака, прихватив с собой спортивную сумку и настоящие документы матроса, поднялся по трапу голландского грузового корабля, везшего шерсть в порт Ливерпуля. Он не увидел, как континент исчез за морским горизонтом, потому что уже находился под палубой и трудился в моторном отсеке судна.

Шон договаривался о сделке за завтраком в последний день сафари. Его клиент владел семнадцатью большими кожевенными заводами в семнадцати разных штатах и половиной недвижимости в Тусоне, в штате Аризона. Его звали Эд Лайнер, и ему было семьдесят два года.

– Сынок, я и сам не знаю, на что мне вообще покупать компанию сафари. Из меня уже песок сыплется, мне не до такой большой игры, – ворчал он.

– Это чушь собачья, Эд! – возражал Шон. – Ты почти обошел меня во время той охоты на огромного слона, а следопыты уже прозвали тебя Бвана[19] Один Выстрел.

Эд Лайнер выглядел явно довольным собой. Это был жилистый маленький мужчина с бахромой снежно-белых волос вокруг покрытой пигментными пятнами макушки.

– Повтори-ка еще раз факты, – предложил он. – В последний раз.

Шон обрабатывал его три недели, с первого дня сафари, и он знал, что Эд помнит наизусть все цифры, но снова начал повторять их.

– В концессию входят пятьсот квадратных миль, и сорок миль тянутся вдоль южного берега озера Кариба…

Слушая, Эд Лайнер поглаживал жену, словно ласкал котенка.

Это была его третья жена, она была всего на два года моложе Шона, зато на пятьдесят лет моложе своего мужа. Прежде она была танцовщицей в «Золотом яйце» в Вегасе и обладала ногами и осанкой танцовщицы, и при этом большими невинными голубыми глазами и пышным облаком вьющихся светлых волос.

Она наблюдала за Шоном, слегка порочно изогнув губки-бантики, и тоже внимательно слушала. Шон и ее обхаживал так же усердно, как ее мужа, но пока что без особого успеха.

– Все, что у тебя есть, милый, – говорила она Шону, – это смазливое личико да голодный член. В лесу таких полно. А у папочки Эдди пятьдесят миллионов баксов. Вас и сравнивать не приходится, солнышко.

Походный стол установили под великолепной дикой смоковницей на берегу реки Мары. Стояло ясное африканское утро. Долина за рекой золотилась от зимней травы, перемежаемой деревьями акации с плоскими вершинами. Стада антилоп казались темными тенями на золоте, верхние ветки ближайшей акации объедал жираф, и его длинная грациозная шея покачивалась на фоне прозрачной синевы неба, а шкура играла яркими красно-коричневыми тонами. С реки доносился сардонический ревущий смех самца гиппопотама, а с ветвей дерева над людьми свисали вниз головой на своих плетеных гнездах яркие ткачики, суетливо хлопая крылышками и пронзительно крича в попытках завлечь в свои домики тускло-коричневых самок. Существовала легенда, что и Хемингуэй, и Роберт Руарк останавливались на этом самом месте и завтракали под этим фиговым деревом.

– А ты как думаешь, моя сладкая?

Эд Лайнер провел коричневыми костлявыми пальцами по внутренней стороне бедра жены. На ней была просторная юбка-брюки цвета хаки, и со своего места Шон мог видеть маленький рыжевато-русый завиток на лобке, выбившийся из-под резинки ее трусиков.

– Как ты думаешь, сладкая, должны ли мы дать старине Шону полмиллиона баксов, чтобы получить собственное сафари в долине реки Замбези в Родезии?

– Тебе лучше знать, папуля Эдди. – Она говорила милым тоном маленькой девочки, хлопала длинными ресницами и при этом повернулась так, что рубашка хаки натянулась на ее груди.

– Просто подумай об этом, – предложил Шон. – Твоя собственная охотничья концессия, где можно делать все, что тебе вздумается. – Он внимательно следил за женщиной, продолжая: – Ты можешь отстрелить всю квоту сам, если захочешь, столько зверья, сколько найдешь.

Лана Лайнер, несмотря на свои кудряшки и пухлые губки, обладала такой же порочной садистской жилкой, как и многие из тех мужчин, с которыми охотился Шон. И если Эд выбирал только льва и слона, за которых заплатил, Лана убивала все, что только можно было убить, а потом стреляла в тех зверей, от которых отказался ее муж.

Она была вполне сносным стрелком и получала одинаковое удовольствие, сбив одну из изящных маленьких газелей патроном «магнум» тридцатого калибра из винтовки «уэзерби» или завалив черногривого масайского льва безупречным выстрелом в сердце. Шон буквально видел, как она излучала сексуальность после каждого выстрела, слышал ее участившееся дыхание и замечал, как от возбуждения бьется пульс на ее горле, и его инстинкт волокиты заверял его, что Лана Лайнер вполне доступна для него, но только в те несколько минут, когда она видела попадание пули в цель и брызги крови.

– Столько охоты, сколько тебе захочется, – соблазнял ее Шон и видел возбуждение в по-детски голубых глазах.

Она провела кончиком языка по алым губам и сказала голоском маленькой девочки:

– Почему бы тебе не купить все это к моему дню рождения, папочка Эдди?

– Черт побери! – засмеялся Эд. – Почему бы и нет! Ладно, сынок, уговорил. Мы назовем это «сафари Ланы». Я велю своим юристам подготовить документы, как только мы вернемся в Тусон.

Шон хлопнул в ладоши и крикнул в сторону кухонной палатки:

– Марамба! Неси шампанское! Pacey! Pacey![20]

Официант в длинной белой канзе и красной феске принес из холодильника на серебряном подносе зеленую бутылку, покрытую каплями.

Они пили вино и смеялись под утренним солнцем, пожимали друг другу руки и обсуждали новое предприятие, а потом оруженосец подогнал автомобиль с винтовками в багажнике, и Матату, следопыт-ндоробо, сидел прямо на крышке багажника и ухмылялся, как обезьяна.

– С меня довольно, – заявил Эд. – Пожалуй, я займусь вещами, днем прилетит наш чартерный самолет.

Тут он увидел разочарованную гримаску на красных губках Ланы.

– А ты поезжай с Шоном, сладкая, – сказал он ей. – Поохоться на славу, но не задерживайся. Самолет прибудет в три часа, и мы должны вернуться в Найроби до наступления темноты.

Шон повел машину, и Лана сидела рядом с ним. Он закатал рукава рубашки, оставив открытыми предплечья, и они играли мускулами. Темные волосы на груди выбивались из треугольного ворота рубашки, а длинные блестящие волосы Шона падали почти до плеч, и он носил пеструю шелковую бандану, чтобы они не мешали глазам.

Когда Шон улыбнулся Лане, он выглядел почти невероятно красивым, но в его улыбке крылось нечто коварное, и он сказал:

– Готова немного повеселиться, спортсменка?

А она ответила:

– Если будет во что пострелять, малыш.

Они поехали по тропе вдоль берега реки, направляясь к холмам. «Лендровер» был окрашен полосами, ветровое стекло снято, а Матату и носильщик на высоком заднем сиденье внимательно оглядывали прибрежные заросли кустов и искали следы зверей, прошедших здесь ночью.

Встревоженное шумом двигателя, семейство пестрых лесных антилоп метнулось от реки к зарослям, впереди мчались самка и детеныш, а за ними следовал самец, мелькавший темными шоколадными пятнами на кремовом фоне; его спиралевидные рога поднимались высоко над головой.

– Хочу его! – закричала Лана и через плечо потянулась за винтовкой.

– Оставь! – рявкнул Шон. – Он уже далеко, а ты сегодня уже нашла добычу получше.

Лана надулась на него, но он не обратил на это внимания, и антилопы скрылись в кустах. Шон резко развернул «лендровер» к одному из маленьких притоков Мары, загнал машину в воду до половины колеса и, разбрызгивая воду, выскочил на противоположный берег.

Небольшое стадо бурчелловых зебр помчалось прочь впереди машины, издавая резкие гудящие крики; они уходили все дальше, и из-за расстояния их яркие полоски слились в нечто неопределимо серое. Лана проводила их жадным взглядом, но она уже подстрелила двадцать зебр, разрешенных их с Эдом лицензией.

Тропа снова повернула к реке, и сквозь деревья открылся вид на широкие долины. Масаи Мара, что значило «огромное пятнистое место Масаи», и травянистые пространства были действительно пятнистыми от стад диких животных и маленьких рощиц акаций.

– Бвана! – крикнул Матату, и в то же самое мгновение Шон увидел след.

Он резко остановил «лендровер» и вместе с Матату отправился осмотреть пятна тускло-зеленого навоза и огромные круглые отпечатки бычьих копыт. Навоз был свежим и влажным, и Матату сунул указательный палец в одну из кучек, чтобы проверить температуру.

– Они пили из реки за час до рассвета, – сообщил он.

Шон вернулся к «лендроверу» и остановился рядом с Ланой, почти касаясь ее, когда сказал:

– Три старых самца. Они прошли здесь три часа назад, но они пасутся, и мы можем догнать их за час. Думаю, это те самые, которых мы видели позавчера.

Пару дней назад они заметили темные силуэты уже в сумерках, с другого берега широкой реки Мары, но угасающий дневной свет вынудил их проехать вверх по течению к переправе и не позволил пуститься в погоню.

– Если это те же самые быки, то один из них ростом около двух метров, а дичи таких размеров в округе осталось уже не слишком много. Хочешь найти их?

Лана выпрыгнула из машины и потянулась к своей «уэзерби».

– Не эту хлопушку, сладкая, – остановил ее Шон. – Там огромные старые быки. Возьми винчестер Эда.

Пули калибра.458 были вдвое тяжелее тех пуль в двести гран, которыми стреляла винтовка «уэзерби».

– Я лучше стреляю из собственного оружия, чем из пушки Эда, – возразила Лана. – И только Эду позволяется называть меня сладкой.

– Эд платит мне тысячу долларов в день за лучший совет на Харлей-стрит. Возьми калибр четыреста восемьдесят пять; и ничего, если я буду тебя называть Сладкой Булавкой?

– Ты так можешь доиграться, малыш, – сказала Лана, и ее детский голос придал странный оттенок непристойности ее словам.

– Я как раз это и имел в виду, Сладкая Булавка, но пока давай пойдем и убьем быка.

Лана сунула «уэзерби» своему носильщику и зашагала впереди Шона, покачивая крепкими круглыми ягодицами в юбке-брюках. «Просто как щеки белочки, жующей орех», – весело подумал Шон и достал из багажника свой двуствольный «гиббс».

След бросался в глаза: три больших быка, каждый весом более тонны, вспахивали копытами землю и паслись на ходу. Матату хотелось со всех ног кинуться вперед, но Шон его остановил. Он не желал, чтобы Лана добралась до дичи дрожащей и задыхающейся от усталости, так что они шли размеренным шагом, быстро, но учитывая возможности женщины.

В редкой роще между акациями они увидели место, где быки перестали кормиться и сбились в кучу, а потом решительно повернули к голубым силуэтам далеких холмов, и Шон тихо объяснил Лане:

– Здесь они находились, когда взошло солнце. Как только рассвело, они пошли к зарослям. Я знаю, где они залягут, мы догоним их через полчаса.

Лес вокруг них сомкнулся, и акации уступили место плотному клаустрофобическому терну и прочей растительности. Видимость впереди упала сначала до сотни футов, потом до пятидесяти, и людям приходилось сгибаться под переплетенными ветвями. Жара усиливалась, а обманчивый неровный свет наполнял лес странными очертаниями и зловещими тенями. Вонь буйволов словно клубилась вокруг них в горячем воздухе, густой запах близкой дичи, и вскоре они обнаружили примятую траву и желтый помет там, где быки прилегли в первый раз, но потом встали и двинулись дальше.

Шедший впереди Матату подал открытой ладонью знак: «Очень близко», и Шон заменил в «гиббсе» медные патроны «кайнок» калибра.577 на два других, достав их из патронташа. Два первых он держал в пальцах левой руки, готовый в одно мгновение перезарядить оружие. Он мог выпустить все четыре за половину того времени, какое потребовалось бы самому опытному стрелку.

В зарослях царила такая тишина, что они слышали дыхание друг друга и биение крови в собственных ушах.

Вдруг раздался сильный шум, и все застыли. Шон узнал этот звук. Где-то впереди, недалеко от них, буйвол встряхнул огромной головой, отгоняя назойливых мух, и один из его изогнутых рогов ударился о ветку. Шон опустился на колени, подав Лане знак подойти к нему, и они вместе поползли вперед.

Внезапно и совершенно неожиданно они очутились на прогалине среди зарослей, крошечной полянке двадцати шагов в поперечнике, и земля здесь была истоптана, как в загоне, и усыпана старыми черными лепешками навоза.

Они залегли на краю полянки, всматриваясь в густую зелень на дальней ее стороне. Свет, падавший на поляну, ослеплял их, а на другой стороне маячили смутные, неясные тени.

Потом бык снова встряхнул головой, и Шон увидел их всех. Они лежали рядом, являя собой гороподобную массу в тени, а их головы перекрывали друг друга, так что изгибы рогов создавали некую единую путаницу. Хотя до быков оставалось меньше тридцати шагов, было невозможно отделить одно животное от другого, одну пару рогов от другой.

Шон медленно повернул голову и прижался губами к уху Ланы.

– Я заставлю их подняться, – прошептал он. – Будь наготове стрелять, как только я крикну.

Лана вспотела и дрожала. Шон чуял ее страх и возбуждение, и это возбудило и его. Он ощутил, как набухают и твердеют его чресла, и на мгновение позволил себе насладиться этим чувством, прижавшись бедрами к земле, словно под ним лежало ее тело. Затем он стукнул медными патронами, которые держал в левой руке, по стальным стволам «гиббса». Резкий металлический звук разорвал тишину.

На другой стороне поляны три быка тяжело поднялись на ноги и повернулись на звук. Они подняли головы, высоко вскинув слюнявые морды и чуть повернув вперед рога, черные, как железная руда, соединявшиеся над злобными поросячьими глазами; концы рогов загибались вниз, а потом снова расширялись над ушами, вставшими торчком.

– Средний, – чуть слышно произнес Шон. – Бей в грудь.

Он напрягся в ожидании ее выстрела, а потом покосился в сторону женщины. Ствол «уэзерби» описывал маленькие неровные круги, когда Лана пыталась удержать цель, и Шон вдруг понял, что она забыла сменить настройку своего оптического прицела. Она смотрела на буйвола, который находился в тридцати шагах, через линзы, настроенные на десятикратное увеличение. Это было все равно что разглядывать корабль в микроскоп: она видела только черную бесформенную массу.

– Не стреляй! – резко бросил он, но «уэзерби» уже выпустила через поляну длинную вспышку, и крупный бык дернулся и тряхнул головой, захрипев от удара.

Шон видел, как с лохматой черной шкуры зверя отлетела присохшая грязь, намного ниже сустава правого плеча, и, когда бык повернулся к зарослям, Шон хотел выстрелить в него сзади. Но один из других буйволов оказался перед раненым животным, на мгновение скрыв его, и это дало возможность первому вломиться в заросли, и Шон поднял «гиббс», не выстрелив.

Они лежали бок о бок и прислушивались к топоту быков, ломившихся сквозь зелень.

– Я не могла рассмотреть как следует, – сказала Лана пронзительным детским голоском.

– У тебя прицел настроен на максимальную дальность, глупая сучка!

– Но я его ранила!

– Да, Сладкая Задница, ты его ранила… и очень жаль! Ты сломала ему переднюю правую ногу.

Шон встал и свистом подозвал Матату. В нескольких словах на суахили он объяснил ему случившееся, и маленький ндоробо осуждающе посмотрел на Лану.

– Оставайся здесь с носильщиком, – приказал Шон Лане. – Мы пойдем и закончим дело.

– Я пойду с вами, – покачала головой Лана.

– Это то, за что мне платят, – сказал ей Шон. – За то, что я подчищаю за вами. Стой здесь и дай мне сделать мою работу.

– Нет, – уперлась она. – Это мой бык. Я сама его прикончу.

– У меня нет времени на споры, – с горечью произнес Шон. – Ладно, пошли, но делай только то, что тебе говорят.

И он махнул Матату, чтобы тот нашел кровавый след.

Там, где стоял бык, остались клочья шерсти и осколки кости.

– Ты раздробила крупную кость, – сказал Лане Шон. – Пуля летела с огромной скоростью. На таком расстоянии она, пожалуй, делала еще три с половиной тысячи футов в секунду на тот момент, когда врезалась в быка… такого не натворила бы даже пуля Нослера.

Бык истекал кровью. Яркие пятна расплескались по зелени, сквозь которую он, спотыкаясь, пробирался, и кровь образовала темные студенистые лужицы там, где он остановился в первый раз, чтобы прислушаться к погоне. Два других быка бросили его, и Шон удовлетворенно хмыкнул. Это предотвращало путаницу, теперь невозможно было выстрелить в какое-то другое животное.

Лана держалась рядом с ним. Она сняла с винтовки оптический прицел и отдала его носильщику, а сама теперь держала винтовку у груди, наготове.

Внезапно они очутились на новой узкой полянке, и Матату пискнул и отскочил назад, между Шоном и женщиной, когда с дальнего конца поляны появился бык и двинулся прямо на них, шагая неровно, почти по-крабьи. Он наклонил морду, и длинный угрюмый изгиб его рогов придавал ему смертельно грозный вид. Сломанная нога волочилась, замедляя движение, и бык качался и клонился вбок, и при каждом движении из раны вырывался яркий всплеск крови.

– Стреляй! – приказал Шон. – Целься в нос!

Но, даже не глядя на Лану, он ощутил ее ужас и ее первое движение – она повернулась, чтобы убежать.

– Давай же, трусливая сучка! Выпрямись и добей его! – рявкнул он. – Ты же именно этого хотела, так сделай это!

«Уэзерби» выстрелила, и пламя с громом прокатились над поляной. Буйвол вздрогнул от выстрела, и от выпуклой части его черного рога отлетели несколько осколков.

– В нос! – закричал Шон. – Целься в нос!

Лана снова выстрелила и снова угодила в наклоненные рога, а бык продолжал идти вперед.

– Стреляй! – кричал Шон, наблюдая за огромной крепкой головой быка сквозь прицел «гиббса». – Ну же, сучка, убей его!

– Не могу! – взвизгнула Лана. – Он слишком близко!

Бык закрыл собой все перед ними, гора черной шкуры, мышц и смертоносных рогов, он действительно был уже так близко, что низко опустил голову, чтобы броситься на них, швырнуть рогами и забодать, разорвать и растоптать железными копытами.

Как только огромные рога опустились, Шон выстрелил прямо в мозг животного, и бык кувыркнулся вперед через голову. Шон оттащил Лану в сторону от бьющихся в воздухе копыт, когда буйвол еще раз перевернулся. Лана выронила винтовку и беспомощно цеплялась за Шона, дрожа всем телом, и ее красные губы обвисли от ужаса.

– Матату! – негромко позвал Шон, прижимая ее к груди, и маленький ндоробо возник рядом с ним, как джинн из арабских сказок. – Забери с собой носильщика, – приказал Шон. – Возвращайтесь к машине и пригоните ее сюда, только не торопитесь.

Матату похотливо ухмыльнулся и наклонил голову. Он испытывал огромное уважение к мужской силе своего бваны и прекрасно понимал, что именно собирается сделать Шон. Он только удивлялся, что бване понадобилось так много времени, чтобы вонзить свое бледное достоинство в эту женщину. Он исчез в зарослях, как черная тень, а Шон повернул Лану лицом к себе и бесцеремонно поцеловал ее, глубоко засунув язык во влажную красную ранку ее рта.

Она застонала и прильнула к нему, а он свободной рукой расстегнул на ней пояс и дернул вниз юбку-брюки. Они повисли на уровне ее лодыжек, и Лана пинком отбросила их прочь. Шон подцепил большими пальцами резинку ее трусиков и просто сорвал их с нее, а потом повалил женщину на горячую, все еще истекающую кровью тушу буйвола. Лана упала, широко раскинув ноги, а мышцы мертвого животного все еще продолжали слегка дергаться после выстрела в мозг, и сладкий медный запах свежей крови смешался с вонью дикого зверя и грязи.

Шон встал над Ланой и быстро расстегнул бриджи, а она смотрела на него, и ее глаза все еще затуманивал ужас.

– Ах ты, выродок… – всхлипнула она. – Грязный порочный выродок…

Шон опустился на колени между ее длинными ногами и обхватил ладонями маленькие крепкие ягодицы. Когда он приподнял бедра Ланы, он увидел, что ее пушистый светлый комочек уже промок, как мех тонущего котенка.

Они вернулись в лагерь с тушей убитого быка, втиснутой в багажник «лендровера»; огромная рогатая голова моталась из стороны в сторону, а Матату и носильщик сидели на туше, распевая охотничью песню.

На обратном пути Лана не произнесла ни слова. Эд Лайнер ждал их в обеденной палатке, но его приветливая улыбка исчезла, когда Лана бросила на стол перед ним разорванные трусики и пропищала детским голоском:

– Знаешь, что сделал этот мерзкий старина Шон, папуля Эдди? Он изнасиловал твою маленькую девочку, вот что он сделал… он повалил ее и воткнул в нее свою здоровенную грязную штуковину!

Шон увидел, как в поблекших старых глазах вспыхнули ярость и ненависть, и внутренне застонал. «Вот ведь сука! – подумал он. – Подлая маленькая сучка! Тебе же понравилось! Ты требовала еще!»

Полчаса спустя Лана и Эд сели в красно-серебристый двухмоторный самолет «Бэйрон», и он взлетел с узкой полосы в кустарнике. Когда он лег на курс на Найроби, Шон посмотрел на собственные штаны.

– Ладно, хорошо, Кинг-Конг, – пробормотал он. – Надеюсь, ты удовлетворен, хотя это обошлось нам в пятьдесят тысяч долларов за дюйм.

Он снова вернулся к «лендроверу», все еще грустно покачивая головой, и взял пачку писем, доставленную пилотом из офиса в Найроби. Сверху лежал желтый конверт с телеграммой, и Шон первым делом открыл именно его.

Я женюсь на Холли Кармайкл 5 августа. Пожалуйста, будь моим шафером.

С любовью,

Гарри

Шон прочитал это дважды, и Лана с Эдом Лайнером были забыты.

– Хотел бы я посмотреть, что за кошелка выйдет замуж за Гарри, – хмыкнул он. – Жаль, что я не могу вернуться домой…

Он умолк и ненадолго задумался.

– А почему бы и нет? Почему бы, черт побери, и нет! В опасности – половина удовольствия!

Шаса Кортни сидел за письменным столом в своем кабинете в Вельтевредене, рассматривая полотно Тернера на противоположной стене и мысленно составляя очередной абзац.

Он готовил доклад для закрытого комитета по вопросу некой компании. Эта оружейная компания была учреждена особым актом парламента, и этим актом обеспечивалась строгая секретность ее деятельности.

Когда президент Эйзенхауэр ввел эмбарго на поставки оружия в Южную Африку в качестве карательной меры в ответ на кровавую бойню в Шарпвиле и расовую политику правительства Фервурда, ежегодные расходы страны на производство оружия составляли около трехсот тысяч фунтов стерлингов. Четыре года спустя годовой бюджет на вооружение вырос до полумиллиарда.

– Старый добрый Айк оказал нам большую услугу, – улыбнулся Шаса. – Закон о непредвиденных последствиях снова в силе, санкции всегда дают отдачу. Теперь для нас главная забота – найти испытательный полигон для нашей собственной атомной бомбы.

Он еще немного помедлил над этим разделом доклада, а потом написал:

Учитывая все вышеизложенное, я придерживаюсь мнения, что нам следует принять третий вариант, а именно подземные испытания. Имея это в виду, корпорация уже провела исследования, чтобы определить наиболее подходящие в геологическом смысле районы. (Смотрите прилагаемые отчеты геологов.)

Шахта для испытания будет подготовлена коммерческой буровой компанией алмазодобытчиков, глубиной четыре тысячи футов, чтобы избежать загрязнения подземных источников водоснабжения.

Раздался стук в дверь, и Шаса гневно и недоверчиво поднял голову. Во всем доме знали, что его нельзя беспокоить, и для подобного вторжения не существовало ни причин, ни оправдания.

– Кто там? – рявкнул он, и дверь открылась без разрешения.

В первое мгновение Шаса не узнал человека, вошедшего в кабинет. Длинные волосы и сильный загар, странная одежда – жилет из шкуры куду, яркий шелковый шарф вокруг горла, болотные сапоги и патронташ на поясе… все это было совершенно незнакомым. Шаса неуверенно поднялся.

– Шон? – спросил он. – Нет, поверить не могу, что это происходит на самом деле! – Ему хотелось гневаться и возмущаться, но… – Черт побери, Шон, я же тебя предупреждал, чтобы ты никогда…

Но он не смог продолжить, потому что безмерная радость заставила его голос сорваться.

– Привет, пап.

Шон широкими шагами направился к нему; он был намного выше, красивее и увереннее в себе, чем Шаса помнил. Шаса терпеть не мог всякую театральность и вычурность в одежде, но Шон носил свой наряд с таким щегольством, что тот выглядел естественным и правильным.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Шаса наконец обрел дар речи, но никакой злобы в его вопросе не прозвучало.

– Приехал, как только получил телеграмму от Гарри.

– Гарри послал тебе телеграмму?

– Шафер! Он хочет, чтобы я был его шафером, а у меня даже не было времени переодеться.

Шон остановился перед Шасой, и они мгновение-другое изучали друг друга.

– Ты неплохо выглядишь, папа, – улыбнулся Шон, и его зубы выглядели чрезвычайно белыми на фоне загара.

– Шон, мальчик мой…

Шаса протянул руки, и Шон сжал его в медвежьих объятиях.

– Я думал о тебе каждый божий день… – Голос Шона звучал напряженно, и его щека прижалась к щеке отца. – Господи, как я скучал по тебе, папа!

Шаса инстинктивно понял, что это ложь, но его привело в восторг даже то, что Шон потрудился соврать.

– Я тоже по тебе скучал, сынок, – прошептал он. – Не каждый день, но достаточно часто, чтобы это было чертовски больно. Добро пожаловать обратно в Вельтевреден.

И Шон поцеловал его. Они не целовались со времен детства Шона, такого рода сентиментальности не входили в привычки Шасы, но теперь удовольствие от такого проявления привязанности было почти невыносимым.

В тот вечер за ужином Шон сидел справа от Сантэн. Его смокинг слегка натянулся на груди и от него попахивало нафталином, но слуги, вне себя от радости, что Шон вернулся домой, загладили острые стрелки на его брюках и отпарили шелковые лацканы смокинга. Он вымыл волосы с шампунем, и, как ни странно, густые блестящие локоны лишь усиливали, а не преуменьшали впечатление его ошеломляющей мужественности.

Изабелла, захваченная врасплох, как и все остальные, не спеша спускалась по лестнице, одетая для ужина, в платье с открытыми плечами и спиной, но ее холодный и отстраненный вид улетучился, когда она увидела Шона. Изабелла взвизгнула и бросилась к нему:

– Здесь так скучно с тех пор, как ты уехал!

Она не отпускала его руку, пока они не сели за стол, но и тогда постоянно наклонялась вперед, чтобы смотреть на его губы, когда он говорил, и забытый суп остывал перед ней, пока она жадно ловила каждое слово. Когда Шаса, сидевший во главе стола, сделал какое-то замечание насчет кенийских парикмахеров и прически Шона, Изабелла тут же бросилась на защиту старшего брата:

– А мне нравится, как он причесан! Ты иногда бываешь таким допотопным, папа! Он прекрасен! Клянусь, если Шон отстрижет хоть единый волосок на своей прекрасной голове, я тут же приму обет молчания и целомудрия!

– Что ж, такое благочестие было бы желательным, – пробормотал ее отец.

Сантэн, хотя и не выражала свои чувства столь бурно, была так же, как все, рада возвращению Шона. Конечно, она прекрасно знала обо всех обстоятельствах, вынудивших его уехать. Они с Шасой были единственными из всей семьи, кто об этом знал, но ведь те события произошли почти шесть лет назад, и за прошедшее время многое могло измениться. Трудно было поверить, что человек, выглядевший вот так, даже более прекрасный, чем ее обожаемый Шаса, и обладавший прирожденным обаянием и естественной грацией, мог быть насквозь дурным. Сантэн убеждала себя, что, хотя Шон и совершил несколько ошибок, когда был еще ребенком, теперь он мужчина. Сантэн редко доводилось встречать такую мужественную внешность, и она, как все, внимательно слушала его рассказы и весело смеялась над его остроумными шутками.

Гарри то и дело повторял:

– Поверить не могу, что ты приехал. Я отправил ту телеграмму, поддавшись порыву. Я даже адреса твоего толком не знал! – А потом обращался к Холли, сидевшей рядом с Шоном: – Разве он не замечательный, Холли? Разве он не такой, как я тебе говорил?

Холли улыбалась, вежливо соглашалась и слегка поворачивалась на стуле, чтобы помешать Шону подчеркнуть какой-то момент рассказа новым прикосновением к ее бедру. Она оглядела сидящих за столом и поймала взгляд Майкла. Он единственный не вслушивался с полным вниманием в истории Шона. Холли впервые встретилась с Майклом только накануне, когда он приехал на свадьбу из Йоханнесбурга, но они тут же нашли взаимопонимание, которое быстро углубилось, когда Холли увидела искреннюю заботу Майкла о Гарри и его привязанность к брату.

Теперь, глядя на Холли, Майкл чуть приподнял бровь и слегка виновато улыбнулся. Он видел, как старший брат посматривает на нее, он насквозь видел все приемы, которыми Шон старался привлечь ее внимание, он даже заметил, как она вздрогнула и побледнела, когда Шон прикоснулся к ней под столом. Майкл намеревался поговорить с Шоном после ужина и тихо предостеречь его, потому что сам Гарри, конечно же, ничего не замечал. Он был слишком одурманен возвращением старшего брата. Так что все ложилось на Майкла – его обязанностью всегда было защищать Гарри от Шона. А пока он постарался успокоить Холли улыбкой, но Шон перехватил его взгляд и прекрасно его понял. Но никак не отреагировал. Выражение его лица оставалось честным и открытым, голос звучал весело, когда он закончил очередную историю и все засмеялись, все, кроме Майкла и Холли.

– Ты такой забавный! – протянула Изабелла. – Просто ужас, что ты мой брат! Если бы только я могла найти такого парня, который похож на тебя!

– Ни один из них недостаточно хорош для тебя, Белла, – сказал Шон, но сам наблюдал за Майклом и, когда смех утих, беспечно спросил: – А кстати, Майки, как дела в этой твоей коммунистической газетке? Верно ли, что вы собираетесь сменить название на «Африканский национальный конгресс таймс», или «Мандела мейл», или «Газета Мозеса Гамы»?

Майкл отложил нож и вилку и решительно встретил взгляд Шона.

– Политика «Голден Сити мейл» заключается в защите беспомощных, попытке добиться достойного существования для всех и говорить правду такой, какой мы ее видим, – любой ценой.

– Насчет этого я ничего не знаю, Майки, – ухмыльнулся Шон. – Но пару раз там, в буше, я жалел, что у меня нет при себе экземпляра «Голден Сити мейл», – да, сэр, каждый раз, когда у меня заканчивалась туалетная бумага, мне хотелось иметь твою колонку.

– Шон! – резко произнес Шаса, и снисходительное выражение исчезло с его лица впервые с момента приезда Шона. – Здесь присутствуют дамы!

– Бабушка, – повернулся Шон к Сантэн. – Ты читала колонку Майкла, не так ли? Ты разве не согласишься со мной в оценке?

– Довольно! – сурово проговорил Шаса. – Мы сегодня празднуем воссоединение.

– Прости, папа. – Шон изобразил насмешливое раскаяние. – Ты прав. Давайте поговорим о чем-нибудь веселом. Позвольте, я расскажу Майки о мау-мау в Кении и о том, что они делают с белыми детьми. А потом он может рассказать мне о его друзьях-коммунистах из Африканского национального конгресса и о том, что они сделают с нашими детьми.

– Шон, это нечестно, – негромко сказал Майкл. – Я не коммунист, и я никогда не выступал за коммунизм или применение силы…

– Но ты не это написал во вчерашнем выпуске. Мне выпала великая привилегия прочитать твою колонку в самолете от Йоханнесбурга.

– Что я на самом деле написал, Шон, так это то, что Форстер и де ла Рей делают ошибку, клеймя как коммунистическое все, что наше чернокожее население считает желаемым, – гражданские права, всеобщее избирательное право, профсоюзы и политические организации чернокожих, такие как Африканский национальный конгресс. Утверждая, что все это инспирировано коммунистами, они делают идею коммунизма весьма привлекательной для чернокожих.

– В Кении только что установилось правительство чернокожих с убежденным террористом и убийцей во главе государства. Именно поэтому я убираюсь оттуда в Родезию. А здесь мой собственный любимый брат мостит дорогу для другого чернокожего марксистского правительства подстрекателей толпы и бомбометателей, прямо здесь, в старой доброй республике. Скажи мне, которого из террористов ты хотел бы видеть президентом, Майки: Манделу или Мозеса Гаму?

– Я больше не стану предупреждать вас обоих, – угрожающе произнес Шаса. – Я не потерплю политики за ужином.

– Папа прав, – поддержала его Изабелла. – Вы оба уже становитесь ужасно скучными… и это тогда, когда я начала по-настоящему веселиться!

– А галерке лучше помолчать, – цыкнула на нее Сантэн. – Ешь, мадемуазель, от тебя и так остались кожа да кости.

Но ее внимательный взгляд изучал Шона.

«Он провел дома шесть часов, и мы все уже готовы вцепиться друг другу в глотку, – подумала она. – У него все тот же талант сталкивать людей между собой. С ним следует держаться поосторожнее… хотелось бы знать, зачем на самом деле он вернулся домой».

Она поняла это вскоре после ужина, когда Шон попросил о разговоре с ней и Шасой в оружейной.

После того как Шаса налил ей крошечную рюмку шартреза, а себе и Шону – по бокалу «Хеннеси», все они устроились в кожаных креслах. Мужчины занялись ритуалом подготовки сигар, обрезая кончики, согревая их и наконец раскуривая с помощью лучинок кедрового дерева.

– Хорошо, Шон, – заговорил Шаса. – О чем ты хотел с нами поговорить?

– Ты помнишь, отец, как мы обсуждали бизнес с сафари как раз перед моим отъездом?

Шаса заметил, что Шон не выражает ни малейшего раскаяния по поводу причин вынужденного изгнания.

– Ну вот, у меня теперь имеется шестилетний опыт, и я не стану тебя оскорблять ложной скромностью. Я один из наилучших охотников в этом деле. У меня больше пятидесяти клиентов, которые хотят снова со мной поохотиться. Если хочешь, дам тебе их телефонные номера, можешь им позвонить и спросить.

– Ладно, так и сделаю, – кивнул Шаса. – Продолжай.

– Правительство Яна Смита в Родезии хочет развивать там сафари. Одна из концессий, которую они выставят на аукцион через два месяца, – настоящая клубничка.

Шаса и Сантэн внимательно слушали, храня молчание, а когда Шон закончил почти час спустя, обменялись многозначительным взглядом. Они прекрасно понимали друг друга после тридцати лет совместной работы, и им не нужно было разговаривать, чтобы согласиться в том, что Шон устроил виртуозное представление. Он был отличным продавцом, и озвученные им цифры сулили большие доходы, но Шаса увидел небольшую тень в глубине темных глаз матери.

– Меня только одно слегка беспокоит, Шон. После стольких лет ты врываешься сюда снова – и первым делом просишь полмиллиона долларов.

Шон встал и прошелся по оружейной. Резной слоновий бивень висел над камином, являя собой центр композиции в интерьере и возвышаясь над собственными охотничьими трофеями Шасы.

Шон несколько мгновений рассматривал его, а потом медленно повернулся лицом к Шасе и Сантэн:

– Ты ни разу не написал мне за все эти годы, отец. Все в порядке, я понимаю почему. Но не обвиняй меня в том, что я не думал о вас. Я каждый день вспоминал тебя и бабушку.

Это был умный ход. Шон не упомянул о бивне на стене, и Сантэн могла бы поклясться, что в его прекрасных, чистых зеленых глазах мелькнули искренние слезы. Она почувствовала, как ее сомнения смягчаются и начинают рассеиваться.

«Боже мой, да разве хоть одна женщина может устоять перед ним? – подумала она. – Даже если это его собственная бабушка!»

Она посмотрела на Шасу и с изумлением увидела, что Шон пристыдил его. Аккуратно и искусно он переложил на него чувство вины, и Шасе пришлось откашляться, прежде чем он смог заговорить.

– Должен признать, звучит это интересно, – ворчливо произнес он. – Но тебе придется поговорить с Гарри.

– Гарри? – удивленно спросил Шон.

– Гарри – директор, отвечающий за все новые проекты и инвестиции, – пояснил Шаса.

Шон улыбнулся. Он только что заманил две самые упрямые и умные головы в свой бизнес. Гарри должен стать делом пустячным.

Отец Холли Кармайкл был пресвитерианским священником в маленьком приходе в Шотландии, и они с женой прилетели в Африку, чтобы убедиться: их дочь вышла замуж должным образом и получит все права, а также чтобы оплатить свадьбу.

Сантэн показала им все поместье и вежливо объяснила, что лишь благодаря строгому отбору с ее стороны количество гостей не превысило тысячи.

– Это только друзья семьи и наши наиболее важные деловые и политические партнеры. Конечно, в это число не входят рабочие здесь, в Вельтевредене, или служащие компании, но им будет устроен свой праздник.

Преподобный Кармайкл был ошеломлен:

– Мадам, я люблю мою дочь, но жалованье служителя церкви…

– Вообще-то, мне не хотелось упоминать об этом, – спокойно продолжила Сантэн, – но это ведь второй брак Холли… и вы уже исполнили свой долг, заплатив за все в первый раз. Я была бы вам благодарна, если бы вы дали согласие провести церемонию и позволили мне позаботиться о прочих мелочах.

Одним ловким ходом Сантэн раздобыла священника для того, чтобы женить внука, потому что, несмотря на завуалированные предложения установить витражные окна и починить крыши церквей, и местный англиканский священник, и протестантский пастор отказались совершить обряд. В то же время она получила полную свободу действий в организации свадебных приготовлений.

«Это будет свадьба десятилетия!» – пообещала она себе.

На старой церкви для рабов в их поместье поменяли крышу и отремонтировали ее как следует ради такого случая, и из Восточного Трансвааля самолетом компании для ее украшения доставили цветы бугенвиллеи – точно такого оттенка, как платье, выбранное Холли для венчания. Остальную часть церемонии и последующее празднество были организованы с таким же размахом и вниманием к деталям, для чего были задействованы все ресурсы Вельтевредена и группы компаний Кортни.

В церкви могло поместиться всего сто пятьдесят гостей, и двадцать из них были семьями старых слуг поместья, знавших Гарри и заботившихся о нем со дня его рождения. Остальная тысяча гостей ждала в шатре на поле для игры в поло, и для них церемония транслировалась.

Вдоль дороги вниз по холму, от церкви до спортивного поля, расположились другие рабочие поместья, чей возраст и продолжительность службы были недостаточны для того, чтобы получить место в самой церкви. Они обобрали розовый сад Сантэн и осыпали Гарри и его невесту лепестками роз, когда те ехали во главе процессии в открытом экипаже, и женщины танцевали, пели и старались дотронуться до Холли на счастье, когда она оказывалась поблизости.

Гарри в сером цилиндре казался выше Холли, а из-за его массивных плеч и груди она выглядела рядом с ним легкой, как облачко розового тумана, и такой очаровательной, что гости задохнулись от восторга и загудели, когда Гарри на руках внес ее в шатер.

Речь шафера стала одним из главных событий дня. Шон заставлял их лопаться от смеха и аплодировать его остроумным шуткам, хотя Холли нахмурилась и взяла Гарри за руку под столом, когда Шон косвенно упомянул о заикании Гарри и его физических тренировках по системе Чарльза Атласа.

Шон был первым, кто танцевал с Холли после того, как она и Гарри сделали круг по танцплощадке в свадебном вальсе. В какой-то момент он прижал ее к себе и тихо сказал:

– Глупая девочка, ты подобрала кучу мусора, но не бойся, еще не слишком поздно.

– Я сделала то, что сочла нужным, и все, – ответила Холли, и ее улыбка была ледяной и колючей. – А теперь почему бы тебе не уйти и не одарить своими чарами подружек невесты? Бедняжки уже слюни пускают, как щенки.

Шон принял отпор с беспечным смехом и передал невесту Майклу для следующего танца. Когда он щелкнул пальцами, веля одному из официантов принести ему еще бокал шампанского, он одновременно окинул взглядом шатер, высматривая интересных женщин и делая выбор не только на основе их внешности, но и на основе их явной доступности. Те, которые ощущали его внимание и розовели, или жеманно улыбались, или же отвечали дерзкой улыбкой, сразу попадали в его мысленный список.

Попутно он заметил, что Изабелла наконец обошла бабушкины запреты и надела мини-юбочку по последнему писку моды. Подол заканчивался прямо под круглыми маленькими ягодицами, и Шон беспристрастным взглядом знатока оценил ее невероятные ноги, как и то, что все мужчины, независимо от возраста, тоже уставились на них, когда она закружилась в танце.

Подумав о бабушке, Шон быстро поискал ее глазами. Ее место за высоким столом пустовало. Потом он нашел ее. Она оказалась в глубине шатра, сидела за столом вместе с крупным крепким мужчиной – Шон видел только его спину. Они о чем-то с жаром беседовали, и напряженная настойчивость бабушки заинтересовала Шона. Он знал, что Сантэн никогда не тратит усилий на что-то тривиальное. Должно быть, тот человек представлял собой нечто важное. Пока Шон думал об этом, мужчина слегка повернулся, и Шон узнал его. И его сердце нервно подпрыгнуло. Это был министр полиции Манфред де ла Рей. Именно он добился отмены обвинений против Шона – в обмен на гарантию, что Шон покинет страну и никогда больше не вернется.

Инстинкт требовал от Шона сейчас же ускользнуть, не привлекая к себе внимания де ла Рея, но потом он усмехнулся собственной глупости. Он ведь только что стоял на возвышении и произносил зажигательную речь на глазах у всех. «Как насчет того, привлек ли ты внимание? – подумал Шон, а потом снова усмехнулся, на этот раз своей дерзости. – Опасность – половина удовольствия жизни», – напомнил он себе и спрыгнул с возвышения, не пролив ни капли шампанского из бокала, и неторопливой походкой направился через шатер туда, где сидели бабушка и ее собеседник.

Сантэн увидела, что он приближается, и положила руку на рукав Манфреда:

– Осторожнее, он идет сюда.

Ей понадобилось использовать все свое влияние, припомнить все долги и тайны, что накопились между ними, чтобы защитить Шона, а теперь этот бесстыдный молодой дьявол прогуливался прямо перед Манфредом.

Она попыталась предостеречь внука, нахмурившись, но Шон наклонился и поцеловал ее в щеку:

– Ты просто гений, бабушка, таких вечеринок никто не видывал! Такое внимание ко всему, к каждой детали – мы все гордимся тобой!

Он обнял ее; и хотя Сантэн высокомерно оттолкнула его, говоря: «Вот только не будь таким болваном», ее хмурое выражение сменилось подобием улыбки. «Черт побери, да у него наглости хватит на всех Кортни!» – с гордостью подумала она и повернулась к Манфреду:

– Вы не знакомы с моим внуком. Шон, это министр де ла Рей.

– Я слышал о вас, – проворчал Манфред, не предлагая пожать руку. – Я очень много о вас слышал.

А Сантэн с облегчением повернулась к паре, вернувшейся с танцпола.

– А это миссис де ла Рей и ее сын Лотар – все они старые друзья нашей семьи. Хейди, позвольте представить вам моего внука Шона.

Шон склонился над рукой Хейди, а она задумчиво посмотрела на него и сказала с немецким акцентом:

– Он единственный из ваших внуков, с кем я еще не знакома, Сантэн. Милый мальчик.

Шон повернулся к Лотару и протянул руку:

– Привет. Я Шон… и если бы я не знал, кто ты такой, я оказался бы единственным во всей стране. Ваша игра против «Львов» в прошлом сезоне была потрясающей, твой удар стоил миллиона рэндов!

Молодые люди сели на пару пустых стульев и тут же погрузились в обсуждение регби и недавнего приезда британской команды. Сантэн, продолжая разговор с Манфредом, тайком наблюдала за двумя своими внуками. Общими у них были только молодость и самоуверенность, а внешне они сильно различались: один светловолосый, германского типа, другой темноволосый, соответствующий романтическому типажу, – и все же Сантэн чувствовала, что в других отношениях они весьма сходны. Сильные мужчины, не страдающие ненужными угрызениями совести, мужчины, которые знали, чего хотят и как этого добиться. Возможно, они унаследовали эти качества от нее, с улыбкой подумала Сантэн, и, возможно, они, как и она сама, жестки и безжалостны к противникам и готовы уничтожить все, что стоит на их пути.

Сантэн умудрялась слушать разом два разговора, и она уловила, как Лотар де ла Рей сказал:

– Имейте в виду, я тоже слышал о вас и о том, что вы сделали в Кении. Вы разве не были представлены к Георгиевскому кресту за уничтожение последней из банд мау-мау?

Шон засмеялся:

– Я неверно рассчитал время. Британцы не смогли бы дать мне награду за уничтожение микки-мауса именно тогда, когда они сами передали страну Кеньятте. Не та игра, знаете ли, старина. Но откуда вы все это знаете?

– Это моя работа – знать подобные вещи, – ответил Лотар, и Шон кивнул:

– Да, конечно, вы же служите в полиции. А вы майор или что-то в этом роде?

– С прошлой недели – полковник в Управлении государственной безопасности.

– Поздравляю.

– Знаете, все, что вы смогли бы рассказать нам о мау-мау, будет полезным. Я имею в виду, настоящие сведения из первых рук об антитеррористической деятельности. Видите ли, я думаю, что в один прекрасный день у нас здесь могут возникнуть схожие проблемы.

– Ну, худшее уже закончилось к тому времени, когда я там оказался, но, конечно, сделаю все, что смогу. Я через несколько недель отправляюсь дальше на север, в Родезию. Но если я могу помочь…

– Родезия… – Лотар понизил голос, и Сантэн больше ничего не услышала. – Это интересно. Мы хотели бы знать и о том, что происходит там. Да, думаю, нам обязательно нужно встретиться до вашего отъезда. Человек вроде вас в нужном месте мог бы оказать нам решающую помощь….

Лотар резко умолк. Выражение его лица изменилось, и он быстро встал, глядя через плечо Шона.

Проследив за его взглядом, Шон оглянулся и увидел Изабеллу, стоявшую прямо у него за спиной. Она лениво положила руку на плечо Шона и прислонилась к нему бедром, но при этом наблюдала за Лотаром.

– Это Белла, моя сестренка-малышка, – сообщил Шон Лотару, а Изабелла промурлыкала:

– Не такая уже и малышка, большой брат.

Она не сводила взгляда с лица Лотара.

Впервые она заметила его в церкви во время венчания и сразу узнала. Он был одним из наиболее известных атлетов в стране, национальный покоритель сердец. То, что Шон с ним разговаривал, дало ей возможность, которую она так долго искала.

Несмотря на то что ее голос звучал холодно, а держалась она безразлично и отстраненно, Шон ощутил, как она слегка дрожит, и мысленно ухмыльнулся. «Да твои яичники готовы взорваться, как шутихи», – подумал он, а вслух сказал:

– Почему бы тебе не посидеть рядом и не внести немножко солнца в наше унылое существование, Белла?

Не обратив на него внимания, Изабелла обратилась к Лотару:

– Вы все свое время тратите на то, чтобы в спортивном костюме расталкивать людей на поле и пинать маленькие мячики? Или где-то в промежутках вы научились танцевать, Лотар де ла Рей?

– О! – тихо выдохнул Шон.

Даже для Кортни это было довольно прямолинейно. А Лотар склонил голову и серьезно произнес:

– Не доставите ли вы мне удовольствие этим танцем, Изабелла Кортни?

Они молча сделали круг по танцполу, а потом Лотар сказал:

– Если бы вы были моей женщиной, я бы не позволил вам носить подобные юбки.

– Почему? Разве вам не нравятся мои ноги? – спросила Изабелла.

– Мне очень даже нравятся ваши ноги, – кивнул Лотар. – Но если бы вы были моей женщиной, я не захотел бы, чтобы другие мужчины смотрели на них так, как они смотрят сейчас.

– Да вы ханжа, Лотар де ла Рей.

– Возможно, Изабелла Кортни, но я уверен, что для всего есть свое время и свое место.

Она чуть ближе придвинулась к нему и радостно подумала: «Так давай же найдем это время и это место, здоровенный чудесный ком мускулов!»

Манфред мрачно наблюдал за танцующим сыном, а его жена чуть наклонилась к нему и озвучила его мысли:

– Эта бесстыдная киска так и липнет к Лоти. Ты только посмотри на нее, она показывает все, что у нее есть. Хотелось бы мне подойти и оттащить ее от него.

– Я бы не стал этого делать, милая, – серьезно откликнулся Манфред. – Ничто не сделает ее более привлекательной для него, чем наше неодобрение. Но не беспокойся, Хейди. Мы правильно его воспитали. Он может немножко позабавиться с ней по-мужски, но это не та девушка, которую он приведет домой.

Манфред тяжело поднялся.

– Доверься нашему сыну, Хейди. А пока прошу меня извинить. Мне нужно поговорить с Шасой Кортни – это очень важно.

Шаса, в парадном утреннем костюме, с белой гвоздикой в петлице, черной повязкой на глазу и длинной сигарой в зубах, увлеченно беседовал с женихом, но, когда он увидел приближавшегося Манфреда и оценил серьезное выражение его лица, он легонько хлопнул Гарри по плечу и сказал:

– Думаю, это неплохо, но ты сначала выслушай Шона. Прими решение сам, а после приходи, и мы с тобой все обсудим.

И, оставив Гарри, направился навстречу Манфреду.

– Мы должны поговорить – наедине.

– Сейчас? – Шаса недоверчиво уставился на него, но Манфред настаивал:

– Это не займет много времени.

– Тогда давай поднимемся в дом.

Шаса сжал локоть Манфреда и, любезно болтая, повел из шатра, как будто они вознамерились вместе посетить мужской туалет.

Как только они очутились снаружи, они повернули к автомобильной парковке за трибуной.

Манфред прошелся по оружейной, беспокойно разглядывая фотографии охоты в рамках, головы зверей на стенах и стойки со спортивными винтовками и карабинами в застекленном шкафу, в то время как Шаса развалился в одном из кресел и терпеливо наблюдал за ним, попыхивая сигарой и давая Манфреду возможность сосредоточиться.

– Эта комната безопасна? Нас не могут подслушать? – спросил наконец Манфред, и Шаса кивнул:

– Абсолютно безопасна. Я веду здесь большую часть своих личных дел, а кроме того, в доме никого нет. Даже слуги все до единого на поле.

– Ja, хорошо!

Манфред подошел и сел в кресло лицом к Шасе.

– Ты не можешь поехать в Англию, как собирался, – сказал он, и Шаса рассмеялся:

– Это почему же?

– Я скажу тебе почему, – заверил его Манфред, но не сделал попытки что-то объяснить. Вместо этого он спросил: – Ты видел фильм, который называется «Маньчжурский кандидат»?

Он произнес слово «фильм» на африканерский манер: «фи-лим».

На мгновение Шаса удивился неуместности вопроса. Потом ответил:

– Нет, я не любитель кино, но я читал книгу Ричарда Кондона. Честно говоря, читал с удовольствием.

– Ты помнишь основную сюжетную линию?

– Да. Речь шла о заговоре с целью убийства одного из кандидатов в президенты США.

– Верно, – кивнул Манфред. – Убийцу загипнотизировали и запрограммировали, чтобы он отреагировал на вид одной из игральных карт, одного из тузов, кажется.

– Туз пик, – подтвердил Шаса. – Карта смерти. Он должен был действовать как автомат в ответ на любой приказ, полученный после того, как увидит пиковый туз. В гипнотическом трансе ему приказали совершить убийство.

– Как ты думаешь, сама идея достойна доверия? Может ли человек полностью поддаться гипнотическому внушению другого?

– Я не знаю, – признался Шаса. – Корейцы и русские вроде бы имеют безупречную технику промывки мозгов. Наверное, это возможно в определенных обстоятельствах, с сильно внушаемым субъектом… не знаю.

Манфред молчал так долго, что Шаса уже начал проявлять нетерпение. Потом заговорил резким тоном.

– Наша работа под угрозой, – сказало он.

Шаса замер.

– Ja. – Манфред тяжело кивнул. – Фервурд подумывает о перестановках в кабинете министров. Тебя и меня выставят.

– Ты проделал огромную и сложную работу, – мягко произнес Шаса. – Ты сделал все, что только в человеческих силах. Шторм миновал, страна спокойна и стабильна.

Манфред вздохнул:

– Да, и ты тоже… Всего за несколько лет после Шарпвиля ты помог восстановить экономику. Благодаря твоим усилиям в страну вливаются иностранные инвестиции. Стоимость недвижимости сейчас выше, чем была до кризиса. Ты проделал блестящую работу, выстраивая нашу оружейную промышленность. Очень скоро у нас появится собственная атомная бомба…. но нас собираются уволить. Моя информация всегда достоверна.

– Почему? – спросил Шаса, и Манфред пожал плечами:

– Фервурд получил две пули в голову. Кто знает, что они там повредили.

– Он не проявляет никаких признаков необратимых повреждений. Он так же логичен, рационален и решителен, как до операции по удалению тех пуль.

– Ты так думаешь? – спросил Манфред. – Полагаешь, его одержимость расовым вопросом логична и рациональна?

– Фервурд всегда был одержим расовыми вопросами.

– Нет, друг мой, это не так, – возразил Манфред. – Он не захотел назначать министра по делам коренного населения, когда Малан впервые предложил ему это. Расы ничего для него не значили. Его интересовали только процветание и выживание национализма африканеров.

– Он определенно отдался этому делу всей душой и телом, – улыбнулся Шаса.

– Ja, верно, но тогда он видел в апартеиде средство подъема чернокожего народа, шанс для них заниматься своими делами, стать хозяевами своей судьбы. Он считал это похожим на разделение Индии и Пакистана. Его заботили расовые различия, но он не был расистом. Вначале точно нет.

– Возможно, – с сомнением произнес Шаса.

– С тех пор как ему в голову попали пули, он изменился, – продолжил Манфред. – Прежде он обладал сильной волей и был уверен в собственной непогрешимости, но после того перестал выносить даже малейшую критику, даже просто намек на то, что в его словах может быть что-то ошибочное. Расовый вопрос стал его навязчивой идеей, вплоть до безумия, вспомни ту историю с цветным игроком в крикет, англичанине… как бишь его имя?

– Базиль Д’Оливьера… и он южноафриканец. Он играет за Англию, потому что не может играть за Южную Африку.

– Да, это безумие. Теперь Фервурд даже отказывается от чернокожего слуги, который заботился о нем. Он не захотел присутствовать на экранизации «Отелло», потому что Лоуренс Оливье вымазал лицо черным гримом. Он утратил всякое чувство меры. Он собирается свести на нет всю тяжелую, кропотливую работу, которую мы проделали с целью восстановить спокойствие и процветание. Он собирается разрушить эту страну – и уничтожить нас лично, тебя и меня, потому что мы противостояли некоторым из его самых диких выходок в кабинете министров. Ты ведь даже предлагал навсегда приостановить действие закона о пропусках – он так и не простил тебе этого. Он называет тебя либералом.

– Ладно, но я поверить не могу, что он может отобрать у тебя должность министра полиции.

– Именно это он и задумал. Он хочет отдать место Джону Форстеру – объединить правосудие и полицию и назвать это «Закон и порядок» или как-то в этом роде.

Шаса встал и подошел к шкафу в конце комнаты. Он налил две большие порции коньяка, и Манфред не стал протестовать, когда Шаса поставил одну из них на стол рядом с его локтем.

– Знаешь, Шаса, уже давно у меня была некая мечта. Я никогда и никому о ней не говорил, даже Хейди, но тебе скажу. Я мечтал, что однажды стану премьер-министром, а ты, Шаса Кортни, станешь президентом нашей страны. И мы, африканер и англичанин, встанем рядом – как южноафриканцы.

Они посидели молча, думая об этом, и Шаса вдруг заметил, что начинает злиться из-за того, что его лишают подобной чести. Затем Манфред перешел к параллельной теме.

– Знаешь ли ты, что, хотя американцы отказываются продавать нам оружие, мы продолжаем тесно сотрудничать с ЦРУ по всем вопросам, которые затрагивают наши общие интересы в Южной Африке? – спросил Манфред, и, хотя Шаса не понял смены направления разговора, он кивнул:

– Да, конечно, я это знаю.

– Американцы недавно допросили русского перебежчика в Западном Берлине. И передали нам кое-какие сведения. В игру ввели «Маньчжурского кандидата», и его цель – Фервурд.

Шаса уставился на него во все глаза:

– Кто же убийца?

– Нет, этого они не знают, – вскинул руки Манфред. – Хотя этот русский занимал высокий пост, он не знал. Он мог только сказать американцам, что убийца имеет доступ к премьер-министру и что его используют скоро, очень скоро. – Он поднял бокал с коньяком и покрутил маслянистую коричневую жидкость по хрустальным стенкам. – Но есть один небольшой намек. Убийца имел в прошлом некое психическое расстройство, и он иностранец, родился не в этой стране.

– С такими сведениями можно будет его вычислить, – задумчиво произнес Шаса. – Ты мог бы проверить каждого, кто имеет доступ к премьер-министру.

– Возможно, – согласился Манфред. – Но мы должны решить – здесь, тайно, только мы двое, – действительно ли мы хотим обнаружить «Маньчжурского кандидата» и остановить его? Будет ли предотвращение этого убийства отвечать интересам нашей страны?

Шаса пролил коньяк на лацкан утреннего смокинга, но словно и не заметил этого. Он ошеломленно смотрел на Манфреда. После долгой паузы он поставил бокал, достал из внутреннего кармана носовой платок и начал промокать жидкость.

– Кто еще знает об этом? – спросил он, сосредоточившись на лацкане и не поднимая взгляда.

– Один из моих старших офицеров. Он контактирует с военным атташе в американском посольстве, который и есть представитель ЦРУ у нас.

– Больше никто?

– Только я, а теперь и ты.

– Твоему офицеру можно доверять?

– Полностью.

Шаса наконец посмотрел на него:

– Да, теперь я понимаю, почему мне следует отменить поездку в Лондон. Если с Фервурдом что-то случится, мне необходимо быть здесь, когда станут выбирать его преемника.

Он поднял бокал, салютуя, и через мгновение Манфред ответил тем же жестом. Они молча выпили, глядя друг другу в глаза через края бокалов.

На танцполе остались только две пары, и, если не считать оркестра и слуг, которые начали уборку, шатер был пуст.

Наконец цветной дирижер спустился с эстрады и нерешительно подошел к Шону:

– Хозяин, уже третий час…

Шон бросил на него бешеный взгляд через голову девушки, с которой танцевал, и мужчина стушевался:

– Пожалуйста, хозяин, мы играем с обеда, почти четырнадцать часов…

Грозное выражение лица Шона резко сменилось сияющей мальчишеской улыбкой.

– Так уходите! Вы были великолепны… а это для тебя и твоих парней.

Он сунул в верхний карман дирижера пачку смятых банкнот и окликнул вторую пару:

– Эй, пошли отсюда! Я знаю одно местечко, «Наввис».

Изабелла прижималась лицом к груди Лотара, но тут повернулась к Шону и просияла:

– О, классно! Я никогда там не бывала! Бабушка говорит, оно грязное и пользуется дурной репутацией. Пошли!

Шон прихватил «эм-джи» Гарри, а Изабелла помчалась за ним в своем новеньком «альфа-ромео», не отставая на резких поворотах горной дороги. Они рядышком промчались по Буйтенкант-стрит к «Приюту навигатора» в районе Бо-Каап, в малайском квартале, рядом с доками.

Шон стащил две бутылки виски из бара в шатре, когда партнерша его прикрывала.

– Давайте кутить, – предложил Шон, пробиваясь сквозь толпу матросов и проституток, собравшихся у входа в ночной клуб.

Внутри было так темно, что они едва могли рассмотреть оркестр, а музыка звучала так громко, что им пришлось сесть почти вплотную друг к другу и переговариваться криком.

– Ты потрясающий брат! – воскликнула Изабелла и наклонилась к Шону, чтобы поцеловать его. – Ты не читаешь мне проповедей!

– Это твоя жизнь, малышка Белла, наслаждайся ею – и позови меня, если кто-нибудь попытается тебя остановить.

Изабелла уселась Лотару на колени и уткнулась носом в его шею. Подружка Шона обмякла от алкоголя, и он уложил ее во весь рост на мягкую скамью, опустив ее голову себе на колени, в то время как они с Лотаром сидели плечом к плечу и серьезно разговаривали. Музыка заглушала их голоса, так что никто не мог их подслушать.

– Ты знаешь, что у полиции к тебе по-прежнему немалый счет? – спросил Лотар.

– Меня это не удивляет, – кивнул Шон.

– И ты не против испытать судьбу? – улыбнулся Лотар. – Мне нравится твоя выдержка.

– Исходя из того, что я знаю и вижу, я бы предположил, что ты сам не из нервных, – ухмыльнулся ему в ответ Шон.

– Я мог бы позаботиться о том, чтобы твое дело исчезло, – предложил Лотар.

– В обмен на какую-то мелочь, без сомнения?

– Естественно, – подтвердил Лотар. – Никто ничего не получает даром.

– Все, что ты можешь получить от кучки навоза, – это стая мух, – засмеялся Шон и заново наполнил их стаканы виски. – Так что тебе нужно от меня?

– Если бы ты стал действовать как агент разведки для Бюро государственной безопасности, как наш человек в Родезии, мы могли бы забыть о твоих мелких опрометчивых поступках.

– А почему бы и нет? – мгновенно согласился Шон. – Все, что угодно, ради забавы, а опасная жизнь – половина удовольствия.

– Эй, хватит уже, вы такие скучные! – воскликнула Изабелла, поглаживая Лотара по щеке. – Пойдем потанцуем!

Подружка Шона неуверенно села и выпалила:

– Меня сейчас стошнит.

– Чрезвычайная ситуация! – решил Шон.

Он рывком поставил ее на ноги и потащил в крошечный дамский туалет.

Там находились две женщины, толкавшиеся над единственной раковиной для мытья рук, и они нервно пискнули.

– Не обращайте на нас внимания, леди.

Шон втолкнул свою подружку в кабинку и наклонил ее голову над унитазом. Она шумно выплеснула все, что ей мешало, а потом выпрямилась и неловко улыбнулась. Шон нежно вытер ей рот комочком туалетной бумаги.

– Как ты себя чувствуешь?

– Теперь лучше.

– Хорошо, тогда пойдем куда-нибудь и кое-чем займемся.

– Отлично! – воскликнула она, чудесным образом оживая. – Я этого и ждала весь вечер!

Шон остановился рядом с танцующими Лотаром и Изабеллой.

– Мы отсюда сваливаем… кое-что наклевывается, простите за выражение.

– Я завтра позвоню тебе в Вельтевреден, – сказал Лотар. – Обговорим детали.

– Только не звони слишком рано, – посоветовал Шон и усмехнулся сестре. – Увидимся потом, Крольчиха Белла.

– Только, ради бога, не говори: «Будь паинькой»! – умоляюще бросила Изабелла.

– Забудь об этом!

Шон подхватил свою подружку на руки и понес ее вниз по лестнице.

Изабелла сделала еще круг в танце, просто чтобы дать Шону уйти подальше, а потом сказала:

– На один вечер танцев достаточно… давай уйдем.

Лотар никогда не видел, чтобы женщина водила машину с таким искусством и стилем, как Изабелла. Он расслабился на пассажирском сиденье и наблюдал за ней. Несмотря на долгий день и все излишества, она по-прежнему оставалась свежей, как утренняя роза, а ее глаза были чистыми и сверкающими.

Изабелла была первой англичанкой, с которой познакомился Лотар, и ее свободные и откровенные манеры одновременно приводили его в смятение и интриговали. Девушки-африканеры с их строгим кальвинистским воспитанием никогда не могли стать настолько доступными или вести себя так развязно. И все же, хотя Изабелла немало ошеломляла его, она, без сомнения, была при этом самой потрясающе милой девушкой из всех, кого он когда-либо встречал.

Изабелла проскочила перекресток Парадайз-роуд и Родс-драйв.

– Ты пропустила поворот на Вельтевреден, – подсказал ей Лотар, а она лишь проказливо усмехнулась:

– А мы не туда едем. Теперь ты в моих руках, Лотар де ла Рей.

Они поехали вдоль залива по прибрежной дороге от Муйзенберга, по пустынным улицам Саймонстауна, базы британского военно-морского флота, а потом к оконечности континента.

Когда дорога поднялась на высокий утес над морем, Изабелла остановила машину на обочине и заглушила мотор.

– Пошли! – приказала она и, взяв Лотара за руку, повела к краю утеса.

Рассвет уже окрашивал небо в лимонные и оранжевые тона, а далеко внизу камни образовывали закрытую бухту.

– Здесь так прекрасно, – прошептала Изабелла. – Это одно из моих любимых мест.

– Где это мы находимся? – спросил Лотар.

– Это место называется бухта Смитсвинкель, – пояснила она и за руку повела к началу крутой тропы, спускавшейся с утеса.

Внизу бухту окружала узкая подкова серебристого песка, а над пляжем у подножия скалы ютились несколько запертых хижин с закрытыми ставнями. Лучи рассвета лились на землю, мягкие и жемчужные, и вода бухты сияла таинственным блеском лунного камня.

Изабелла сбросила туфли и подошла к кромке воды, а потом, не оглядываясь на Лотара, спустила платье с плеч и позволила ему упасть на песок. Под платьем на ней были только шелковые кружевные трусики. Долгое мгновение она стояла, глядя на залив; ее узкая спина очертаниями походила на чудесную вазу, а бусинки позвоночника едва выступали под кожей, светлой и блестящей, как перламутр. Потом Изабелла наклонилась, чтобы снять трусики.

Она выпрямилась, совершенно нагая, и у Лотара перехватило дыхание, когда он наблюдал, как она медленно входит в воду и ее бедра покачиваются в ленивом ритме океана. Изабелла зашла в воду по талию, а потом присела, так что над поверхностью осталась лишь ее голова. После этого она повернулась и посмотрела на Лотара. Вызов и приглашение были столь же откровенными, как если бы она произнесла все вслух.

Лотар разделся так же неторопливо, как и она. Обнаженный, он вошел в воду, и она поднялась ему навстречу, вода стекала с ее голых плеч и по груди, и она подняла руки и обняла его за шею.

Изабелла дразнила его языком, позволяя исследовать теплоту и мягкость ее рта, и издала легкий мурлыкающий смешок, когда ощутила, как сильно он хочет ее.

Этот звук подстегнул его, и он подхватил Изабеллу на руки и поднял над водой. Ей пришлось держаться за него, а ее тело казалось невесомым. Он обращался с ней как с куклой, но она не сопротивлялась. Его сила казалась безграничной – это заставляло ее ощущать себя беспомощной и уязвимой, но она была благодарна ему за терпение. Торопливость испортила бы все. Ей хотелось, чтобы сейчас было нечто непохожее на лихорадочные ощупывания и зачастую болезненное соитие, как это случалось с тремя или четырьмя студентами ее колледжа, которым она позволила зайти так далеко.

Изабелла быстро поняла, что Лотар умеет дразнить так же хорошо, как она сама, и он позволял ей плавать вокруг него, легко, словно водоросль, качаться на мягких волнах океана, а сам он при этом твердо стоял на ногах, отказываясь предпринять последнюю атаку. В конце концов именно она начала проявлять нетерпение.

В противоположность прохладной воде, окружавшей ее, он был подобен пылающему факелу, ворвавшемуся в ее тело. Изабелла не могла поверить в эту твердость и жар и закричала от невероятного восторга. Никто из остальных не шел ни в какое сравнение с ним. Отныне только это имело значение, это было то, чего она искала так долго.

Все так же держась друг за друга, они выбрались на берег, и к этому времени уже наступило утро. Они подобрали свою одежду, и Изабелла, не одеваясь, повела Лотара к последней хижине в ряду. Пока она искала в своей сумочке ключ, Лотар спросил:

– Чей это домик?

– Это один из папиных тайных уголков. Я обнаружила его совершенно случайно, и папа даже не знает, что у меня есть ключ.

Она открыла дверь и впустила его в единственную комнатку.

– Там полотенца, – сказала она и открыла один из комодов.

Они устроили маленькую игру, вытирая друг друга, но веселое настроение быстро сменилось серьезными намерениями, и Изабелла потащила Лотара к койке, стоявшей у стены.

– Там, откуда я родом, инициативу проявляет мужчина, – усмехнулся Лотар.

– Ты просто старомодный ханжа-шовинист, – заявила она.

Когда она забиралась на койку, Лотар увидел, что ее ягодицы все еще ярко-розовые от холодной воды залива; ему это показалось чрезвычайно трогательным, и его внезапно переполнило чувство нежности.

– Ты такой ласковый, – прошептала Изабелла. – Такой сильный и в то же время такой нежный…

К середине утра они ощутили голод, и Изабелла, натянув один из старых отцовских рыбацких свитеров, совершила налет на кладовую в поисках завтрака.

– Как ты смотришь на копченых устриц и спаржу с запеченной фасолью?

– А твой отец не станет тебя искать? – спросил Лотар, открывая консервные банки.

– О, папуля – пустяковая задача. Он поверит всему, что я скажу. А вот моей бабули следует остерегаться, но я уже договорилась с одной из подруг, она нас прикроет.

– А, так ты знала, где мы в итоге окажемся? – поинтересовался Лотар.

– Конечно. – Она закатила глаза. – А ты разве нет?

Они уселись на койке, скрестив ноги, поставив тарелки на колени, и Изабелла попробовала смесь.

– Гадость, – высказала она свое мнение. – Не будь я такой голодной, я бы к этому не притронулась.

– Ты, конечно, увидишься с матерью, когда будешь в Лондоне? – спросил вдруг Лотар, и ложка застыла на полпути ко рту Изабеллы.

– Откуда ты знаешь, что я собираюсь в Лондон… и откуда ты знаешь, что моя мать там?

– Думаю, я знаю о твоей матери куда больше, чем ты, – ответил Лотар, и Изабелла, положив ложку на тарелку, уставилась на него.

– Например? – с вызовом спросила она.

– Ну, например, твоя мать – ярый враг этой страны. Она является членом запрещенного Африканского национального конгресса и группы противников апартеида. Она регулярно общается с членами коммунистической партии Южной Африки. В Лондоне она руководит конспиративным зданием, в котором укрываются политические беженцы и сбежавшие террористы.

– Моя мать? – Изабелла покачала головой.

– Твоя мать была глубоко замешана в заговоре с целью взорвать здание парламента и убить большинство его членов, включая премьер-министра, а также твоего отца и моего отца.

Изабелла все еще качала головой, но Лотар бесстрастно продолжал, наблюдая за ней золотистыми леопардовыми глазами:

– Именно она напрямую виновна в смерти ее собственного отца, твоего деда, полковника Блэйна Малкомса. Она была сообщницей Мозеса Гамы, который теперь отбывает пожизненное заключение за терроризм и убийство, и если бы она не сбежала, то, скорее всего, сейчас тоже сидела бы в тюрьме.

– Нет, – тихо произнесла Изабелла. – Я в это не верю.

Она была изумлена и испугана произошедшей в Лотаре переменой. Несколько минут назад он был так мил и мягок, а теперь стал тверд и жесток, он ранил ее словами, продолжая:

– Например, знаешь ли ты, что твоя мать и Мозес Гама были любовниками и что она родила от него сына? Твой единоутробный брат такого приятного кофейного цвета!

– Нет! – отшатнулась от него Изабелла, встряхивая головой. – Откуда ты все это знаешь?

– Из письменного признания Мозеса Гамы, его личного признания. Я могу устроить, чтобы ты взглянула на копию, но в этом, вообще-то, нет особой необходимости. Ты почти наверняка встретишься со своим незаконнорожденным единоутробным братцем в Лондоне. Он живет там с твоей матерью. Его зовут Бенджамин Африка.

Изабелла вскочила и унесла свою тарелку в кухонный уголок. Она выбросила еду в мусорное ведро и, не оглядываясь, спросила:

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Чтобы ты осознала свой долг.

– Не понимаю. – Она все еще не смотрела на него.

– Мы полагаем, что твоя мать и ее сообщники задумали некое насильственное действие против этой страны. Мы не знаем точно, что это такое. Любая информация об их деятельности была бы бесценна.

Изабелла медленно повернулась и потрясенно посмотрела на него. Ее лицо выглядело очень бледным.

– Ты хочешь, чтобы я шпионила за родной матерью?

– Нам просто хотелось бы знать имена людей, которых ты встретишь в ее компании, пока будешь в Лондоне…

Изабелла не слушала. Она перебила его:

– Ты все это спланировал заранее. Ты выбрал меня не потому, что счел привлекательной, милой или желанной. Ты намеренно решил соблазнить меня, только ради этого.

– Ты прекрасна, а не просто привлекательна. Ты великолепна, а не мила, – ответил Лотар.

– А ты выродок, безжалостный, бессердечный выродок!

Лотар встал и отошел к двери, рядом с которой висела его одежда.

– Что ты собираешься делать? – резко спросила Изабелла.

– Да просто одеться и уйти, – сказал он.

– Почему?

– Ты назвала меня выродком.

– Ты такой и есть. – Глаза Изабеллы заблестели от слез. – Неотразимый выродок! Не уходи, Лотар, пожалуйста, не уходи.

Изабелла испытала огромное облегчение, когда отец сказал ей, что не сможет полететь в Лондон с ней и Майклом. Встреча с матерью после стольких лет, да еще после того, что рассказал ей Лотар, и так должна была стать очень трудной, а отец лишь добавил бы сложности и спутал бы ее чувства. Вообще-то, она предпочла бы отказаться от поездки. Ей хотелось быть рядом с Лотаром, но как раз он и настаивал на путешествии.

– Я все равно вернусь в Йоханнесбург, так что мы не сможем часто встречаться, – сказал он ей. – И, кроме того, у тебя есть долг, и ты дала мне слово.

– Я знаю, что папа может дать мне работу по связям с общественностью в компании в Йоханнесбурге. Я могу снять квартиру, и тогда мы сможем видеться часто, по-настоящему часто!

– Когда ты вернешься из Лондона, – пообещал он.

В аэропорту Хитроу Изабеллу и Майкла встретили представители Южно-Африканского дома[21] и лондонского офиса компании Кортни, и лимузин компании отвез их в Дорчестер.

– Папа всегда чересчур старается, – заметил Майкл, смущенный таким приемом. – Мы могли бы и на такси доехать.

– Нет смысла быть Кортни, если ты не готов этим наслаждаться, – возразила Изабелла.

Когда Изабеллу проводили в ее номер, выходивший окнами на Гайд-парк, она увидела ожидавший ее огромный букет роз с запиской:

Жаль, что не могу быть с тобой, милая. В следующий раз мы вместе встряхнем этот город!

Твой старый папа

Еще до того, как портье внес в номер ее чемоданы, Изабелла набрала номер, который дала ей Тара, и ей ответили после третьего звонка:

– Отель «Лорд Китченер», чем могу быть полезен?

Звучание африканского акцента в чужом городе вызывало странное чувство ностальгии.

– Могу я поговорить с миссис Малкомс, пожалуйста?

В письме Тара предупредила Изабеллу, что после развода вернула себе девичью фамилию.

– Привет, мам!

Когда Тара взяла трубку, Изабелла постаралась говорить как можно естественнее, но Тара не сдерживала восторга:

– О Белла, милая, где ты? А Майки с тобой? Как скоро вы ко мне доберетесь? У тебя же есть адрес, да? Меня легко найти.

Изабелла старалась разделять энтузиазм Майкла, когда они ехали по улицам Лондона и таксист показывал им разные достопримечательности, но перспектива встречи с матерью пугала ее.

Это был один из довольно захудалых маленьких туристических отелей в переулке неподалеку от Кромвель-роуд. Горела лишь часть неоновой вывески. «ОРД КИТЧ», – сообщали синие мигающие лампочки, а на стекле входной двери были наклеены эмблемы анонимных алкоголиков и «Рутьеров».

Тара выскочила из двери, когда они еще расплачивались с шофером. Она сначала обняла Майкла, что дало Изабелле несколько мгновений, чтобы рассмотреть ее.

Тара прибавила в весе, ее зад в поблекших голубых джинсах выглядел огромным, а грудь бесформенно висела в мешковатом мужском свитере.

«Да она просто старуха!» – ужаснулась Изабелла.

Хотя Тара никогда особо не заботилась о своей внешности, она всегда выглядела свежей и аккуратной. Но теперь ее волосы поседели, и она явно какое-то время пыталась с помощью хны вернуть им первоначальный цвет, но потом сдалась. Седые пряди перемежались с яркими имбирными и темно-красными локонами, и она скрутила их на затылке в небрежный узел, из которого выбивались пестро окрашенные пучки.

Лицо Тары обвисло так, что почти невозможно было увидеть строение скул, прежде являвшееся одной из самых интересных ее черт, а глаза, хотя и оставались большими и яркими, были окружены морщинами.

Наконец она отпустила Майкла и повернулась к Изабелле:

– Моя дорогая малышка, я бы тебя и не узнала! Какой изумительной юной женщиной ты стала!

Они обнялись. Изабелла помнила, как прежде пахла ее мать, это было одно из ее самых приятных детских воспоминаний, но от этой женщины пахло какими-то дешевыми цветочными духами, сигаретным дымом, вареной капустой и – Изабелла едва могла поверить собственным ощущениям – нижним бельем, которое носили слишком долго, не меняя.

Она разорвала объятия, но Тара продолжала держать ее за руку и, взявшись другой рукой за ладонь Майкла, повела их в отель «Лорд Китченер». За стойкой портье сидел чернокожий парень, и Изабелла узнала его голос – именно он ответил на ее телефонный звонок.

– Финеас тоже из Кейптауна, – познакомила их Тара. – Он один из наших беженцев. Он уехал после беспорядков в шестьдесят первом, как и большинство из нас, и пока не собирается возвращаться домой. А теперь позвольте мне показать вам «Лорди»… – Она засмеялась. – Так называют этот отель мои постоянные гости – «Лорди». Я подумываю о том, чтобы сменить название, оно такое колониальное и имперское…

Тара радостно болтала, водя их по отелю. Ковры в коридорах были истертыми, в номерах имелись раковины для умывания, но общий туалет и ванная комната располагались в конце каждого коридора.

Тара знакомила их с каждым из постояльцев, которые встречались им в коридорах или общих гостиных.

– Это мои сын и дочь из Кейптауна, – говорила она.

Изабелла с Майклом пожимали руки немцам и французам, туристам, не говорившим по-английски, пакистанцам и китайцам, чернокожим кенийцам и цветным южноафриканцам.

– А вы где остановились? – поинтересовалась Тара.

– В «Дорчестере».

– Конечно. – Тара закатила глаза. – Пятьдесят гиней в день, и оплачено это по`том рабочих на рудниках Кортни. Именно это и должен был выбрать ваш отец. Почему бы вам с Майки не перебраться сюда? У меня есть две чудесные комнатки на верхнем этаже, они сейчас свободны. Вы познакомились бы со множеством интересных людей, и мы могли бы постоянно видеться.

Изабелла содрогнулась при мысли об общем туалете в конце коридора и поспешила ответить, опережая Майкла:

– Папа пришел бы в ярость, он же специально заранее заплатил за наше проживание… а мы теперь знаем дорогу, здесь совсем недалеко доехать на такси.

– Такси! – фыркнула Тара. – А почему бы вам не воспользоваться автобусом или метро, как все обычные люди?

Изабелла уставилась на нее, не находя слов. Неужели ее мать не понимала, что они – не «обычные» люди? Они Кортни. Она уже хотела это сказать, но Майкл, ощутив ее намерение, мягко вмешался:

– Конечно, матушка, ты совершенно права. Просто подскажи нам, на какой автобус сесть и где сойти.

– Майки, милый, пожалуйста, не называй меня больше матушкой! Это ужас как буржуазно! Зови меня мамми или Тара, но только не так.

– Хорошо. Наверное, сначала мне это покажется немножко странным, но ничего страшного. Буду звать тебя Тарой.

– Уже почти обеденное время, – радостно сообщила Тара. – Я попросила повара приготовить хлебный пудинг, я знаю, он тебе нравится, Майки.

– Я совершенно не голодна, мату… Тара, – заявила Изабелла. – Наверное, из-за смены часовых поясов или чего-то в этом роде, но…

Майкл крепко ущипнул ее.

– Прекрасно, Тара. Мы бы с удовольствием остались на обед.

– Мне нужно только заглянуть в кухню, проверить, все ли там в порядке… пойдемте со мной.

Когда они вошли на кухню, к Таре подбежал какой-то малыш. Он, похоже, помогал повару-ирландцу, потому что его руки были по локоть в муке. Тара обняла его, не обращая внимания на то, что мука обсыпала ее свитер.

Голову мальчика покрывали густые вьющиеся волосы, коротко подстриженные, а кожа у него была цвета светлых ирисок. Глаза у мальчика были огромными, темными, а в целом он походил на беспризорника. Он напомнил Изабелле десятки детей работников поместья Вельтевреден. Она улыбнулась ему, а он ответил дерзкой, но вполне дружелюбной улыбкой.

– Это Бенджамин, – сообщила Тара. – А это, Бенджамин, твои брат и сестра – Майки и Изабелла.

Изабелла уставилась на ребенка. Она так старалась не принимать во внимание и вообще забыть все, что говорил ей Лотар, и в какой-то мере ей это удалось. Но теперь все это нахлынуло снова, слова Лотара гремели в ее ушах, как водопад.

«Твой единоутробный брат такого приятного кофейного цвета», – говорил ей Лотар, и ей теперь хотелось закричать: «Как ты могла, мама, как ты могла так с нами обойтись?!» Что же касается Майкла, он уже оправился от явного изумления и быстро протянул мальчику руку:

– Привет, Бен. Замечательно, что мы братья, но, может, мы станем еще и друзьями?

– Привет, приятель, мне это нравится, – сразу же согласился Бенджамин.

Он лишь усилил смятение и растерянность Изабеллы, потому что заговорил с сильным акцентом южного Лондона.

Во время обеда Изабелла едва ли произнесла десяток слов. Гороховый суп был загущен мукой, которая не проварилась как следует и прилипала к нёбу. Вареная говядина горой лежала в собственном водянистом соку, а капуста при варке стала розовой.

Они сидели за столом вместе с Финеасом, портье, и пятью другими гостями Тары, все они были чернокожими беженцами из Южной Африки, и их шумный разговор почти постоянно шел на жаргоне левого крыла. Правительство, в котором состоял министром обожаемый отец Изабеллы, упоминалось исключительно как расистское, и Майкл активно присоединился к беседе о перераспределении богатств и возвращении земли тем, кто на ней работает, после того как победит революция и будет создана Народно-Демократическая Республика Азания. Изабелле хотелось закричать брату: «Черт бы тебя побрал, Майки, они же говорят о Вельтевредене и о руднике на Серебряной реке! Это террористы и революционеры, и их единственная цель – уничтожить нас и наш мир!»

Когда подали наконец хлебный пудинг на сливочном масле, Изабелла уже не могла все это выносить.

– Извини, Тара, – тихонько сказала она. – У меня чудовищно болит голова, и я просто обязана поскорее вернуться в «Дорчестер» и прилечь.

Она была так бледна и выглядела настолько больной, что Тара лишь слегка попыталась возразить, но тут же искренне посочувствовала. Изабелла не позволила Майклу проводить ее:

– Я не хочу портить тебе удовольствие. Ты так давно не видел ма… Тару. Я просто поймаю такси.

Наверное, она действительно просто ослабела от усталости, но в такси вдруг заметила, что тихо плачет от разочарования, стыда и ярости.

– Черт бы ее побрал! Да катись она в ад! – шептала она. – Она опозорила и обесчестила всех нас – и папу, и бабушку, и меня, и всю семью!

Добравшись до своего номера, она заперла дверь, бросилась на кровать и потянулась к телефону:

– Простите, мне нужно позвонить в Йоханнесбург в Южной Африке…

Она продиктовала номер из своей записной книжки.

Ждать пришлось меньше получаса, а потом чудесно уютный голос с акцентом африканера произнес:

– Это штаб-квартира полиции, Бюро государственной безопасности.

– Мне нужно поговорить с полковником Лотаром де ла Реем.

– Де ла Рей.

Несмотря на тысячи миль, разделявших их, голос Лотара звучал четко и ясно, и в воображении Изабеллы он тут же возник обнаженным на пляже на рассвете, словно статуя греческого атлета, но с изумительными, сияющими золотистыми глазами, и она прошептала:

– О боже, Лоти, я так по тебе скучаю! Я хочу вернуться домой. Я ненавижу это место!

Он заговорил негромко, подбадривая и утешая ее, а когда она наконец пришла в себя, приказал:

– Расскажи мне обо всем.

– Ты был прав. Все, что ты говорил, оказалось правдой – даже о ее маленьком коричневом ублюдке, и об этих людях, они все действительно революционеры и террористы! Что тебе нужно от меня, Лоти? Я сделаю все, что ты скажешь!

– Я хочу, чтобы ты осталась там и продержалась эти две недели. Ты можешь звонить мне каждый день, но ты должна там остаться. Обещай мне, Белла!

– Хорошо… но, боже, как я скучаю по тебе и по дому!

– Послушай, Белла. Я хочу, чтобы ты отправилась в Южно-Африканский дом при первой же возможности. И чтобы никто об этом не знал, даже твой брат Майкл. Спроси полковника ван Вуурена, военного атташе. Он покажет тебе фотографии и попросит опознать людей, с которыми ты встречалась.

– Хорошо, Лоти… но я уже дважды сказала, как сильно по тебе скучаю, а ты, свинтус, ни словом не ответил!

– Я каждый день думаю о тебе с тех пор, как ты уехала, – ответил Лотар. – Ты прекрасная и забавная, ты заставляешь меня смеяться.

– Не останавливайся, – умоляюще произнесла Изабелла. – Говори, говори…

Адриан ван Вуурен оказался дородным добродушным человеком, куда больше похожим на дружелюбного фермера Свободного государства, чем человека из секретной службы. Он отвел ее в кабинет посла и представил его превосходительству, хорошо знавшему Шасу, и они несколько минут поболтали. Его превосходительство пригласил Изабеллу на скачки в Аскоте в ближайшую субботу, но полковник ван Вуурен виновато вмешался:

– Мисс Кортни сейчас выполняет для нас кое-какую работу, ваше превосходительство. Было бы не слишком разумно публично демонстрировать ее связи с посольством.

– Отлично, – неохотно согласился посол. – Но вы приходите к нам на обед, мисс Кортни, – нам не часто приходится видеть в своем обществе столь хорошеньких девушек.

Ван Вуурен наскоро провел для Изабеллы короткую экскурсию по посольству, показав сокровища искусства, собранные в нем, а потом они направились в его кабинет на третьем этаже.

– Теперь, дорогая, для вас есть кое-какая работа.

На его письменном столе лежала целая стопка альбомов, и в каждом содержались фотографии мужчин и женщин. Полковник и Изабелла сели рядом, и ван Вуурен начал перелистывать страницы, выбирая снимки тех людей, которых она встречала в отеле «Лорд Китченер».

– Вы облегчите нам работу, узнав их имена, – заметил ван Вуурен и перевернул фото Финеаса, портье отеля.

– Да, это он, – подтвердила она.

Ван Вуурен заглянул в отдельную папку и просмотрел данные портье. «Финеас Мофозо. Родился в 1941 году. Член Панафриканского конгресса. Осужден за участие в массовых беспорядках 16 мая 1961 года. Нарушил условия освобождения под залог. Нелегально эмигрировал позже в том же году. Предполагаемое местонахождение в настоящее время – Великобритания».

– Мелкая рыбешка, – проворчал ван Вуурен. – Но мелкие рыбешки зачастую сопровождают крупную рыбу.

Он предложил вызвать автомобиль посольства, чтобы отвезти Изабеллу обратно в «Дорчестер».

– Спасибо, я лучше прогуляюсь.

Изабелла в одиночестве выпила чая в «Фортнум и Мейсон», а когда вернулась в отель, Майкл уже сходил с ума от беспокойства.

– Ради всего святого, Майки! Я не ребенок! Я могу сама о себе позаботиться. Мне просто нужно было разобраться в себе.

– Матушка сегодня в нашу честь устраивает вечеринку в «Лорде Китченере». И хочет, чтобы мы пришли до шести часов.

– Ты имеешь в виду Тару, а не матушку… и «Лорди», а не «Лорд Китченер». Не будь таким буржуазным и колониальным, милый Майки!

Не меньше пятидесяти человек набилось в гостиную «Лорди» на вечеринку Тары, и она обеспечила им неограниченное количество разливного пива и испанского красного вина, чтобы запивать незабываемые закуски ирландского повара. Майкл тут же проникся общим духом. Он постоянно находился в центре какой-нибудь спорящей и жестикулирующей группы. Изабелла устроилась на диване в углу гостиной и с отстраненным, ледяным видом пресекала любую попытку фамильярности со стороны других гостей, но в то же время запоминала их имена и лица, когда Тара их представляла.

Через час накуренная душная атмосфера и бесконечная громкая болтовня, подогреваемая испанским пойлом Тары, стали слишком давящими, у Изабеллы словно песок набился в глаза, а в висках началась тупая боль. Тара куда-то исчезла, а Майкл продолжал веселиться.

«На сегодня я свой патриотический долг исполнила», – решила Изабелла и потихоньку направилась к двери, стараясь не насторожить Майкла своим уходом.

Проходя мимо опустевшей стойки портье, она услышала голоса за дверью с матовым стеклом, где находился крошечный кабинет Тары, и тут Изабелла ощутила укол совести.

«Я не могу просто уйти, не поблагодарив матушку, – решила она. – Вечеринка ужасна, но она так хлопотала, а я вроде как почетный гость».

Она зашла за стойку и уже собиралась постучать в дверь, когда услышала, как ее мать говорит:

– Но, товарищ, я не ожидала вас сегодня.

Слова были вполне обычными, а вот тон, которым произнесла их Тара, – нет. Она была не просто взволнована – она была испугана, смертельно испугана.

Ей ответил мужской голос, но прозвучал он так тихо и хрипло, что Изабелла не разобрала слов, а потом Тара сказала:

– Но это мои собственные дети. Это совершенно безопасно.

На этот раз ответ мужчины прозвучал резче.

– Ничто никогда не бывает безопасным, – произнес он. – Они также дети твоего мужа, а твой муж – член фашистского, расистского режима. Мы сейчас уйдем и вернемся позже, когда они уйдут.

Изабелла действовала инстинктивно. Она метнулась назад в холл и выскочила наружу через стеклянную входную дверь отеля. Вдоль узкой улицы стояли припаркованные машины, и одной из них был темный фургон доставки, достаточно высокий, чтобы скрыть ее. Изабелла спряталась за ним.

Через несколько минут вслед за ней из отеля на улицу вышли двое мужчин. Оба были в темных дождевиках, но без головных уборов. Они быстро зашагали бок о бок в сторону Кромвель-роуд, и, когда поравнялись с фургоном, уличный фонарь осветил их лица.

Ближайший к Изабелле мужчина был чернокожим, с мужественным решительным лицом, широким носом и толстыми африканскими губами. Его спутник был белым и намного старше. Кожа у него была бледной, как замазка, и в целом он выглядел каким-то мягким и бесформенным. Его черные волосы висели как-то безжизненно. Они свисали ему на лоб, над темными бездонными глазами, похожими на лужицы каменноугольной смолы, и Изабелла поняла, почему ее мать так боялась. Этот человек внушал страх.

Полковник ван Вуурен сидел рядом с ней за столом, а перед ними громоздились альбомы.

– Он белый. Это сильно облегчает нам жизнь, – сказал он, выбирая один из альбомов. И пояснил: – Здесь все белые. Мы собрали их вместе. Даже тех, кто надежно заперт за решеткой, вроде Брэма Фишера.

Нужный снимок Изабелла нашла на третьей странице.

– Вот этот.

– Вы уверены? – уточнил ван Вуурен. – Качество фото не слишком хорошее.

Видимо, снимок был сделан в тот момент, когда мужчина садился в машину, потому что на заднем плане находилась городская улица. Он оглянулся назад, основная часть его тела была скрыта за распахнутой дверцей машины, и из-за движения его черты на снимке оказались слегка размытыми.

– Да. Это он, точно, – повторила Изабелла. – Мне никогда не забыть его глаз.

Ван Вуурен заглянул в какую-то папку.

– Это фото сделано в Восточном Берлине американским разведчиком два года назад. Этот человек – хитрая пташка, у нас есть только этот его снимок. Его зовут Джо Цицеро. Он генеральный секретарь Коммунистической партии Южной Африки и полковник русского КГБ. Он глава «Народного копья», военного крыла запрещенного Африканского национального конгресса. – Ван Вуурен улыбнулся. – Значит, моя дорогая, прибыла крупная рыба. Теперь мы должны выяснить, кто его сотоварищ. Это будет нелегко.

Это заняло почти два часа. Изабелла медленно листала альбомы. Когда она покончила с первой стопкой, помощник ван Вуурена принес еще охапку, и она начала сначала. Ван Вуурен терпеливо сидел рядом с ней, время от времени посылая за кофе и подбадривая ее улыбкой и словом, когда она слабела от утомления.

– Да! – наконец-то выпрямилась Изабелла. – Вот этот!

– Вы были великолепны. Спасибо! – Ван Вуурен потянулся к альбому и перевернул фото обратной стороной. – «Роли Табака, – прочитал он. – Секретарь отделения Панафриканского конгресса и член „Поко“. Организатор нападения на полицейскую часть в Шарпвиле». Он исчез три года назад, его не успели задержать. С тех пор ходили слухи, что его видели в тренировочных лагерях в Марокко и в Восточной Германии. Он в списке самых подготовленных и опасных террористов. Две крупные рыбы вместе. Да, если бы нам поскорее выяснить, что они затевают!

Тара Кортни еще долго ждала, после того как вечеринка закончилась. Последние гости, пошатываясь, исчезли за стеклянной дверью, и Майкл, поцеловав ее на прощанье, ушел, чтобы попытаться поймать позднее такси на Кромвель-роуд.

С тех пор как Тара впервые встретилась с Джо Цицеро, он стал для нее воплощением опасности, страданий и потерь. Его всегда окружала аура тайны и бесстрастного зла. Он приводил ее в ужас. Того человека, что приходил с ним, она в этот вечер видела впервые. Джо Цицеро представил его просто как Роли, но сердце Тары сразу устремилось к нему. Хотя он был намного моложе, он слишком сильно напомнил ей Мозеса. Он обладал такой же скрытой энергией и неотразимо притягивал к себе своим темным величием осанки и повелительности.

Они вернулись после двух часов ночи, и Тара впустила их и провела в собственную спальню в задней части отеля.

– Роли останется здесь на две или три недели. Потом он вернется в Южную Африку. Ты обеспечишь его всем, что ему понадобится, в особенности информацией.

– Да, товарищ, – прошептала Тара.

Хотя она была официальной лицензированной владелицей отеля, деньги на его содержание давал Джо Цицеро, и она получала приказы непосредственно от него.

– Роли – племянник Мозеса Гамы, – сообщил Джо Цицеро, внимательно наблюдая за ней своими лишенными выражения черными глазами, когда она повернулась к молодому человеку.

– О Роли, а я и не знала! Это почти как если бы мы были одной семьей! Мозес – отец моего сына, Бенджамина.

– Да, – кивнул Роли, – я это знаю. Именно поэтому я могу рассказать тебе о своей миссии в Южной Африке. Твоя преданность доказана и сомнению не подлежит. Я вернусь в Африку, чтобы освободить твоего мужа и моего дядю, Мозеса Гаму, из тюрьмы фашиста и расиста Фервурда, чтобы он возглавил демократическую революцию нашего народа.

Радость нарастала в Таре медленно, по мере того как она осознавала услышанное. Потом она бросилась к Роли Табаке и обняла его, всхлипывая от счастья.

– Я отдам все, что угодно, чтобы помочь тебе добиться успеха! – прошептала она сквозь слезы. – Даже мою жизнь.

У Якобуса Стандера утром в пятницу было всего два урока, и последний закончился в половине двенадцатого. Сразу после этого он покинул университет Витватерсранда и сел в автобус, идущий до Хиллброу. Поездка заняла всего пятнадцать минут, и он добрался до своей квартиры чуть позже полудня.

Портфель все так же стоял на низком кофейном столике, где он оставил его накануне вечером, закончив работу. Это был дешевый коричневый портфель из кожзаменителя с прессованной металлической застежкой.

Якобус стоял, глядя на него светлыми топазовыми глазами. Кроме глаз, в нем не было ничего примечательного. Несмотря на высокий рост, он был еще и слишком худым, и серые фланелевые брюки болтались на его талии. Волосы у Якобуса были длинными, усыпанными перхотью, они падали сзади на воротник, а на локтях мешковатого коричневого вельветового пиджака красовались кожаные заплаты. Чтобы не надевать галстук, он носил свитер с высоким воротником. Это была сознательная униформа интеллектуалов левого крыла, принятая даже профессором факультета социологии, где Якобус был старшим преподавателем.

Не снимая пиджака, он сел на узкую кровать и уставился на портфель.

«Я теперь остался одним из немногих, – думал он. – Теперь все зависит от меня. Они забрали Баруха, Рэнди и Берни… я совершенно один».

Даже в лучшие времена их было меньше пятидесяти. Маленькая группа истинных патриотов, защитников пролетариата, почти все – белые и молодые, студенты и сотрудники факультета, вовлеченные в радикальную студенческую политику англоязычных университетов Кейптауна и Витватерсранда. Кобус был единственным африканером в их рядах.

Поначалу они называли себя Национальным комитетом освобождения, и их методы были более изощренными, чем у «Народного копья» и группы «Ривония». Они использовали динамит и электрические таймеры, и их успехи были многочисленными и впечатляющими. Они уничтожили электрическую подстанцию и коммутационную систему железной дороги, даже дамбу водохранилища, и в триумфальном настроении тех ранних дней они переименовали себя в Африканское движение сопротивления.

Но в конце концов их разгромили точно так же, как Манделу и его «Ривонию», из-за их неспособности позаботиться о собственной безопасности и оттого, что пойманные члены группы не смогли выдержать полицейских допросов.

Якобус остался одним из последних, и он знал, что часы его свободы сочтены. Полиция схватила Берни два дня назад, и к этому времени он уже должен был заговорить. Берни не родился героем, это было маленькое, бледное и нервное существо, слишком мягкосердечное для этого дела. Якобус когда-то даже возражал против его приема, но теперь уже было слишком поздно. Бюро государственной безопасности поймало Берни, а Берни знал имя Якобуса. Времени осталось совсем мало, но все же Якобус медлил. Он посмотрел на свои часы. Был почти час дня. Его мать, должно быть, уже дома и готовит обед отцу. Якобус снял трубку телефона.

Сара Стандер стояла у кухонной плиты. Она чувствовала себя усталой и подавленной, но так продолжалось все эти дни. Зазвонил телефон, и она убавила огонь на плите, вытерла руки о фартук и направилась в кабинет мужа.

Вдоль стен комнаты стояли стеллажи с пыльными книгами по юриспруденции, которые когда-то обещали ей надежду, служили символом успеха и продвижения по службе, но теперь казались скорее путами, связавшими ее и Рольфа в нищете и посредственности.

Она сняла трубку:

– Алло… это мефроу Стандер.

– Мама, – откликнулся Якобус, и она тихо вскрикнула от радости:

– Сынок… где ты?

Но после его ответа ее настроение снова упало.

– Я в своей квартире в Йоханнесбурге, мама.

Это было за тысячу миль от нее, а желание Сары увидеть сына вконец ее измучило.

– Я надеялась, ты здесь…

– Мама, – перебил ее Якобус. – Я должен поговорить с тобой. Я должен объяснить. Должно произойти нечто ужасное. Я хотел тебя предупредить… и сказать: я не хочу, чтобы ты сердилась на меня, и не хочу, чтобы ты меня ненавидела.

– Никогда! – вскрикнула Сара. – Я слишком люблю тебя, мальчик мой…

– Я не хочу, чтобы вы с папой страдали. Вы не виноваты в том, что я делаю. Прошу, поймите и простите меня.

– Кобус, сынок, о чем ты? Я не понимаю, что ты говоришь.

– Я не могу тебе объяснить, мама. Но скоро ты поймешь. Я люблю тебя и папу… пожалуйста, помните это.

– Кобус! – воскликнула Сара. – Кобус!

Но в трубке щелкнуло и послышались гудки прерванной связи.

Сара нервно набрала номер междугородней связи и попросила снова соединить ее с тем же абонентом, но прошло пятнадцать минут, прежде чем ей позвонил оператор.

– Йоханнесбург не отвечает.

Сара была в смятении. Она бродила по кухне, забыв об обеде, теребя в пальцах фартук и отчаянно пытаясь придумать, как ей связаться с сыном. Когда наконец пришел ее муж, она выскочила в коридор и обняла его за шею, несвязно выкладывая свои страхи.

– Мани! – решил Рольф. – Я позвоню ему. Он может послать одного из своих людей на квартиру Кобуса.

– Почему я сама об этом не подумала? – всхлипнула Сара.

Но секретарь в министерстве Манфреда сказал им, что Манфред сейчас недоступен и с ним нельзя поговорить до утра понедельника.

– Что же нам делать? – Рольф был так же встревожен, как и Сара.

– Лоти! – вдруг встрепенулась Сара. – Он служит в полиции Йоханнесбурга. Позвони Лоти, он будет знать, что делать!

Якобус Стандер прервал разговор с матерью и вскочил на ноги. Он знал, что теперь должен действовать быстро и решительно. Он и так уже напрасно потерял слишком много времени, они могут вскоре прийти за ним.

Он подхватил портфель и вышел из квартиры, заперев за собой дверь. Вниз он спустился в лифте, крепко держа тяжелый портфель, хотя ручка буквально впивалась ему в пальцы. В лифте с ним ехали две девушки. Они не обращали на него внимания и просто болтали друг с другом. Якобус исподтишка наблюдал за ними. «Возможно, это они, – думал он. – Это может быть кто угодно».

Девушки вышли из лифта перед ним, и Якобус медленно вышел следом, шагая неровно из-за тяжести коричневого портфеля.

Он сел в автобус на углу улицы и занял ближайшее к двери место, поставив портфель на соседнее сиденье, но всю дорогу не выпуская его ручку.

Автобус остановился у бокового входа в железнодорожный вокзал Йоханнесбурга, и Якобус вышел из него первым. С трудом таща портфель, он направился ко входу на вокзал, и тут его шаги замедлились, а во рту пересохло от ужаса. Перед входом стоял констебль железнодорожной полиции, и, пока Якобус мялся, тот посмотрел прямо на него. Якобусу захотелось бросить портфель и побежать обратно к автобусу, который как раз трогался с места за его спиной, но сзади на него напирали другие пассажиры, гоня вперед, как сухой лист в ручье.

Он не хотел встречаться взглядом с констеблем. Он поплелся вперед, наклонив голову, сосредоточившись на каблуках толстой женщины в белых туфлях, что шла перед ним. Поравнявшись со входом на вокзал, он поднял взгляд и увидел, что констебль идет в противоположную от него сторону, небрежно сложив руки за спиной. Ноги Якобуса ослабели, и облегчение было столь огромным, что ему показалось: сейчас ему станет плохо. Справившись с тошнотой, он пошел дальше в общем людском потоке.

В центре огромного вестибюля под высоким куполом застекленной крыши находился бассейн с золотыми рыбками, окруженный деревянными скамьями. Хотя большинство скамей было занято пассажирами, отдыхавшими в момент пересадки или ожидавшими приезда друзей, для Якобуса все же нашлось место в конце одной из них.

Он сел и поставил портфель на пол между ногами. Он сильно вспотел, и ему было трудно дышать. Волны тошноты продолжали подкатывать из глубины живота, в горле стоял противный горький вкус.

Якобус вытер лицо носовым платком и несколько раз сглотнул, постепенно беря себя в руки. Потом осмотрелся. Другие скамьи были все так же заполнены людьми. В середине той, что стояла лицом к нему, сидела женщина с двумя дочками. Младшая еще была в подгузнике, она сидела на коленях у матери, посасывая пустышку. У старшей девочки были тощие загорелые ноги и руки, а из-под короткой юбки выглядывали кружевные трусики. Она прислонилась к матери и облизывала леденец на палочке. Ее губы стали красными от липкой сладости.

Вокруг Якобуса кружился обычный поток, люди входили в вестибюль и выходили, спускаясь по широкой лестнице, выводившей на улицу. Как колонны муравьев, они разделялись перед выходом на разные платформы, динамики громыхали, сообщая о прибытии и отходе поездов, и шипение и пыхтение пара, вырывающегося из локомотивов, эхом отдавались в высоком стеклянном куполе над головой Якобуса.

Он посмотрел на стоявший перед ним портфель. Он просверлил маленькую дырку в кожзаменителе. Из отверстия торчала фортепьянная струна, и Якобус прикрепил к ней медное кольцо для штор, а само кольцо прилепил клейкой лентой к коричневому заменителю рядом с ручкой.

Теперь он подцепил ленту ногтем и оторвал ее. Просунув в кольцо указательный палец, осторожно натянул струну. Внутри портфеля раздался приглушенный щелчок, и Якобус виновато вздрогнул и снова огляделся. Малышка с леденцом за щекой наблюдала за ним. Она одарила его липкой улыбкой и застенчиво прижалась к матери.

Якобус, осторожно действуя пятками, медленно затолкал портфель под скамью, на которой сидел. Потом он встал и быстрым шагом направился к мужскому туалету в дальнем конце вестибюля. Он встал перед одним из фарфоровых писсуаров и посмотрел на свои часы. Десять минут третьего. Он застегнул ширинку и вышел из туалета.

Мать и две девочки все так же сидели там, где он их оставил, а коричневый портфель лежал под скамьей напротив. Когда Якобус проходил мимо, ребенок узнал его и снова улыбнулся. Якобус не ответил на улыбку, а просто спустился по лестнице на улицу. Он дошел пешком до отеля «Лангхам» на углу и зашел в мужской бар. Заказал холодное пиво «Касл» и медленно выпил его, стоя у стойки бара, каждые несколько минут посматривая на часы. Он гадал, ушли ли мать с двумя девочками или все еще сидят на месте.

Сила взрыва потрясла его. Якобус находился почти в квартале от эпицентра, но его стакан опрокинулся, и остатки пива расплескались по стойке. В баре царило смятение. Мужчины ругались от изумления и неожиданности и бросались к двери.

Якобус вслед за ними вышел на улицу. Движение было остановлено, люди выбегали из ближайших зданий, заполняя тротуары. Из входа в вокзал вылетали облака пыли и дыма, сквозь них смутно виднелись фигуры людей, осыпанные пылью, в изорванной одежде. Где-то закричала женщина, а люди вокруг Якобуса нервно выкрикивали:

– Что это такое? Что случилось?

Якобус повернулся и пошел прочь. Он слышал сирены полицейских и пожарных машин, но не оглядывался.

– Нет, танни[22] Сара, я не видел Кобуса с тех пор, как мы в последний раз встречались в Уотерклуфе. – Лотар де ла Рей старался быть терпеливым. Стандеры были старыми друзьями его родителей, и в детстве он провел много счастливых выходных в коттедже на ферме Стандеров на побережье. Это было до того, как дядя Рольф Стандер был вынужден продать ферму. – Да-да, тетя Сара. Я знаю, но мы с Кобусом теперь живем в разных мирах… Я понимаю, как вы должны тревожиться. Да, конечно.

Лотар разговаривал в своем личном кабинете комплекса штаб-квартир на Маршал-сквер и, слушая жалобный голос Сары Стандер, посматривал на наручные часы. Почти два часа.

– Когда он позвонил? – спросил Лотар и внимательно выслушал ответ. – Уже почти час назад. Он говорил, откуда звонит? Хорошо, тетя Сара, какой у него адрес в Хиллброу? – Он записал адрес в лежавшем перед ним блокноте. – А теперь повтори, тетя Сара, что в точности он тебе сказал. Нечто ужасное, и ты должна его простить? Да, звучит не слишком хорошо, согласен. Самоубийство? Нет, тетя Сара, уверен, он имел в виду не это, но я отправлю кого-нибудь проверить его квартиру, а тебе пока почему бы не позвонить в университет?

Один из телефонов на столе Лотара зазвонил, но Лотар не обратил на него внимания.

– А, ты уже звонила? И что сказали в университете? – спросил он. – Все в порядке, тетя Сара, я позвоню тебе и дяде Рольфу, как только у меня появятся какие-нибудь новости.

Теперь на столе звонили уже все три телефона, и капитан Лоуренс, помощник Лотара, отчаянно подавал ему знаки от двери кабинета.

– Да, я понимаю, тетя Сара. Да, обещаю, я вам позвоню. Но теперь я должен закончить разговор.

Он повесил трубку и посмотрел на Лоуренса:

– Да, в чем дело?

– Взрыв на главном вокзале. Похоже, еще одна бомба.

Лотар вскочил и схватил пиджак.

– Пострадавшие? – резко спросил он.

– Там вокруг валяются люди и все залито кровью.

– Чертовы свиньи… – с горечью пробормотал Лотар.

Улица была оцеплена. Они оставили полицейскую машину у ограждения, и Лотар, будучи в штатском, предъявил свое удостоверение, и сержант отдал честь. Рядом со входом на вокзал стояли пять машин «скорой помощи» с мигающими сигнальными огнями.

В начале лестницы, что вела в главный вестибюль, Лотар приостановился. Разрушения были ужасны. Толстое стекло купола лопнуло и засыпало мраморный пол, сверкая, как целое поле ледяных кристаллов.

Ресторан превратили в пункт первой помощи, врачи в белых халатах и команды «скорой» занимались делом. Санитары с носилками таскали ужасный груз по лестнице к машинам.

Старшим офицером-расследователем был майор с Маршал-сквер. Его люди методично осматривали все вокруг, выстроившись сплошной цепью по вестибюлю. Майор узнал Лотара и кивнул ему, сделав приглашающий жест. Под ногой Лотара хрустнуло стекло, когда он шел к офицеру.

– Сколько убитых? – спросил он сразу.

– Нам невероятно повезло, полковник. Около сорока ранены, в основном осколками стекла, но убита только одна.

Он наклонился и открыл пластиковый мешок у своих ног.

В нем лежала маленькая девочка в короткой юбочке и кружевных трусиках. Обе ее ноги и одна рука были оторваны, и одежда насквозь пропиталась кровью.

– Ее мать потеряла оба глаза, а маленькая сестренка – одну руку, – сообщил майор.

Лотар увидел, что лицо ребенка чудесным образом осталось невредимым. Она как будто спала. Ее губы были ярко-красными от леденца, а в оставшейся руке она по-прежнему сжимала недоеденное лакомство.

– Лоуренс, – тихо обратился Лотар к помощнику. – Позвони в отдел регистрации. Воспользуйся телефоном в ресторане. Скажи им, что я хочу получить компьютерную распечатку к тому времени, когда вернусь на площадь. Мне нужны имена всех известных белых радикалов. В этой части вокзала мог находиться только белый человек.

Он проводил взглядом Лоуренса, пересекавшего вестибюль, а потом снова посмотрел на крошечное тельце под пластиковой простыней.

– Я достану мерзавца, который это сделал, – прошептал он. – Этот от меня не уйдет.

Когда он вернулся в отдел сорок минут спустя, подчиненные уже ждали его. Они успели изучить компьютерный список и отметили имена тех, кто находился под арестом, сбежал или пребывал вне региона Витватерсранда.

Оставалось триста девяносто шесть подозреваемых. В списке они располагались в алфавитном порядке, и было уже почти четыре часа, когда проверяющие добрались до буквы «С». Когда Лотар переворачивал последнюю печатную страницу, ему вдруг бросилось в глаза одно имя:

СТАНДЕР, ЯКОБУС ПЕТРУС.

В тот же миг жалобный голос Сары Стандер эхом отозвался у него в ушах.

– Стандер, – решительно произнес Лотар. – Это новое дополнение.

Он просматривал список всего двадцать четыре часа назад. Это было одним из самых важных инструментов его профессии, так что все имена были ему знакомы, и он мог мысленно увидеть каждое из лиц. Когда он читал список в последний раз, Кобуса в нем не было.

Капитан Лоуренс набрал на внутреннем телефоне номер отдела регистрации и переговорил с сотрудником, отвечавшим за списки, потом, повесив трубку, повернулся к Лотару:

– Имя Стандера всплыло при допросе члена Африканского движения сопротивления Бернарда Фишера. Его арестовали пятого числа, два дня назад. Стандер – лектор в университете Витватерсранда.

– Я знаю его.

Лотар ушел из оперативного центра в свой кабинет и выдернул из блокнота верхний листок.

– И я знаю, где он.

Он достал из наплечной кобуры служебный тридцать восьмой калибр и проверил его, одновременно отдавая приказы.

– Четыре группы летучего отряда и группу взлома в бронежилетах и с полным оборудованием по этому адресу… и мне нужны фотографии жертв взрыва, той девочки…

Квартира находилась на пятом этаже, в конце длинной открытой галереи. Лотар расставил людей на каждой лестничной площадке и у обоих пожарных выходов, возле лифта и в главном холле. Они с Лоуренсом вместе с командой взлома тихо заняли позиции у двери.

Держа в правой руке пистолет, прислонившись спиной к стене рядом с дверью, Лотар протянул руку и нажал кнопку звонка.

Ответа не последовало. Он позвонил еще раз, и все напряженно замерли в ожидании. Тишина затянулась. Лотар собрался уже позвонить в третий раз, когда за дверью послышались тихие неуверенные шаги.

– Кто там? – произнес задыхающийся голос.

– Кобус… это я, Лоти.

– Liewe Here! Боже милостивый!

И шаги стремительно удалились.

– Вперед! – приказал Лотар, и человек из команды взлома шагнул к двери с десятифунтовой кувалдой.

Замок разлетелся при первом же ударе, и дверь с грохотом слетела с петель.

Лотар первым ворвался в квартиру. В гостиной было пусто, и он бросился в спальню.

За его спиной Лоуренс закричал:

– Pasop! Осторожно! Он может быть вооружен!

Но Лотар хотел помешать Кобусу добраться до окна и выпрыгнуть.

Дверь в ванную была заперта изнутри, и Лотар услышал шум льющейся воды. Он ударил по тонкой двери плечом, и та рассыпалась в щепки. Лотар по инерции влетел в ванную.

Якобус наклонился над умывальной раковиной, вытряхивая на ладонь таблетки из пузырька и запихивая их себе в рот. Его щеки раздулись, и он давился, глотая.

Лотар стукнул прикладом револьвера по запястью руки, державшей пузырек, и тот разбился в раковине. Схватив Якобуса за длинные волосы, Лотар заставил его опуститься на колени. Он большим и указательным пальцем раскрыл Якобусу рот, а пальцами другой руки начал выгребать из него размокшие таблетки.

– Нужна «скорая помощь» с желудочным зондом, срочно! – закричал он Лоуренсу. – И возьмите этот пузырек для анализа этикетки и содержимого!

Якобус сопротивлялся, и Лотар ударил его ладонью по спине и по лицу. Якобус захныкал и затих, а Лотар глубже засунул палец ему в горло.

Задыхаясь, давясь и рыгая, Якобус снова попытался вырваться, но Лотар без труда удерживал его. Он вертел палец в его горле, пока на его руку не хлынула горячая струя. Наконец-то удовлетворенный, он оставил Якобуса лежать в луже его собственной рвоты и помыл руки над раковиной.

Вытерев их, он схватил Якобуса за ворот рубашки. Подняв молодого человека на ноги, он вытащил его в гостиную и швырнул в одно из кресел.

Лоуренс и команда криминалистов уже обыскивали квартиру.

– Фотографии получили? – спросил Лотар, и Лоуренс протянул ему темно-коричневый конверт.

Якобус сгорбился в кресле. Его рубашка была перепачкана рвотой, нос и глаза покраснели. Угол рта был слегка надорван, когда Лотар насильно открывал его, и Якобус сильно дрожал.

Лотар перебрал снимки из конверта, а потом положил один глянцевый черно-белый отпечаток на кофейный столик рядом с Якобусом.

Якобус уставился на него. Это была фотография искалеченного детского тела, лежащего в луже собственной крови, с леденцом в руке. Якобус заплакал. Он всхлипывал и задыхался, отворачиваясь. Лотар обошел кресло и, схватив Якобуса за шею, заставил повернуть голову.

– Смотри на это! – приказал он.

– Я этого не хотел, – хрипло, прерывисто пробормотал Якобус. – Я не хотел, чтобы так случилось…

Холодный слепящий гнев угас в сознании Лотара, и он отпустил Якобуса и неуверенно отошел от него. Якобус произнес те же самые слова, что и он когда-то: «Я не хотел, чтобы так случилось…» Именно это он сказал, стоя над чернокожим юношей, державшим на коленях голову убитой девушки, из тела которой кровь вытекала на пыльную землю Шарпвиля.

Внезапно Лотар почувствовал себя усталым и больным. Ему захотелось уйти куда-нибудь одному… Лоуренс сам здесь управится… но Лотар собрался с силами и отогнал отчаяние.

Он положил руку на плечо Якобуса, и этот жест был до странности мягким и сострадательным.

– Ja, Кобус, мы никогда не хотим, чтобы случилось подобное… а они все равно умирают. Теперь твоя очередь, Кобус, твоя очередь умереть. Вставай, пойдем.

Арест был произведен через шесть часов после взрыва бомбы, и даже английская пресса расточала похвалы эффективности полицейского расследования. На всех первых страницах газет по всей стране красовались фотографии полковника Лотара де ла Рея.

Шесть недель спустя Верховный суд Йоханнесбурга признал Якобуса Стандера виновным в убийстве и приговорил к смертной казни. Еще через две недели его апелляция была отклонена апелляционным судом в Блумфонтейне, и приговор остался в силе. А через несколько дней после этого решения Лотара де ла Рея повысили в звании, он стал бригадиром полиции.

Роли Табака приехал в Кейптаун в разгар суда над Стандером. Роли вернулся так же, как уехал, – как матрос либерийского грузового парохода.

Его документы, хотя и на имя Гудвила Млазини, были настоящими, и он быстро прошел таможню и иммиграционную службу и с сумкой через плечо направился вдоль набережной к центральному вокзалу Кейптауна.

На следующий вечер он уже приехал в Витватерсранд, а там сел на автобус до Дрейкс-фарм. И сразу направился к дому, где жила Виктория Гама. Вики открыла ему дверь, держа на руках ребенка. Из маленькой кухоньки доносился запах еды.

Вики вздрогнула всем телом, увидев его.

– Роли, входи быстрее!

Она втащила его в дом и заперла дверь на засов.

– Ты не должен был приходить сюда! Ты же знаешь, я вне закона! Они наблюдают за этим домом, – сказала она и, быстро подойдя к окнам, задернула все занавески.

Потом она вернулась к Роли, стоявшему посреди комнаты, и внимательно посмотрела на него.

– Ты изменился, – тихо сказала она. – Ты теперь мужчина.

Тренировки и дисциплина в лагерях наложили свой отпечаток. Роли стоял прямо и настороженно и, казалось, источал энергию и силу, которые напомнили ей Мозеса Гаму.

«Он стал одним из львов», – подумала Вики и спросила:

– Зачем ты пришел, Роли, и чем я могу тебе помочь?

– Я приехал, чтобы освободить Мозеса Гаму из тюрьмы буров, – и я скажу, как ты можешь помочь.

Виктория издала тихий радостный вскрик и крепче прижала к себе ребенка.

– Говори, что делать! – взмолилась она.

Роли не остался на ужин с Викторией, даже не сел на один из дешевых стульев.

– Когда ты в следующий раз будешь навещать Мозеса? – спросил он негромко, но властно.

– Через восемь дней, – ответила Виктория, и Роли кивнул:

– Да, я знал, что это произойдет скоро. Мы так и планировали. А теперь вот что ты должна сделать…

Когда тюремный паром отошел от причала Кейптауна, неся Викторию и ее дитя на законную встречу, Роли Табака находился на палубе одного из рыболовных траулеров, пришвартованного у ремонтной пристани во внешней части залива. Роли был одет как рыбак – в синий свитер, желтый пластиковый комбинезон и морские сапоги. Он делал вид, что трудится над корзинами для ловли раков на передней палубе, но на самом деле внимательно наблюдал за паромом, проходившим рядом перед поворотом на выход из залива к волнолому. Он разглядел царственную фигуру Виктории на корме. Она надела тунику цветов Африканского национального конгресса – желтого, зеленого и черного, – что всегда приводило в бешенство тюремщиков.

Когда паром покинул бухту и взял курс на низкий, похожий на кита профиль острова Роббен, лежавший далеко в заливе, Роли вернулся по палубе восьмидесятифутового траулера к рулевой рубке.

Шкипером траулера был коренастый цветной мужчина, одетый, как и Роли, в свитер и непромокаемый комбинезон. В отеле «Лорд Китченер» в Лондоне Роли познакомился с его сыном – тот был активистом, принимавшим участие в бунте в Ланге и сразу после этого сбежавшим из страны.

– Спасибо, товарищ, – сказал Роли, и шкипер подошел к двери рубки, вынув изо рта черную трубку.

– Ты нашел то, что искал?

– Да, товарищ.

– Когда я понадоблюсь тебе в следующий раз?

– Через десять дней, – ответил Роли.

– Ты должен предупредить меня по крайней мере за двадцать четыре часа. Мне нужно получить разрешение рыболовного департамента на выход в залив.

Роли кивнул:

– Я так и планировал. – Он повернул голову, чтобы посмотреть на нос траулера. – Твое судно достаточно крепкое? – спросил он.

– Предоставь мне самому беспокоиться об этом, – усмехнулся шкипер. – Судно, способное выдержать зимние штормы Южной Атлантики, достаточно прочное для чего угодно. – Он отдал Роли небольшую холщовую авиационную сумку, в которой лежала его уличная одежда. – Значит, скоро встретимся снова, друг мой?

– Можешь в этом не сомневаться, товарищ, – тихо ответил Роли и сошел по трапу на причал.

Он переоделся в общественном туалете рядом с воротами порта, а потом направился на автомобильную парковку за зданием таможни. Старая «тойота» Рамсами стояла у самой изгороди, и Роли забрался на заднее сиденье.

Сэмми Рамсами оторвал взгляд от «Кейп таймс», которую читал. Это был симпатичный молодой адвокат-индиец, который специализировался на политических делах. В предыдущие четыре года он представлял интересы Вики Гамы в ее нескончаемой судебной тяжбе с властями, и он же сопровождал ее из Трансвааля во время этого визита к мужу.

– Ты получил то, что тебе нужно? – спросил он.

Роли неопределенно хмыкнул.

– Я не хочу знать, что все это значит, – добавил Сэмми Рамсами.

Роли холодно улыбнулся:

– Не беспокойся, товарищ, тебя не обременят этим знанием.

Они больше не разговаривали в течение следующих четырех часов, пока ждали возвращения Вики с острова. Наконец она появилась, высокая и статная, в сияющей тунике и тюрбане, с ребенком, и цветные грузчики, работавшие на причале, узнали ее и приветствовали, когда она проходила мимо.

Она подошла к «тойоте» и села впереди, устроив ребенка на коленях.

– Он объявил очередную голодовку, – сообщила она. – Он так похудел, что выглядит как скелет.

– Это сильно облегчит нашу работу, – сказал Сэмми Рамсами, трогая машину с места.

В девять часов следующего утра Рамсами подал в верховный суд срочное ходатайство о выдаче приказа на допуск к заключенному Мозесу Гаме частного врача, а в качестве обоснования ходатайства представил данные под присягой письменные показания Виктории Динизулу Гамы и местного представителя Международного комитета Красного Креста о резком ухудшении физического и психического здоровья заключенного.

Судья, занимавшийся этим делом, распорядился связаться с министром юстиции и в течение двадцати четырех часов получить обоснованный ответ, почему не следует давать такое разрешение. Главный прокурор решительно возражал против удовлетворения ходатайства, но судья, выслушав подробный доклад мистера Сэмюэля Рамсами, разрешение дал.

В предписании было указано имя доктора Четти Абрахамджи, того самого, который принимал роды у Тары Кортни. Он служил консультантом в больнице в Гроте-Скюр. Вместе с местным государственным врачом доктор Абрахамджи отправился на пароме на остров Роббен, где три часа обследовал заключенного в тюремной больнице.

Под конец он сказал официальному врачу:

– Мне это совершенно не нравится. Пациент слишком сильно потерял в весе, жалуется на несварение и хронический запор. Мне незачем говорить вам, что предполагают все эти симптомы.

– Но симптомы могут быть вызваны тем фактом, что заключенный устраивал голодовку. Вообще-то, я бы предложил принудительное кормление.

– Нет, доктор, – перебил его Абрахамджи. – Я вижу здесь кое-что намного более серьезное. Я требую полного обследования и томографии[23].

– Но на острове нет возможности это сделать.

– Значит, его придется перевести в больницу Гроте-Скюр для полного обследования.

Государственный прокурор снова выступил против перевода заключенного с острова Роббен в больницу Гроте-Скюр, но на судью произвел впечатление письменный отчет доктора Абрахамджи и его устные свидетельства, и он снова подписал разрешение.

Мозеса Гаму перевезли на материк в условиях строжайшей секретности и под охраной. Никаких предупреждений не получил никто, кроме непосредственно занятых в операции, чтобы предотвратить организацию любой формы протеста какими-нибудь либеральными политическими организациями и не дать возможности жаждущей прессе добыть фотографии этого патриарха черных надежд.

Однако необходимо было за двадцать четыре часа предупредить доктора Абрахамджи, чтобы он смог подготовить необходимое оборудование в больнице, и полицейские явились на территорию лечебного учреждения вечером накануне перевоза пациента. Они очистили все коридоры и комнаты, через которые должны были вести заключенного, оставив там лишь необходимый медицинский персонал, и обыскали всех на предмет взрывчатых веществ или любых признаков каких-нибудь незаконных приготовлений.

Из телефонной будки общего пользования в главном административном корпусе больницы доктор Абрахамджи позвонил Роли Табаке в дом Молли Бродхерст в Пайнлендсе.

– Я ожидаю друзей завтра в два часа пополудни, – коротко сказал он.

– Ваши гости не должны покинуть вас до темноты, – ответил Роли.

– Это можно устроить, – согласился Абрахамджи и повесил трубку.

Тюремный паром вошел в залив в час дня. Иллюминаторы каюты были закрыты, на палубе – на корме и на носу – стояли вооруженные надзиратели, и их бдительность бросалась в глаза даже с того места, где на передней палубе траулера работал Роли.

Паром прошел через залив к причалу «А», своему обычному месту швартовки. На пристани ждали бронированный тюремный фургон с четырьмя полицейскими в форме на мотоциклах и серый полицейский «лендровер». Сквозь пуленепробиваемые стекла «лендровера» Роли различил очертания шлемов и короткие толстые стволы автоматических дробовиков.

Когда паром причалил, тюремный фургон подался к нему, и его задние двери распахнулись. Сидевшие на скамьях внутри вооруженные надзиратели выскочили навстречу заключенному. Роли лишь мельком заметил высокую худую фигуру в простой тюремной робе цвета хаки, когда заключенного поспешно провели по трапу и посадили в фургон, но даже с такого расстояния он увидел, что волосы Мозеса Гамы полностью поседели и что на нем наручники и тяжелые ножные кандалы, мешавшие ему идти.

Дверцы фургона захлопнулись. Эскорт мотоциклистов выстроился вокруг «лендровера», и машина двинулась к главным воротам порта.

Роли сошел с траулера; за воротами его ждала Молли Бродхерст. Они поехали по нижнему склону Столовой горы к больнице, большому комплексу белых стен и красной черепицы под итальянскими соснами, рядом с открытыми лугами поместья Родс; за комплексом высились каменные стены самой горы. Роли заранее точно вычислил время, необходимое для поездки от доков к больнице.

Они медленно подъехали по запруженной автомобилями дороге к главному больничному входу. Полицейский «лендровер», мотоциклы и бронированный фургон выстроились на общественной парковке сразу за входом в амбулаторное отделение. Надзиратели сняли шлемы и стояли у машин в расслабленных позах.

– Как доктор Абрахамджи продержит его там до темноты? – поинтересовалась Молли.

– Я не спрашивал, – ответил Роли. – Полагаю, он потребует новых исследований и анализов или просто выведет из строя аппаратуру… не знаю.

Роли развернул машину перед главным входом, и они снова поехали вниз по склону.

– Ты уверена, что нет другого выхода из больницы? – спросил Роли.

– Совершенно уверена, – подтвердила Молли. – Фургон должен проехать здесь. Высади меня на автобусной остановке. Ждать придется долго, а там я хотя бы устроюсь на скамейке.

Роли остановил машину у обочины.

– У тебя есть номер телефона на пристани и монетки?

Молли кивнула.

– Где тут ближайший телефон? – уточнил он.

– Я все заранее проверила. Телефонная будка есть вон там, на углу. – Молли показала в нужную сторону. – Мне нужно две минуты, чтобы дойти до нее, а если она не работает или занята, есть телефон в кафе через дорогу. Я уже подружилась с владельцем.

Роли оставил ее на автобусной остановке и поехал в центр города. Машину Молли он бросил на боковой улочке, как они и договорились, чтобы ее не заметили на причалах или где-то поблизости, и пешком добрался до порта по Херенграхт-стрит. У ворот порта он предъявил матросский пропуск.

Шкипер траулера находился в рубке. Он сразу протянул Роли кружку крепкого сладкого кофе, и Роли не спеша потягивал его, пока они обсуждали последние приготовления.

– Мои люди готовы? – спросил Роли, вставая.

Шкипер пожал плечами:

– Это твое дело, не мое.

Они прятались в глубоком трюме траулера, где в пространстве без вентиляции царила невыносимая жара. Роберт и Чанги разделись до маек и спортивных шорт. Когда Роли спустился по трапу, они вскочили.

– Пока все идет хорошо, – заверил их Роли.

Они были его старыми товарищами из Панафриканского конгресса времен «Поко», и Чанги находился в Шарпвиле в тот страшный день, когда погибла Амелия.

– Вы готовы? – спросил Роли.

– Можно проверить, – предложил Чанги. – Не повредит лишний раз это сделать.

На полу трюма стояла надувная лодка «Зодиак» длиной семнадцать футов и шесть дюймов, которая легко могла выдержать десять взрослых мужчин. Подвесной мотор «Эвинруд» мог развивать скорость тридцать узлов. Кожух мотора был выкрашен матовой черной краской.

Лодку и оснастку Роберт и Чанги украли два дня назад со склада торговца лодками, и ее невозможно было как-то связать с любым из них.

– Мотор? – требовательно спросил Роли.

– Роберт проверил и подготовил его.

– Я даже сменил масло, – согласился Роберт. – Ход у нее прекрасный.

– Баки?

– Оба полны, – ответил Роберт. – Можем пройти сотню миль или больше.

– Гидрокостюмы?

– Проверены, – сообщил Чанги. – И термоодеяла для вождя.

– Инструменты? – спросил Роли.

Чанги открыл большую плавучую сумку и стал выкладывать на пол инструменты, проверяя каждый, который называл по списку Роли.

– Хорошо, – согласился наконец Роли. – Пока отдыхайте. Больше нечего делать.

Роли поднялся из трюма. Было еще слишком рано. Он посмотрел на свои часы. Не было даже четырех, но он сошел с траулера и отправился к телефонной будке в конце причала.

Он позвонил в справочную службу и попросил связать его с несуществующим номером в Йоханнесбурге, просто чтобы убедиться, что телефон в порядке. Потом уселся на краю причала, свесив ноги, и стал наблюдать за чайками, скандалившими из-за отбросов, которые плавали на воде залива.

Без двадцати восемь полностью стемнело, но прошло еще двадцать минут, прежде чем в будке зазвонил телефонный аппарат, и Роли вскочил.

– Они уже в пути. – Голос Молли прозвучал тихо и приглушенно.

– Спасибо, товарищ, – ответил Роли. – Теперь иди домой.

Он снова поспешил к причалу, и шкипер траулера заметил его приближение. Когда Роли спрыгнул на палубу, двое матросов тут же отдали концы. Большой мотор взревел, и траулер стремительно отошел от причала и направился к выходу из залива.

Роли спустился в трюм, где Роберт и Чанги уже надели гидрокостюмы. Для Роли они тоже приготовили костюм и помогли ему надеть его.

– Готовы? – крикнул сверху один из матросов.

– Спускай! – крикнул в ответ Роли, и они снизу наблюдали, как грузовая стрела повисла над люком, вырисовываясь на фоне звезд, и с нее опустился трос.

Все трое работали быстро, цепляя к крюку «Зодиак», но не успели они закончить, как мотор траулера затих и движение корпуса на волнах изменилось – судно легло в дрейф.

Роли и его товарищи поднялись по трапу на палубу. Ночь выдалась безлунной, но звезды светили ярко и сильно. Легкий ветер дул с юго-востока, так что погода едва ли могла измениться. Все навигационные огни траулера и фонари в рубке были погашены.

Кейптаун сиял светом. Гору заливал свет прожекторов, это была гигантская призрачная серебристая масса под звездами, а вдали в черноте моря мигали огоньки острова Роббен. Роли прикинул, что траулер сейчас находится примерно на полпути между городом и островом.

Шкипер ждал его на палубе.

– Теперь мы должны действовать быстро.

Роберт и Чанги сели в «Зодиак». Их гидрокостюмы были черными, резиновые борта лодки – черными, и кожух мотора «Эвинруд» – черным. Они должны были стать практически невидимыми на черной воде.

– Спасибо, товарищ, – сказал Роли, протягивая руку шкиперу.

– Amandla! – ответил шкипер, пожимая ее. – Сила!

Роли занял свое место на носу «Зодиака».

Лебедка застучала, и «Зодиак» поднялся, раскачиваясь над бортом, а потом быстро опустился на поверхность воды.

– Запускай! – приказал Роли.

Роберт дернул шнур стартера; мотор заработал с первого раза.

– Двигайся!

Чанги отцепил лодку от крюка лебедки, а Роберт провел ее вдоль борта траулера и привязал к тонкому канату, висевшему с поручней. Он дал мотору поработать вхолостую пять минут, чтобы хорошенько прогреть его, а потом заглушил.

Два судна тихо лежали на воде, связанные друг с другом, и минуты тянулись мучительно медленно.

Внезапно шкипер крикнул вниз:

– Вижу их!

– Ты уверен? – Роли, отвечая, приложил ко рту ладони, сложив их рупором.

– Я видел этот паром каждый день своей жизни. – Шкипер перегнулся через поручни. – Заводи мотор и отчаливай.

«Эвинруд» с ревом ожил, и «Зодиак» отошел за корму траулера. Теперь и Роли мог рассмотреть паром. Он двигался почти прямо на них; его зеленые и красные навигационные огни горели.

Траулер двинулся вперед, из-под его кормы вырвались буруны белой воды. Он уже почти исчез, и его скорость нарастала. Шкипер заверял Роли, что его судно способно развивать четырнадцать узлов. Траулер описал широкую дугу по черной поверхности и на всей скорости направился на приближавшийся паром.

Роберт отвел «Зодиак» в сторону и слегка отстал, держа расстояние с большим судном в две сотни футов.

Паром шел своим курсом. На нем явно не заметили темное судно, появившееся из ночи. Роли встал на носу «Зодиака», для поддержки обернув вокруг талии два фалиня, и наблюдал за сближением двух судов. Паром был вдвое короче стального корпуса траулера и сидел на воде намного ниже.

В самый последний момент на пароме кто-то закричал, а затем нос траулера врезался в него, чуть ближе к носу от середины. Роли предупредил шкипера, что нельзя повредить каюту, рискуя ее пассажирами.

Траулер остановился, и его носовая часть приподнялась, подминая под себя меньшее судно, а потом паром перевернулся в вихре пены и плещущих волн. Траулер отошел назад от тонущего корпуса и стремительно исчез в темноте. Через сотню ярдов его уже не было видно.

– Кандалы его утопят! – закричал Роли. – Быстрее!

Он быстро натянул подводную маску.

Роберт подвел «Зодиак» к тонущему парому. Тот опрокинулся вверх дном, и его днище было покрыто оранжевой краской от обрастания. Огни все еще горели под водой, и на поверхность выплыли трое или четверо надзирателей, старавшихся ухватиться за что-нибудь.

Роли и Чанги, каждый прихватив с собой по фомке, соскользнули с лодки и нырнули под тонущий паром.

Роли сунул ломик в навесной замок двери каюты и одним движением сорвал его. Дверь откатилась в сторону, и вокруг головы Роли пронеслись серебристые пузыри вырвавшегося изнутри воздуха.

Каюту заполнила вода, но фонари все еще горели, освещая помещение, как аквариум с рыбками, и там метались и кружились тела в униформах тюремной службы. Среди них Роли разглядел и робу заключенного цвета хаки. Он схватился за нее и вытащил Мозеса Гаму.

Чанги подхватил Мозеса Гаму с другой стороны, и они вынесли его из-под погружавшейся кормы на поверхность. Прошло меньше шестидесяти секунд с того момента, как траулер протаранил паром, и Роберт подвел к ним «Зодиак», как только они появились из-под воды. Он наклонился и крепко схватил Мозеса Гаму за руку, а двое подтолкнули его вверх, и Гама перевалился в лодку.

Роли и Чанги с помощью веревочных петель на бортах тоже забрались в лодку, и в тот же миг Роберт запустил «Эвинруд», и они стали удаляться от тонущего судна. Плеск и отчаянные крики стихли позади них, когда Роберт направил «Зодиак» к берегу. Длинная пустынная полоса пляжа Вудстока показалась впереди бледной линией, на которую набегал прибой.

Роли снял маску и заботливо склонился над лежавшей на палубе фигурой. Он посадил Мозеса Гаму, и тот мучительно закашлялся.

– Вижу тебя, мой дядя, – тихо произнес Роли.

– Роли? – Голос Мозеса был хриплым из-за соленой воды, которой он успел наглотаться. – Это ты, Роли?

– Мы будем на берегу через десять минут, мой дядя. – Роли накинул Мозесу на плечи одно из термоодеял. – Все планы твоего побега были тщательно продуманы. И для тебя все готово, мой дядя. Скоро ты окажешься там, где тебя никто не достанет.

Роберт на полной скорости провел надувную лодку сквозь прибой, и они выскочили на песок, далеко от воды. Как только лодка замерла, они вынули Мозеса Гаму из «Зодиака» и побежали по пляжу, держа его между собой так, что его закованные в кандалы ноги почти не касались песка.

В дюнах стоял маленький закрытый фургон; Роли распахнул его задние дверцы, и они подняли Мозеса внутрь, уложив на матрасы, закрывавшие весь пол. Чанги запрыгнул внутрь вместе с ним, а Роли закрыл дверцы. Роберт должен был остаться, чтобы утопить «Зодиак».

Роли быстро стянул с себя гидрокостюм. Ключи от фургона на нейлоновом шнурке висели у него на шее. Он открыл дверцу кабины и сел за руль. Фургон стоял носом к узкой дороге. Она соединялась с шоссе, что огибало промышленный район Паарден-Эйланд, и Роли спокойно поехал по нему к черному пригороду Ланга.

Официальная резиденция министра полиции в Кейптауне была одной из тех, что окружали резиденцию премьер-министра в Гроте-Скюр. Сложное физическое разделение законодательной и исполнительной ветвей власти между Кейптауном и Преторией стоило недешево. Во время ежегодной сессии парламента в Кейптауне всех министров и дипломатический корпус вынудили перебраться из Претории на тысячу миль к северу, и содержание официальных резиденций в обоих городах требовало огромных затрат.

Министерская резиденция де ла Рея представляла собой элегантный особняк в эдвардианском стиле, окруженный акрами собственных лужаек и садов. Когда Рольф Стандер остановил потрепанный маленький «моррис» перед этим впечатляющим зданием, машина показалась здесь до странности неуместной.

Сара Стандер отчаянно пыталась добиться личной встречи с Манфредом с тех самых пор, как ее сына признали виновным и приговорили к смертной казни. Однако Манфред находился в Претории или на своем ранчо в Свободном государстве, или открывал мемориал женщинам, погибшим в британских концентрационных лагерях во время англо-бурской войны, или выступал на закрытом собрании Национальной партии, поэтому никак не мог с ней увидеться.

Сара продолжала настаивать, каждый день звонила в его кабинет в парламенте, звонила домой Хейди и умоляла ее, пока наконец Манфред не согласился на встречу в семь часов утра, прежде чем он уедет в парламент.

Сара и Рольф добрались сюда на «моррисе» из Стелленбоса, выехав до рассвета, чтобы не опоздать к назначенному времени. Когда цветной дворецкий проводил их в столовую, Манфред и Хейди сидели за столом и завтракали.

Хейди вскочила и подошла к Саре, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Как жаль, что мы так давно тебя не видели, Сара!

– Да, – с горечью согласилась Сара. – Мне тоже жаль… но ты же сама мне объясняла, что Манфред был слишком занят для нас.

Манфред встал из-за стола. Он был в рубашке с короткими рукавами, за пояс его темных костюмных брюк была заткнута льняная салфетка.

– Рольф, – улыбнулся он, и они пожали друг другу руки, как старые друзья.

– Спасибо, что согласился повидаться с нами, Мани, – неловко произнес Рольф. – Я понимаю, как ты занят в эти дни.

Годы не были добры к Рольфу Стандеру, он поседел и покрылся морщинами, и Манфред испытал тайное удовлетворение, рассматривая его.

– Садись, Рольф. – Манфред подвел его к столу и усадил. – Хейди заказала завтрак для вас, – может быть, начнете с каши?

После этого он неохотно повернулся к Саре. Она все так же стояла рядом с Хейди.

– Привет, Сара.

Она была прежде такой чудесной малышкой. Они были рядом с самого детства. В ее глазах и очертаниях лица все еще сохранялись остатки той девичьей красоты. Воспоминания о любви, некогда пылавшей между ними, вдруг нахлынули на Манфреда, и он ощутил сладкую тоску по своей юности. Он ярко помнил Сару, лежавшую обнаженной на постели из сосновых игл в лесу, высоко на склонах Готтентотских гор, в тот день, когда они стали любовниками.

Он поискал в своем сердце следы тех чувств, которые некогда к ней испытывал, но ничего не нашел. Та любовь, что связывала их когда-то, истлела при осознании ее предательства. Более двух десятилетий он откладывал свою месть, довольствуясь тем, что медленно доводил эту женщину до ее нынешнего состояния, выжидая правильного момента, чтобы осуществить окончательное возмездие. Этот момент наступил… и Манфред смаковал мгновение.

– Привет, Мани, – прошептала она, думая: «Он был так жесток. Он наполнил мою жизнь болью, которую трудно вынести. А теперь все, о чем я прошу у него, – это жизнь моего сына… конечно же, он не откажет мне и в этом тоже».

– Итак, зачем вам было нужно встретиться со мной? – спросил Манфред, а Хейди повела Сару к столу.

Она взяла у цветного слуги серебряный чайник и сказала:

– Спасибо, Гамат, теперь можешь идти. И пожалуйста, закрой дверь.

Она сама налила горячий кофе в чашку Сары.

– Да, Сара, – поддержала она мужа. – Скажи, что именно вам понадобилось?

– Ты знаешь, зачем я пришла, – ответила Сара. – Из-за Кобуса.

Мертвая тишина воцарилась за столом, и через несколько мучительных секунд Манфред вздохнул.

– Ja, – сказал он. – Кобус. Почему вы пришли по этому поводу именно ко мне?

– Я хочу, чтобы ты помог ему, Мани.

– Кобуса судили и признали виновным в чудовищном акте бессмысленной жестокости, – медленно произнес Манфред. – Верховный суд страны постановил, что он должен умереть на виселице. Как же я могу помочь Кобусу?

– Так же, как ты помог тому чернокожему террористу Мозесу Гаме. – Сара побледнела, кофейная чашка громко звякнула, когда она попыталась поставить ее обратно на блюдце. – Ты спас ему жизнь – а теперь спаси жизнь моему сыну.

– Президент государства проявил снисходительность в деле Гамы…

– Нет, Мани, – перебила его Сара. – Это дело твоих рук. Я знаю – в твоей власти спасти Кобуса.

– Нет, – покачал головой Манфред. – Такой власти у меня нет. Кобус – убийца. И он худший из всех убийц – без сострадания или раскаяния. Я не могу ему помочь.

– Ты можешь. Я знаю, что можешь, Мани. Пожалуйста, умоляю тебя, спаси моего сына!

– Я не могу. – Выражение лица Манфреда изменилось. Его губы сжались в прямую безжалостную линию. – И не стану этого делать.

– Ты должен, Мани. У тебя нет выбора – ты должен его спасти.

– Почему ты так говоришь? – Манфред начинал злиться. – Я ничего не должен.

– Ты должен его спасти, Мани, потому что он и твой сын тоже! Он дитя нашей любви, Мани, у тебя нет выбора. Ты должен его спасти.

Манфред вскочил и жестом защиты положил руку на плечо Хейди.

– Ты пришла в мой дом и оскорбляешь меня и мою жену. – Его голос задрожал от бешеного гнева. – Ты пришла сюда с какой-то дикой историей и обвинениями!

Рольф Стандер все это время сидел молча, но теперь он вскинул голову и негромко заговорил:

– Это правда, Мани. Каждое сказанное ею слово – правда. Когда я женился на ней, я знал, что она носит твоего ребенка. Она честно рассказала мне об этом. Ты бросил ее – ты женился на Хейди, а я любил Сару.

– Ты знаешь, что это правда, – прошептала Сара. – Ты всегда это знал, Мани. Ты не мог заглянуть в глаза Кобуса и не понять этого. У обоих твоих сыновей желтые глаза, Мани. У Лотара и Кобуса… у обоих. Ты знаешь, что он твой сын.

Манфред опустился на стул. В наступившей тишине Хейди потянулась к нему и подчеркнуто сжала его руку. Это ободряющее прикосновение словно оживило его.

– Даже если бы это было правдой, я все равно ничего не стал бы делать. Независимо от того, чьим сыном он является, правосудие должно свершиться. Жизнь за жизнь. Он должен понести наказание за свой поступок.

– Мани, пожалуйста… Ты должен помочь нам… – Сара уже плакала, слезы наконец потекли по ее бледным щекам.

Она попыталась броситься к ногам Манфреда, но Рольф подхватил ее и удержал. Она слабо сопротивлялась в его объятиях, но он сжал ее и посмотрел на Манфреда.

– Ради нашей дружбы, Мани, ради всего, что мы сделали и разделяли… неужели ты не поможешь нам? – умоляюще произнес он.

– Мне очень вас жаль, Рольф. – Манфред снова встал. – Ты должен отвезти жену домой.

Рольф мягко повел Сару к двери, но по дороге Сара вырвалась из его рук и снова повернулась к Манфреду.

– Почему? – в горестном отчаянии воскликнула она. – Я знаю, ты можешь… почему ты не хочешь помочь нам?

– Из-за тебя Белый Меч потерпел неудачу, – тихо ответил он. – Вот почему я не стану тебе помогать.

Она онемела при этих словах, а Манфред посмотрел на Рольфа.

– Уведи ее сейчас же, – приказал он. – Наконец-то я покончил с ней.

Всю долгую дорогу назад в Стелленбос Сара рыдала, съежившись на пассажирском сиденье. Только когда Рольф остановил «моррис» перед их коттеджем, она выпрямилась; и ее лицо и голос исказились от горя.

– Ненавижу его, – повторяла она. – О боже, как я его ненавижу…

– Я утром разговаривала с Дэвидом Абрахамсом, – сказала Изабелла и, чтобы отец не увидел ее лица, наклонилась вперед в седле, похлопывая кобылу по шее. – Он предлагает мне работу в офисе в Йоханнесбурге.

– Поправка, – отозвался Шаса. – Это ты позвонила Дэвиду и заявила, что в Йоханнесбурге нуждаются в специалисте по общественным связям с жалованьем в две тысячи в месяц, плюс средства на одежду, плюс пятидневная рабочая неделя и служебный автомобиль, – и, по-моему, ты даже указала марку, «Порше-911», так? Дэвид позвонил мне, как только ты повесила трубку.

– О папочка, не будь таким придирчивым! – Изабелла вызывающе вскинула голову. – Ты же не хочешь, чтобы я одевалась в лохмотья и умирала там от голода, правда?

– Чего я бы хотел, так это чтобы ты оставалась здесь, где я мог бы за тобой присматривать.

Шаса, глядя на дочь, ощущал в груди свинцовую тяжесть неминуемой потери. Изабелла придавала вкус его жизни, к тому же она всего около месяца назад вернулась из Лондона. А теперь она хотела снова уехать. Инстинкт требовал от Шасы удержать ее, но Сантэн посоветовала:

– Отпускай их мягко, и тогда есть шанс, что они снова к тебе вернутся.

– Это же не Сибирь и не Внешние Гебриды, папа! Будь практичен. Это совсем недалеко.

– В тысяче миль отсюда, – согласился Шаса. – И куда ближе к стадиону для регби в «Лофтус Версфельде».

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Шасе очень редко удавалось заставать дочь врасплох, и он мстительно насладился ее волнением.

– Регби, – пояснил он. – Здоровенные потные болваны, которые колотят друг друга головами.

Изабелла быстро опомнилась.

– Папа, если это как-то связано с Лотаром де ла Реем, я бы с удовольствием напомнила, что он один из величайших спортсменов нашего времени и самый молодой бригадир в истории полицейских сил… и что он абсолютно ничего для меня не значит.

– Твое безразличие впечатляет. Мне сразу стало легче.

– Значит ли это, что я могу принять предложение Дэвида о работе?

Шаса вздохнул, и одиночество опустилось на него, как зимний вечер.

– Разве я могу тебя остановить, Белла?

Она победоносно взвизгнула и наклонилась в седле, чтобы обвить длинными загорелыми руками шею отца, и жеребец Шасы затанцевал под ним в аристократическом негодовании.

Всю обратную дорогу до дома Изабелла оживленно болтала.

– Я кое о чем забыла упомянуть Дэвиду – насчет пособия на жилье. В Йоханнесбурге чудовищно дорогие квартиры. Я не смогу найти ничего подходящего за те гроши, что он будет мне платить.

Шаса восхищенно покачал головой.

В кухонном дворе их ждали конюхи, чтобы забрать лошадей, и они, все еще в верховых бриджах и сапогах, прошли в утреннюю столовую, и Изабелла нежно повисла на руке отца.

Сантэн стояла у буфета, наполняя свою тарелку омлетом из подогреваемого блюда. Она была в садовой одежде, поскольку с рассвета занималась своими розами. Теперь она вопросительно посмотрела на Изабеллу, и та радостно подмигнула в ответ.

– Черт побери! – Шаса перехватил их взгляды. – Меня подставили. Это заговор.

– Конечно, я сначала рассказала бабушке. – Изабелла сжала его руку. – Я всегда начинаю сверху.

– Когда она была маленькой, я постоянно грозила, что отдам ее полисмену, если она будет капризничать, – безмятежно сообщила Сантэн, неся свою тарелку к столу. – Надеюсь, этот полисмен с ней справится.

– Он не полисмен, – возразила Изабелла. – Он бригадир.

Шаса положил себе на тарелку яиц и помидоров и занял свое место во главе стола. Аккуратно сложенная утренняя газета лежала рядом, и он, садясь, развернул ее на первой странице. Главной новостью была предполагаемая встреча британского премьер-министра Гарольда Уилсона и Яна Смита для урегулирования родезийского вопроса. Теперь Шаса увидел, что местом встречи, видимо, станет британский военный корабль в море. Израиль и Иордания все еще оспаривали долину Хеврона, а что до местных новостей, то шедший на остров Роббен паром перевернулся прошедшей ночью, и двое определенно погибли, а восемь человек пока считаются пропавшими без вести.

Зазвонил стоявший на серванте телефон, и Сантэн, намазывавшая маслом тост, подняла взгляд.

– Это, наверное, Гарри, – сказала она. – Он уже два раза звонил, пока вы катались.

– Да ведь всего восемь утра! – возразил Шаса, но подошел к аппарату. – Привет, Гарри, ты где?

Гарри явно удивился:

– В офисе, конечно.

– А в чем дело?

– Плавательные бассейны, – ответил Гарри. – У меня есть возможность получить франшизу на новый способ изготовления дешевых бассейнов. Материал называется «гунит». Мы с Холли видели такие, когда проводили медовый месяц в Штатах.

– Боже праведный, свои бассейны могут позволить себе только очень богатые люди! – запротестовал Шаса.

– Мои бассейны сможет купить любой – и скоро каждый дом во всей стране будет их иметь.

Энтузиазм Гарри был заразителен.

– Это работает, папа! Я сам видел, и цифры отличные! Проблема лишь в том, что я должен дать ответ сегодня до полудня. Кто-то еще заинтересовался этим.

– Сколько? – спросил Шаса.

– Сначала четыре миллиона – это за франшизу и завод. Еще четыре миллиона в течение двух лет на текущие расходы, а потом мы начнем получать прибыль.

– Хорошо, – решил Шаса. – Действуй.

– Спасибо, папа. Спасибо, что доверяешь мне.

– Что ж, ты еще ни разу меня не подводил. А как там Холли?

– Отлично. Она тут, рядом со мной.

– В офисе в восемь утра? – засмеялся Шаса.

– Конечно. – В голосе Гарри снова прозвучало удивление. – Мы же команда. И бассейны – ее идея.

– Передавай ей привет, – сказал Шаса и повесил трубку.

Когда он вернулся на свое место, Сантэн сказала:

– Сегодня днем состоится голосование по бюджету премьер-министра. Думаю, стоит туда заглянуть.

– Это должно быть интересно, – согласился Шаса. – Полагаю, Фервурд намерен произнести важную политическую речь о международном положении страны. У меня утром заседание комитета по вооружению, но почему бы нам не встретиться за обедом, а потом ты послушаешь доктора Хенка с публичной галереи. Я попрошу Тришу достать тебе билет.

Триша в волнении ждала его, когда час спустя Шаса вошел в свой кабинет в здании парламента.

– Министр полиции хочет срочно вас видеть, мистер Кортни. Он попросил меня сообщить ему, как только вы приедете. Сказал, что придет сюда.

– Очень хорошо. – Шаса посмотрел на журнал записей встреч на ее столе. – Сообщи ему, что я здесь, а потом найди билет для моей матери в публичную галерею сегодня днем. Есть что-то еще?

– Ничего важного.

Триша потянулась к внутреннему телефону, чтобы позвонить в приемную министра полиции, но помедлила.

– Сегодня утром вам звонила незнакомая женщина. Уже три раза звонила. Она не называет своего имени, но спрашивает командира эскадрильи Кортни. Забавно, да?

– Хорошо, сообщи мне, когда она снова позвонит.

Шаса, нахмурившись, вошел в кабинет. Это упоминание его должности в военно-воздушных силах вызвало странное беспокойство. Он подошел к столу и стал разбирать почту и записки, которые Триша положила перед ним, но почти сразу звякнул сигнал внутренней связи.

– Пришел министр де ла Рей, сэр.

– Проси его войти, Триша.

Шаса встал и пошел навстречу Манфреду, но, когда они пожимали друг другу руки, Шаса понял, что Манфред сильно встревожен.

– Ты читал сообщение о потонувшем пароме? – Манфред даже не ответил на приветствие, а сразу приступил к делу.

– Я заметил его, но не прочитал толком.

– На его борту был Мозес Гама, когда тот затонул, – сообщил Манфред.

– Боже милостивый… – Шаса невольно посмотрел на инкрустированный слоновой костью и золотом алтарный сундук, который по-прежнему стоял у стены в его кабинете. – Он спасен?

– Он исчез, – ответил Манфред. – Он мог утонуть, а мог остаться в живых. В любом случае мы находимся в очень затруднительном положении.

– Сбежал? – спросил Шаса.

– Один из выживших, тюремный надзиратель, говорит, что рядом с местом происшествия были два судна: большое, без опознавательных огней, которое столкнулось с паромом, и маленькое – оно появилось через несколько секунд после того, как паром перевернулся. В темноте невозможно было рассмотреть детали. Но есть серьезная вероятность, что Гаму похитили.

– Если он утонул, нас обвинят в его убийстве, – негромко произнес Шаса, – и это вызовет катастрофический международный отклик.

– А если он на свободе, мы стоим перед возможностью массового бунта чернокожих – вроде бунта в Ланге и Шарпвиле.

– Что ты собираешься предпринять? – спросил Шаса.

– Все полицейские силы приведены в полную готовность. Один из наших лучших людей, мой сын Лотар, прилетает из Витватерсранда на военном реактивном самолете, чтобы возглавить расследование. Он приземлится через несколько минут. Водолазы военно-морского флота уже пытаются поднять на поверхность паром и все обломки.

Еще минут десять они обсуждали странности этого крушения, а потом Манфред направился к двери.

– Я буду держать тебя в курсе всех новостей.

Шаса последовал за ним в приемную, и, когда они проходили мимо стола Триши, она встала.

– О мистер Кортни, та женщина снова звонила, пока вы говорили с министром де ла Реем. – Манфред и Шаса остановились, и Триша продолжила: – Она снова спросила командира эскадрильи Кортни, сэр, а когда я сказала ей, что вы на совещании, она сказала, что у нее есть новости о Белом Мече. Сказала, что вы поймете.

– Белый Меч? – Шаса окаменел, глядя на Тришу. – Она оставила номер телефона?

– Нет, сэр, но сказала, что вы должны встретиться с ней на вокзале Кейптауна сегодня в половине шестого. Платформа четыре.

– Но как я ее узнаю?

– Она говорит, что знает вас в лицо. Вам нужно будет просто подождать на платформе, она сама подойдет к вам.

Шаса был так ошеломлен известием, что не заметил реакции Манфреда де ла Рея на кодовое имя Белый Меч. Вся кровь отлила от лица Манфреда, а на его верхней губе и скулах выступил тонкий слой испарины. Не говоря ни слова, он повернулся и вышел в коридор.

Имя Белый Меч гудело в ушах Шасы все время заседания комитета по вооружению. Они обсуждали новые ракеты «земля – воздух», но Шасе было очень трудно сосредоточиться. На него нахлынули воспоминания о его дедушке, хорошем и добром человеке, которого Шаса так любил и который был убит Белым Мечом. Его смерть стала одной из самых тяжелых трагедий его молодости, и ярость, которую он испытал из-за того жестокого убийства, вспыхнула в нем с новой силой.

«Белый Меч, – думал он. – Если я узнаю, кто ты такой, пусть даже спустя все эти годы, ты заплатишь, и проценты по этому долгу будут немалыми».

Манфред де ла Рей, уйдя от Шасы, направился прямиком в свой кабинет в конце коридора. Его секретарь что-то сказала, когда он проходил мимо ее стола, но он, казалось, не слышал ее.

Он запер дверь кабинета, но не сел за массивный стол красного дерева. Он беспокойно расхаживал по кабинету, его глаза ничего не видели, а тяжелая челюсть двигалась, словно у бульдога, грызущего кость. Достав из кармана носовой платок, он отер лицо, потом остановился перед зеркалом, висевшим на стене за его столом, чтобы рассмотреть свое отражение. Он был так бледен, что его щеки казались голубоватыми, а глаза походили на свирепые глаза раненого леопарда, попавшего в капкан.

– Белый Меч, – прошептал он.

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как он пользовался этим кодовым именем, он помнил, как стоял на мостике немецкой подводной лодки, в темноте приближаясь к суше, его волосы и густая борода были выкрашены черной краской, и он смотрел на сигнальные костры на берегу, туда, где его ждал Рольф Стандер.

Рольф Стандер был с ним во все опасные дни отчаянных предприятий. Многие свои операции они планировали вместе, сидя на кухне в коттедже Стандера в маленькой деревушке Стелленбос. Именно там, на той кухне, Манфред объяснил все подробности акции, которая должна была послужить сигналом к победоносному восстанию патриотов-африканеров. И на всех этих встречах присутствовала Сара Стандер, тихая и незаметная, подавая им кофе и еду, никогда ничего не говоря, но слушая. И лишь много лет спустя Манфред смог догадаться, как внимательно она слушала.

В 1948 году, когда африканеры наконец-то получили на выборах власть, которой не смогли добиться силой, тяжелая и преданная работа Манфреда была вознаграждена постом заместителя министра юстиции.

Одним из его первых действий было то, что он затребовал дело о нераскрытом покушении на Яна Смэтса и убийстве сэра Гаррика Кортни. Прежде чем уничтожить папки, он внимательно прочитал все документы и узнал, что их предали. В их среде отважных патриотов был предатель – некая женщина, которая позвонила в полицейское управление и предупредила о готовящемся убийстве.

Он догадался, кем была та женщина, но так и не отомстил в полной мере, выжидая подходящего момента, десятилетиями смакуя мысль о возмездии, наблюдая за горестями предательницы, за тем, как она стареет, страдает и ожесточается, видя пустые усилия мужа преуспеть в юриспруденции и политике и под личиной наставника и советника доводя его до крушения, пока наконец Рольф Стандер не потерял все состояние, имущество и волю к продолжению своих стремлений. Все это время Манфред выжидал идеального момента для нанесения последнего удара мести – и наконец он настал. Сара Стандер пришла к нему, чтобы умолять сохранить жизнь тому ублюдку, которого он вложил в ее утробу, – и он отказал ей. Наслаждение было изысканным и тем более пикантным, что его пришлось дожидаться много лет.

А теперь эта женщина сама проявила мстительность. Манфред этого не предвидел. Он ожидал, что удар сломает и уничтожит ее. Только величайшая удача позволила ему узнать о новом предательстве, задуманном ею.

Манфред отвернулся от зеркала и сел за стол. Он решительно взял телефонную трубку и сказал секретарю:

– Мне нужен полковник Бестер из Бюро государственной безопасности.

Бестер был одним из его наиболее доверенных офицеров.

– Бестер, – рявкнул Манфред, – мне сейчас же нужен ордер на задержание. Я сам его подпишу и хочу, чтобы его исполнили незамедлительно.

– Да, министр. Не могли бы вы назвать мне имя этого человека?

– Сара Стандер, – ответил Манфред. – Ее адрес – Стелленбос, Эйк-Лаан, шестнадцать. Если полицейские не найдут ее там, она в половине шестого должна быть на четвертой платформе вокзала Кейптауна. До задержания эта женщина не должна ни с кем разговаривать, пусть ваши люди за этим проследят.

Повесив трубку, Манфред мрачно улыбнулся. По закону он имел право арестовать и содержать под стражей любого человека в течение девяноста дней и при этом не позволять задержанному никаких связей с внешним миром. А за девяносто дней может произойти многое. Все может измениться, человек может даже умереть. Кто знает? Но эта женщина больше не должна причинять беспокойство.

Телефон на столе зазвонил, и Манфред схватил трубку, думая, что это снова Бестер.

– Да, в чем дело?

– Папа, это я… Лоти.

– Да, Лоти. Ты где?

– На Каледон-сквер. Я приземлился двадцать минут назад и уже занялся расследованием. Есть новости, папа. Водолазы нашли паром. Никаких признаков тела заключенного, но дверь каюты была взломана. Мы должны предположить, что он сбежал. Хуже того, кто-то тщательно подстроил этот побег.

– Найди его, – тихо произнес Манфред. – Ты должен найти Мозеса Гаму. Если мы его не поймаем, последствия могут быть катастрофическими.

– Я знаю, – ответил Лотар. – Мы найдем его. Мы обязаны его найти.

Сантэн отказалась обедать в столовой парламента.

– Дело не в том, что я слишком привередлива, chéri, в пустыне я ела живую саранчу и мясо, которое четыре дня пролежало на солнце, но…

Они с Шасой пересекли парк в верхней части города и пришли в кафе «Роял» на площади Гринмаркет, куда из лагуны Найсна привезли первых в этом сезоне устриц.

Сантэн сбрызнула устрицу лимонным соком и соусом табаско, достала слегка пульсирующий кусочек из открытой ракушки и вздохнула от наслаждения.

– А теперь, chéri, – Сантэн промокнула губы, на которых остался лимонный сок, – объясни мне, где ты витаешь и почему не смеешься, несмотря на все мои усилия.

– Прости, матушка. – Шаса подал знак официанту, чтобы тот долил шампанского в его бокал. – Сегодня утром я получил странный телефонный звонок и теперь не могу сосредоточиться ни на чем другом. Ты помнишь Белый Меч?

– Как ты можешь спрашивать? – Сантэн отложила вилку. – Сэр Гарри был мне дороже родного отца. Рассказывай!

Остаток обеда они ни о чем другом не говорили, вместе перебирая воспоминания о том страшном дне, когда погиб благородный и великодушный человек – человек, который был дорог им обоим.

Наконец Шаса потребовал счет.

– Уже половина второго. Нам придется поспешить, чтобы не опоздать в парламент. Я не хочу пропустить ни слова из речи Фервурда.

В свои шестьдесят шесть лет Сантэн оставалась все такой же активной и энергичной, и Шасе не приходилось замедлять шаг ради нее. Они продолжали оживленный разговор, когда миновали собор святого Георга и повернули в садик.

Впереди на одной из парковых скамеек сидели двое мужчин, и что-то в них привлекло внимание Шасы даже на расстоянии в сотню ярдов. Тот, что выше ростом, был смуглым, одетым в форму парламентского рассыльного. Он сидел, напряженно выпрямившись, и смотрел прямо перед собой с застывшим выражением лица.

Сидевший рядом с ним мужчина тоже был темноволос, но лицо у него выглядело бесцветным, как замазка, а безжизненные черные волосы падали на лоб. Он близко наклонился к парламентскому посыльному, что-то говоря ему на ухо, словно делясь секретом, но лицо посыльного ничего не отражало, и он никак не реагировал на слова мужчины.

Когда они поравнялись со скамьей, Шаса немного наклонился вперед, чтобы посмотреть мимо Сантэн, и с расстояния около пяти шагов заглянул прямо в лицо мужчины небольшого роста. Глаза у того были черными и непроницаемыми, как лужицы жидкого дегтя; но когда Шаса всмотрелся в него, мужчина сразу отвернулся. Однако его губы продолжали шевелиться, он так тихо разговаривал с человеком в униформе, что Шаса не смог уловить даже шепота.

Сантэн потянула его за рукав:

– Chéri, ты не слушаешь!

– Прости, мама, – рассеянно извинился Шаса.

– Интересно, почему та женщина выбрала вокзал, – повторила Сантэн.

– Полагаю, в общественном месте она чувствует себя в большей безопасности, – рискнул предположить Шаса и оглянулся через плечо.

Двое мужчин все так же сидели на скамье, но, даже несмотря на то что Шасу занимали другие дела, бесстрастная жестокость, которую он увидел во взгляде черных как смоль глаз, заставила его содрогнуться, словно в затылок ему внезапно подул ледяной ветер.

Когда они повернули на аллею, что вела к величественному зданию парламента, Шаса вдруг ощутил смущение и неуверенность. Вокруг него происходило слишком много такого, над чем он не имел никакого контроля. А к подобному ощущению Шаса не привык.

Джо Цицеро тихо прошептал контрольные слова:

– Ты ощущаешь червяка у себя в животе.

– Да, – ответил сидевший рядом с ним мужчина. Двигались при этом только его губы. – Я чувствую червяка.

– Червяк спрашивает, есть ли у тебя нож.

– Да, у меня есть нож, – ответил мужчина.

Его отец был греком, и мужчина был его внебрачным сыном от мулатки, рожденным в португальском Мозамбике. Смешанная кровь не бросалась в глаза. Он выглядел как выходец из Средиземноморья. В парламент в качестве посыльных нанимали только европейцев.

– Ты чувствуешь в животе червяка, – подкрепил состояние мужчины Джо Цицеро.

– Да, я чувствую червяка.

За последние несколько лет этот человек восемь раз попадал в психиатрические лечебницы. Во время последнего пребывания в таком лечебном учреждении его и выбрали для выполнения задания, а затем его мозг подготовили к принятию приказа.

– Червяк спрашивает, знаешь ли ты, где найти дьявола, – сказал Джо Цицеро.

Мужчину звали Деметрио Цафендас, его привезли в Южную Африку год назад, после окончания подготовки.

– Да, – ответил Цафендас. – Я знаю, где найти дьявола.

– Червяк в твоем животе приказывает тебе идти прямо туда, где находится дьявол, – негромко произнес Джо Цицеро. – Червяк в твоем животе приказывает тебе убить дьявола.

Цафендас встал. Он двигался как автомат.

– Червяк приказывает тебе идти сейчас же!

Цафендас направился к зданию парламента ровным неторопливым шагом.

Джо Цицеро провожал его взглядом. Дело сделано. Все фигуры были расставлены очень тщательно. Наконец первый камень вот-вот покатится по склону. Набирая скорость, он увлечет за собой другие. Вскоре пронесется могучая лавина, из-за которой очертания горы изменятся навсегда.

Джо Цицеро поднялся и ушел прочь.

Первым человеком, кого увидел Шаса, поднимаясь вместе с Сантэн по ступеням ко входу в парламент, оказалась Китти Годольфин, и в сердце Шасы вспыхнули волнение и неожиданная радость. Он не видел Китти со времени тайной встречи на юге Франции полтора года назад. Шаса тогда зафрахтовал роскошную яхту, и они прокатились до Капри. Когда они расставались, Китти обещала писать, но она никогда не выполняла своих обещаний, и вот она появилась снова, без предупреждения, улыбаясь милой девичьей улыбкой, с той же чертовщинкой в глазах, а теперь приближалась, чтобы поприветствовать его так невинно и естественно, словно их последний поцелуй случился несколько часов назад.

– Что ты здесь делаешь? – без предисловий спросил Шаса, а Китти обратилась к Сантэн:

– Здравствуйте, миссис Кортни. Как могло случиться, что у такой милой благовоспитанной леди оказался сын с такими плохими манерами?

Сантэн засмеялась: ей нравилась Китти. Шаса подумал, что дело в их родственном духе. Китти пояснила:

– Я была в Родезии, чтобы получить общее представление о Яне Смите, перед тем как он встретится с Гарольдом Уилсоном, и заодно заехала сюда, чтобы послушать сегодняшнюю речь Фервурда, а еще, конечно, повидаться с тобой.

Они поболтали несколько минут, потом Сантэн извинилась:

– Мне нужно занять хорошее место на галерее.

Когда она отошла, Шаса тихо спросил Китти:

– Когда я смогу тебя увидеть?

– Сегодня вечером? – предложила Китти.

– Да… о черт, нет! – Он вспомнил о встрече с информатором по поводу Белого Меча. – Ты где остановилась?

– В «Неллье», как обычно.

– Могу я позвонить тебе туда позже?

– Конечно, – улыбнулась Китти. – Если я не получу предложений получше.

– Ах ты, маленькая сучка! Почему ты не выходишь за меня замуж?

– Я слишком хороша для тебя, придурок! – Это стало их привычным обменом шутками. – Но я не возражаю против того, чтобы выпить пива с чипсами на закуску. Ладно, увидимся!

Шаса смотрел ей вслед, когда она поднималась по лестнице в галерею для прессы. За все те годы, что он ее знал, она как будто не постарела ни на день. У нее было все то же девичье тело, и в походке чувствовалась упругая легкость. Шаса отогнал внезапный приступ холодного унылого одиночества, грозивший поглотить его, и пошел в зал.

Скамьи были заполнены. Шаса увидел, что премьер-министр уже сидит на своем месте во главе правительственного ряда. Он разговаривал с Фрэнком Уорингом, министром спорта и вторым англичанином в кабинете.

Фервурд выглядел подтянутым и энергичным. Казалось невероятным, что он получил две револьверные пули в голову и вернулся полным таких сил, что доминировал и над своей партией, и над всем парламентом. Он словно обладал неисчерпаемой способностью к выживанию и, конечно, цинично усмехнулся Шаса, удачей самого дьявола.

Шаса направился к своему месту, и Манфред де ла Рей вскочил и шагнул наперехват ему.

Он схватил Шасу за руку и наклонился к нему поближе:

– Водолазы подняли паром. Тела Гамы нет, а дверь каюты взломана. Похоже, негодяй смылся без следа. Но мы перекрыли все выходы из страны, и мои люди найдут его. Он не сможет уйти. Думаю, премьер-министр сегодня сообщит о его исчезновении.

Шаса и Манфред уже хотели сесть на свои места в первом ряду, когда кто-то так бесцеремонно налетел на Шасу, что тот вскрикнул и оглянулся. Это был посыльный в униформе, тот самый, которого Шаса видел на скамье в парке.

– Поосторожнее, парень! – рявкнул Шаса, восстанавливая равновесие, но мужчина словно и не услышал его.

Хотя лицо посыльного было пустым, а взгляд – неподвижным, он шел быстрым уверенным шагом, проскочив мимо Манфреда и направившись к скамьям оппозиции, слева от места спикера.

– Чертов грубиян, – пробормотал Шаса, глядя ему вслед.

Посыльный внезапно как будто передумал; он сменил направление и поспешил туда, где сидел доктор Фервурд. Премьер-министр увидел, что тот подходит, и выжидающе посмотрел на него, предполагая, что у мужчины есть для него какая-то записка. Никто в зале, казалось, не обращал внимания на странное поведение посыльного, но Шаса недоуменно наблюдал за ним.

Посыльный подошел к доктору Фервурду и распахнул темную форменную куртку. Шаса заметил серебристые отблески стали.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Да у него нож!

Посыльный выхватил нож и ударил Фервурда; при этом, как ни странно, премьер-министр продолжал улыбаться, как будто не понимал, что происходит. Убийца выдернул лезвие, и серебряный блеск клинка затуманился розовыми потеками крови.

Шаса рванулся вперед, но Манфред продолжал держать его за руку.

– «Маньчжурский кандидат», – прошипел он, и Шаса застыл.

Стоя над премьер-министром, убийца ударил еще раз, а затем еще. С каждым ударом кровь выплескивалась на белую рубашку доктора Фервурда, и он вскинул руки в жалобном жесте мольбы.

Наконец ближайшие к премьер-министру люди осознали происходящее и бросились на убийцу. Целая толпа навалилась на него, но тот отбивался с нечеловеческой силой.

– Где дьявол? – безумно кричал он. – Я достану дьявола!

Его повалили на зеленый ковер и прижали к полу.

Доктор Фервурд все еще сидел на своем месте, глядя на собственную грудь, залитую яркой кровью. Потом он запахнул полы пиджака, словно желая скрыть ужасающий вид собственной крови, и со вздохом соскользнул вперед, рухнув на покрытый ковром пол зала заседаний.

Шаса и Манфред де ла Рей сидели в парламентском кабинете Шасы, когда Триша принесла новость:

– Джентльмены, только что позвонил партийный представитель. Доктор Фервурд скончался по прибытии в госпиталь Фолкс.

Шаса подошел к шкафчику, стоявшему за его столом, и налил два бокала коньяка.

Они молча выпили, глядя друг другу в глаза, а потом Шаса опустил бокал и сказал:

– Мы должны немедленно начать составлять список тех, на кого можем положиться, кто поддержит тебя. Думаю, Джон Форстер – тот, с кем ты сразишься за премьерство, и его люди уже начали хлопотать.

Они проработали вместе всю вторую половину дня, готовя свои списки, ставя галочки, крестики и знаки вопроса напротив имен. Они звонили по телефону, подольщались и вымогали, договаривались о встречах, раздавали обещания и обязательства, торговались и шли на компромиссы; и по мере того как день клонился к вечеру, в кабинет Шасы потоком шли важные посетители-союзники.

Пока они работали, Шаса посматривал на Манфреда и снова удивлялся, что за прихоть судьбы свела их вместе, сделав такими странными попутчиками. Казалось, у них не было ничего общего, кроме одной жизненно важной особенности – жгучих неослабных амбиций и жажды власти.

Что ж, теперь власть находилась, можно сказать, у них под рукой, почти в пределах досягаемости, а Манфред буквально одержим ею. Влияние огромной силы его характера ощущали все, кто входил в кабинет Шасы. Эта сила захватывала их одного за другим, и они подходили и клялись Манфреду в верности.

Постепенно Шаса начал понимать, что это уже не предполагаемая возможность, даже не шанс. Они должны победить. Он ощущал это всем существом, всем сердцем. И место премьера, и президентство принадлежали им. Они должны победить.

В этом головокружительном возбуждении день пролетел незаметно, старинные часы в углу кабинета Шасы мягко отбивали каждый час, и это был настолько знакомый звук, что Шаса почти не замечал его, пока они не пробили пять; и он вздрогнул и вскочил на ноги, сверяясь с наручными часами.

– Уже пять часов. – Он направился к двери.

– Куда ты? Ты нужен мне здесь, – окликнул его Манфред. – Вернись, Шаса!

– Я вернусь, – ответил Шаса и выбежал в приемную.

Там тоже ждали люди, важные люди. Они встали навстречу ему, а Триша позвала:

– Мистер Кортни…

– Не сейчас. – Шаса быстро прошел мимо них. – Я скоро вернусь.

Пешком до вокзала можно было добраться быстрее, чем на «ягуаре» в час пик, и Шаса пустился бегом.

Он понимал, что женщина-информатор наверняка так нервничает и боится, что, скорее всего, не станет ждать. Он должен был оказаться на месте до назначенного времени. На бегу он ругал себя за то, что забыл о такой важной встрече, но сегодня всеми владели замешательство и неуверенность.

Он мчался по тротуару, запруженному офисными служащими, которые после утомительной дневной суеты массово высыпали на улицу, Шаса толкался и проскакивал между ними, пробивая себе дорогу. Некоторые из тех, на кого он налетал, сердито кричали на него.

Перебежав дорогу между медленно двигавшимися машинами, Шаса наконец очутился у входа на вокзал со стороны Эддерли-стрит. Часы над главным вестибюлем показывали пять тридцать семь. Он уже опоздал, а четвертая платформа находилась в дальнем конце здания.

Шаса с бешеной скоростью пронесся через вестибюль и оказался на платформе. Здесь он перешел на торопливый шаг и направился вдоль платформы, изучая лица ожидавших пассажиров. Они безразлично посматривали на него, а он бросил взгляд на часы над платформой: пять сорок. Он опоздал на десять минут. Она пришла и ушла. Он упустил ее.

Стоя в центре платформы, Шаса в отчаянии оглядывался по сторонам, не зная, что теперь делать. Репродуктор оповещения над его головой сообщил: «Поезд из Стелленбоса и Кейп-Флэтс прибывает к четвертой платформе».

Конечно, вот в чем дело. Шасу охватило огромное облегчение. Поезд опоздал. Она должна была приехать в нем, поэтому и выбрала это место и это время.

Шаса нервно вытягивал шею, когда вагоны медленно прокатились вдоль платформы и с шипением вакуумных тормозов остановились. Двери открылись, и из них высыпали пассажиры, плотной колонной двинувшись к выходу с платформы.

Шаса вскочил на ближайшую скамью, чтобы и самому лучше видеть, и его скорее заметили.

– Мистер Кортни…

Женский голос. Ее голос… он узнал его даже спустя столько времени.

– Мистер Кортни…

Он приподнялся на цыпочки, стараясь рассмотреть ее через головы пассажиров.

– Мистер Кортни!

Зажатая в потоке пассажиров, она пыталась пробиться к нему и отчаянно махала рукой, привлекая его внимание.

Он мгновенно узнал ее. От потрясения он на несколько секунд оцепенел, пристально глядя на нее. Это была жена Стандера, с которой он однажды встретился в загородном коттедже Манфреда, когда прилетел туда, чтобы заключить сделку по консервному заводу. Это было много лет назад, но Шаса помнил, что она называла его командиром эскадрильи. Ему следовало вовремя сложить два и два. Как же он был глуп и несообразителен! Шаса все еще стоял на скамье и смотрел на нее, но тут внезапно его внимание привлекло еще кое-что.

Двое мужчин грубо проталкивались сквозь толпы пассажиров. Двое крупных мужчин в темных, плохо сидящих костюмах и мягких фетровых шляпах, которые были чем-то вроде опознавательного знака службы безопасности в штатском. Они явно явились за женой Стандера.

Одновременно с Шасой женщина тоже заметила двух детективов и побелела от ужаса.

– Мистер Кортни! – закричала она. – Скорее! Они гонятся за мной… – Вырвавшись из толпы, она бросилась к Шасе. – Скорее, умоляю, скорее…

Шаса спрыгнул со скамьи и кинулся ей навстречу, но на его пути очутилась какая-то старуха с кучей сумок. Он чуть не сбил ее с ног, и в те мгновения, когда они пытались обойти друг друга, детективы добрались до Сары Стандер и схватили ее с обеих сторон.

– Пожалуйста! – отчаянно закричала она.

Затем с дикой, невероятной силой женщина вырвалась из рук детективов и преодолела несколько оставшихся шагов до Шасы.

– Вот! – Она сунула в руку Шасы конверт. – Здесь все!

Офицеры безопасности быстро опомнились и подскочили к ней. Один завел ей руки за спину и потащил прочь. Второй встал перед Шасой.

– Мы полицейские. У нас есть ордер на арест этой женщины. – Он задыхался от усилий. – Она что-то передала вам. Я видел. Вы должны немедленно отдать это мне.

– Черт побери! – Шаса выпрямился и одарил детектива самым надменным из своих взглядов. – Да вы хоть понимаете, с кем разговариваете?

– Министр Кортни… – Детектив узнал его, и его растерянность выглядела комичной. – Простите, сэр… я не знал…

– Ваше имя, звание и номер жетона! – рявкнул Шаса.

– Лейтенант ван Оудсхорн… номер 138643.

Мужчина инстинктивно вытянулся по стойке смирно.

– Можете быть уверены, что вы еще услышите об этом, – ледяным тоном предупредил его Шаса. – А теперь займитесь своими обязанностями.

Шаса развернулся на каблуках и зашагал прочь по платформе, засовывая конверт поглубже во внутренний карман, предоставив детективу в смятении смотреть ему вслед.

Он не стал заглядывать в конверт, пока не вернулся в свой кабинет. Триша все еще ждала его.

– Я так встревожилась, когда вы вдруг убежали! – воскликнула она.

Добрая преданная Триша!

– Все в порядке, – успокоил он ее. – Все обернулось к лучшему. А где министр де ла Рей?

– Он ушел вскоре после вас, сэр. Сказал, что должен быть дома, в Гроте-Скюр. Вы можете найти его там, если он вам нужен.

– Спасибо, Триша. Можете теперь идти домой.

Шаса прошел в кабинет и запер дверь. Подойдя к столу, он сел в свое обитое кожей кресло. Достал из кармана конверт и положил его перед собой, рассматривая.

Конверт был сделан из дешевой грубой бумаги, а имя Шасы написано на нем округлым девичьим почерком. Чернила размазались и немного расплылись.

«Минхееру Кортни».

Шасе вдруг расхотелось прикасаться к конверту. Его охватило предчувствие некоего ужасающего открытия, которое может изменить течение его жизни, превратив его в раздор и беспорядок.

Он взял лежавший на столе георгианский серебряный нож для разрезания бумаг и проверил его остроту на большом пальце. Потом перевернул конверт и сунул кончик ножа под его клапан. В конверте лежал лист разлинованной бумаги с одной-единственной строкой, написанной тем же девичьим почерком.

Шаса уставился на слова. Он не ощутил потрясения. Глубоко в подсознании он, видимо, давно знал правду. Конечно, эти глаза – желтые топазовые глаза Белого Меча, смотревшие на него в день смерти его дедушки.

Он не усомнился даже на мгновение, не испытал ни малейшего недоверия. Он ведь даже видел шрам, давний след раны на теле Манфреда, отметку, оставленную той пулей, которую он выпустил в Белого Меча… и все детали безупречно сошлись.

Белый Меч – это Манфред де ла Рей.

С того момента, когда они еще в детстве впервые встретились на рыболовном причале в заливе Уолфиш, судьба преследовала их, неотвратимо ведя навстречу их предназначению.

– Мы были рождены для того, чтобы уничтожить друг друга, – тихо произнес Шаса и потянулся к телефону.

Прошло три звонка, прежде чем ему ответили.

– Де ла Рей.

– Это я, – сказал Шаса.

– Ja. Я ждал.

Голос Манфреда звучал устало и покорно, резко контрастируя с тем властным тоном, каким он увещевал и сплачивал своих сторонников совсем недавно.

– Та женщина добралась до тебя. Мне доложили.

– Ту женщину необходимо отпустить, – сказал ему Шаса.

– Уже отпустили. По моему приказу.

– Мы должны встретиться.

– Ja. Это необходимо.

– Где? – спросил Шаса. – Когда?

– Я приеду в Вельтевреден, – ответил Манфред, и Шаса так удивился, что промолчал. – Но при одном условии.

– Каково же твое условие? – осторожно поинтересовался Шаса.

– Твоя мать должна присутствовать на встрече.

– Моя мать? – На этот раз Шаса уже не мог скрыть изумления.

– Да, твоя мать – Сантэн Кортни.

– Я не понимаю… какое отношение к этому делу имеет моя матушка?

– Самое прямое, – тяжело вздохнул Манфред. – Она имеет к этому самое непосредственное отношение.

Когда Китти Годольфин этим вечером вернулась в свой номер, она ликовала. Камера Хэнка под ее руководством засняла драматические моменты, когда окровавленное тело доктора Фервурда выносили из зала заседаний в машину «скорой помощи», запечатлела всю панику и замешательство, записала невольно вырвавшиеся у людей слова, зафиксировала выражение лиц его друзей и злейших врагов.

Едва очутившись в номере, она заказала телефонный разговор со своим редактором новостей в Нью-Йорке, чтобы сообщить о бесценных кадрах, которые она получила. Она налила себе джина с тоником и нетерпеливо сидела рядом с телефоном, ожидая звонка.

Китти схватила трубку, едва телефон звякнул.

– Китти Годольфин, – сказала она.

– Мисс Годольфин… – заговорил незнакомый голос с глубоким, мелодичным африканским акцентом. – Мозес Гама шлет вам привет.

– Мозес Гама отбывает пожизненное заключение в тюрьме строгого режима, – бесцеремонно бросила Китти. – Не отнимайте у меня время, пожалуйста.

– Прошлой ночью Мозес Гама был спасен воинами «Народного копья», похищен с тюремного парома острова Роббен, – сообщил голос, и Китти почувствовала, как у нее от потрясения онемели щеки и губы. Она читала сообщения о крушении парома. – Мозес Гама находится в надежном, безопасном месте. Он желает через вас обратиться к миру. Если вы согласны с ним встретиться, вам разрешат записать на камеру его послание.

Целых три секунды Китти была не в состоянии ответить. Голос отказался ей служить, зато мысли неслись вихрем. «Вот оно, – думала она. – Это то, что случается лишь однажды и стоит целой жизни трудов и усилий».

Наконец она откашлялась и ответила:

– Я поеду.

– Через десять минут ко входу в бальный зал отеля подойдет темно-синий фургон. Шофер дважды мигнет фарами. Вы должны будете сразу же войти в заднюю дверь фургона, ни с кем не разговаривая.

Это оказался маленький доставочный фургон «тойота», и Китти с Хэнком забрались внутрь с кинокамерой и звукозаписывающим оборудованием; из-за тесноты там почти невозможно было двигаться, но Китти чуть ли не ползком протиснулась вперед и наконец смогла обратиться к водителю:

– Куда мы едем?

Водитель посмотрел на нее в зеркало заднего вида. Это был молодой чернокожий выразительной внешности, не красавец, но с властным африканским лицом.

– Мы направляемся в пригород. Впереди будут полицейские патрули и дорожные заставы. Полиция ищет Мозеса Гаму. Это будет опасно, так что делайте то, что я вам скажу.

Они просидели в фургоне почти час, катя по темным окраинным улицам, иногда останавливаясь и выжидая в темноте, пока из ночных теней не появлялась некая фигура, чтобы прошептать несколько слов водителю фургона, а потом ехали дальше и наконец затормозили в последний раз.

– Отсюда пойдем пешком, – сказал им провожатый и повел их по переулкам и тайным маршрутам бандитов и заговорщиков, скользя мимо рядов пригородных коттеджей, и они дважды прятались, когда мимо проезжали полицейские «лендроверы», и наконец вошли в заднюю дверь одного из сотен одинаковых неприметных домиков.

Мозес Гама сидел за столом в маленькой кухне в задней части дома. Китти мгновенно узнала его, хотя волосы Гамы почти полностью поседели, а его могучее тело походило на скелет. На нем была белая рубашка с открытым воротом и темно-синие свободные брюки, и, когда он встал навстречу ей, Китти увидела, что, хотя он постарел и его тело подверглось разрушительному действию времени, властность и мессианский огонь в глазах остались такими же, как тогда, когда она впервые с ним встретилась.

– Я благодарен вам за то, что вы пришли, – серьезно произнес он. – Но у нас очень мало времени. Фашистская полиция следует за нами по пятам, как стая волков. Я должен буду вскоре уйти отсюда.

Хэнк уже работал, устанавливая камеру и свет, и кивнул Китти. Она отметила, что более чем скромная обстановка, голые стены и простая, неприукрашенная деревянная мебель добавят драматичности кадру, а седина Мозеса и его ослабевшее тело тронут сердца ее аудитории.

Мысленно она приготовила несколько вопросов, но они оказались не нужны. Мозес Гама посмотрел в камеру и заговорил с ошеломляющей искренностью и силой.

– Нет достаточно толстых тюремных стен, чтобы удержать стремление моего народа к свободе, – сказал он. – Нет могилы достаточно глубокой, чтобы спрятать от вас правду.

Он говорил десять минут, и Китти Годольфин, достаточно испытавшая и закаленная на путях этого порочного мира, плакала не стыдясь, когда он закончил:

– Борьба – это моя жизнь. Борьба у нас в крови. Мы восторжествуем, мой народ! Amandla! Ngawethu!

Китти подошла к нему и обняла.

– Ты заставил меня почувствовать себя такой ничтожной! – сказала она.

– Ты друг, – ответил он. – Ступай с миром, дочь моя.

– Идем! – Роли Табака взял Китти за руку и повел из дома. – Ты и так слишком долго здесь задержалась. Теперь надо уходить. Этого человека зовут Роберт. Он вас проводит.

Роберт ждал у кухонной двери коттеджа.

– Идите за мной, – приказал он и повел их через пустой пыльный задний двор, к теням на углу дороги. Там он неожиданно остановился.

– Что происходит? – шепотом спросила Китти. – Чего мы ждем?

– Терпение, – откликнулся Роберт. – Скоро узнаете.

Внезапно Китти ощутила, что они не одни. В тенях точно так же, как они, ждали и другие. Теперь она слышала их, тихий выжидательный шепот голосов. Потом, когда ее глаза привыкли к темноте, она смогла разглядеть их – множество фигур, собравшихся маленькими группами, притаившихся у изгородей или у стен домов.

Десятки, нет, сотни людей, мужчин и женщин, и с каждой минутой их становилось все больше, они возникали из ночной тьмы, собираясь вокруг коттеджа, где находился Мозес Гама, словно он был неким маяком, пламенем, а они летели к нему, как мошки, не в силах сопротивляться.

– Что происходит? – снова чуть слышно спросила Китти.

– Увидишь, – ответил Роберт. – Приготовь камеру.

Люди в тенях начали двигаться, подбираясь ближе к коттеджу, и чей-то голос позвал:

– Отец! Твои дети здесь! Поговори с нами, отец!

Другой голос добавил:

– Мозес Гама, мы готовы! Веди нас!

А потом они запели, сначала тихо: «Nkosi Sikelel’i Afrika – Боже, храни Африку!» – и постепенно вступали новые голоса, все более слаженно, прекрасные африканские голоса, волнующие и гармоничные.

Затем послышался другой звук, поначалу отдаленный, но быстро нараставший, – воющий, пульсирующий звук полицейских сирен.

– Готовьте камеру, – повторил Роберт.

Как только американка и ее оператор покинули коттедж, Мозес Гама начал подниматься из-за стола.

– Дело сделано, – сказал он. – Теперь можно уходить.

– Пока нет, мой дядя, – остановил его Роли Табака. – Нужно сначала сделать кое-что еще.

– Медлить опасно, – настаивал Мозес. – Мы и так слишком долго здесь задержались. У полиции повсюду есть осведомители.

– Да, мой дядя. Полицейские осведомители повсюду. – Роли особым тоном подчеркнул эти слова. – Но прежде чем ты отправишься туда, где полиция до тебя не дотянется, мы должны поговорить.

Роли подошел к столу и остановился лицом к Мозесу, глядя на него.

– Все это было тщательно подготовлено. Сегодня днем белое чудовище Фервурд был убит прямо в расистском парламенте.

Мозес изумился.

– Но ты мне этого не говорил! – начал он, но Роли тихо продолжил:

– План состоял в том, что в момент растерянности после смерти Фервурда появишься ты, чтобы спонтанно поднять людей на восстание.

– Почему мне никто не сказал об этом? – в ярости спросил Мозес.

– Терпение, дядя. Дослушай до конца. Люди, которые это задумали, родом из холодной суровой страны на севере, они не понимают африканскую душу. Они не понимают, что наши люди не восстанут, пока не будут готовы, пока их ярость не созреет. А это время еще не пришло. Потребуется еще много лет терпеливой работы, чтобы их ярость принесла плоды в полной мере. Только тогда мы сможем собрать урожай. Белая полиция все еще слишком сильна. Они сокрушат нас, подняв мизинец, а мир стоял бы в стороне и смотрел, как мы умираем, – как он наблюдал за гибелью восстания в Венгрии.

– Не понимаю, – сказал Мозес. – Зачем ты зашел так далеко, если не хочешь дойти до конца?

– Революция нуждается не только в вождях, но и в мучениках. Настроение и страсти мира необходимо подстегивать, потому что без внешней поддержки нам никогда не победить. Мученики и вожди, мой дядя.

– Меня избрал вождем мой народ, – просто сказал Мозес Гама.

– Нет, мой дядя, – покачал головой Роли. – Ты показал себя недостойным. Ты предал наш народ. В обмен за свою жизнь ты отдал революционеров в руки врага. Ты сдал ему Нельсона Манделу и героев Ривонии. Когда-то я видел в тебе бога, но теперь знаю, что ты – предатель.

Мозес Гама молча смотрел на него.

– Я рад, что ты ничего не отрицаешь, мой дядя. Твоя вина доказана без всяких сомнений. Своим поступком вы лишились каких-либо притязаний на лидерство. Только Нельсон Мандела обладает величием, подходящим для этой роли. Однако, мой дядя, революция нуждается в мучениках.

Роли Табака достал из кармана куртки нечто, завернутое в чистый белый лоскут. Он положил это на стол. Медленно развернул ткань, стараясь не коснуться того, что лежало внутри.

Они оба посмотрели на револьвер.

– Это полицейское оружие. Всего несколько часов назад его похитили из арсенала местной полиции. Серийный номер есть в реестре. И он заряжен полицейскими пулями.

Роли обернул ткань вокруг рукоятки револьвера.

– На нем все еще сохранились отпечатки пальцев полицейского офицера, – сказал он.

С револьвером в руке он обошел стол и встал за спинкой стула Гамы, приставив ствол к его затылку.

Люди вокруг коттеджа запели.

– Боже, храни Африку! – повторил Роли их слова. – Тебе повезло, мой дядя. У тебя есть шанс искупить свою вину. Ты отправишься туда, где никто уже никогда тебя не тронет, а твое имя будет жить вечно, чистое и незапятнанное. «Великий африканский мученик, умерший за свой народ».

Мозес Гама не пошевелился и не произнес ни слова, а Роли мягко продолжил:

– Людям сообщили, что ты здесь. Они сотнями собрались вокруг. Они станут свидетелями твоего величия. Твое имя будет жить вечно.

Потом сквозь звуки песни они услышали приближавшиеся полицейские сирены, завывающие и рыдающие.

– Жестокой фашистской полиции тоже сообщили, что ты здесь, – тихо добавил Роли.

Звук сирен нарастал, а потом послышались рев моторов, визг тормозов, хлопанье дверей «лендроверов», выкрикиваемые команды, тяжелый топот ног, и передняя дверь затрещала под ударами кувалд.

Когда бригадир Лотар де ла Рей во главе своих людей ворвался в коттедж, Роли Табака тихо произнес:

– Иди с миром, мой дядя.

И выстрелил в затылок Мозесу Гаме.

Тяжелая пуля бросила Мозеса вперед, его раздробленная голова упала лицом на стол, мозг и осколки кости разлетелись по стене и кухонному полу.

Роли бросил полицейский пистолет на стол и ускользнул через заднюю дверь в темный двор. Он присоединился к ожидающей снаружи толпе, смешавшись с ней, и ждал вместе с ней, пока из передней двери коттеджа не вынесли на носилках прикрытое тело. И тогда он закричал сильным чистым голосом:

– Полиция убила нашего вождя! Они убили Мозеса Гаму!

Этот крик подхватили сотни голосов, и женщины закричали и зарыдали, а Роли Табака повернулся и ушел в темноту.

Слуга открыл перед Манфредом де ла Реем дверь Вельтевредена.

– Хозяин ожидает вас, – почтительно произнес он. – Пожалуйста, пройдемте со мной.

Он проводил Манфреда в оружейную и закрыл за ним двустворчатую дверь красного дерева.

Манфред остановился у порога. В большом камине горел огонь, и перед ним стоял Шаса Кортни. На нем был смокинг и черный галстук, глаз прикрывала новая черная шелковая повязка. Он был высок, с седыми висками и выглядел учтивым, но выражение его лица было безжалостным.

Сантэн Кортни сидела за письменным столом рядом с оружейными стойками. На ней было вечернее платье из китайской шелковой парчи ее любимого желтого оттенка с ожерельем из прекрасных желтых бриллиантов с рудника Ха’ани. Ее руки и плечи были обнажены, и в приглушенном свете кожа Сантэн казалась безупречной и гладкой, как у юной девушки.

– Белый Меч, – тихо приветствовал Манфреда Шаса.

– Ja, – кивнул Манфред. – Но это было давно – на другой войне.

– Ты убил невинного человека. Благородного старого человека.

– Пуля предназначалась другому – предателю, африканеру, который надел на свой народ британское ярмо.

– Значит, ты был тогда террористом, как Гама и Мандела теперь. Почему же твое наказание должно отличаться от их наказания?

– Наше дело было правым, и Бог был на нашей стороне, – ответил Манфред.

– Сколько еще невинных погибло за то, что другие называют «правым делом»? Сколько злодеяний совершено во имя Бога?

– Тебе не спровоцировать меня, – покачал головой Манфред. – То, что я предпринял, было правильным и честным.

– Посмотрим, согласится ли с тобой суд этой страны, – сказал Шаса и посмотрел через комнату на Сантэн. – Пожалуйста, набери тот номер, что записан в блокноте перед тобой, матушка. Попроси полковника Ботму из Управления уголовных расследований. Я предупредил его, чтобы он был готов приехать сюда.

Сантэн не шелохнулась, с глубокой печалью на лице глядя на Манфреда де ла Рея.

– Прошу, матушка, сделай это! – настаивал Шаса.

– Нет, – вмешался Манфред. – Она не может этого сделать… и ты тоже не можешь.

– Почему ты так в этом уверен?

– Скажи ему, мама, – попросил Манфред.

Шаса быстро и гневно нахмурился, но Сантэн вскинула руку, не давая ему заговорить.

– Это правда, – прошептала она. – Манфред такой же мой сын, как и ты, Шаса. Я родила его в пустыне. Хотя отец забрал его, когда он был еще мокрым и слепым, хотя я не видела его потом почти тринадцать лет, он все равно мой сын.

В наступившей тишине одно из поленьев в камине громко треснуло, выбросив мягкий фонтанчик пепла, и это прозвучало как гром лавины.

– Твой дедушка умер больше двадцати лет назад, Шаса. Неужели ты хочешь разбить мне сердце, отправив на виселицу твоего брата?

– Мой долг… моя честь… – запинаясь, произнес Шаса.

– Манфред однажды проявил милосердие. В его власти было уничтожить твою политическую карьеру еще до того, как она началась. Но по моей просьбе, узнав, что вы братья, он пощадил тебя. – Сантэн говорила тихо, но безжалостно. – Разве ты можешь поступить иначе?

– Но… он всего лишь незаконнорожденный! – выпалил Шаса.

– Ты тоже незаконнорожденный, Шаса. Твой отец погиб в день нашей свадьбы, прямо перед церемонией. И этот факт Манфред мог использовать, чтобы погубить тебя. Он держал тебя в руках… а теперь он в твоей власти. Что ты сделаешь, Шаса?

Шаса отвернулся от нее и, наклонив голову, уставился в камин. Когда он наконец заговорил, его голос от боли звучал хрипло.

– Дружба… даже братство… все это лишь иллюзия, – сказал он. – Всем я обязан только тебе, матушка.

Никто ему не ответил, и он снова повернулся к Манфреду.

– Ты сообщишь на закрытом собрании Национальной партии, что не станешь претендовать на место премьера и устраняешься из политики, – тихо заговорил он и увидел, как Манфред вздрогнул при гибели всех его надежд, как на его лице отразилось страдание. – Это единственное наказание, которому я могу тебя подвергнуть, но, возможно, оно окажется более мучительным и затяжным, чем виселица. Ты принимаешь его?

– Тем самым ты губишь и себя самого, – ответил Манфред. – Без меня тебе не стать президентом.

– А это мое наказание, – согласился Шаса. – Я принимаю его. Ты принимаешь свое?

– Принимаю, – сказал Манфред де ла Рей.

Он повернулся к двери, резко распахнул ее и решительно вышел из оружейной.

Шаса смотрел ему вслед. Только когда они услышали, как машина Манфреда отъезжает по длинной подъездной дороге, Шаса снова повернулся к Сантэн. Она плакала так же, как плакала в тот день, когда он принес ей весть о смерти Блэйна Малкомса.

– Мой сын, – шептала она. – Мои сыновья…

Шаса подошел к ней, чтобы утешить.

Через неделю после смерти доктора Хендрика Фервурда собрание Национальной партии избрало премьер-министром Южной Африки Бальтазара Йоханнеса Форстера.

Он заслужил это возвышение благодаря впечатляющей репутации, которую заработал, будучи министром юстиции. Это был сильный человек в духе своего предшественника, и в своей речи по поводу избрания он самоуверенно заявил:

– Моя роль заключается в том, чтобы бесстрашно идти той дорогой, которую указал нам Хендрик Фервурд.

Через три дня после избрания он послал за Шасой Кортни.

– Я хотел лично поблагодарить вас за упорный труд и преданность в течение многих лет, но теперь, думаю, вам пора на заслуженный отдых. Мне бы хотелось, чтобы вы отправились в Лондон, в Сент-Джеймсский двор, в качестве посла Южной Африки. Я знаю, что с вами Южно-Африканский дом окажется в надежных руках.

Это была классическая отставка, но Шаса знал, что золотое правило политиков – никогда не отказываться от назначения.

– Спасибо, премьер-министр, – ответил он.

Тридцать тысяч скорбящих собрались на похороны Мозеса Гамы в поселении Дрейкс-фарм. Похороны организовал Роли Табака, и он был капитаном почетного караула от «Народного копья», что выстроился на кладбище и отдал салют Африканского национального конгресса, когда гроб опустили в землю.

Вики Динизулу Гама, одетая в просторное платье желтых, зеленых и черных цветов, нарушила запретительный ордер и произнесла речь на похоронах.

Яростная и невообразимо прекрасная, она сказала людям:

– Мы должны приговорить к смерти всех предателей и ренегатов к такой ужасной смерти, чтобы никто из нашего народа никогда больше не посмел стать изменником!

Горе тысяч людей было настолько сильно, что, когда на одну молодую женщину среди них указали как на полицейского информатора, ее тут же раздели догола и били кнутами до тех пор, пока она не потеряла сознание. А потом ее облили бензином, подожгли и пинали ногами, пока она горела. После этого дети мочились на ее обожженный труп. Полиция разогнала траурное сборище с помощью дубинок и слезоточивого газа.

Китти Годольфин сняла все это на видеокамеру; и когда эти съемки были смонтированы с интервью Мозеса Гамы и кадрами с места его жестокого убийства полицейскими, это стало одним из самых захватывающих и пугающих фильмов, какие когда-либо показывало американское телевидение.

А Китти Годольфин, возглавившая NABS-News, стала самой высокооплачиваемой женщиной-редактором американского телевидения.

Прежде чем занять место посла в Лондоне, Шаса отправился на четырехнедельное сафари в долину реки Замбези вместе со своим старшим сыном. Охотничьи угодья концессии «Сафари Кортни» составляли пять сотен квадратных миль в прекрасных местах, богатых дичью, и Матату привел Шасу по следам и ко львам, и к буйволам, и к великолепному старому слону.

Война в родезийском буше становилась все более серьезной. Шона наградили Серебряным крестом Родезии за мужество, и однажды вечером у костра он рассказал, как заслужил эту награду.

– Мы с Матату шли по следу огромного слона, когда наткнулись на следы двенадцати типчиков из зимбабвийского национального союза. Мы забыли о слоне и последовали за террористами. Лил сильный дождь, и тучи висели прямо над вершинами деревьев, поэтому авиация не могла поддержать нас. Террористы уже почти добрались до Замбези, так что мы поспешили. Мы поняли, что они устроили засаду, когда увидели впереди в траве вспышки выстрелов.

Матату шел первым и получил первую очередь. Это меня изрядно рассердило, и я погнался за этими бандитами со старым.577 калибром. До реки оставалось пять миль, и они неслись, как адские духи, но я прикончил двух последних уже в воде, прежде чем они добрались до замбийского берега. А когда я обернулся, то увидел за спиной Матату. Этот мелкий негодник прикрывал мне спину все пять миль, хотя у него кишки торчали наружу.

Маленький ндоробо, сидевший по другую сторону костра, просиял, услышав свое имя, и Шон сказал ему на суахили:

– Покажи бване Макуба свой новый пупок!

Матату послушно распахнул полы потрепанной рубашки и продемонстрировал Шасе чудовищные шрамы, оставленные на его животе пулями автомата Калашникова.

– Ты маленький глупый болван! – сурово заявил Шон. – Бегаешь с дыркой в животе, вместо того чтобы лечь и умереть, как положено! Ты чертовски глуп, Матату!

Матату изогнулся всем телом от удовольствия.

– Черти глупый булва! – гордо согласился он.

Он знал, что это наивысшая похвала, какую только он мог заслужить, и прозвучала она так, словно донеслась с небес.

Когда Шаса еще упаковывал свои книги и картины для путешествия в Лондон, Гарри и Холли перебрались в Вельтевреден.

– Я проведу там не меньше трех лет, – сказал Шаса. – А когда вернусь, поговорим снова, но я, скорее всего, куплю себе квартиру в городе. Этот старый дом просто слишком велик для меня.

Холли была беременна и сумела убедить Сантэн остаться в доме, чтобы помогать ей «хотя бы до тех пор, пока не родится ребенок».

– Холли – единственная женщина, которую матушка может постоянно видеть на расстоянии меньше полумили от себя, – заметил Шаса, обращаясь к Гарри, когда две хозяйки Вельтевредена начали вместе обсуждать новую обстановку детского крыла.

Роман Изабеллы с Лотаром де ла Реем пережил шторма и бури в течение нескольких месяцев, пока расследовалась смерть Мозеса Гамы.

Следственный комитет освободил от ответственности бригадира Лотара де ла Рея с вердиктом: «Невиновен». Местная англоязычная пресса, как и международная, язвительно насмехалась над этим выводом, а на внеплановом заседании Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций была принята резолюция, призывающая к всесторонним санкциям в отношении Южной Африки, но на нее вполне предсказуемым образом наложил вето Совет Безопасности ООН. Однако среди африканеров репутация Лотара значительно выросла, и их пресса прославляла его как героя.

Не прошло и недели после решения комиссии, когда Изабелла проснулась в спальне своей роскошной квартиры в Сэндтоне и обнаружила Лотара, уже полностью одетого, стоящего у кровати и наблюдающего за ней с выражением такого глубокого сожаления, что она быстро села, сбросив остатки сна и позволив розовой атласной простыне упасть с плеч до самой талии.

– В чем дело, Лоти? – воскликнула она. – Почему ты уходишь так рано? И почему так странно на меня смотришь?

– Скоро состоятся дополнительные выборы в округе Дорнберг. Это наш надежный избирательный округ. Партийные организаторы предложили место мне, и я согласился. Я ухожу в отставку из полиции и буду заниматься политикой.

– О, это чудесно! – воскликнула Изабелла и протянула к нему обе руки. – Я разбираюсь в политике! Мы станем отличной командой, Лоти! Я буду тебе прекрасной помощницей, вот увидишь!

Лотар оторвал взгляд от ее обнаженной груди, но не сделал ни малейшей попытки прикоснуться к ней, и Изабелла уронила руки.

– В чем дело? – Выражение ее лица изменилось.

– Я возвращаюсь к своему народу, Белла, – тихо заговорил Лотар. – Возвращаюсь к моему народу и моему Богу. Я знаю, чего хочу. Я хочу однажды преуспеть там, где потерпел поражение мой отец. Я хочу занять то положение, которого он почти добился, но мне нужна жена из моего народа. Хорошая девушка из африканеров. Я уже нашел ее. И теперь ухожу к ней. Так что мы должны попрощаться, Белла. Благодарю тебя. Я никогда тебя не забуду, но теперь все кончено.

– Убирайся, – проговорила Изабелла. – Убирайся… и не вздумай вернуться!

Лотар замялся, и голос Изабеллы поднялся до пронзительного крика:

– Убирайся, мерзавец! Вон!

Он вышел и тихо закрыл за собой дверь спальни, а Изабелла схватила с прикроватного столика кувшин с водой и швырнула ему вслед. Кувшин ударился в дверь и разлетелся вдребезги, а Изабелла бросилась на кровать и зарыдала, уткнувшись в подушку.

Она проплакала весь тот день, а к ночи отправилась в ванную комнату и наполнила ванну горячей водой. Лотар оставил упаковку бритвенных лезвий на полочке рядом с ее противозачаточными средствами, и Изабелла медленно развернула одно из них и поднесла к глазам. Лезвие выглядело ужасающе зловещим, и свет поблескивал на его краях, но Изабелла опустила его, пока оно не коснулось кожи ее запястья. Оно ужалило ее, как скорпион, и она отдернула руку.

– Нет, Лотар де ла Рей, я не доставлю тебе такого удовольствия! – гневно произнесла Изабелла и бросила лезвие в раковину, после чего вернулась в спальню. И подняла телефонную трубку.

Услышав голос отца, Изабелла задрожала от потрясения, осознав, что она чуть не совершила.

– Я хочу вернуться домой, папочка, – прошептала она.

– Я пришлю за тобой самолет, – без колебаний ответил Шаса. – Нет, черт возьми, я сам за тобой прилечу.

Она ждала на взлетно-посадочной полосе и бросилась в объятия отца. На полпути обратно в Кейптаун Шаса погладил ее по щеке и сказал:

– Мне понадобится официальная хозяйка в Хайвельде. – Ему не нужно было объяснять, что так называется посольская резиденция в Лондоне. – Я даже подготовил договор о твоем жалованье.

– О папочка! – отозвалась Изабелла. – Почему не все мужчины в мире такие, как ты?!

Якобус Стандер был повешен в Центральной тюрьме Претории. Сара Стандер и ее муж ждали снаружи, когда на главных воротах тюрьмы повесят извещение о смерти. В ту ночь, когда они вернулись в свой коттедж в Стелленбосе, Сара поднялась, как только Рольф заснул, и проскользнула в ванную, где проглотила огромную дозу барбитуратов.

Когда Рольф Стандер проснулся следующим утром, она лежала мертвая рядом с ним в постели.

Манфред и Хейди перебрались на свою ферму в Свободном государстве, где Манфред занялся разведением породистых овец-мериносов. На сельскохозяйственной выставке в Блумфонтейне он три года подряд получал голубую ленту победителя за своих баранов.

Манфред, и прежде отличавшийся склонностью к полноте, сильно набрал вес, питаясь скорее от скуки, чем с аппетитом. Только Хейди знала, как ему не хватает активной деятельности, как сильно он жаждет снова оказаться в коридорах власти, каким бессмысленным и пустым видит он теперь свое существование.

У него случился сердечный приступ, когда он в одиночестве бродил по вельду, и на следующее утро пастухи нашли его тело лежащим там, где он упал. Сантэн прилетела на его похороны на самолете компании. Она была единственной из семьи Кортни, кто присутствовал, когда Манфреда хоронили со всеми почестями на кладбище Героев, где находились могилы многих выдающихся африканеров, включая доктора Хендрика Фервурда.

Когда Шаса Кортни возвращался из Букингемского дворца в посольском лимузине после вручения верительных грамот ее величеству королеве Елизавете Второй, улицы были мокрыми от серого лондонского дождя.

Несмотря на погоду, на Трафальгарской площади его ждали демонстранты с плакатами: «ДУХ МОЗЕСА ГАМЫ ПРОДОЛЖАЕТ ЖИТЬ» и «АПАРТЕИД – ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧности!».

У посольства Шаса вышел из лимузина, и демонстранты попытались двинуться вперед, но шеренга лондонских бобби в синих мундирах соединила руки, оттесняя их назад.

– Шаса Кортни!

На полпути ко входу Шаса остановился как вкопанный, услышав знакомый голос, и огляделся по сторонам.

Сначала он не узнал ее, потом увидел в первом ряду демонстрантов и повернул назад. В парадном официальном костюме и цилиндре он являл собой образец элегантности. Он остановился перед ней и обратился к одному из констеблей:

– Спасибо, офицер, но я знаю эту даму, вы можете пропустить ее.

Потом, когда она нырнула под протянутую руку констебля, поздоровался:

– Привет, Тара.

Ему трудно было поверить, насколько она изменилась. Тара превратилась в неопрятную кошелку средних лет, и только ее глаза оставались такими же прекрасными, когда она яростно уставилась на него.

– Мозес Гама продолжает жить! Монстры апартеида могут убивать наших героев, но битва завершится нашей победой! И в итоге мы унаследуем землю!

Она говорила визгливым голосом.

– Да, Тара, – ответил Шаса. – Есть герои и есть монстры, но большинство из нас – обычные смертные, подхваченные событиями, слишком бурными для любого из нас. Возможно, когда битва закончится, все, что мы унаследуем, окажется лишь пеплом некогда прекрасной страны.

Он отвернулся от нее и, не оглядываясь, вошел в посольство.

От автора

Я снова позволил себе некоторые вольности в отношении исторических дат, в частности насчет начала движений Umkhonto we Sizwe («Народное копье») и Poqo («Поко») и первого оправдания Нельсона Манделы по делу о государственной измене, а также насчет того, когда Гарольд Макмиллан произнес свою речь «Ветер перемен».

Надеюсь, что читатели простят меня ради сюжета.

Примечания

1

От фр. centaine – сотня.

2

Дорогая (фр.).

3

Имеется в виду Западно-Капская провинция.

4

От африкаанса rooinek – красная шея. Так африканеры презрительно называли англичан.

5

Господину (африкаанс).

6

Начальника, хозяина, господина (африкаанс).

7

Да (африкаанс).

8

Госпожа (африкаанс).

9

Нгуни – группа родственных народов Южной Африки.

10

Госпожа (зул.).

11

Имеется в виду дикая дагга, или львиный хвост (Leonotis leonorus). Растение широко используется в народной медицине Южной Африки, в том числе как седативное средство.

12

От африкаанса baasskap – корабль господ, в широком смысле «господство господина». Этот термин, означающий практику расовой дискриминации, широко использовался во времена апартеида.

13

Маршмеллоу – сладкое лакомство, напоминающее пастилу.

14

Дядя (африкаанс).

15

Милая (африкаанс).

16

Юноша (африкаанс).

17

Имеется в виду свод правил в боксерском спорте.

18

Правовой термин, которым обозначается основная гарантия личной свободы в Англии.

19

Господин (суахили).

20

Быстро! Быстро! (англ. разг.)

21

Южно-Африканский дом – здание на Трафальгарской площади, в котором находится дипломатическое представительство Южной Африки в Соединенном Королевстве.

22

Тетя (африкаанс).

23

Так у автора.

Content

Уилбур Смит
Ярость

Примечания