Антти Туомайнен

Теория бобра

Моему отцу Ээро

И еще – с благодарностью национальной экономике Финляндии

Antti Tuomainen

MAJAVATEORIA

Copyright © Antti Tuomainen, 2021

Published by agreement with Salomonsson Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

Дизайн обложки © Elina Warsta / Solmu design

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023

Сейчас

Ночью в парке «Сальто-мортале» пахнет так же, как и в моем собственном парке приключений «Заходи, здесь весело», – металлом и пластиком от механизмов и конструкций, чистящими и дезинфицирующими средствами; из кафе доносится легкий аромат еды и кофе. Шелестит вентиляция, холодный северо-восточный ветер, подвывая, гоняет снежинки по улице и проверяет на прочность стены игрового павильона, склепанного из стальных листов. И больше никаких звуков – тишина.

Не могу сказать, что чувствую себя в своей тарелке.

Я актуарий – страховой математик, а не вор. И пробрался в новый парк приключений, ставший конкурентом нашего, просто чтобы… раздобыть кое-какую информацию, которую не удалось получить другим путем. Впрочем, наверное, и это своего рода кража? Интересно, какими доводами руководствуются настоящие воры-домушники? Тоже, прежде чем пойти на дело, изучают планы домов, уговаривая себя, что возьмут только то, что не сумели добыть легальным путем?

Я делаю глубокий вдох. Сейчас не время для подобных размышлений. Напоминаю себе, что владелец «Сальто-мортале» за свою недолгую карьеру успел пригрозить мне физической расправой и прямым текстом заявил, что разорит парк, причем в ближайшее время.

Через окна под потолком в помещение просачивается свет уличных фонарей, тускло мерцают зеленым указатели эвакуационных выходов, на западной стене павильона виднеется блеклый солнечный диск – светящийся логотип «Сальто-мортале». С каждой секундой мои глаза все лучше приноравливаются к темноте. Я начинаю различать аттракционы; окружающее пространство расширяется; предметы отделяются друг от друга, обретая очертания и объем.

Со своего прошлого посещения я неплохо помню топографию этого места. И, разумеется, не забыл о том, что мне было четко сказано не совать сюда свой нос.

Узнаю аттракционы. Прямо передо мной – «Кенгуриные скачки», рядом «Слоновья ферма» с плюшевыми автомобильчиками, высоченная «Эйфелева башня» для прыжков и прочие развлечения. Я по-прежнему не понимаю, как «Сальто-мортале» удается пускать посетителей на такие замечательные аттракционы совершенно бесплатно. В свете известных мне фактов это не что иное, как попытка поскорее обанкротить компанию – если только за предприятием не стоят люди, которые денег не считают. Ни тот ни другой вариант вероятным не выглядит.

Разумеется, я пока делаю только первые шаги на поприще незаконного проникновения на частную территорию. Но отмечаю, что как минимум обувь я выбрал удачно. Недорогие домашние туфли из немецкого супермаркета – яркие, нарядные и вдобавок на толстой мягкой подошве. Я ступаю совершенно беззвучно. Моя первая цель находится в восточном конце парка приключений: офисное крыло за скалодромом «Мартышки». Разумеется, я не надеюсь найти на рабочем столе директора отчет, с исчерпывающей точностью объясняющий, каким образом «Сальто-мортале» собирается добиться невероятного, получив прибыль от работы в убыток. Тем не менее хочется верить, что по окончании моей разведывательной операции я буду знать больше, чем до нее.

Обхожу «Мартышек», где царит полная тишина. Скалодром сделан из мягкого пластика, к тому же электропитание на ночь отключено – кто полезет на «скалу», когда не с кем состязаться?

В офисное крыло я поднимаюсь по короткой лесенке. На ее верхней площадке виднеется дверной проем, но нет ни двери, ни портьеры. За ним – что-то вроде вестибюля. Напротив входа – ряд окон, за которыми находится совещательная комната. Захожу в нее и осматриваюсь.

В центре по диагонали стоит длинный серый с белыми вставками офисный стол, в отдалении выстроились темно-синие пластиковые стулья. Другой мебели нет, если не считать флипчарт в углу. Я подхожу к нему, просматриваю исписанные листы.

Одна из страниц явно посвящена выбору обеда. Победила тайская еда, набрав четыре голоса; за бургер проголосовали трое. Продолжаю переворачивать страницы, пока не добираюсь до первого чистого листа. С минуту размышляю и возвращаюсь к предыдущей странице. Чем-то она привлекла мое внимание.

Вверху указан только что наступивший год. Ниже, в столбик, месяцы. Напротив текущего – января – стоит число 100. Напротив февраля – 0. Числа напротив следующих месяцев имеют знак минус:

Март – 100

Апрель – 200

Май – 300

И так далее по нарастающей вплоть до декабря (–1M).

Что бы эта таблица ни означала, она привлекает внимание по крайней мере четкостью и последовательностью. Я возвращаюсь в вестибюль.

Короткую стену справа украшает плакат с пейзажем национального заповедника, что выглядит несколько странно, поскольку персонал парка приключений, с которым мне уже довелось встретиться, мало похож на туристов-романтиков. В левой стене вижу две двери.

Первая не заперта и открывается, как все обычные двери, простым поворотом ручки. Помещение скорее напоминает склад, чем офисный кабинет. Чего тут только нет – от телевизионной панели в заводской коробке до овсяного печенья в оптовой упаковке.

С минуту я верчу головой, поражаясь, какими приземленными и лишенными фантазии оказались люди, которые так грубо со мной обошлись и теперь угрожают существованию моего парка. Судя по всему, следующее помещение, последнее из неосмотренных, и есть их мозговой центр.

Стол завален бумагами вперемешку с инструментами. На одной стопке документов валяются испачканные в машинном масле плоскогубцы, другую венчает одинокая грязная рабочая перчатка. Пары к ней не видно, во всяком случае, на первый взгляд. Как и отчетов, которые меня интересуют в первую очередь. Обойдя стол, я уже собираюсь приступить к более обстоятельным поискам, как вдруг меня охватывает, заставляя замереть, волна паники.

Во-первых, сердце у меня колотится так, что кроме него, я ничего не слышу.

Во-вторых, я зажег карманный фонарик, а ведь жалюзи опущены не на всех окнах.

Выключив его, я стараюсь успокоить дыхание. Но такое впечатление, что грохот внутри меня становится только громче. Я уже говорил, что промышленный шпионаж – не самая сильная моя сторона. Наконец стук сердца перестает походить на барабанный бой. Пытаясь понять, что меня так взволновало, и перемещаюсь к двери кабинета.

Направление верное, хотя бы потому, что со стороны игрового павильона доносится какой-то звук, и я понимаю, что уже слышал его раньше. Жду. Тишина. Бесшумно пересекаю вестибюль, останавливаюсь у дверного проема перед лесенкой и снова жду. Долго. Но звук все не повторяется. Застыв в дверном проеме, я обвожу глазами парк слева направо.

«Эйфелева башня», рядом, чуть пониже ее, «Кенгуриные скачки», плюшевые машинки-слоники и…

«Бобр».

Восемнадцатиметровый «Бобр» с его многочисленными аттракционами, среди которых огромная плюшевая плотина и надувной замок с батутом и горками, – жемчужина «Сальто-мортале». Гигантский зверь возлежит на брюхе в центре парка приключений, но с моей точки обзора выглядит всего лишь крупным грызуном, частично закрытым башней для прыжков. Зато мне видна его пасть. Огромные белые резцы поблескивают даже в полумраке. Но не они привлекают мое внимание.

На земле, под ними, что-то темнеет.

Оно не шевелится. Пасть бобра слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть, что именно он намеревается сожрать. Разумеется, «Бобру» из стали и пластика не оставили на ночь никакого корма, но создается впечатление, что сегодня ему есть чем перекусить. Едва оторвав взгляд от пасти, я краем глаза замечаю движение. Словно от лежащего под ней сплошного темного предмета отделяется часть. В следующий момент я понимаю, что произошло.

Это сползает с груди на пол рука. Рядом с рукой я уже различаю ковбойскую шляпу.

Сердце снова рвется из груди, в ушах гремит, как на обочине оживленной автомагистрали. Задача элементарная, переменных в уравнении мало: кто-то ранен и нуждается в помощи, а в такой ситуации неважно, в каком качестве я оказался на месте происшествия: страхового математика или кого-то еще (в том, что я вор, я и сам пока что не уверен). А поскольку больше никого поблизости не видно, помочь этому несчастному должен я. Решение уравнения очевидно.

Я бросаюсь вперед.

Чтобы добраться до «Бобра», приходится сделать довольно большой крюк, поскольку путь преграждают другие аттракционы. Шаги мои по-прежнему бесшумны. Наконец я обхожу одну из опор «Эйфелевой башни» и попадаю чуть ли не в пасть к «Бобру». Но, прежде чем оказаться между резцов у грызуна, я успеваю остановиться и даже отступить на шаг назад.

Наряд обитателя Дикого Запада мне знаком: ковбойские сапоги, джинсы, вышитая ковбойская рубашка-родео, и галстук-шнурок с блестящим орлом. Я знаю этого человека, знаю, как его зовут. Это владелец парка, в котором я сейчас нахожусь. Я встречался с ним, высказал ему все, что думаю о его манере ведения бизнеса, и настоятельно порекомендовал ее поменять. А главное, сказал при свидетелях, что не намерен отступать и буду отвечать на их агрессивные действия так, как сочту нужным. И сделаю все, что нужно, чтобы защитить свой парк приключений.

И вот этот человек неподвижно лежит передо мной. Не шевелится. Его глаза открыты. Рот – тоже. Но он не пуст. Из него торчит полуметровый пластмассовый рожок мороженого. Острый, вероятно, стальной конец рожка уходит глубоко в горло. Дурацкая мысль: похоже на неудачную рекламу мороженого. Я уже собираюсь сделать шаг – сам не знаю, вперед или назад, – когда сзади слышится истошный вопль:

– Убийца!

Крик доносится со стороны главного входа. Одновременно я замечаю бегущего человека.

Как много можно успеть за одно короткое мгновение. Я смотрю на лежащего у моих ног мужчину, краем глаза поглядываю на бегущего, узнаю это синее лицо и делаю вывод: ситуация складывается для меня неблагоприятно. Поворачиваюсь, чтобы броситься наутек, когда до меня доносится звук шагов с другой стороны.

– Полиция! Стоять!

Я продолжаю поворот и – наконец-то! – действительно срываюсь с места. Мчусь к черному ходу, через который вошел. Успеваю подумать о двух вещах: о балаклаве на голове и о грузовой авторампе, прислоненной к стене снаружи. Балаклаву я надел, чтобы скрыться от камер видеонаблюдения. Как нельзя кстати.

А рампа…

– Держи его! – слышится сзади, причем я уверен, что и этот голос мне знаком. – Убийца!

Добегаю до двери, толкаю ее и захлопываю за собой. И, не сбавляя ходу, хватаю рампу и пихаю между перилами погрузочной площадки и дверью. Это мне удается в последний момент, когда в дверь уже кто-то ломится. Изнутри колошматят, пытаясь ее разломать. Грохот усиливается, но голоса звучат все тише, так что слов уже не разобрать. Да мне и незачем. Ситуация однозначная, а вывод из нее безжалостен в своей очевидности: если меня схватят или хотя бы узнают, то отвечать мне придется не только за проникновение со взломом.

Я – убийца.

Девятью днями раньше

1

Морозный январский день. Бледный свет зимнего низкого солнца упал мне на лицо, когда я пересек пустую гостиную, открыл дверь и ступил на балкон. Холод радостно принял меня в свои объятия. Чистый снег мерцал и искрился, деревья в своих снежных уборах стояли неподвижно. Где-то вдалеке с грохотом проехала снегоочистительная машина. Я сделал глубокий вдох, скользя взглядом по знакомому пейзажу. Аккуратные кубики домов не оставляли сомнений в их исключительной энергоэффективности, рациональности архитектурных решений и оптимальном соотношении цены и качества в пересчете на квадратный метр. Да, так было всегда, и до настоящего момента я и сам добивался таких же показателей.

Это был мой последний день в Каннельмяки.

Руки чуть дрожали – просто от усталости, уговаривал я себя, после упаковки и перетаскивания бесчисленных вещей, их бесконечного перекладывания туда-сюда, беготни вверх и вниз по лестнице и попыток упихнуть невпихуемое в коробки, тюки и свертки. Но это была лишь часть правды. Шесть с небольшим месяцев назад меня вынудили уволиться из страховой компании, где я работал актуарием в отделе оценки рисков. Эта профессия мне нравится до сих пор, но я оказался в ситуации, когда пришлось выбирать: смириться с ежедневными издевательствами и понижением в должности или уйти по собственному желанию. Я выбрал второе. И почти сразу на меня свалилось наследство от скоропостижно скончавшегося брата: парк приключений. А вместе с ним и долги, которые братец наделал, связавшись с отъявленными бандитами. Дальше пошло-поехало и привело к трупу в морозильной камере, к тому, что я влюбился в искусство, а заодно и в художницу, был вынужден защищать парк от нечистоплотного инвестора и разнокалиберных уголовников, что, в свою очередь, повлекло появление новых трупов, воскрешение брата из мертвых и много что еще. И вот теперь я стоял на пороге обретения семьи – впервые со времен моего не слишком счастливого детства и одинокой юности.

Все произошло очень быстро. (Я знаю, многие произносят эту фразу после того, как совершили грандиозную ошибку – вложили все сбережения в акции производителя электромобилей или устроили по пьяни гонки на скоростной автостраде, – и чаще всего уже тогда, когда им может помочь разве что машина времени.) К счастью, я немного привык к тому, что многое в моей жизни происходит со скоростью метеора и к тому, что мне все чаще приходится принимать решение, когда поезд уже мчится на всех парах.

Мой метеор и по совместительству поезд зовется Лаура Хеланто.

Мы встретились с ней в парке приключений, где Лаура работала управляющей с тех пор, как вышла из тюрьмы, куда попала за соучастие в хитроумных финансовых махинациях своего бывшего парня. Быстро выяснилось, что должность управляющей для нее просто способ заработать на жизнь себе и дочке. А на самом деле Лаура Хеланто художница, и ее искусство оказывает на меня удивительное воздействие. Его нельзя сравнить ни с чем, что мне довелось испытать за свою жизнь, и оно не вписывается ни в какую известную мне математическую формулу. Дальше оказалось, что и сама Лаура Хеланто способна оказывать на меня воздействие, причем даже более сильное, чем ее искусство. И вот теперь появились свидетельства того, что и Лауре не чужды подобные мысли и чувства в отношении меня.

И все же…

Я снова глубоко вдохнул. Чистый зимний воздух обжигал горло и приятно освежал легкие, но не убирал ни дрожи в руках, ни тем более ее причины. Передо мной предстало все безрассудство того, что я затеял. Нет, я, конечно, не пошел по стопам Паскаля или Евклида, как когда-то собирался. Но сколько раз мы с моим котом Шопенгауэром поражались безрассудству и опрометчивости людей, их неосмотрительным, необдуманным поступкам, их решениям, корректность и целесообразность которых не просчитана загодя и не проверена многократно. А что же затеваю я сам?

Январь напомнил о себе. Несмотря на слепящее солнце, холод пронизывал: сначала одежду, потом кожу, потом пробирал до костей. Я еще раз окинул взглядом все, с чем мне предстояло попрощаться. Потом возвратился в дом, прошел по гулкому пустому помещению, тщательно затворил входную дверь и сел в грузовик, дожидавшийся меня во дворе.

Водитель оказался плотным молодым человеком с пухлыми руками, одетым, несмотря на зиму, в футболку с короткими рукавами. Он непрестанно приглаживал свои вьющиеся волосы, даже таская по лестнице вещи. Я дважды заставал его в ванной, где он, снеся по лестнице одни коробки и поднявшись за другими и еще не отдышавшись, приводил в порядок волосы перед зеркалом. Вообще-то, заказывая машину, я уже сообщил адрес доставки, но теперь, когда мы остановились на светофоре, водитель почему-то снова вернулся к этой теме.

– Херттониеми – классный район, – сказал он, взглянув на меня.

Это пробудило меня от задумчивости. Возможно, пустая болтовня, которую я вообще-то не очень люблю, отвлечет меня от невеселых раздумий и поднимет настроение.

– Мне он тоже нравится, – сказал я. – Отличное транспортное сообщение, качественное и оправданное по стоимости жилье, неплохая планировка квартир – все по линеечке и функционально. Да и стоимость недвижимости вряд ли упадет, а может, и подрастет как в средней, так и в долгосрочной перспективе.

Я перевел дух, поймал взгляд водителя и добавил:

– Разумеется, при условии, что макроэкономическая ситуация в целом останется прежней.

Водитель молчал. Затем с явным усилием оторвал взгляд от меня и посмотрел вперед на дорогу.

– Я, пожалуй, для начала выгружу коробки с книгами, – сказал он. – Скоро приедем.

Мы съехали с Итявяюля на кольцевую развязку, сделали по ней почти полный круг и в последний момент свернули в так называемый Старый город, затем – почти сразу налево, миновали супермаркет и парковку и двинулись направо по круто поворачивающей дороге. Наш короткий и малосодержательный разговор иссяк, мы молчали – то ли уже расслабились, то ли о районе Херттониеми сказать больше было нечего. Водитель, похоже, не нуждался в советах, как лучше проехать к нужному дому.

Дорога шла в горку. Мы добрались до самого верха, почти до конца дороги, свернули еще раз налево и, поднявшись по довольно круто забиравшему вверх проезду во дворе, остановились перед домом. Теперь мы находились в самой высокой точке этой части города, что одновременно означало – мы на месте.

Водитель заглушил двигатель.

Я открыл дверь, вышел на улицу, оказавшись посреди заснеженного двора, и в ту же минуту у меня исчезли сомнения в целесообразности этого предприятия.

И не только потому, что, взглянув наверх, я увидел на фоне темного вечернего неба знакомые окна на третьем этаже, излучающие тепло и уют. И не потому, что вспомнил, как ловко мне удалось реструктурировать задолженность Лауры Хеланто перед жилищным кооперативом за замену труб в квартире и согласовать с банком умеренную фиксированную ставку по долгосрочной ипотеке, которая, с учетом квартплаты, позволит нам не влезать в долги в будущем.

Нет.

Причина моего спокойствия заключалась в том, что произошло дальше.

Лаура Хеланто вышла из подъезда, открыла дверь, зафиксировала ее, накинув металлическую петельку на специальный столбик, и направилась в мою сторону. Чем ближе она подходила, тем яснее я понимал, что меняю не место жительства. И не просто перевожу вещи в новую квартиру (хоть мне и предстояло через минуту приступить к их перетаскиванию по каменным ступеням на третий этаж, стараясь не шуметь и избегать ударов по металлическим перилам, которые в ответ грохочут и долго вибрируют). Я меняю свою жизнь на лучшую, переезжаю в будущее.

Да, моя жизнь поменялась.

Я смотрел на Лауру Хеланто и испытывал такую же радость, какую излучала она. Мне нравились ее красота, ее волосы, похожие на разросшийся пышный куст, ее пытливый взгляд из-за дымчатых очков, немного ассиметричные пухлые губы и заметно угловатый подбородок, но больше всего – ее практическая сметка. Порой у меня складывалось впечатление, что она во всем на несколько шагов опережает меня, как будто читает мои мысли и заранее знает, что, когда и по какому поводу я подумаю. Неизвестно, заметила ли Лаура глобальные изменения в ходе моих мыслей, но слова она произнесла правильные:

– Добро пожаловать домой, Хенри.

Следующие полтора часа мы носили вещи. Водитель отлично поработал. Однако должен признать, что его короткая беседа с Лаурой Хеланто меня немного обеспокоила. Похоже, он так и не обрел полной ясности относительно Херттониеми, потому что пытался завести с Лаурой разговор об этом районе примерно в тех же выражениях, что ранее со мной. Они с Лаурой обменялись мнениями по данному вопросу, приводя аргументы скорее эмоционального, нежели логического порядка, но оба, казалось, остались довольны результатом дискуссии. Сразу по ее завершении водитель прошелся по квартире, но никоим образом не выразил готовности продолжить обсуждение предмета со мной. Напротив, он быстро захлопнул за собой дверь прямо у меня перед носом и, судя по частоте шагов, эхом отдающихся на лестничной площадке, стремительно скрылся с места событий.

С картиной – уравнением Гаусса, взятым в рамку, – я зашел в комнату, где Лаура уже расставляла мои книги в нашем общем книжном шкафу. В этот момент дочка Лауры, Туули, вышла из своей комнаты вместе с Шопенгауэром, и они присоединились к нашей компании. Тут я волновался зря. Похоже, Туули и Шопенгауэр легко сошлись друг с другом, и разница в возрасте не стала препятствием к их общению. Шопенгауэр отнесся к своей новой подруге с теплом и приязнью, хоть она и говорила гораздо больше, а двигалась несравненно быстрей, чем любое человеческое существо, которое коту доводилось встречать прежде.

Была ночь, Лаура уже крепко спала, прижавшись лбом к моему плечу, но ко мне сон никак не шел. В голове роились образы, и далеко не все из них были приятными. То за мной кто-то гнался, то я сам пытался утопить убитого мной бандита в темных водах небольшого озера, то из глубины подсознания возникал Пентти Осмала, старший следователь подразделения полиции Хельсинки по борьбе с организованной преступностью и экономическими преступлениями, подозревающий меня во всех смертных грехах. То вдруг мне являлся Юхани, мой брат, умерший, затем восставший из мертвых и попытавшийся сместить меня с должности директора парка приключений, а потом и вовсе куда-то пропавший. В памяти всплывали и другие события и ситуации последних месяцев, выпутаться из которых мне удалось только благодаря математике и еще чему-то трудно определимому – как я понял, люди в связи с этим обычно прибегают к слову «любовь».

Я слушал гул зимнего ветра в вентиляционных трубах и ровное, спокойное дыхание Лауры. Правая рука начала затекать, но мне не хотелось беспокоить жену. Мне вообще ничего не хотелось, и в первую очередь шевелиться. Нравилось просто лежать. Кошмары начали потихоньку рассеиваться, и вместо них явились более приятные воспоминания – наше первое свидание и все, что последовало за ним. Непрогнозируемые и неоправданные риски, с этим связанные, не казались мне теперь такими уж значимыми. С сегодняшнего дня, когда мы вместе распаковывали коробки и обустраивали наш общий дом, все изменилось. Потом и эти чудные картины куда-то исчезли, и я ощущал только исходящее от Лауры тепло.

Я вернулся домой – это была последняя мысль перед тем, как провалиться в сон. Да, я, наконец, достиг тихой гавани – в прямом и переносном смысле. (Разумеется, как математик, я даже в сумеречном полусонном состоянии все же понимал, что ничего нельзя утверждать со стопроцентной уверенностью: при страховании жизни, например, этот фактор всегда учитывается.)

Эта мысль согревала меня и была такой же осязаемой, такой же реальной, как и спящая рядом Лаура Хеланто.

Я в безопасности.

Мне больше ничто не угрожает.

2

– Родительское собрание начинается в шесть, – сказала Лаура. – И лучше, если ты придешь туда без четверти. Я и сама, разумеется, сходила бы, но у меня как раз в это время интервью и осмотр помещения в Отаниеми. Если я получу этот заказ, то на ближайшие полгода буду обеспечена работой.

Я повторил Лауре еще раз, что мне все совершенно понятно и что теперь мы семья, поэтому делим между собой семейные обязанности так, чтобы обоим было хорошо. И что Лауре незачем больше волноваться, с собранием все будет в полном порядке. Я хотел ей напомнить, что выпутывался и из худших передряг, когда эту мысль вытеснила другая, куда более здравая. Все это уже в прошлом и быльем поросло. Не надо обсуждать в семье дела, тем более, проблемы парка и даже поминать их всуе.

Лаура сидела за столом напротив меня, позвякивая ложечкой в большой желтой кружке утреннего кофе. На улице было еще темно. Туули ушла в школу несколько минут назад, а я собирался на работу в парк приключений. Наступил понедельник, что означало еженедельное утреннее совещание с сотрудниками, и я хотел убедиться, что подготовил все необходимые материалы. И мне следовало прийти в парк задолго до начала совещания.

Я встал из-за стола и принялся убирать посуду.

Заполнение посудомоечной машины – приятная математическая задача, позволяющая оптимизировать пространство и прикинуть наиболее эффективное расходование воды, равномерно, с аккуратными промежутками раскладывая посуду. Даже одна неверно поставленная миска, кастрюля или обычная тарелка может существенным образом повлиять на результат мойки. Я, конечно, не стал подробно расписывать процесс Лауре, когда объявил ей, что с этого момента беру на себя хозяйственные заботы – такой порядок устроил ее без лишних объяснений.

– Ну как тебе вообще? – спросила Лаура.

Я взглянул на нее через стол, над которым висел металлический колпак абажура. Вдали, за спиной Лауры, просыпался раскинувшийся на берегу район Арабианранта – полоска света на другой стороне залива тянулась по всей ширине окна. На Лауре были серые спортивные штаны и просторная голубая толстовка, на ногах – розовые шерстяные носки. Я был готов к выходу на работу – темные брюки, выглаженная белая рубашка и галстук в синюю и серую полоску.

– В каком смысле? – спросил я, пристраивая стаканы в аккуратный плотный ряд, но не забывая оставлять между ними необходимые зазоры.

Лаура взглянула на меня и улыбнулась.

– Даже не заметил? – сказала она. – Ты переехал.

– Это неоспоримый факт, – согласился я, раздвигая ножи и вилки в корзинке посудомоечной машины. – По-моему, это было очень удачное решение.

– Приятно слышать.

Общаясь с Лаурой Хеланто, я понял, что в таких случаях ожидают аналогичных встречных вопросов. В предшествующей жизни мне как-то не приходило в голову их задавать, потому что я не понимал, что потом делать с информацией о недавних поступках людей, которых я знал поверхностно, не говоря уж о людях вовсе незнакомых, и со сведениями о том, как они, что называется, поживают. Но с некоторых пор я заметил, что чувства и мнение Лауры Хеланто меня очень даже интересуют, поэтому спросил:

– Ну а ты как, какие впечатления?

Лаура проглотила свой кофе, – как мне показалось, быстрее обычного.

– Я тоже думаю, что это было весьма удачное решение, – ответила она и засмеялась, уж не знаю почему.

Лаура продолжала смотреть на меня. Я с удовольствием и дальше продолжил бы эту беседу, но меня отвлекали размышления о том, как правильнее расставить в посудомойке пластиковые контейнеры, и еще мне казалось, что секундная стрелка настенных часов подталкивает меня к дверям.

– Мы, разумеется, и раньше это обсуждали, но… – сказала она, помедлив. – Все, что произошло… Я очень надеюсь, что с этого момента все станет… как-то безопаснее… Вернее, все будет безопасно.

Ну да, я понял, что имеет в виду Лаура.

– Парк приключений пережил тяжелые времена, – произнес я. – Но все уже позади: работа идет, у всех прилив энтузиазма. Количество посетителей стабилизировалось, финансовый оборот тоже. Вскоре мы сможем подумать о новых инвестициях. К тому же теперь все мы здесь, вместе, – ты, Туули, я. На жизнь у нас уходит не очень много денег, да и вообще расходы умеренные. Залог нашей материальной стабильности – разумное и долгосрочное планирование семейного бюджета и его исполнение. Как страховой математик, я не могу ничего гарантировать стопроцентно, за исключением, разумеется, очевидного, но мне кажется, что наш так называемый запас прочности не просто достаточный, а имеет тенденцию к росту.

Лаура задумалась. А потом улыбнулась.

– Спасибо, Хенри, – сказала она и протянула мне свою кружку из-под кофе.

Я поставил кружку в машину на заранее приготовленное для нее место. Затем включил посудомойку и после краткого проявления нежности отправился в парк приключений.

Мне предстояло освоить новый путь на работу. Я проехал на метро до станции Итякескус, где планировал пересесть на автобус, что, конечно, и сделал. Но автобус, на котором успел бы прибыть в парк до начала рабочего дня, все-таки пропустил. Я не привык опаздывать, тем не менее постарался получить удовольствие от новых пейзажей и неспешного северного рассвета за окном, успокоив себя тем, что маршрут мне незнаком и всегда полезно посмотреть на что-то новое.

Наконец я вышел из автобуса и быстрым шагом двинулся вперед. Дело было не только в том, что приходилось торопиться на собрание, и не в десятиградусном морозе со свежим северо-западным ветром. А в том, что перед этим я брал отгул, так что меня не было на работе с середины пятницы, в то время как обычно я наведывался в парк даже в субботу и воскресенье. Но я не был в парке так долго не только из-за переезда к Лауре Хеланто. Просто, как выяснилось некоторое время назад, все сотрудники неплохо справлялись со своими непосредственными обязанностями, более того, они уже не боялись брать на себя ответственность и за другие вещи. В какой-то момент, примерно тремя неделями раньше, я понял, что парк функционирует как надо даже без моего неусыпного надзора. Все работает как часы, многие вопросы решаются без моего участия, люди трудятся не за страх, а за совесть, и мне даже пришла мысль, что пора подумать о повышении им зарплаты – как только позволит финансовая ситуация.

Я перешел дорогу и продолжил путь через засыпанную снегом парковку. Дойдя до входа, обернулся и посмотрел назад. «Странно, почему я оглянулся», – мелькнула мысль. Потом я сообразил, что привычка постоянно оборачиваться выработалась у меня в то время, когда мне приходилось опасаться за свое здоровье и даже жизнь. Я еще раз окинул взглядом автостоянку, констатировал про себя, что она пуста, как это обычно бывает в понедельник днем, открыл дверь своим ключом и вошел.

Пока я обходил поезд «Варан», «Клубничный лабиринт», «Пончик» и прочие до мелочей знакомые аттракционы, мои ноздри приятно щекотал запах свежих булочек и кофе. Наше самое новое и масштабное приобретение – «Прыжок лося» – гордо возвышалось посреди парка. Рога лося поднимались на высоту башни для прыжков, а темные бока поблескивали, как борта небольшого корабля. Куда бы ни падал взгляд – будь то оборудование, пол, стены или что-то еще, – все сверкало чистотой. Я с благодарностью подумал о Кристиане, который теперь отвечал за организацию уборки и санитарное состояние. Павильон благоухал чистотой, чем, вероятно, отчасти объяснялось, почему ароматы, доносившиеся из «Кренделька», казались такими аппетитными.

До начала утреннего совещания оставалось несколько минут. Я вошел к себе в кабинет, включил компьютер, нашел нужные документы и отчеты и отправил их на принтер. Глянул в окно со своего второго этажа, поправил галстук, взял бумаги и отправился в комнату для совещаний.

Совещательная у нас была новая, она появилась по инициативе Кристиана. Из множества его предложений по реконструкции и улучшению всего подряд это выделялось своей реалистичностью. Кристиан собственноручно соорудил перегородки, отделившие новое помещение от склада. Наш директор по маркетингу Минтту К взяла на себя дизайн интерьера, в котором отдала предпочтение сверкающим белым поверхностям и черной коже. В двух углах она распорядилась поставить блестящие столбы из черного пластика, именовавшиеся скульптурами. Похожие помещения я видел в футуристическом фильме ужасов, который мне довелось посмотреть несколько лет назад из-за сбоя в системе продажи билетов.

Все уже давно сидели за длинным белым столом: Кристиан и Минтту К, ответственный за охрану парка Эса, аниматор Самппа, а также повар и заведующая кафе «Кренделек» Йоханна. Я пододвинул стул и сел во главе стола. Все взоры устремились на меня, затем переместились на стопку бумаг, которую я положил перед собой, и снова вернулись ко мне. Тишина стояла непривычная.

Я посмотрел на документы на столе и сообразил, что, открыв отчет, сразу распечатал его и принес сюда, не успев даже просмотреть.

На первой странице были приведены сведения о количестве посетителей, выручке от билетов и прочих доходах. Не успел я огласить все данные из отчета, как все замеченное мной утром – большая, покрытая снегом парковка и стерильная чистота в парке, на которую я, сам не знаю почему, обратил внимание, как и на многократно усиленные запахи из кафе, – все это вдруг сложилось в ясную картину.

Точнее, в ясную картину чего-то совершенно непонятного.

– Что случилось? – спросил я.

Посмотрел по очереди на каждого из сидевших за столом. Эса глядел перед собой, как часовой на посту, на столе перед ним лежала черная папка с эмблемой Корпуса морской пехоты США. Самппе почему-то срочно понадобилось заняться укладкой собранных в конский хвост волос, после чего он переключился на фенечки на запястье, число которых за последнее время заметно увеличилось. Йоханна взгляд не отвела, но прочитать ее мысли он никогда не позволял, – возможно, этот загадочный взгляд сфинкса выработался у нее за время долгой отсидки в тюрьме. Минтту К сидела ко мне ближе всех, но ее лица я практически не видел: она ухитрилась погрузить его почти целиком в огромную кружку. Поскольку окон в помещении не было, я предположил, что густой аромат спиртосодержащего средства для мытья окон долетает до моих ноздрей как раз из этой бездонной емкости.

– Число посетителей резко сократилось, – сказал я и снова взглянул на цифры. – Выручка от продажи билетов составила всего пятнадцать процентов по сравнению с обычными выходными. Выручка кафе – десятая часть от обычной. Что у нас произошло?

– Не у нас, – произнес Эса.

– Не у нас, – повторил Кристиан.

– Хорошо, – сказал я. – Что произошло и где?

– В «Сальто-мортале», – отозвался Эса.

«Сальто-мортале» – наш новый конкурент, о котором я знал очень мало. Именно туда ушел Мой брат Юхани из нашего парка, но спустя три недели снова куда-то пропал. В общем о «Сальто-мортале» мне было известно всего два факта: международный союз парков приключений не принял «Сальто-мортале» в свои ряды, но при этом никак не обосновал свое решение. Кроме того, я знал, где находится «Сальто-мортале». Новый сверкающий павильон расположился на окраине города в точке, диаметрально противоположной нашему парку.

– И что они натворили? – спросил я.

– Открылись в пятницу, начали с большого шоу по радио, бесплатного входа и бесплатных хот-догов – обычных, вегетарианских и веганских, – сказала Минтту К. По утрам ее голос напоминал рычание простуженного льва, а изо рта несло ментоловыми сигаретами, даже когда она не курила. – В субботу – Аку Хирвиниеми, четыре представления, все самые смешные персонажи. Аку отвалили за участие сто косых, посетителям – опять бесплатные хот-доги: обычные, вегетарианские и веганские. И снова бесплатный вход. В воскресенье – Анна Абреу, но туда мелких одних не пускали. На аттракционы с Анной пускали папаш в зависимости от числа спиногрызов, которых они приволокли. Один аттракцион на одного папашу с одним отпрыском. Мужики собирали этих желторотых по всему Эспоо, да и не только. Один деятель просто подъехал к горке, где мелкие катались на ватрушках, набрал полный кузов и отвез их в парк. Вход бесплатный. Хот-доги бесплатные. Обычные, вегетарианские и веганские.

Минтту К жадно отхлебнула из своей кружки – от долгой речи у нее явно пересохло в горле.

– Ну… – начал я. – Это ведь, наверное, ненадолго.

– Нам сосисок не хватило, – прервала меня Йоханна. – «Сальто-мортале» скупил все сосиски. Они на этой неделе собираются наварить сосисок и накормить половину Финляндии.

– Если речь только об этой неделе…

– Они собираются развить долгосрочное наступление и активно действовать на флангах, захватывая новые территории, – сказал Эса. – Это подтверждается данными разведки. На соседнем участке уже приступили к подготовке позиций. Неужели они решились бы на такой шаг, если бы не были уверены в превосходстве своих резервов и своей выносливости?

– Не думаю, что речь идет о… – начал было я, но меня снова перебили.

– И они уже объявили, – сказала Минтту К, – что продлевают акцию на бесплатный вход.

– Мне пора идти открывать парк, – сказал Кристиан, решительно встав со стула и заодно продемонстрировав всем накачанные мышцы. – Я продам билеты первым посетителям и вернусь. У меня есть идея.

Я взглянул на часы в телефоне. Кристиан совершенно прав – уж не знаю почему, но время пролетело незаметно. Я снова перелистал отчет по продажам, числу посетителей и прочим показателям. Да, они вызывали вопросы, но вопросы не только к нашему парку.

– Никто не может предоставлять бесплатный вход и хот-доги до бесконечности…

Минтту К покачала головой.

– Разумеется, не до бесконечности, мой сладкий. Достаточно дождаться, чтобы мы закрылись. Тогда они останутся единственным парком приключений в городе и смогут задрать цены до небес.

Мысль Минтту К, возможно, сформулировала несколько иначе, чем сделал бы я, но сути это не меняло: разумеется, она права. В совещательной комнате второй раз за утро повисла тишина.

– Стратегия обороны и наступления в общих чертах, – сказал Эса и со значением потряс черной папкой в мою сторону. – На суше, на море и в воздухе. Обновленная и актуальная на шесть часов сегодняшнего утра.

Я не знал, что держит Эса в черной папке Корпуса морской пехоты США, но особого желания ознакомиться с ее содержимым не испытывал.

– Спасибо, Эса, – сказал я. – Прежде чем мы приступим…

– Сдерживать эмоции, – сказал Самппа, – это ошибка номер один.

– Полагаю…

– Вместо того чтобы подавлять в себе эмоции, которые порождает угрожающая ситуация, нам нужно создать пространство, где каждый сможет их выплеснуть.

– Мобилизацию можно провести в сжатые сроки, – сказал Эса.

– Сосисок нет, – резюмировала Йоханна. – Рыбных палочек и фрикаделек осталось по чуть-чуть. По той же причине.

– Диалог, диалог, диалог, – сказал Самппа, произнося каждое слово все с большим нажимом. – Что чувствую Я, что чувствуешь ТЫ. И как результат – что чувствуем МЫ, все вместе.

– Упреждающий удар, к сожалению, уже невозможен, – печально констатировал Эса. – Только бомбардировки и артподготовка.

– На очереди кофе, – продолжила Йоханна. – А если мамаши и папаши останутся без кофе… Дальше отступать будет некуда.

Самппа покачал головой.

– В этом есть что-то постыдное.…

Я поднял руку, чтобы несколько снизить накал страстей, выразив озабоченность и одновременно подчеркнув, что нам следует продолжать наблюдать за ситуацией и серьезно взвесить вероятность того, что она и дальше будет развиваться таким же образом. Но, может быть, динамика изменится и у нас, возможно уже в ближайшее дни, число посетителей снова начнет расти. Но я не успел вымолвить ни слова, когда в совещательную комнату вернулся Кристиан. Дышал он тяжело, словно белая облегающая футболка сдавила ему грудь. И, судя по выражению лица, не только она.

– Никого, – выдохнул он и потряс головой, как будто сам себе не верил. – Ни одного человека.

Кристиан выдержал секундную паузу, словно выжидая, когда внутри у него погаснет последний уголек надежды.

– И у меня больше нет идей.

К концу дня можно было констатировать, что этот понедельник стал для парка историческим – к нам не пришло ни единого посетителя и ничто не предвещало, что в будущем ситуация улучшится. Кроме того, не названный мне менеджер по продаже наружной рекламы рассказал Минтту К, что троюродный брат знакомого монтажника оборудования по секрету сообщил ему о предстоящей в следующие выходные в «Сальто-мортале» акции – посетителей будут бесплатно катать на вертолете. Хоть никто не мог поручиться за достоверность информации, но я не сомневался, что так оно и будет. Это говорило о многом, и в первую очередь о масштабах инвестиций, на которые готовы были пойти наши конкуренты.

Я еще раз произвел те же расчеты, что после утреннего совещания. Сначала оно проходило довольно нервно, а потом все словно оцепенели. Результаты вычислений не обнадеживали. Мы по-прежнему зависели от ежедневной выручки: подушка безопасности, которую я пытался сформировать, все еще оставалась слишком тощей. Что, в свою очередь, не давало возможностей для серьезного маркетингового маневра. Рекламные кампании с бесплатными заманухами стали бы для парка выстрелом в ногу и лишь приблизили бы наш крах. Опираясь на одни только цифры, я совершенно не понимал, чем мы можем ответить конкурентам, которые не просто пускают посетителей в свой парк бесплатно, но еще и кормят за свой счет, катают на вертолете и развлекают, приглашая популярных комиков.

Даже после всего услышанного о «Сальто-мортале» я по-прежнему практически ничего не знал об этом парке приключений. Ничего, что хоть как-то объясняло бы столь щедрую презентацию проекта, сравнимую по затратам разве что с запуском космического корабля.

Я поднялся со стула, подошел к окну и глянул вниз.

За день снежок покрыл тонким одеялом теперь уже погруженную в сумерки пустынную парковку перед входом. Белизна свежего снега еще больше подчеркивала наступившее запустение. Чем дольше я смотрел в окно, тем сильнее охватывало меня чувство, что мой парк приключений одиноко парит в темноте.

В течение дня я переговорил с глазу на глаз с каждым из сотрудников. Все они выразили озабоченность и готовность бороться за наше выживание. По сравнению с теми временами, когда я только возглавил парк, это был большой прогресс. Не говоря уже о ситуации, сложившейся из-за сокращения бюджета, на которое я в свое время вынужден был пойти. Мягко говоря, тогда я столкнулся с самым настоящим сопротивлением. Но когда мы выяснили отношения и совместными усилиями преодолели трудности, все изменилось.

Теперь «Заходи, здесь весело» – наш общий парк, наше общее дело.

Об этом сегодня сказали все – кто-то решительно, кто-то более сдержанно. Эса, пожалуй, был самым откровенным, предложив легкое минирование и торпедные удары через тайные подкопы. Самппа настаивал на том, чтобы ему позволили проникнуть в наши страхи; дать выход истерике очень важно, сказал он, но в то же время отметил, что понимает наше стремление держать в столь серьезной ситуации чувства под контролем. Мнения Минтту К и Йоханны разделились между двумя вышеописанными позициями.

Но даже после десятков вычислений и мучительных размышлений я так и не придумал, как нам, даже объединив усилия, предпринять нечто подобное тому, что позволил себе наш конкурент. Не говоря уж о том, чтобы его превзойти.

Каждая мысль в конечном счете вела в тупик, каждая соломинка, за которую я цеплялся, оказывалась тяжелым якорем, который тянет на дно. В итоге я решил взглянуть на готовое решение. Просто как сторонний наблюдатель.

«Сальто-мортале».

За окном кружился легкий снежок.

Мои размышления прервал звонок телефона.

Родительское собрание проходило в школьной столовой. Я еще не успел до конца отдышаться, когда сел, одновременно снимая куртку: идти пешком от станции метро к начальной школе на площади Эрятори по свежевыпавшему мягкому снегу оказалось немного труднее и заняло больше времени, чем я рассчитывал. К тому же маршрут был для меня новым, как и сама школа, в которой я, разумеется, никогда не бывал. Так что прийти за пятнадцать минут до начала собрания, как советовала Лаура, у меня не получилось и я явился в тот самый момент, когда начала выступать заместитель директора – черноволосая дама в блейзере, синий цвет которого напомнил мне неизменную верхнюю полоску в текстовом редакторе Microsoft Word. Заместитель директора приветствовала родителей и рассказала о событиях текущего полугодия.

Вскоре я заметил, что сосредоточен на родительском собрании не в полной мере. Мне то и дело казалось, что я еще не в школе, а только еду сюда из парка приключений. Я постарался отрешиться от рабочих проблем и сконцентрироваться на школьных делах, поскольку был тут представителем Туули и Лауры Хеланто и хотел наилучшим образом выступить в этой роли.

Продолжая слушать, я осторожно осмотрелся. Папы и мамы были представлены на собрании примерно в равном соотношении. Разумеется, я никого тут не знал, поэтому сильно удивился, когда темноволосый мужчина в молодежном худи, встретившись со мной взглядом, широко улыбнулся и приветственно поднял руку. Я был уверен практически на сто процентов, что никогда в жизни не встречал этого человека, но он всем своим видом показывал, что прекрасно знает, кто я такой. Я кивнул в ответ и вяло помахал рукой. Почему-то мужчина оценил мой жест так высоко, что показал мне поднятый большой палец. Я отвернулся и осмотрел другую половину собравшихся. И тут же поймал на себе еще один взгляд. На этот раз выдавить улыбку я не смог. Смотревший на меня был светловолос и широкоплеч, спортивного телосложения, по-видимому, физически крепок. Прежде чем я успел задуматься, как мне следует ответить, он отвернулся в сторону выступающей.

Я сделал то же самое. Заместитель директора вроде бы заканчивала свою речь. В переднем ряду кто-то резко вскочил с места и повернулся к публике. Мужчина лет сорока с внушительной бородой. Он представился как Танели, председатель родительского комитета, и принялся рассказывать о Париже. Я догадался, что речь идет о столице Франции, но не понял, откуда взялась эта тема. Видимо, что-то произошло, пока я переглядывался с другими родителями. По-видимому, я пропустил какое-то вступление или объяснение.

Бородач был мастак трепать языком, это следовало признать. Он красочно описывал парижские достопримечательности. В какой-то момент стало похоже на рекламу туристической фирмы, но затем он перешел на более серьезный тон и, понизив голос, начал объяснять, как важно, чтобы дети смогли сами все увидеть, потому что подобный опыт на порядок усиливает тягу к знаниям. Без сомнения, он употребил математический термин в образном смысле, так что я не взялся бы с ним спорить, хотя и не понимал, каким образом Париж связан со школьной столовой в хельсинкском районе Херттониеми. Затем мужчина обратился с вопросом к публике, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, чего он хочет. Вопрос был одновременно таким очевидным и неожиданным, что мне ничего не оставалось, как автоматически поднять руку, уже второй раз за столь короткое время.

– Я могу помочь с расчетами, – сказал я честно. – Я страховой математик.

Поскольку я сидел на самом заднем ряду, то увидел, как собравшиеся родители дружно обернулись и воззрились на меня.

– Великолепно, – воскликнул бородатый Танели с другого конца столовой. – Вот у нас и сформировалась рабочая группа. Собираемся в начале следующей недели.

Вторая половина собрания была посвящена ответам на вопросы родителей. Помимо заместителя директора в столовой присутствовала очень молодая классная руководительница, которую я мог бы принять за ученицу. Тем не менее она бойко отвечала на вопросы и реплики родителей, даже на такие, которые явно выходили за рамки установленных фактов. И, в отличие от некоторых папаш и мамаш, не теряла самообладания. Наконец заместитель директора, открывшая собрание, сама же его и закрыла.

Я встал и направился к передним рядам, чтобы получить у мужчины по имени Танели дополнительную информацию и спросить, какая именно помощь ему нужна в решении проблем с расчетами, когда кто-то опустил руку мне на плечо.

– Хенри, не так ли?

Темноволосый мужчина в худи снова улыбнулся.

– Да, Хенри, – подтвердил я.

– Сами, – сказал мужчина и протянул руку.

Мы скрепили знакомство рукопожатием.

– Моя дочка, Элла, – подруга Туули. Они много общаются. Классно, что ты сразу включился в работу.

Сначала я не понял, что имеет в виду Сами, но потом решил, что он, видимо, подразумевает сегодняшнее мероприятие, родительское собрание и то, что я пришел сюда вместо Лауры Хеланто. Это было важно и для меня самого.

– Да, рад включиться в работу, – согласился я.

– Наверняка тебе понравится, – кивнул Сами.

У него были глубоко посаженные карие глаза и пухлые щеки с небольшими ямочками. Эта комбинация стала возможной благодаря сочетанию широких скул и общей полноты, которая не обошла и лица, сровняв углы и смягчив общий облик. Сами все еще улыбался и собирался что-то сказать, как вдруг резко повернул голову.

– Туукка, – позвал Сами, – иди, поздоровайся с Хенри.

Я проследил за взглядом Сами. Похоже, Туукка и был тем светловолосым викингом, с которым я уже успел обменяться взглядами. Туукка протянул мне руку еще быстрее, чем Сами.

– Только не ведись на все, что тебе будет навешивать на уши Танели, – сказал Туукка.

– Почему? – спросил я.

Вокруг нас началось движение; многие родители уже встали со своих мест.

– Туукка у нас любит пошутить. Танели – рекламщик, а Туукка – специалист по продажам. Он уверен: все, что он продает, должно соответствовать обещаниям Танели, – сказал Сами, а Туукка почти незаметно кивнул в знак согласия. – Сам-то я изучал социальную антропологию.

– А я…

– Страховой математик, – сказал Сами. – Звучит солидно.

Сами засмеялся, снова опустил руку мне на плечо, и тут я осознал, что мы стоим почти вплотную друг к другу.

– Прости, это было необходимо.

– Что?..

Сами перестал смеяться.

– У нас тут такой неофициальный Dads Club[1], – сказал Сами. – Поскольку наши дети проводят вместе много времени, играют, и все такое. С этого все и началось, как говорится. Так что вливайся в коллектив.

Я опять не понял, что Сами имеет в виду, и снова заметил, что мне пора обсудить математические проблемы с Танели, тем более что тот как раз направился к нам. Каштановая борода с рыжими подпалинами вблизи выглядела еще более внушительно. У Танели были голубые, слегка навыкате глаза и пучок рыжеватых вьющихся волос на макушке. Если сравнивать с бородой, то на голове у него волос считай что не было. Танели тоже пожелал пожать мне руку.

– Добро пожаловать в нашу компанию, – сказал он. – Мы стараемся дарить нашим детям незабываемые впечатления.

– Я уже рассказал про наш Dads Club, – сообщил Сами.

– Рад пополнению нашего коллектива, – отозвался Танели, посмотрев мне в глаза долгим и, пожалуй, несколько интимным взглядом. – Наверное, стоит предупредить, что мы тут, в самом сердце Херттониеми, пожалуй, немножко странные. Кто-то называет нас хипстерами, кто-то бузотерами, некоторые – прибабахнутыми, но как по мне – нам просто нравится тусить вместе. И цели благие, как вот сейчас, например.

Не сказать, что я вполне его понял. Но в новую тему решил не углубляться, предпочитая вернуться к первоначальной.

– И в чем же заключается… – начал было я, но не успел договорить.

– Лыжи и бег трусцой, йога, купание в проруби, – принялся перечислять Туукка, и в его голосе появились нотки нетерпения, как будто он, не откладывая, сию минуту собирался заняться всеми этими увлекательными вещами. – Ну, это сейчас, зимой. Летом – футбол, стритбол, пляжный волейбол. И это как минимум.

– У нас тут очень дружная компания, – добавил Сами, – и правда очень много таких совместных занятий.

– В общем, есть кое-какие мыслишки насчет того, как все это дело профинансировать, во всяком случае, на начальном этапе, – сказал Танели. – Давай встретимся на следующей неделе вдвоем, скажем, перед обсуждением поездки в Париж. Кстати, насчет Парижа мне тут пришло в голову…

В руке у Танели появился смартфон.

– Я тебя добавлю в нашу группу в Вотсапе, – продолжал Танели. – Там и потолкуем о бюджете.

Ситуация развивалась стремительнее, чем мне хотелось бы, но я сказал себе, что обещал Лауре помощь, а не просто формальное представительство. Я назвал Танели номер телефона и заметил, что Сами тоже записал его в свой смартфон.

– Так, добавил тебя в нашу группу, Dads Club, – сообщил Сами. – Не удивляйся, если получишь сообщение или приглашение прямо сегодня вечером, и уж во всяком случае, не позднее завтрашнего утра. Мы все тут живем в сотнях метров друг от друга – дети выходят погулять или чем-нибудь заняться, и мы с ними. Туукка уже сказал, что мы часто вместе играем. Но у нас бывают и свои мероприятия – пицца-вечеринки, походы на спортивные матчи, обсуждение книг. Осенью мы ездим на сбор овощей.

– С лыжами у тебя как – классический или коньковый ход? – спросил Туукка.

– Что?.. – услышал я собственный голос.

Такой допрос был совершенно не в моем вкусе. Переключаясь с темы на тему, я оказался совершенно сбит с толку.

– Йога? – спросил Туукка.

– Туукка обалденно преподает йогу, – кивнул Танели.

– Нет, вообще-то я не занимаюсь… Я присоединился, потому что я математик…

– Так, все понятно, – воскликнул Сами, поворачиваясь к Туукке и Танели. – У нас в выходные день граффити. Туули тоже придет, Элла мне говорила. То есть соберется весь клуб в полном составе. А что, если нам вместо турнира по большому теннису, который у нас что-то подвис, провести турнир по пинг-понгу?

– Точно! – воскликнул Туукка.

– Game is on[2], – поддержал его Танели.

– Я выложу правила участия в турнире, чтобы и Хенри с ними ознакомился, – сказал Сами и с поразительной ловкостью принялся тыкать пальцами в телефон. – Приступим в полдесятого, когда начнется вся эта тема с граффити, да? Ну и отлично! Так. Теперь вы все знаете место, время, правила, участников, турнирная таблица тоже тут. Супер!

Я решил не обращать внимания на спонтанные восклицания Сами – если возникнет необходимость, в чем я лично очень сомневался, к ним можно будет вернуться позднее, – и попытался еще раз выяснить у Танели, какое отношение мои знания в области математики имеют к столице Франции.

– Так вот насчет Парижа, – начал я. – Если я правильно понял, речь идет о какой-то совместной поездке в Париж.

– Культурное мероприятие для детей, – кивнул Танели. – Мы хотим организовать им незабываемое путешествие, из серии, так сказать, once in a lifetime[3].

– И вы составляете бюджет…

– Составим, когда деньжат на него подсоберем. На данном этапе мы надеемся, что кто-нибудь нам их подкинет, – сказал Танели. – Пополнит кассу. Ну, и нужно составить такой бюджет, чтобы через год можно было поехать.

Я подумал секунду.

– Относительно бюджета… А сколько в кассе денег на текущий момент?

– С прошлой весны мы провели уже три небольших мероприятия – две мини-ярмарки и одну лотерею, – ответил Танели. – Начальный капитал составляет тысячу девятьсот евро.

Я подумал еще несколько мгновений.

– Учительница говорила, что в классе двадцать девять учеников, – сказал я. – Самый дешевый билет на одного ребенка стоит порядка двухсот пятидесяти евро, самый бюджетный отель – вероятно, от ста евро за ночь. И вряд ли в Париж имеет смысл лететь с одной ночевкой. Предположим, мы планируем самую короткую поездку, то есть минимум с двумя ночевками. Тогда общий бюджет, не считая питания, транспорта, билетов в музеи и прочих необходимых расходов составит, если быть точным, тринадцать тысяч пятьдесят евро. Если вычесть имеющийся в кассе начальный капитал, дефицит бюджета на данный момент составляет в общей сложности одиннадцать тысяч сто пятьдесят евро. Если исходить из того, что недостача будет покрываться проведением упомянутых лотерей и ярмарок с указанной периодичностью, то в этом году необходимо провести восемнадцать ярмарок. Я, разумеется, округляю.

Мужчины посмотрели друг на друга, потом на меня. Я объяснил, что расчеты носят достаточно грубый и приблизительный характер и отметил, что сбор средств путем проведения школьных ярмарок раз в две недели мне представляется крайне неэффективным. Более того, такая периодичность может оказаться контрпродуктивной. Я подчеркнул, что следует понимать, на каком шатком основании пока что базируется проект, и что привлечение к нему дополнительных исполнителей – я подразумевал, разумеется, себя, – на данном этапе не представляется оправданным. Как ни странно, Танели стал улыбаться, Сами тоже засветился улыбкой, а Туукка едва заметно кивнул.

– Великолепно, – сказал Сами. – Наконец-то нашелся подходящий человек, который воплотит эти мечты в жизнь.

– Это действительно будет событие из серии once in a lifetime, – поддержал его Танели.

Туукка ничего не сказал. Только смотрел на меня не моргая.

4

– Прекрасно, просто прекрасно! – воскликнула Лаура Хеланто, войдя в прихожую и снимая куртку. – Место замечательное, им понравились мои эскизы, все прошло даже лучше, чем я ожидала. В начале следующей недели они сообщат, получу ли я эту работу. А как прошел твой день? Первый день семейного человека, как ты сам сказал утром?

Я успел подготовиться к этому моменту и не забыл своего утреннего решения не говорить дома о работе, не приносить сюда, в это жизненное пространство, дел, которые к нему не относятся. Радость и энтузиазм в голосе Лауры заставили меня снова задуматься, какими новостями с ней стоит поделиться. Я встал с дивана в гостиной, прошел мимо закрытой двери в комнату Туули и у вешалки в прихожей обнял Лауру Хеланто – с холодными щеками, но в целом теплую. Должен признать, что эти объятия были лучшим из того, что принес мне сегодняшний день.

– Суматошный денек, – сказал я честно, – но на родительское собрание я успел.

Лаура стояла вплотную ко мне, я чувствовал ее дыхание, когда она говорила.

– И что было на собрании?

– Я пообещал сделать кое-какие расчеты. В связи с возможной поездкой в Париж.

– Ого! – воскликнула Лаура. Мне показалось, что она удивлена. – Про поездку когда-то был разговор, но я думала, это пустая болтовня. Похоже, они сумели где-то раздобыть денег.

Я ничего не ответил.

– Не ожидала, честно говоря, – сказала Лаура, помедлив.

– Чего?

– Что ты так сразу… Примешь такое активное участие.

– С удовольствием приму, – ответил я, вдыхая запах волос и кожи Лауры, который притягивал меня все больше и больше.

В тот момент я и представить себе не мог, что после всех событий богатого на неожиданности дня самый большой сюрприз у меня еще впереди.

Это произошло за ужином.

Пока остальные члены семьи сидели за столом, Шопенгауэр устроился в укромном уголке на полу между кухонными шкафчиками и стеной. Он выглядел довольным, что может спокойно и, главное, без посторонних глаз поесть. Туули, в свою очередь, выглядела довольной, что я подружился с папами ее подруг. Судя по всему, сыграло свою роль и мое намерение пойти с ними на день граффити в субботу. Я на это мероприятие не записывался, но меня зарегистрировали Туули с Эллой при участии Сами. Такой поворот событий привел Лауру в полный восторг, чего я совершенно не ожидал. Мне вдруг пришло в голову, что семейная жизнь – это и есть участие в бесполезных занятиях, сопряженных с разными неудобствами, чего раньше я бессознательно или вполне осознанно избегал.

Однако все оказалось не так просто.

Данный, сам по себе обыденный совместный ужин заставил меня почувствовать и заметить нечто, о существовании чего я раньше не предполагал. Когда я увидел радость Лауры и услышал смех Туули, то почувствовал, как внутри у меня поднимается какое-то новое, неведомое теплое чувство – смесь счастья, гордости и торжества от того, что все мы вместе. Мы сидели за одним столом, даже Шопенгауэр расположился неподалеку и занялся вечерним умыванием. Мягкий свет из-под знакомого абажура согревал нас, словно наше собственное маленькое солнце, поа за окном завывал зимний ветер. С математической точки зрения то, что я сейчас скажу, не выдерживает никакой критики, тем не менее этот момент многократно окупил все неприятности уходящего дня. Позже, когда я прибрался, загрузил посудомоечную машину, протер обеденный стол, столешницу и раковину салфеткой, увлажненной рекомендованным в инструкции количеством моющего средства, – да, именно в таком порядке! – я понял, возможно, яснее, чем когда-либо прежде: если я правильно рассчитал все факторы с достаточным количеством переменных, то мне досталось то, чего ищут и к чему стремятся практически все люди, которых я знаю. Мне выпало счастье.

Потом я долго лежал с открытыми глазами рядом с уснувшей Лаурой.

Так вот они какие, эти самые отношения между людьми, с вытекающими из этих отношений сложностями.

Я был мужем лишь в течение полутора суток и за этот короткий период успел оказаться в ситуации, вынуждающей меня скрывать сразу несколько вещей. Диапазон моих тайн простирался от внезапно упавшей посещаемости парка приключений до стремительно надвигающейся катастрофы, которой чреват бюджетный кризис, выявленный на родительском собрании. Отвечать за него каким-то сложно объяснимым образом взялся я. Не говоря уж о том, что я очутился в клубе, на членство в котором не претендовал. Случается ли такое с другими людьми? И если проблемы возникают с такой поразительной частотой, то каково это – оставаться женатым на протяжении тридцати лет? Я попытался объяснить себе, что не собирался ничего скрывать и выбрал такую тактику, чтобы защитить свой дом от неприятностей, не допустить повторения того, что случилось раньше; с этой точки зрения я, как супруг и член семьи, просто обязан соблюдать осторожность и кое о чем помалкивать. И в этот момент я понял, что ступаю на путь, о котором знал только по фильмам и книгам, – на кривую дорожку лжи.

Я старался выровнять дыхание, расслабиться. Но это было трудно.

Даже в момент засыпания в голове у меня крутились когда-то где-то виденные заголовки, они вращались и мелькали, как безостановочная карусель.

«Семейные отношения – это умение давать и принимать».

«Семейные отношения нужно беречь».

«В основе здоровых семейных отношений лежит открытость и откровенность».

Такие вот беспокойные сны.

5

– Вы хотите, чтобы я пошел подежурить в вестибюле? – спросил Кристиан, появившись в дверном проеме.

Я встал со стула и выглянул на улицу.

Солнце уже взошло, и было светло так, как бывает светло в январе: будто откуда-то издалека пробивается свет тусклой матовой лампы. Снег на парковке перед входом в парк приключений убрали, и сверкающее пушистое покрывало сменилось коричневым с белыми разводами. То тут, то там, в местах, где грейдер скреб по асфальту, чернели пятна. Для ответа было достаточно мимолетного взгляда.

– Если на парковке никого нет, значит, никто не придет за билетами, следовательно, нет смысла торчать в вестибюле…

– Ну, вдруг сразу много народу набежит…

Я снова посмотрел на Кристиана. Он мучительно подыскивал слова:

– Вдруг они вспомнят, как им тут было… хорошо… классно… что это все-таки лучший парк приключений и что…

На этом его внутренний ресурс иссяк. Таким я его никогда не видел. Даже накачанные мышцы будто сдулись. И я понял кое-что важное – он боится. Это был не тот Кристиан, которого я знал. А ведь не так давно он вместе со мной участвовал в рискованном предприятии, когда мы ночью поехали добывать наш самый новый и самый большой аттракцион «Прыжок лося», действуя способом, далеким от математики; в той операции Кристиан показал себя как человек бесстрашный и инициативный. А теперь паниковал настолько, что это было видно невооруженным глазом. Поэтому я спросил:

– У тебя какие-то новости?

На лице Кристиана отобразилась мука.

– «Мистер Фитнес-Финляндия», – сказал он тихим голосом.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы это осмыслить. Я не знал, что ответить, поэтому взял паузу.

– Я участвую в этом году… – продолжил Кристиан еще тише. – И они организуют соревнования…

Лицо Кристиана горело. И тут меня осенило.

– В «Сальто-мортале»?

Кристиан кивнул.

– Когда назначены соревнования? – спросил я.

На пунцово-красном лице Кристиана проступило явное замешательство.

– Ты тоже участвуешь?

Молчание.

– Кристиан, – сказал я, – мне хотелось бы, чтобы ты кое-что разузнал о «Сальто-мортале».

Кристиан громко сглотнул: движение кадыка было заметно с другого конца кабинета.

– Да, разумеется, – кивнул он. – В апреле.

До апреля оставалось еще почти три месяца. Стало быть, «Сальто-мортале» строит планы на долгую дистанцию. Следовательно, свою агрессивную рекламную кампанию они продолжат. А это, в свою очередь, означает, что «Сальто-мортале» думает о привлечении клиентов в долгосрочной перспективе и собирается действовать в том же духе до тех пор, пока мы не закроем двери нашего парка. Однако Кристиан не сказал о главном.

– Если ты не против, я задам личный вопрос, – произнес я. – Почему ты так нервничаешь?

– Ну, это самое… Нужно будет это… Идти туда… В «Сальто-мортале».

Я внимательно посмотрел на Кристиана. По его виду можно было предположить, что он только что вынес кассу парка или, например, не успел добежать до туалета. А ведь он всего-навсего произнес вслух очевидную истину, в которой ему по той или иной причине не хотелось признаваться.

– Вот и отлично, – сказал я. – Нам все равно надо туда как-то пробраться.

Кристиан не то чтобы улыбнулся, но его щеки, по цвету напоминавшие пламя, которое вырывается из сопла ракеты, начали понемногу остывать.

– Keep pumping[4], – пробормотал он едва слышно.

«Сальто-мортале» располагался в Эспоо, сразу за западной окраиной Хельсинки. Здание несколько превосходило по размерам игровой павильон в нашем парке приключений. Огромный логотип «Сальто-мортале» на крыше сиял так ярко, что при необходимости мог бы служить ориентиром для воздушной навигации по всей Южной Финляндии.

По велодорожке я спустился к автостоянке, перешел дорогу по «зебре» и стал обходить здание. Одновременно моему взору открылся великолепный вид на переполненную парковку. Машины кружили по проездам, газовали, сдавали задним ходом или медленно ползли в поисках свободного места. В воздухе витало предвкушение большого спортивного праздника. Я проделал немалый путь, прежде чем добрался до входа в парк. И оказался в конце огромной очереди.

Такого восторга я еще не видел.

Разумеется, энтузиазм маленьких посетителей был вызван по большей части бесплатными хот-догами и, как теперь выяснилось, бесплатными вафлями со взбитыми сливками и клубничным джемом. Посетители ростом повыше, большинство которых составляли отцы, излучали такое довольство, какого я в своем парке не наблюдал ни разу. На стене красовался плакат с программой на неделю. Каждый день гостей ждали выступления артистов, развлекательные мероприятия и разнообразные угощения. Нижний край плаката занимала надпись огромными желтыми буквами:

ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ

И точно – через двадцать минут я совершенно бесплатно вошел в «Сальто-мортале». Несколько секунд спустя я осознал, что с каждым мгновением все меньше понимаю происходящее.

Некоторые устройства и аттракционы я опознал с первого взгляда. «Кенгуриные скачки», «Слоновую ферму» с автомобильчиками и «Эйфелеву башню» для прыжков мне приходилось видеть у поставщиков. И, разумеется, я слышал про «Бобра» и видел фотографии этого аттракциона, который, конечно, сразу обращал на себя внимание.

Гигантский грызун, почти двадцать метров в длину, а с учетом хвоста – и все тридцать, – покрытый не отличимым от настоящего искусственным мехом, являл собой зрелище настолько впечатляющее, что в какой-то момент мне перестало хватать воздуха. Зато десятки малышей, карабкающиеся наверх, протискивающиеся вперед и скатывающиеся с горок, явно не испытывали дефицита ни кислорода, ни чего-либо еще. Согласно моим оценкам акустики, шум, производимый толпой гостей, в разы превосходил тот, который я слышал в собственном парке, а визуально наблюдаемая активность была заметно интенсивнее, чем в самые оживленные дни у нас. В общем, жизнь здесь била ключом.

Я двинулся дальше.

Еще больше оборудования, еще больше аттракционов. Больше красок, больше шума, больше движения. И все вокруг сверкало новизной – от безупречно гладкого бетонного пола до комет с пышными хвостами у меня над головой. Я обошел парк дважды. В одном углу павильона известный бизнес-коуч объяснял папашам, как всегда и во всем добиваться успеха, в другом – популярный поп-певец с обнаженным торсом раздавал автографы мамашам.

Уже во второй раз я остановился в дверях кафе. Цены на светящемся табло поражали – венский шницель а-ля Оскар стоил всего один евро! Мясные фрикадельки с картофельным пюре – один евро. Десерты – бесплатно. По павильону змеей извивалась очередь.

Я попятился от двери, вновь испытав нехватку воздуха, и отошел в сторонку, подальше от сутолоки. Продраться через толпу было нелегко, но в конце концов мне удалось укрыться под «Беличьими деревьями» и перевести дух. «Деревья», по-видимому, пользовались в парке наименьшей популярностью. Разной высоты и толщины, они представляли собой целую рощицу, где посетители, сидя на ветках, могли бросать в пластиковых белок пластиковыми же орешками размером с теннисный мяч. «Белками» заинтересовался единственный посетитель ростом чуть более метра. Но занимали меня не пластиковые орехи, валяющиеся тут и там. Я непрерывно проводил вычисления, от чего голова у меня пухла все больше и больше. Я решил минутку передохнуть, а потом подумать, что делать дальше. Но едва я втянул воздух в легкие, как за спиной раздался голос:

– Хенри Коскинен?

Поскольку меня окликнули, когда я делал вдох, я закашлялся и, лишь восстановив дыхание, оглянулся. Передо мной стоял мужчина лет тридцати. В пиджаке с отворотами на рукавах и в джинсах, которые не прикрывали щиколоток, словно он из них вырос. Я кивнул и подтвердил, что действительно являюсь Хенри Коскиненом.

– У нас к вам дело, – сказал мужчина. – Пойдемте со мной, поговорим.

Я рассмотрел мужчину внимательнее. Серые глаза, светлые волосы с безупречным пробором. Лицо несколько контрастировало с раскованным стилем одежды. Скорее оно выдавало человека скрытного, который по мере сил пытается замаскировать свою сущность. Я последовал за ним.

Мы шли через игровой павильон, словно вброд пересекали широкую реку. Толпы посетителей создавали мощные водовороты, грозившие унести нас за собой. Тем не менее нам удалось добраться до другой стороны павильона целыми и невредимыми, что можно было считать своего рода успехом. К моему удивлению, дойдя до скалодрома «Мартышки», который я принял за дальнюю стену павильона, мы двинулись дальше. За «Мартышками» оказалось еще одно крыло, по-видимому, офисное.

Поднявшись по короткой лесенке, мы попали в помещение, которое, пожалуй, можно было назвать вестибюлем. Мужчина махнул рукой направо, и мне показалось, что на его лице мелькнуло что-то вроде улыбки. Довольно-таки кислой, словно у него был полон рот брусники.

Мы вошли в переговорную комнату. Ну, или я подумал, что это переговорная. Длинный стол и стулья вокруг. В углу – флипчарт. Мой спутник закрыл дверь. Мы оказались в комнате вдвоем.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил мужчина.

Я посмотрел на него, на стол и стулья.

– Где вам будет удобно, – сказал мужчина.

– А это…

– На пару минут.

Я вытянул стул из-под стола и сел. Мужчина сел по другую сторону стола, чуть левее от меня. Я поправил пиджак, пощупал узел на галстуке. Стал ждать. Мужчина уткнулся в свой смартфон. Через пару минут дверь открылась. В помещение вошли двое. Первого я поначалу принял за близнеца того, кто меня сюда привел, но в следующий момент понял, что ошибся; меня ввела в заблуждение их практически идентичная одежда и манера держаться. Да и улыбка у него получалась не лучше. Он сел за стол напротив меня – наискосок справа. Второй расположился между ними, прямо посередине, потеснив своих коллег. Молодежный прикид, непринужденные жесты. Возраст – немного за сорок, темные короткие волосы зачесаны назад и уложены гелем, в темной щетине поблескивает седина. Голубые глаза. Несколько секунд он рассматривал меня, затем произнес:

– Пришли ознакомиться с местом, как я понимаю?

– Хотел посмотреть, как тут у вас все это работает, – честно ответил я.

– Я же говорил, – услышал я голос слева.

Мужчина по-прежнему держал в руках телефон, но от улыбки не осталось и следа.

– Йонас, – сказал человек, сидевший передо мной, – убери уже телефон.

Мне показалось, Йонас готов был если не взорваться, то что-нибудь взорвать. Тем не менее он, хоть и неохотно, убрал телефон в нагрудный карман пиджака.

Мужчина напротив снова посмотрел на меня.

– Орел, – назвался он.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Я подумал, может, они ждут, чтобы я предложил какое-то другое животное – зверя или птицу. Не очень уместно, конечно… Но мужчина снова заговорил:

– Я – Нико Орел. А вы, значит, Хенри Коскинен?

Уже второй раз за короткое время мне пришлось подтвердить, что это я и есть.

– И что, вам понравился парк? – спросил Нико Орел.

– Впечатляет, – сказал я совершенно искренне. – Хоть я и не все понимаю.

– А тебе и не нужно, – услышал я голос того, что сидел правее.

Это наконец заговорил тот, которого я принял за брата-близнеца Йонаса. Только теперь я заметил, как сильно они непохожи. Отвороты на рукавах пиджака и слишком короткие штанины действительно создавали ощущение некоторого сходства, но отличия бросались в глаза. Коротко подстриженные блондинистые волосы третьего и его жидкие до полупрозрачности усики, вероятно, должны были производить впечатление элегантности, но на деле лишь оттеняли собой природную угрюмость, сквозившую в позе, в посадке головы и во взгляде исподлобья. Если бы мне предложили выбрать самого непредсказуемого из этой троицы, не уверен, что я назвал бы Йонаса, помешанного на своем смартфоне.

– Вот что Олави имеет в виду, – сказал Нико Орел. – Ты пришел сюда немного поглазеть – о’кей, нет проблем. Но теперь ты немедленно отсюда сваливаешь.

Нагловатый тон, с каким он это произнес, и его уверенность, что так оно и будет, подняли в моей душе настоящую бурю. Люминесцентные лампы на потолке словно вспыхнули ослепительным светом, и перед моим мысленным взором промелькнули картины происходящего в этом парке вперемешку с тем, чего лишился мой собственный.

Будто электрический ток пробежал по телу: прилив адреналина словно запустил небольшую атомную электростанцию.

Я подумал о том, кем я был, кем стал и как много в конечном счете поставлено на карту. Сюда я пришел, чтобы защитить свой парк, рабочие места моих сотрудников и все, что я, преодолев страх и рискуя жизнью, создал своим трудом и благодаря математике. Я вспомнил череду похожих ситуаций – шантаж, запугивание, давление, зловещие намеки и прямые угрозы. По очереди посмотрел на каждого из троих мужчин, сидевших передо мной по другую сторону стола. Я верил математике. Она спасла мне жизнь, она спасла все, что меня окружало. Пока математика со мной, я не сдамся. И вообще никогда не сдамся. Я набрал полные легкие воздуха.

– Я просто пытаюсь понять, как работает ваш парк, – сказал я и как будто услышал себя со стороны, удивившись собственному спокойствию.

– А зачем тебе понимать, как работает наш парк? – отозвался Нико Орел. – Может, тебе стоит сосредоточиться на том, почему твой собственный не работает?

Йонас издал смешок, который я не назвал бы добродушным.

– У чувака парк не работает, – Олави счел необходимым подтвердить слова Нико Орла.

– Как там у вас с посещаемостью в последнее время? – спросил Йонас и снова полез в карман за телефоном.

– Йонас, оставь телефон в покое, – бросил Нико Орел, и рука Йонаса замерла и опустилась на стол, словно собака, которой дали команду «Лежать!».

– Посещаемость на нуле, – сообщил Олави.

– Олави, – сказал Нико Орел, – помолчи.

Но Олави явно был очень доволен своим замечанием. Нико Орел на протяжении всего разговора не отрывал от меня взгляда.

– А теперь скажу я. В отношении тебя с этой минуты действует пожизненный запрет на посещение «Сальто-мортале», и ты сейчас вылетишь отсюда пинком под зад.

– Насколько хорошо вы знакомы с поведенческой экономикой? – спросил я. – Осмелюсь сказать, что ваша бизнес-модель вредит не только мне, но и вам, как, впрочем, и всей индустрии парков приключений, причем как в короткой, так и в долгосрочной перспективе. Она создает у наших посетителей, основная часть которых, замечу, находится в легко поддающемся влиянию возрасте, представление о том, что парки приключений ничего не стоят и не должны ничего стоить. И это работает в ущерб паркам, потому что клиенты привыкают ходить в них даром. Если посещение бесплатное, мы ничего не зарабатываем. Как и в случае, если клиенты вообще не приходят. Никто от этого не выигрывает. В конце концов обанкротятся все парки, не только мой, что, вполне вероятно, как раз и является вашей целью. Но на этот счет у меня для вас плохие новости.

– Я же говорил, – снова услышал я голос Йонаса.

– И я… говорил, – подтвердил Олави, но как-то не очень уверенно.

Нико Орел посмотрел сначала налево, потом направо. Когда он снова заговорил, вернувшись к своему нравоучительному тону, в его голосе мне послышалась некоторая нервозность.

– Ты известный доктринер, – сказал Орел, – и мы о тебе наслышаны…

– Полагаю, вы использовали не совсем точное слово. Доктринер, как я понимаю, в значительной степени подвержен стереотипам и обращен в прошлое, – прервал я Нико Орла. – Именно этого я и стараюсь избегать. Прежде всего, я стремлюсь заранее все предвидеть, чтобы не оказаться, как говорят, крепким задним умом. Эта ваша «бесплатность» и есть тот принцип, опираясь на который вы собираетесь руководить своим парком?

– А парк никакой не его, – вставил Йонас.

Я получил ответ на вопрос, даже не успев его задать. Меня он, пожалуй, удивил, но Нико Орел был им просто сражен. Что-то изменилось в его лице. Было нетрудно заметить, что он утратил всю самоуверенность.

– Могу ли я в таком случае поговорить с владельцем? – поинтересовался я.

– Мне сходить за Вилле-Пеккой? – в ту же секунду спросил Олави.

– Да, спасибо, – тотчас ответил я.

Олави встал прежде, чем Нико Орел успел что-то сообразить, открыл дверь и вышел в вестибюль. Вместо того чтобы хотя бы взглядом проводить его исчезнувшую за дверью фигуру, Нико Орел повернулся ко мне. Голубые глаза смотрели недобро.

Мы немного подождали, и я услышал приближающиеся шаги. Олави вернулся в переговорную и сел на свое место. Затем снова раздались шаги, и в комнату решительной походкой вошел человек и встал у окна, за спинами троицы, сидевшей за столом. Он был примерно моего возраста, среднего роста и комплекции, и ничто в его внешности не обращало на себя внимания, кроме наряда. На нем были узорчатые ковбойские сапоги из змеиной кожи, черные джинсы и рубашка с орнаментом – подобные одеяния я видел разве что у всадников на родео и исполнителей кантри. Костюм довершала широкополая ковбойская шляпа из кинофильмов о Диком Западе. Присмотревшись, я заметил еще и шнурок, повязанный у него на шее. И почувствовал себя на каком-то маскараде.

– Вилле-Пекка Хяюринен, – представился вошедший. – В чем дело?

Хяюринен стоял за спиной моих собеседников, так что они его не видели. В свою очередь, и Хяюринен не видел выражения лица, скажем, Нико Орла. Меня это более чем устраивало. Я назвался и повторил все, что уже рассказал, – чем грозит отказ от взимания платы. Вилле-Пекка явно прислушивался к моим словам, поэтому я обосновал свою позицию более подробно. На этом я закончил. Вилле-Пекка Хяюринен дотронулся правой рукой до края шляпы. Я напомнил себе, что нахожусь не в вестерне, а на деловой встрече, причем не самой комфортной.

– Затраты немалые, – произнес Вилле-Пекка, выдержал короткую паузу и продолжил: – Но за это отвечает Нико. И он считает, что таким способом мы обанкротим и вас, и ваш парк, целиком и полностью. И тогда мы останемся единственным парком приключений в городе.

Ничто не изменилось в лице Нико Орла, но я был уверен, что он улыбается. Я снова посмотрел на Хяюринена и подумал, что, пожалуй, правильно рассчитал расклад полномочий внутри этой четверки.

– А Нико не говорил вам, что это не сработает? – спросил я. – И что деньги, которые вы сейчас бросаете в топку, вы теряете навсегда? Ваши действия крайне далеки от рентабельных инвестиций. Независимо от того, сколько вы готовы ждать.

На лице Хяюринена, которое пряталось под широкими полями шляпы, впервые появилось нечто похожее на осмысленное выражение, – возможно, легкая неуверенность, тень сомнения. Я взглянул на Нико Орла. Он больше не улыбался.

– Почему я должен выслушивать разглагольствования конкурента? – задался вопросом Хяюринен.

– Потому что у меня есть опыт и представление об индустрии парков приключений, – сказал я. – И я добился результатов. Кроме того, я актуарий.

– Простите?

– Актуарий, страховой математик, – пояснил я. – Предвидя следующий вопрос, сразу скажу, что страховая математика – это сочетание математики и статистики, позволяющее оценивать вероятность события и риски, что, в свою очередь, дает возможность рассчитать размер страховой премии страховщика, чтобы его деятельность оставалась рентабельной. Эти расчеты не связаны напрямую, скажем, с вашим гигантским «Бобром» или «Кенгуриными скачками», но в принципе можно рассчитать и их рентабельность тоже. Я умею оценивать риски и рассчитывать вероятности.

Я посмотрел по очереди на каждого из мужчин и добавил:

– Не хочу обидеть никого из присутствующих, но смею заверить, что из всех нас я тут самый квалифицированный и опытный специалист.

– Повторю свой вопрос, – сказал Хяюринен. – Почему я должен выслушивать ваши рассуждения?

– Потому что, помогая вам и вашему парку, я помогаю и своему парку тоже.

Хяюринен потер подбородок, поправил концы шнурка, заменявшего ему галстук, и произнес:

– Нико, ты говорил Эльсе и мне, что Хенри Коскинен – интроверт-математик, лишенный воображения и вряд ли знающий, какой сегодня день, а может быть, и год. У меня что-то не складывается такое впечатление.

Хяюринен обратил взгляд на затылок Орла, а Орел уставился на меня.

– Так Хенри Коскинена описал его брат, – пояснил Нико Орел. – И, по-моему, правильно описал. Надо обладать очень слабым воображением, чтобы явиться сюда, говорить подобные вещи и не предвидеть последствий.

Йонас засмеялся, затем, словно опомнившись, снова посерьезнел. Олави с трудом сдерживал себя. Хяюринен молчал, переводя взгляд с затылка на затылок, потом посмотрел на меня. Затем как будто что-то вспомнил и взглянул на часы на руке.

– Эльса ждет, – сказал Хяюринен, – мы едем смотреть новую лошадь. Вы же знаете, для Эльсы нет ничего важнее, она помешана на лошадях…

Все трое за столом одновременно кивнули.

– Хорошо, мы разберемся… – начал было Нико Орел, но я перебил его:

– Надеюсь, вы все-таки пересмотрите свое отношение к бесплатным услугам, – сказал я. – Готов помочь вам разобраться в этом вопросе как математик.

Хяюринен взглянул на меня, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Он снова поднял руку и еще раз бросил взгляд на часы, затем развернулся на каблуках своих ковбойских сапог и направился к двери. Уже на пороге он вдруг остановился.

– Нико, – сказал Хяюринен, – не мог бы ты подготовить мне и Эльсе все эти… цифры?

– Безусловно, – ответил Нико Орел, даже не повернувшись к двери и не сводя с меня глаз. – Передам лично в руки.

Мы еще некоторое время слышали удаляющиеся шаги Вилле-Пекки, пока они не стихли. Я встал со стула и сказал:

– Благодарю за этот содержательный разговор.

И вышел из комнаты. Уже в вестибюле меня догнал сзади голос Олави.

– Эй, страховой агент, – крикнул он, – посчитай-ка вот это!

Я даже не обернулся.

6

Эпизод в переговорной «Сальто-мортале» преследовал меня день за днем, как набирающая силу океанская волна. Эта волна держала меня в тонусе и тогда, когда я подбадривал сотрудников на собраниях с глазу на глаз, и тогда, когда искал выход из нашей отчаянной ситуации перед лицом не вселяющих надежды перспектив. И хотя я пока не нашел решения и не мог предложить Йоханне, Минтту К, Эсе, Самппе и Кристиану план выхода из западни, в которую проваливался парк, во мне крепла уверенность, что мы выживем и на этот раз. Она основывалась как на моем личном опыте (в особенности недавнем), так и на очевидности фактов, которые я изложил конкурентам, сидевшим по другую сторону стола. Как мне показалось, я заставил их задуматься.

Нет смысла бояться математики.

Возможно, потому-то я не испугался и даже не удивился, когда заметил Олави, знакомого мне по «Сальто-мортале». Он следил за мной. Я расценил это обстоятельство как естественное и логичное следствие случившегося. Слежка не взволновала меня именно потому, что я был уверен: все в конце концов образуется. Разумеется, я никому ничего не сказал ни об Олави, ни о догоняющей меня волне. К появлению Олави я отнесся как к очередному неоспоримому доказательству всемогущества математики. Но в пятницу вечером Лауре Хеланто удалось озадачить меня неожиданным вопросом:

– Как дела в парке? Похоже, блестяще, – ты все время такой довольный!

Вопрос заставил меня вздрогнуть. Мы сидели в гостиной на диване, Туули уже спала.

Двадцать минут назад мы устроились у телевизора. Честно говоря, за сюжетом сериала я следил не слишком внимательно и не смог бы сказать, о чем он, в чем вряд ли была вина его создателей. Меня переполняло чувство, что Лаура рядом, а я дома – да, эта квартира стала моим домом.

– Не знал, что это так заметно, – ответил я.

– Ты целый час обсуждал с Туули покупку мобильного телефона, что-то подсчитывал, Туули хохотала от восторга, как ловко ты считаешь в уме, да ты и сам смеялся – я вообще впервые вижу, что ты смеешься, когда считаешь. Потом ты играл с Шопенгауэром, наверное, целых полчаса его вычесывал и все время улыбался. Сравнил мои новые наброски с вершинами творчества Писсарро, зная, что он один из моих самых любимых художников. Хотя наброски не имеют с Писсарро ничего общего.

Все сказанное было истинной правдой. Но сам я ничего этого не замечал.

– Ну, я…

– Или на твои чувства повлияло очарование новизны? – перебила Лаура.

Смена темы облегчила мое положение. Можно было говорить откровенно.

– Фактор новизны я бы исключил, – сказал я прямо. – Трудно назвать его решающим. Скорее, как раз наоборот. Я предположил бы, что чувство обладает кумулятивным эффектом, как я уже отмечал ранее. Начисление процентов на проценты по вкладу – вот наиболее точная аналогия.

Я ощущал взгляд Лауры на своем лице.

– Что мне с самого начала в тебе понравилось и заставило так в тебя влюбиться, так это твоя романтичная манера изъясняться, – наконец произнесла она и, наклонившись, поцеловала меня в ухо. – Ты ведь сразу рассказал бы мне, если бы в парке или где-то еще у тебя возникли серьезные проблемы? – прошептала она.

Ее губы двигались, едва касаясь меня, и каждое их прикосновение отзывалось дрожью. Я поймал себя на мысли, что думаю о гигантских размерах галактик, о возрасте космоса и Большом взрыве, произошедшем четырнадцать миллиардов лет назад, и об ускоряющемся расширении Вселенной.

– Если бы возникли серьезные проблемы, – отозвался я, – то сразу рассказал бы.

Утром в субботу Туули торопила меня с выходом из дома. Я заверил ее, что расчетных семнадцати с половиной минут на дорогу нам точно хватит, причем с поправкой на погодные условия и возможные дорожные работы.

Туули в шапке сидела на низкой табуретке в прихожей уже минут десять или даже одиннадцать и все это время говорила о граффити, о том, что это такое, об известных граффитистах, направлениях стрит-арта и многих других смежных вещах. Объем информации был внушительным, хотя форма изложения и акценты иногда удивляли.

Наконец я оделся, и мы вышли из дома.

Утро было ясным, безоблачным и безветренным, снег осел, ноги не скользили, шагалось легко. Я и раньше замечал, что именно в такие январские утра, с неярким светом, просачивающимся сквозь облака, и легким морозцем, приходят мысли о весне, до которой на самом деле еще далеко. Бывает, размечтаешься, а потом вспомнишь, сколько впереди месяцев холода, снега, льда, слякоти, ветра и, конечно же, темноты. Туули не умолкала всю дорогу. Но ее разговоры никак не отвлекали меня от собственных мыслей. Когда две трети пути остались позади, я вдруг кое-что заметил.

За мной по-прежнему следил Олави.

Причем еще пристальнее…

Но теперь не только за мной: он следил за нами.

Я уже давно убедился в том, что предпринимательство в области парков приключений сопряжено со множеством опасностей и совершенно непредсказуемых вещей. А вот чего я пока не знал (да и не мог знать) – что этот бизнес в сочетании с только что созданной семьей представляет собой еще более серьезный вызов. Меня тревожил не Олави. А то, что Туули может услышать от него что-нибудь такое, что впоследствии создаст проблемы. Это вывело меня из равновесия настолько, что я почувствовал, как во мне закипает ярость. С тех пор, как я решил не пускать проблемы парка приключений в свою семейную жизнь, я всеми силами старался держаться выбранной линии. А этот Олави со своими жидкими усиками и в толстом зеленом пуховике бесцеремонно нарушал установленные мной границы.

Но несмотря на раздражение, которое вызывали во мне Олави и те, кто его послал, я невольно радовался. В энтузиазме Туули, в ее уверенности было что-то заразительное. Мысль о том, что Туули сможет осуществить задуманное, добиться того, к чему страстно стремится, приятно будоражила.

Длинные прямые улицы промышленной зоны прекрасно просматривались, поэтому Олави приходилось держаться от нас поодаль, все больше отставая. Судя по всему, он не догадывался, что я знаю о слежке и тоже за ним поглядываю.

Нужное нам двухэтажное здание из красного кирпича стояло на второй от проезжей части линии застройки и на четверть выглядывало из-за автосалона, через который в него тоже можно было войти. Мы поднялись наверх – я пропустил Туули вперед – и оказались в зале, который тянулся по всей длине здания. Левая стена представляла собой практически одно огромное окно; одну половину правой, бетонной, покрывали граффити, а другая была серая и пустая. Дети собрались у чистой поверхности, рядом стояли какие-то молодые женщины, похоже, организаторы мероприятия, и что-то им говорили.

– Я пошла, – сказала Туули и умчалась, не дожидаясь ответа.

Я направился было к окну, чтобы выглянуть на улицу и посмотреть, как там Олави, когда передо мной словно из-под земли вырос Танели со своей внушительной бородой.

– Здорово! – сказал Танели.

– Доброе утро, – ответил я.

– Идем вниз, – предложил он, – первая партия уже началась.

Я бросил взгляд в сторону Туули – она как раз оглянулась. Я ткнул пальцем в пол, показывая, что собираюсь спуститься на первый этаж. Она кивнула и снова отвернулась. Вероятно, таким образом Туули подтвердила, что мое сообщение принято. В следующий момент Танели уже вел меня к двери. Мы спустились по бетонной лестнице на первый этаж, где кипели страсти куда более сильные, чем я мог предположить.

Первый этаж планировкой не отличался от второго. Судя по всему, тут еще не определились, под какие цели его использовать: пахло горячим металлом и промышленными химикатами, но в помещении было пусто, если не считать кучи коробок и хлама у входа. Стол для пинг-понга находился в дальнем конце зала. Хорошо, сразу отметил я, что игроков разделяет внушительное препятствие. Казалось, Сами и Туукка по разные стороны стола настолько разошлись во мнениях по некоему вопросу, что даже не заметили нас с Танели, когда мы к ним подошли. Гигант Сами, вечный студент, изучающий социальную антропологию, был заметно более взволнован, чем при нашей первой встрече. Мы остановились в двух с половиной метрах от игрового стола, и в конце концов он обратил на нас внимание.

– Туукка опять жестит, – сообщил Сами.

– Играем до победы, – отозвался Туукка, не глядя на нас.

Что-то подсказывало мне, что он все же заметил наше приближение, но никак этого не показывал. Он напоминал рысь – сосредоточенную, собранную, готовую к прыжку.

– Классный выходной, можно по-настоящему расслабиться, – сказал Сами, – пока соперник целится мячиком тебе в физиономию.

– Я целюсь только по столу, – возмутился Туукка.

– Я не это имел в виду, – стал оправдываться Сами. – Просто в субботу как-то хочется расслабиться. Это все, конечно, очень весело и…

– Это турнир, – сказал Туукка. – Сначала отборочный матч, потом полуфинал и, наконец, финал.

– Что, если я уступлю свое место прямо сейчас, на стадии отборочного матча? – предложил Сами.

– Так нельзя, – отрезал Танели.

– Почему это?

– Турнирная таблица, – объяснил Танели.

– Ну, может быть, не все так серьезно к этому относятся? – не унимался Сами. – И не все тут бывшие спортсмены.…

– Бывшие? – переспросил Туукка.

Он как-то весь подобрался и стал еще больше похож на рысь. Я подумал, что если пустить дело на самотек, то несчастный зайчик вскоре окажется у рыси в зубах.

– Ладно, – сказал Танели, – остыньте, парни. У нас тут новый член.

– Член? – вырвалось у меня прежде, чем я успел осмыслить слова Танели.

Мужчины повернулись ко мне.

– Член нашего клуба, Dads Club! – воскликнули все трое.

Я уже собрался возразить – и наконец прояснить ситуацию, – что, собственно говоря, никуда не вступал и что это какое-то недоразумение, но промолчал. Глянул в окно и краем глаза заметил знакомый зеленый пуховик – на углу, у автосалона. Произведя короткий расчет, я принял решение.

– Отлично, – произнес я. – Глотну свежего воздуха перед началом партии.

Мой ответ, похоже, понравился всем троим. Когда я вернулся к двери, до моих ушей долетело, что подача перешла к Сами. Прежде чем взяться за ручку, я на мгновение остановился. У двери были сложены коробки, которые, судя по содержимому, застряли тут по пути на второй этаж. Часть коробок была открыта. Поскольку впереди меня ждала неизвестность, я подумал, что неплохо бы к ней хоть как-нибудь подготовиться. Решение родилось мгновенно. Когда я выходил на улицу, в правом боковом кармане у меня уже лежал баллончик с краской.

Окрепший мороз сразу взялся за меня, покалывая лицо то тут, то там, словно шерстяное одеяло. Я перевел дух. Затем двинулся вперед. Наступило самое светлое время короткого зимнего дня. Когда я проходил между зданиями, снег гулко скрипел под ногами, словно звук пропускали через музыкальный усилитель. Я шел в противоположную сторону от зеленого пуховика, прочь от улицы, по которой мы сюда добирались. Дойдя до угла кирпичного дома, я свернул за него. Прошел немного по узкой прочищенной в снегу дорожке и стал ждать.

Безветрие и полная тишина.

Эта часть промзоны примыкала к парку, который в этом месте представлял собой полосу леса шириной в несколько десятков метров. Позади меня высился густой зимний лес, справа – темно-бордовая кирпичная стена, слева – отвесная скала, спереди – стена автосалона из металлических листов без единого окна. Отовсюду, куда ни глянь, я был скрыт от посторонних глаз.

План мой никоим образом не претендовал на идеальную завершенность, но, с учетом обстоятельств, был, на мой взгляд, лучшим из возможных. Исходные данные были очевидны. Следовало взять инициативу в свои руки. И, поскольку мне не хотелось, чтобы Туули или члены чудного клуба, в числе которых я неожиданно оказался, что-то узнали про Олави и его намерения, начинать стоило отнюдь не с прыжков вокруг теннисного стола.

За спиной каркнула ворона; затем я услышал, как она взлетела.

Потом до меня донесся скрип шагов по снегу: кто-то шел между домами.

Несколько секунд – и из-за угла появился Олави. Он сделал два шага и остановился примерно в трех с половиной метрах от меня. Мы посмотрели друг другу в глаза. Вероятно, не ошибусь, если скажу, что из нас двоих меньше этой встрече удивился я.

– Какого?.. – спросил Олави.

Вопрос показался мне интересным и понятным. Олави выглядел изрядно продрогшим и раздраженным, редкие светлые усики казались особенно жалкими на красном от мороза лице.

– Ты следишь за мной уже несколько дней, – сказал я. – Зачем?

Олави задумался.

– Ты мне не нравишься, – после паузы ответил он.

– Как думаешь, почему? – спросил я.

Олави прищурился, при этом его верхняя губа приподнялась, обнажив зубы, а усы стали еще более жиденькими.

– Чего?

– Потому что я поставил под сомнение вашу бизнес-модель и усомнился в ее жизнеспособности как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. И предложил простой, чисто математический подход к проблеме, который позволил бы реально оценить ситуацию.

На лице Олави появилось задумчивое выражение.

– Засунь себе в задницу эту твою математику, – сказал он наконец.

Я выдержал небольшую паузу.

– А что, если я скажу тебе, что мне обидно слушать такие слова? – произнес я. – Потому что математика важна для меня, и я заметил, что всегда могу на нее положиться.

Олави покачал головой.

– Нам в «Сальто-мортале» не нужна твоя гребаная математика, – сказал он, правой рукой доставая что-то из кармана. Удивительно быстрым движением – особенно если учесть, что он довольно долго простоял на морозе, – его пальцы ухватили какой-то предмет. Он поднял руку. На солнце сверкнул стальной кастет.

– Чтоб ноги твоей больше не было в «Сальто-мортале», нечего тебе там вынюхивать, – сказал он, делая шаг вперед. – Я немножко ускорю твое банкротство. И ты сможешь спокойно ковыряться в своих циферках.

Олави сделал еще два быстрых шага ко мне. Моя правая рука скользнула в карман куртки. Я выхватил баллончик с краской и, не прерывая движения, встряхнул, выпрямляя руку. Когда Олави приблизился, я с силой надавил на клапан указательным пальцем, как будто ткнул в очевидный результат, казалось бы, сложного расчета.

Из баллона вырвалась струя краски; рука почувствовала отдачу.

Краска оказалась насыщенного ярко-голубого цвета. Олави успел прикрыть глаза, по крайней мере, частично. Я продолжал давить пальцем на головку баллончика. Олави открыл рот, вероятно, собираясь что-то сказать. Краска обильно оросила ему зубы и язык. Олави остановился, выплюнул голубое изо рта и отступил назад, поэтому я отпустил кнопку, немного опустил руку и стал ждать. Мой расчет оказался верен. Он еще мог видеть – растерянный взгляд часто моргающих глаз на ярко-голубом лице, которое блестело свежей краской, – но, судя по его виду, был потрясен. Поэтому я поднял баллон снова. И Олави начал пятиться.

Я сделал шаг вперед – Олави отступил на шаг. Мы повторили эти па. Затем я немножко ускорился и догнал свою жертву. Олави повернулся и бросился бежать. Я за ним. Мы пронеслись между домами. Олави глянул через плечо, я показал ему баллон с краской. Мы завернули за угол автосалона и оказались на дороге.

Олави побежал дальше.

Он стремительно двигался по длинной, прямой как стрела, дороге и лишь раз оглянулся назад. Я снова поднял руку с краской, и он припустил еще быстрее.

Я осмотрелся: нашей стычки никто не видел. Сунув баллон с краской в карман, я зашел в пустой зал и направился к теннисному столу.

В последний раз я держал в руке ракетку двадцать девять лет назад.

Мои покойные родители пережили десятки банкротств и коммерческих неудач. Одно время их бизнес был связан с настольным теннисом. Мой отец (сегодня, наверное, его назвали бы прирожденным бизнесменом) во время какой-то не слишком успешной деловой поездки, как-то связанной с торговлей рыболовными снастями, взял в аренду надувной шатер и установил его на участке, который ему предложили снять по дешевке. Дешевизна объяснялась расположением участка: он находился в конце разбитой грунтовой дороги на дальней границе национального парка на севере Финляндии. В шатре разместился десяток столов для настольного тенниса. «Пинг-понг в раю» – так назвали родители свое предприятие. Шатер поскрипывал, и звуки в нем отдавались гулким эхом, пока мы с братом по его настоянию до бесконечности, партия за партией, сражались в настольный теннис. Я предпочел бы решать уравнения, поскольку в то время уже неплохо разбирался в математике и она стала мне надежной опорой в окружающем хаосе, тогда проявившемся в форме настольного тенниса.

(Вообще говоря, в хаосе ничего нового для меня не было. Мы только что переехали с юга Финляндии и просто поменяли один хаос на другой. Там, где мы жили прежде, родители открыли музей молочной упаковки, число посетителей которого категорически не отвечало их ожиданиям.)

Не могу сказать, что за прошедшие годы я соскучился по настольному теннису.

Помимо игры в теннис, я поддерживал беседу с отцами и хвалил Туули и других детей за грандиозные замыслы и их воплощение. Честно говоря, отдельные нюансы этих замыслов оставались для меня не совсем понятными. Ни теннис, ни восторженные отзывы не казались мне такими уж необходимыми. Я еще раньше заметил, что семейная жизнь подразумевает, помимо огромных компромиссов, значительный дискомфорт во многих вещах. Поэтому упомянутая ситуация не стала для меня такой неожиданностью, какой могла бы стать раньше. В общем, я старался по мере сил махать ракеткой и расхваливать примитивное искусство наших детей.

Но добиться особенного успеха не удавалось: встреча с Олави не шла у меня из головы.

Когда ты так творчески разукрасил физиономию другого человека, забыть об этом непросто. Однако этим дело не ограничивалось. Мысленно я все время возвращался к словам, брошенным мне Олави, а они, в свою очередь, открывали новые смыслы и подходы к тому, что я уже знал. На обратном пути я принял решение.

– Классный день, – сказала Туули, когда мы остановились перед светофором. – Я многому научилась.

Я подтвердил, что придерживаюсь того же мнения, и подумал, что, если бы меня попросили назвать лучшее событие сегодняшнего дня, я назвал бы радость Туули. Впрочем, глупо отрицать, что я и сам кое-чему научился.

– Пойдешь со мной в следующую субботу? Опять будем спреить.

– Что-что?

– В следующую субботу мы опять будем рисовать граффити. Ты пойдешь со мной?

– Хм… Не знаю пока, – ответил я.

Включился зеленый. Я еще раз посмотрел по сторонам – налево и направо – прежде чем перейти дорогу.

– А ты спреить умеешь? – спросила Туули, когда мы оказались на другой стороне.

Вопрос был логическим продолжением предыдущего, но застал меня врасплох. Посмотреть на ситуацию под таким углом мне как-то не приходило в голову.

– Разумеется, – ответил я и сам удивился. – Я этого не знал, но сегодня выяснилось, что у меня неплохо получается. Все дело в мотивации.

Туули посмотрела на меня, улыбнулась и ничего не сказала. Я тоже улыбнулся. Снова Туули заговорила уже на другую тему, касающуюся вечерней детской телепередачи.

Мы подошли к дому, когда зимний день угасал и на улице зажглись фонари.

Поздно вечером я сообщил вернувшейся из мастерской Лауре, что мне нужно съездить в парк приключений. Она ответила, что понимает, как мне важен парк, но ей кажется, что сейчас не самое подходящее время для его посещения. Ничего не оставалось, как честно ответить: я – единственный, кто может решить одну не терпящую отлагательства проблему. Лаура, помолчав, ответила, что, вероятно, так оно и есть.

И я отправился в парк.

Правда, не в свой.

Сейчас

1

Это не лучшее утро в моей жизни. Поспать ночью толком не удалось. Сначала я забрался в парк приключений к нашим конкурентам, попал там в передрягу и убежал и от полиции, и от бандитов. Потом кружными путями вернулся домой, где сказал недоумевающей Лауре, что не отвечал на звонки, потому что выключил телефон и забыл его в прихожей на шляпной полке. Остаток ночи я пролежал, размышляя о ситуации, в которую угодил.

Кстати, о телефоне. С самого утра он разрывается от сообщений по поводу поездки в Париж и совместного приготовления пиццы: папаши одноклассников Туули из экономии отправляют сообщения через Вотсап. Взволнованные сотрудники моего парка тоже строчат мне в общем чате. И все хотят от меня одного: чтобы я решил их проблемы.

Заставляю себя позавтракать.

Есть действительно хочется, это факт, но даже простое пережевывание и глотание пищи требуют к себе некоторого внимания. Трудно продумывать совместную поездку на экоферму за органическими продуктами для пиццы, когда из головы не выходит, что я теперь не только подозреваемый в убийстве, но и без пяти минут банкрот. Ржаные лепешки, нарезка из индейки, йогурт и чай кажутся совершенно несъедобными, словно я пытаюсь жевать собственную рубашку, или грызть стол, или откусывать от чего-то еще, не предназначенного в пищу. Тем не менее мне удается поесть; я загружаю посудомоечную машину и впервые испытываю облегчение от того, что сегодня Лауре Хеланто некогда сидеть со мной за завтраком.

Она проснулась позже меня; я слышал, как она умывается, потом одевается в прихожей. Лаура, не завтракая, отправляется в свою мастерскую, где ее ждет посылка с материалами для работы.

Мысль о том, что сегодня утром мне легче без Лауры, немножко терзает меня, как будто я ей изменяю. Разумеется, все не так однозначно, это я понимаю. И в который раз спрашиваю себя: неужели все супруги, имеющие секреты друг от друга, ведут себя так же: прячутся на кухне, не желая рассказывать близкому человеку о том, что их подозревают в убийстве, и дожидаются, пока тот уйдет по своим делам, втайне надеясь, что эти дела не связаны с промышленным шпионажем, погонями, преследованием и смертоносными вафельными рожками.

Я захлопываю дверцу посудомоечной машины и бреду в ванную, отмечая, как все-таки паршиво я спал.

В прихожей натыкаюсь на Лауру.

– Прости, солнышко, – говорит она, одновременно натягивая куртку, обматывая шею шарфом и одаривая меня где-то в районе носа громким поцелуем, пахнущим мятной зубной пастой. – Дико тороплюсь, очень плохо спала сегодня, только под утро толком заснула, и жутко опаздываю. А ты как, выспался?

– Ну, так…

– Ты очень поздно пришел, – говорит она, поправляя толстую вязаную шапку. – Я даже начала беспокоиться, но потом подумала, что у себя в парке ты в полной безопасности и придешь, когда придешь.

– Я пришел…

– Мне правда пора, – Лаура еще раз осматривает себя в зеркале.

Дикий куст ее волос рвется из-под шапки во все стороны, шарф мягкой волной лежит на плечах, очки в большой темной оправе подчеркивают зеленоватую синеву глаз. Она красавица, моя Лаура, думаю я, страстно желая, чтобы меня не арестовали по подозрению в убийстве прямо сейчас.

– Забегу в магазин – и прямо домой, – говорит она. – Ты не вынесешь мусор? Ведерко с пищевыми отходами уже полное.

Лаура и в этом права. Ведро с биоотходами забито доверху. На долю секунды мелькает мысль: не это ли последнее, что я успею сделать в статусе свободного человека? А что, если потом вспоминать обо мне будут так: Хенри выносил на помойку пищевые отходы, когда его арестовали и дали пожизненное… Хочется потрясти головой, чтобы избавиться от подобных мыслей.

– Наверное, будет лучше…

– Отлично, спасибо, дорогой, – доносится из-за закрывающейся двери. – Увидимся вечером.

В автобусе, по дороге в парк от станции железной дороги, мне наконец-то удается успокоиться и прийти в себя.

Облегчают мое состояние, как обычно, математика, системный подход и логика. Я распределяю задачи в порядке срочности и важности, потом смотрю, как много времени и ресурсов требует каждая и что я в состоянии сделать для ее решения. Далее составляю программу, по возможности опираясь на анализ вероятностей, а также, если нужно, и на точно рассчитанный бюджет. Мой разум, несколько утративший ясность вследствие недосыпа, подсказывает, что за восемь с половиной минут поездки я наконец обрел то, что нащупывал все утро: четкий план.

Моя первая и наиважнейшая задача очевидна и относится к ночному происшествию и текущей ситуации. Владелец «Сальто-мортале» убит. Установить, что рядом с трупом находился именно я, не составит труда – это лишь вопрос времени. Вряд ли тогда кто-нибудь станет искать настоящего убийцу, особенно после того, как Олави, вероятно, с большой охотой, даст показания, что я напал на него, используя баллончик с краской. (Разумеется, с моей стороны это была самооборона, но кто будет разбираться, если лазурная физиономия говорит сама за себя.)

Значит, в первую очередь мне надо найти убийцу и навести на него полицию.

От успешного решения этой задачи зависит мое семейное счастье и судьба парка. А если взглянуть на дело с практической стороны, то вся моя жизнь. Когда автобус притормаживает у нужной остановки, я принимаю решение исключить из перечня первоочередных задач участие в рейде за фермерскими продуктами для пиццы и поиск инвестиций для поездки в Париж. Эти дела я смогу уладить, если не попаду в тюрьму или в лапы бандитам (такой расклад не исключен, если о моем ночном визите в парк убийце или убийцам станет известно раньше, чем полиции). И если я не стану банкротом.

Диск утреннего солнца окаймлен багровой полосой, словно, еще не взойдя, светило уже задумалось о закате. Ветер холодит щеки и кончик носа, снег хрустит под ногами. Я пересекаю пустынную парковку. Ни одной машины. Это, конечно, не улучшает настроения, но уже не пугает, скорее, служит напоминанием. Я вхожу в парк и здороваюсь с Кристианом, который дежурит за стойкой. Кристиан не сообщает мне о количестве проданных билетов, что только подтверждает мои догадки: продаж нет. Это заметно и по Кристиану – вид у него понурый.

Мне хочется как-то приободрить его, но нужные слова не находятся – голова забита другими вещами, – поэтому я захожу издалека. Ловлю себя на том, что рассказываю Кристиану историю предпринимателя по имени Сандерс, которую услышал на каком-то тренинге на своей предыдущей работе. Сандерс считал, что изобрел нечто новое – куриные стрипсы во фритюре, – и стал искать финансирование для своего проекта. На протяжении нескольких лет десятки потенциальных инвесторов смеялись над ним, отказываясь вкладывать деньги в дурацкую, по их мнению, затею, но Сандерс не сдавался. Наконец ему удалось набрать небольшую стартовую сумму. Так возникла компания KFC. Я не большой фанат мотивирующих историй – заявленные в них тезисы зачастую безосновательны и, как правило, приводятся задним числом, – тем не менее я завершаю свой рассказ на оптимистической ноте: мы не должны отчаиваться.

– На курятине это работает, – возражает Кристиан. – Но у нас-то парк приключений.

– Какая раз…

– Я понимаю, о чем вы, – продолжает Кристиан, – но я немного разбираюсь в курятине, поскольку много ее ем. Ради протеина.

– Я не…

– А этот Сандерс… – продолжает Кристиан. – Я ему не доверяю.

Я в некотором замешательстве: с одной стороны, любопытно, почему покойный создатель успешной американской компании не пользуется доверием Кристиана. С другой стороны, я чувствую, что дискуссия уходит в сторону, а мне пора заняться чем-то более продуктивным. И тут я кое-что замечаю.

Увлекшись разговором, я не обратил внимания, что мы с Кристианом не одни. Оборачиваюсь. В первый момент мне кажется, что это посетители. Ну да, немного старше среднестатистических, но ненамного, скорее, просто повыше и пошире в плечах. Но опять же – ненамного. Затем картина несколько проясняется: это двое взрослых мужчин, которые выглядят моложаво. Возможно, им лет по двадцать восемь, хотя можно дать вдвое меньше. Особенно если вычесть добавляющие годовых колец мешковатые джинсы и пуховики, из-под которых выглядывают толстовки с капюшонами.

– Хенри, – произносит блондин, неотрывно глядя на меня. – Коскинен.

– Собственной персоной, – кивает второй, темноволосый, с торчащими усиками.

Правые руки обоих ныряют в недра пуховиков. Позвякивание цепочек – и вот, пожалуйста. Полицейские жетоны я узнаю где угодно и когда угодно. Мне неоднократно доводилось видеть такой на шее у Осмалы. Имен не разобрать, но жетоны настоящие.

– Поговорим, – произносит блондин.

Темноволосый не говорит ничего, только касается языком нёба, и из открытого рта вылетают два громких щелчка.

Гости устраиваются в моем кабинете по-хозяйски. Блондин развалился в кресле, словно кости у него потеряли всякую жесткость, закидывает одну ногу на подлокотник и в итоге оказывается в каком-то диагональном положении, которое скорее подошло бы очень уставшему подростку. Темноволосый уселся на стол и болтает ногой, словно ждет родителей, которые должны забрать его из школы. При этом взгляды незваных посетителей нельзя назвать рассеянными. Оба цепко обшаривают глазами комнату, что-то высматривают и словно к чему-то готовятся. Я, разумеется, не знаю, к чему именно, но имею некоторые предположения. К счастью, за минуту пути от вестибюля до кабинета я успел произвести кое-какие расчеты.

– Можно поинтересоваться, по какому вы делу? – спрашиваю я, садясь в свое рабочее кресло по другую сторону стола.

– Разумеется, – говорит блондин, показывая большим пальцем сначала на себя, а потом на своего спутника. – Моя фамилия Ластумяки, а его – Салми. Мы из полиции Хельсинки, работаем по поручению разных отделов. В управлении штаны не просиживаем, собираем информацию, знакомимся с людьми. И вот, подумали, что сегодня подходящий день, чтобы познакомиться с вами.

Ластумяки одновременно и ответил на мой вопрос, и увильнул от него. Подозреваю, он и сам прекрасно это понимает. Впрочем, я и не думал, что наша беседа окажется легкой.

– Я страховой математик Хенри Коскинен и…

– О том и речь, – говорит Ластумяки. – Мы приехали из Эспоо, и там есть парк, похожий на ваш. Знаете о нем?

Я подтверждаю, что о существовании «Сальто-мортале» осведомлен.

Ластумяки молча смотрит на меня.

– И как бы вы сравнили эти два парка? – спрашивает Салми.

– По каким параметрам?

– Можете сами выбрать, – пожимает плечами Салми и болтает ногой.

– «Сальто-мортале» значительно новее, – говорю я. – Оборудование более новое и дорогое, маркетинг более агрессивный, посещаемость на данный момент выше.

– То есть вы хорошо знаете это место.

– Я бывал там, – киваю я. – И внутрь заходил.

Салми и Ластумяки переглядываются.

– То есть место более новое и дорогое… – начинает Ластумяки, но я прерываю его.

– Оборудование дороже, – говорю я, – но вход бесплатный. Так что можно сказать, что парк дешевле. В некотором смысле. – И я кратко ввожу их в курс дела.

Ластумяки молчит. Он уже не так разлит по креслу, как в начале беседы.

– Хорошо, – наконец произносит он, – поговорим о владельцах. Вы сказали, что бывали в том парке. И как, встречались с коллегами?

В моем воображении со скоростью молнии мелькают две картины. Олави с физиономией, выкрашенной ярко-голубой краской. И другая – мужчина в ковбойском наряде с гигантским рожком мороженого во рту, лежащий на полу перед огромным бобром.

– Да, я с ними встречался.

– С ними? Вы имеете в виду…

– Я имею в виду четырех мужчин, которых я там встретил.

Салми щелкает языком.

– И что было дальше? – спрашивает он.

– Мы поговорили.

Оба полицейских молчат.

– Вы поговорили, – после паузы произносит Ластумяки. – О чем?

– Я хотел убедить их, что используемая ими бизнес-модель рассчитана на краткосрочную перспективу, – отвечаю я.

Ластумяки и Салми снова переглядываются.

– Что это значит?

– Если предприятие занимается откровенно убыточной деятельностью…

– Я не об этом, – прервал меня Ластумяки. – Вы сами признались, что пытались их убедить. Но как? Каким образом вы их убеждали? Угрозами?

– Разумеется, нет, – отвечаю я совершенно искренне. – Я предложил им свою помощь.

Судя по всему, мой ответ сбил полицейских с толку. Оба, и Салми и Ластумяки, явно задумались над следующим вопросом, а может быть, и о направлении разговора в целом.

– В «Сальто-мортале» погиб человек, – наконец прерывает паузу Ластумяки.

– Неприятная новость. – В моих словах нет ни капли лукавства.

– Владелец парка, – говорит Салми. – Возможно, вы его помните.

– Прекрасно помню, – подтверждаю я.

– Ему еще Клинт Иствуд нравился, – произносит Салми. – «Хороший, плохой, злой». Джесси Джеймс. Кто выхватит пистолет первым.

– Именно, – киваю я, хотя и не понимаю, как все это связано между собой.

– На судмедэкспертизу очередь, – снова включается в разговор Ластумяки, – и результаты немного задерживаются. Но мы пока что изучаем, так сказать, индустрию парков приключений. Не исключено, что убийца разгуливает у нас под носом. Не могу объяснить, почему мы так думаем, чтобы не навредить расследованию, но основания для этого есть.

Я храню молчание. Ластумяки и Салми все это время пристально смотрят на меня, и я начинаю испытывать раздражение, даже усталость. Собственно, они этого и добиваются.

– Вы ведь неплохо разбираетесь в этой сфере, – выдержав паузу, говорит Салми. – У вас нет каких-то предположений, почему такое могло произойти?

Этим вопросом я задаюсь с самого утра.

– Нет, – отвечаю я. – У меня нет абсолютно никаких предположений.

После моих слов в кабинете повисает тишина. Только теперь я понимаю, насколько тихо в парке. Ластумяки как будто читает мои мысли. Он снова поднимает большой палец, но на этот раз показывает им себе за спину.

– Как-то очень тихо у вас в павильоне, – замечает он. – Парк еще не открылся?

– Открылся.

– Но, когда мы сюда пришли, у кассы никого не было.

Боюсь, Ластумяки и Салми уже знают о ситуации в парке и о том, почему она сложилась именно так.

– Мы потеряли своих клиентов. Они перебрались в «Сальто-мортале», – говорю я.

– Вот как? – бросает Салми.

– Да, паршивые дела.

– А это не наводит вас ни на какие мысли?

Я понимаю, что Салми имеет в виду. И не могу сказать, что мыслей по этому поводу у меня не возникало. Их у меня было столько, что я среди ночи даже потащился в парк к конкурентам. Но сейчас, в присутствии полицейских, не лучшее время делиться своими соображениями.

– Я не имею к этой смерти никакого отношения, – говорю я совершенно искренне.

Ластумяки и Салми на минуту замолкают, ни один из них не произносит ни звука. Потом, по-видимому, обменявшись телепатическими сигналами, они одновременно приходят в движение. Ластумяки поднимается со стула, словно собирая себя из фрагментов. Салми, взлетев со стола, замирает, что после его безостановочного болтания ногами кажется даже странным. Почему-то оба, выпрямившись в полный рост, выглядят моложе и стройнее, и снова ничем не отличаются от обычных посетителей нашего парка.

– Что ж, вот мы и познакомились, – говорит Ластумяки. – Думаю, мы еще зайдем вас проведать.

– Да и вообще тут приятное местечко, – добавляет Салми.

И снова, словно повинуясь какому-то внутреннему сигналу, полицейские одновременно поворачиваются и выходят из кабинета. Я слышу их шаги; потом опять становится тихо. Встаю со стула, выглядываю в окно и наблюдаю, как гости идут к своей машине. Видавший виды трехдверный небольшой белый «БМВ» заводится и трогается с места, затем разгоняется на покрытой снегом парковке, несколько раз взбрыкивая задом, и, наконец, мчится вперед. Как будто за рулем только что получивший права новичок.

Пакет с пищевыми отходами стоит за дверью на коврике в прихожей. Он набит под завязку и воняет на всю квартиру. Лаура Хеланто принесла его из кухни, потому что утром я о нем забыл. Вообще-то забывчивость мне не свойственна, но я не хочу пускаться в объяснения. С пакетом в руке возвращаюсь в морозную темноту и бросаю пакет в контейнер. Остаток вечера и даже ночью в постели меня не покидает ощущение, что зловонный пакет все еще стоит посреди гостиной, непосредственно под носом у каждого из нас – Лауры, Туули и даже Шопенгауэра. И что все мы знаем об этом, но стараемся говорить о чем-то другом.

2

Эсе мое предложение понравилось. Точнее, привело его в такой восторг, что я, шагая два дня спустя вместе с ним в утренней тишине к складу в западном углу парка, испытываю невольное беспокойство.

Я стараюсь держаться от него чуть поодаль и даже слегка забегаю вперед. И тому есть серьезная причина. Вообще говоря, мне как руководителю давно стоило бы порекомендовать подчиненному надежное средство от метеоризма, но меня всякий раз останавливает одна и та же мысль: судя по всему, самому Эсе это не мешает, на его работе не отражается – так с какой стати мне вмешиваться? Однако теперь, когда в носу у меня жжет, горло перехватывает, а глаза слезятся от миазмов, исходящих словно бы от протухших пирожков с мясом, мне представляется, что я пренебрег своими обязанностями. Если мой работник таскает у себя в кишках ядерный реактор, разве я не должен протянуть ему руку помощи?

– Разведывательная служба парка требует инвестиций, – прерывает Эса мои раздумья о расщеплении атомного ядра. – Я, конечно, сделал все возможное в рамках выделенного бюджета. Но если получить отдельное финансирование на разведку и на контрразведку, то я мог бы создать разведслужбу и взять на себя непосредственную реализацию этих задач. Такая независимая служба была бы ценна еще и тем, что выявляла бы в наших рядах «кротов» и двойных агентов.

Если «кротов» и агентов не обнаружится, на практике предложение Эсы обернется тем, что он будет шпионить сам за собой, защищать парк от собственных потенциальных атак и сам себя ловить за совершенные преступления. Не хочу даже думать об этом. У нас сейчас дела поважнее.

Эса открывает дверь на склад, и мы заходим внутрь. Склад просторный, высота – как в игровом павильоне. Это необходимо по вполне рациональным соображениям. Мы храним здесь все – от запчастей к аттракционам до вещей, забытых в парке нашими посетителями. Часть помещения отведена для ремонта и наладки, а также хранения всевозможных инструментов. Эса ведет меня к давно списанному пиратскому кораблю, поднимает щит, закрывающий пушечную амбразуру, и вытаскивает продолговатую сумку камуфляжной расцветки. Он ставит сумку на пол и расстегивает молнию. При этом сам издает звук, похожий на треск молнии, – к счастью, я успеваю задержать дыхание. Эса способен нанести серьезный урон здоровью любого, кто с ним общается, зато он уже неоднократно доказывал, что парк для него больше, чем просто работа, – он здесь по зову сердца.

В сумке именно то, что я и ожидал увидеть.

Загримировавшись, идем к кривому зеркалу «Банан», которое давно не используется и простаивает на складе. Еще раз убеждаемся, что мы готовы к операции. Вид у нас, как у заправских наладчиков. Хотя я – в рабочем комбинезоне, светлом парике и с накладными усами ему в тон – пожалуй, выгляжу так, будто меня оторвали от ремонтно-наладочных работ для участия в съемках музыкального клипа в стиле хеви-метал полувековой давности. Эса преобразился еще больше. Что странно, поскольку он всего лишь зачесал волосы назад и нацепил огромные очки. Теперь его не отличить от серийного убийцы из фильмов семидесятых годов прошлого века. Впрочем, Эсе я этого не говорю. Просто замечаю, что мы, пожалуй, готовы, и предлагаю отправляться в путь.

– Какое у нас будет кодовое слово?

Что он имеет в виду, я не вполне понимаю и собираюсь попросить разъяснений, но Эса меня опережает.

– Если придется отступать, – говорит он, – нам нельзя раскрывать свою личность. Слово должно быть простым и в то же время редким. Предлагаю «панда».

– Да, это редкое слово, – соглашаюсь я, пытаясь одновременно придумать какую-нибудь фразу из лексикона механиков-ремонтников, в которой слово «панда» прозвучало бы органично. Идея, конечно, отличная, но непонятно, как ее использовать. Успокаиваю себя тем, что «панда» нам вряд ли пригодится.

Киваю Эсе, ощущая губой тяжесть наклеенных усов. Эса разглядывает меня сквозь очки серийного убийцы.

Мы отправляемся на дело.

Парк приключений «Сальто-мортале» стоит все там же, и габариты у него все те же, но теперь он буквально подавляет окрестности, словно всевластный император. Впрочем, он и есть император, по крайней мере, среди парков приключений.

Стоянка переполнена, поэтому машины посетителей брошены в таких местах и положениях, которые свидетельствуют о непреодолимом желании прорваться в парк. Некоторые торчат из сугробов почти вертикально, какие-то загорожены другим транспортом, так что потом всем потребуются часы, чтобы разъехаться, часть машин загнана в канаву и на лед небольшого озерца, который уже пошел трещинами. Чем ближе к воротам, тем громче шум и гам со всех сторон – судя по голосам, парк пользуется популярностью не только у детей.

Мы с Эсой не кричим и даже не разговариваем, когда заходим в павильон и предъявляем свои пропуска местному сотруднику. На вид ему лет двадцать пять, и он чем-то напоминал бы Олави, если бы тот изрядно не посинел после нашей встречи. Сотрудник долго рассматривает наши карточки, затем кивает. Эса потрудился на славу, изготовив отличные пропуска: теперь мы механики по обслуживанию оборудования компании Component Installation Automatic[5] Яакко Бурне и Ээмили Хунт. Насколько я понимаю, сокращенно наша липовая компания называется CIA, но ее истории я не знаю. Впрочем, аббревиатура мне почему-то смутно знакома[6]. Я стараюсь не думать об этом, пока мы входим в парк и направляемся к месту преступления.

Откуда же еще, как не отсюда, начинать собственное расследование?

По мере приближения к «Бобру» тот словно растет. Мой взгляд прикован к его морде. Кажется, я смотрю новыми глазами и на «Бобра», и на площадку перед ним. Сколько я передумал о происшествии, свидетелем которого мне довелось стать! Без преувеличения, прокручивал его в уме сотни раз. Я вспоминал события той ночи в мельчайших деталях, стараясь ни одной не упустить.

Разумеется, теперь ничто здесь не напоминает о том кошмаре. Посетители бегают, кричат и время от времени сталкиваются друг с другом на том самом месте, где лежал мой мертвый конкурент. Однако для моего расследования это не имеет никакого значения. Важно только место преступления, а еще важнее, как мне кажется, – то, как до него можно добраться.

«Бобр» возлежит посреди павильона, и до него далеко из любой точки.

Это я и сам заметил, когда отсюда убегал. Кроме того, я слышал звук удара, но не слышал, как кто-то убегает; я помнил, с какой стороны подошел тогда к «Бобру», откуда буквально через несколько секунд раздался звук приближающихся шагов и, наконец, в какую сторону я бросился наутек.

Версия, которая представляется мне наиболее вероятной, связана с самим «Бобром» и с его возможностями.

В зале шумно и оживленно. Это в какой-то степени фактор риска – мы можем не заметить слежки и появления нежелательных лиц. В то же время суматоха обеспечивает нам отличную защиту. Мы опускаем на пол тяжелые переноски с инструментами возле «Бобра» со стороны «Кенгуриных скачек». Монолитная задняя часть аттракциона тоже в какой-то степени прикрывает нас от ненужных взглядов.

Достаем инструменты.

Найдя то, что мне нужно, я оставляю Эсу в пасти у «Бобра» выполнять замеры, а сам начинаю обход. Эса приступает к работе, не дожидаясь отдельного приглашения. Он, кстати, даже не спросил, зачем мы тут оказались и почему нас так интересует именно «Бобр». Похоже, Эсе достаточно знать, что нашему парку угрожает опасность, и он без лишних слов готов встать на его защиту. И что бы там кто ни говорил об Эсе и его свойстве вырабатывать органические яды, с одним не поспоришь: редкий посетитель осмелится к нему приблизиться. Я замечаю, что время от времени утратившая бдительность публика пересекает невидимую границу зоны поражения и тут же ретируется, едва прояснится – вернее сказать, сгустится – атмосфера. Вот очередной посетитель, еле устояв на ногах, спешит выбраться на свежий воздух. Эса может спокойно заниматься замерами – никто ему не помешает.

Я тоже принимаюсь за дело.

В ту роковую ночь после звука удара я не слышал, чтобы кто-то уходил или убегал прочь. Я прекрасно помню абсолютную, звенящую тишину, повисшую в павильоне. Да и позже до моих ушей не долетало звуков, свидетельствовавших, что кто-то пробирается из павильона к выходу. Значит, вероятный убийца сумел скрыться с места преступления беззвучно. Реалистичных вариантов не так уж много. Вряд ли он удрал по веревке, привязанной к потолку: тогда я его не только услышал бы, но и увидел. Тем не менее путь отступления явно находился где-то очень близко.

В сетевой базе данных Международного союза парков приключений, а это настоящий кладезь сведений для работающих в нашей отрасли, я нашел чертежи аттракциона «Бобр» и, бывало, рассматривал их, решая разные математические задачки.

Максимальная высота «Бобра» составляет около семи с половиной метров. Однако мне нужно что-то в пределах двух с половиной – выше за несколько секунд никому не вскарабкаться, да еще метнуть стальной рожок мороженого. Время от времени я останавливаюсь, трогаю искусственный мех на стыках, глажу грызуна по макушке, пытаясь нащупать какой-то потайной лаз, люк или дверцу. Но обнаруживаю только то, что показано на чертежах, – узлы крепления, сквозной проход со сплошными стенками, пластины усиления, выступы, желоба горки, стационарные конструкции. Осмотр занимает у меня ровно полтора часа.

В итоге я возвращаюсь в пасть «Бобра» и сталкиваюсь лицом к лицу с Эсой, который, похоже, все еще занят замерами. Говорю, что не нашел того, что искал, и предлагаю уходить. Эса резко поднимается с корточек, быстро оглядывается по сторонам, идет прямо на меня и, косясь то вправо, то влево, говорит тихим голосом, почти шепотом:

– Это было так очевидно, что я заподозрил засаду. Но нет, все так и есть.

Ничего не отвечаю. Я на самом деле не понимаю, о чем он.

– Левый верхний зуб «Бобра», – говорит Эса. – Он на два сантиметра ниже, чем надо.

Я бросаю взгляд налево. Ряд зубов, по два метра каждый. С виду прочные и ровные. Прошу Эсу продолжать замеры и выполнять прочую работу, входящую в его компетенцию как сотрудника компании Component Installation Automatic, пока я займусь зубом.

Направляюсь в пасть «Бобра».

Она невелика. Позади зубов вообще нет места. Ротовая полость внезапно заканчивается, дальше – стенка. Поворачиваюсь и смотрю на то место, где верхний левый зуб прикрепляется к десне, то есть на шов, который их соединяет. Эса прав. Между зубом и десной имеется зазор сантиметра два шириной. Поднимаю руку и щупаю его изнутри. Вспоминаю чертеж и кое-что понимаю.

Тем временем мои пальцы натыкаются на бумагу. Или на что-то, на ощупь похожее на бумагу. Я вытаскиваю находку. Обертка от протеинового батончика. Одно очевидно: ее не могли здесь оставить несовершеннолетние посетители парка, поскольку зазор между десной и зубом находится на высоте ста восьмидесяти сантиметров. Пока не понимаю почему, но находка представляется мне важной. Засовываю ее в карман комбинезона и поворачиваюсь.

Если зуб опускается на два сантиметра ниже, чем положено по чертежу, значит, металлическая дуга в каркасе пластикового нёба спущена на эти же два сантиметра. Следовательно, другой ее конец не упирается в стенку, а стало быть…

Небольшой участок стенки должен быть подвижным.

Оглядываюсь. Меня от посторонних глаз прикрывают зубы «Бобра». Весь вид Эсы говорит о том, что он со знанием дела выполняет обязанности механика-наладчика и полностью контролирует ситуацию. Подозреваю, что он задействовал все свои мощности, чтобы держать посетителей и непрошеных гостей на почтительном расстоянии. То есть немного времени у меня есть.

Вот она, металлическая пластина, узкая и длинная, высотой во всю стенку, а шириной всего каких-нибудь тридцать сантиметров. Ходит настолько туго, что человек, не знакомый досконально с чертежами, ни за что не догадается, в чем ее назначение и как ее сдвинуть. Я еще немного вдавливаю пластину внутрь, и она потихоньку отходит в сторону. Напрягаю все силы и продолжаю давить. «Бобр» по большей части собран как пазл, но в этом месте из-за почти незаметного дефекта конструкции его детали совмещаются не идеально. В стенке, расположенной в задней части рта, теперь есть отверстие шириной в тридцать сантиметров. Достаю фонарик, включаю…

И проскальзываю во внутренности «Бобра».

Изнутри «Бобр» впечатляет меньше, чем снаружи. В особенности если хоть немного разбираешься в оборудовании для парков приключений и кое-что знаешь об их конструкции. Те же обтекаемые формы, французский дизайн. Но я тут не для того, чтобы восхищаться конструкторской мыслью: пора заниматься делом. Стараюсь работать быстро. Прохожу всего «Бобра» от пасти до хвоста и здесь, в хвосте, обнаруживаю искомое. Останавливаюсь и прислушиваюсь к себе. Чувствую, как кожу ласкает легкий ветерок: хвост «Бобра» как-то связан с внешним пространством. Ложусь на бетонный пол и направляю луч фонарика туда, откуда, как мне кажется, идет поток воздуха. Я вижу еще более тесный, прямо скажем, крохотный лаз, который буквально через несколько метров резко поворачивает влево. Поворот настолько крутой, что сразу становится ясно – мне туда не пролезть. Я слишком рослый и недостаточно гибкий. Но ведь есть кто-то, кто…

Встаю и возвращаюсь в пасть «Бобра». Перед отверстием, через которое я сюда забрался, внимательно смотрю под ноги и ступаю осторожно. Через узкую щель вижу, что Эса ковыряется в корнях переднего зуба.

– Оранжевый уровень тревоги, – говорит он, не оглядываясь, словно чувствуя, что я уже вернулся. – Еще одна бригада механиков-ремонтников в северо-восточном секторе. Не исключено, что это контрразведывательная группа, просто замаскированная, как и мы. Возможно, нам придется ответить на кое-какие вопросы. Я-то стреляный воробей, умею вести себя на допросе, но волнуюсь за вас.

Приятно, что Эса обо мне переживает, но некоторые детали вызывают сомнение. Протиснувшись обратно в пасть «Бобра», я пытаюсь вставить на место съемную пластину.

– По-прежнему северо-восток, – докладывает Эса. – Двое мужчин, подтверждаю.

Нахожу нужный паз вверху, а затем, к своему облегчению, и внизу. Наконец пластина встает на место.

Вслед за благоухающим Эсой я иду в вестибюль, а затем и на улицу. Мой организм совершенно отравлен выделяемым Эсой биогазом, мои фальшивые усы готовы вспыхнуть в его парах ярким пламенем, а парик, судя по ощущениям, уже полыхает, однако я чрезвычайно благодарен Эсе.

Он снова помог мне, и, надеюсь, это приведет меня к успеху.

3

– Никак не могу решить, – говорит Лаура Хеланто.

Я смотрю на нее через стол и словно впервые за весь вечер ее замечаю. На улице темно, мягкий свет от абажура многократно отражается в окнах. Запах жареной салаки по-прежнему наполняет кухню, хоть мы и съели все до последнего хвостика. Осталось только чуточку картофельного пюре. Лаура зачесала волосы наверх и заколола их как-то по-новому. В первый момент кажется, что у нее на голове что-то вроде ирокеза. Но изумляет не только прическа. Впервые за все время нашего знакомства я не имею ни малейшего понятия, о чем Лаура только что рассказывала. То есть я понимал, что она о чем-то говорит, но содержание ее монолога прошло мимо меня.

– А ты что об этом думаешь? – спрашивает Лаура Хеланто и подпирает голову руками, поставив локти на стол.

По ее тону и выражению лица я понимаю, что рассказывала она о чем-то важном. От этого не легче. Я должен проявить интерес, показать, что мне не все равно. И мне действительно не все равно, просто… я не знаю, о чем мы говорим.

– Есть еще и третий вариант, – говорит Лаура Хеланто. – С него я и начала.

– Именно, – отвечаю я, ступив тем самым на путь, с которого нет возврата. Вдобавок я теряю всякую возможность как-то разузнать, о чем, собственно, идет речь.

– Очевидно, он самый сложный из всех, – продолжает Лаура, – но в случае успеха может получиться что-то совершенно новое.

– Ты как никто умеешь справляться с трудностями, – говорю я совершенно искренне. – Меня это с самого начала в тебе восхищало.

– То есть третий вариант?

Лаура смотрит мне в глаза, не отводя взгляда и не моргая.

– Разумеется, я не могу сказать…

– Я не жду, что ты будешь решать за меня, речь не об этом, мне не нужны рекомендации и советы. Просто я хочу услышать, что ты думаешь.

Что я думаю? Я думаю об огромном «Бобре». Об убийстве, в котором меня подозревают. И о том, что здесь и сейчас, за кухонным столом, мне надо срочно что-то сочинить.

– На данный момент, – отвечаю я, стараясь казаться как можно более убедительным, – третий вариант представляется мне наиболее очевидным.

– Хенри, – тяжело вздыхает Лаура, – я ничего не говорила ни о каком третьем варианте.

Я сижу молча, пюре кажется более желтым, чем было минуту назад.

– Ты вообще меня не слушаешь.

– Прости, – говорю я. – Не могла бы ты повторить все с самого начала…

– С самого начала?

Что-то в облике Лауры подсказывает мне, что я снова выбрал неверный путь. Прежде, чем я успеваю исправить свою ошибку и объяснить, к какому именно месту в рассказе Лауре следует вернуться, чтобы я наверняка все хорошо понял, она придвигается через стол еще ближе ко мне, ее голова уже под абажуром.

– Я рассказывала о своем новом проекте. Весьма вероятно, что мое предложение утвердят. Окончательное решение будет принято на следующей неделе, но мне уже задали некоторые уточняющие вопросы, из которых я делаю вывод, что работа достанется мне.

– Отличная новость, – говорю я.

– Да, по-моему, тоже. Но мне не нравится повторять одно и то же по несколько раз.

Я молчу.

– О чем ты так увлеченно думаешь, – спрашивает Лаура, – что даже меня не слушаешь?

Я не знаю, что ответить. Лгать Лауре Хеланто я ни в коем случае не хочу.

– Я думаю о парке.

– О чем же именно?

– О финансовых делах.

– О финансовых делах?

– И об оборудовании, – киваю я как можно энергичнее, поскольку кивок относится ко всему перечисленному.

Какое-то время Лаура молчит.

– Печально, – говорит она наконец. – Я думала, там все в порядке.

– Во многих отношениях так и есть, – подтверждаю я.

– Это хорошо.

Пауза. Кажется, Лаура о чем-то напряженно думает.

– Я заметила, что уже какое-то время вообще не вспоминала о парке, – говорит Лаура. – Он ушел куда-то в прошлое, хоть я и проработала там несколько лет. И давно не разговаривала ни с кем из сотрудников, даже с Йоханной. Хотя это нормально, мы и раньше часто подолгу не общались.

Надеюсь, что я ничем не выдал своего облегчения. Достаточно одной фразы, брошенной Йоханной: «Ни одного клиента за всю неделю» – и клубок начнет разматываться.

– Хенри, я знаю, как парк важен для тебя. И как ты въедлив во всем. Но ведь это может вызвать у тебя стресс. Ты думал об этом?

– Нет.

– Вот! – восклицает Лаура. – А знаешь, каким удивительным образом можно побороть стресс?

Найти убийцу, думаю я, разгадать источники финансирования «Сальто-мортале». Разумеется, я не произношу этого вслух. Напротив, признаю, что совершенно не в курсе способов борьбы со стрессом.

– Обращать внимание на других людей, – говорит Лаура настолько проникновенно, что я понимаю: она все еще обижена на меня за то, что я пропустил ее рассказ мимо ушей. – Уделять время мне и думать еще о чем-то, кроме своего парка. У тебя ведь теперь есть семья.

Разумеется, Лаура Хеланто права. И я с ней совершенно согласен. О чем и сообщаю. Лаура неуверенно улыбается. Ее рука скользит ко мне по столу, и я инстинктивно беру ее в свои.

– Все самое трудное позади, Хенри. Давай немного расслабимся.

Что бы ни значило «расслабимся» Лауры, это явно не то, чем заняты мои мысли, когда я просыпаюсь ранним утром. Шея ноет, голова болит, и я изо всех сил стараюсь не ворочаться, не сгибать и не вытягивать ноги, как бы мне этого ни хотелось. Мое внимание занято тем, чтобы удерживать тело в неподвижности. Это не мешает моим мыслям галопом разбегаться сразу в нескольких направлениях, и чем дальше, тем резвее. Лаура едва заметно шевелится, но по-прежнему дышит глубоко и ровно – она крепко спит, и я возвращаюсь к тому, о чем думал минуту назад.

Комбинируя вероятности, которые я вычислил, с конкретными фактами, которые я установил, – еще раз отмечу: одно без другого было бы невозможно! – я сумел выстроить версию, хоть в какой-то степени поддающуюся проверке.

Мелькает мысль, что мне вряд ли удалось бы описать столь неординарный подход, скажем, на семинаре страховых математиков, где мне как-то довелось выступить с коротким докладом о методике расчетов вероятностей при прогнозировании обязательств по страхованию доходности акций. При всей важности этой методики она не позволяет просчитать преимущества, которые дает та же маскировка, когда приходится выдавать себя за сотрудника фиктивной компании по техническому обслуживанию и ремонту оборудования. К тому же она оставляет за скобками такие обстоятельства, как давление со стороны полиции, угрозы со стороны преступников и финансовое положение парка приключений.

Я делаю глубокий вдох. Таращусь в потолок, утюжу его взглядом. Смотреть там не на что, и это, кажется, помогает размышлениям.

Моя версия заключается в следующем: кто бы ни убил стальным рожком мороженого любителя Дикого Запада, владельца парка «Сальто-мортале», этот человек был к нему близок. Как в прямом, так и в переносном смысле.

Он проник в парк и выбрался из него через «Бобра». В этом сомнений нет: иначе той ночью я что-нибудь услышал бы, да и увидел. К тому же я убедился, что данный маршрут быстр и удобен для убийцы, если тот удовлетворяет нескольким обязательным условиям: он достаточно силен и гибок, отлично осведомлен об устройстве «Бобра», а также о том, как найти в конструкции брак. Предположение, что злоумышленник долго ждал, прячась за зубами «Бобра», и за это время съел протеиновый батончик, выглядело вовсе не таким невероятным, каким мне показалось поначалу.

Трудно представить, что в обычных обстоятельствах взрослый человек полез бы в пасть «Бобра» ради того, чтобы перекусить, а потом еще не поленился тщательно спрятать обертку. Кстати: изнутри обертка сохранила запах какао, а снаружи – все еще липкие шоколадные отпечатки пальцев.

Когда злоумышленник увидел приближающегося к «Бобру» Хяюринена, он двинулся вперед. Но Хяюринена это не остановило, он не свернул и не бросился бежать. Стало быть, знал преступника. Кроме того, Хяюринен не кричал, да и вообще не повышал голос, иначе я бы услышал. Похоже, он просто остановился. И получил свое мороженое.

Идем дальше. Кому была выгодна смерть Хяюринена? И что я знаю о парке и людях, которые управляют «Сальто-мортале»? Я прекрасно помнил и свой первый визит, и разговор в офисе, и мужчину, сидевшего напротив за столом, того самого, кого поначалу явно возмутило то, что Хяюринена позвали к нам в переговорную. И как потом, что еще более важно, он пришел в бешенство, когда Хяюринен потребовал проверить финансовую документацию «Сальто-мортале».

Нико Орел.

Не менее важным является и другое. Конечно, самонадеянно делать серьезные выводы только на основании внешности, лишь по тому, как человек входит, подбирает что-то с пола и садится. Но в случае с Нико Орлом это не просто предположения. У него подходящая комплекция. Невысокий, стройный, жилистый, вероятно, гибкий. Большие сильные ладони и пальцы, как раз такие, чтобы надежно удерживать тяжелый предмет и им воспользоваться. Я перебираю в уме известные мне факты, анализирую вероятности и, чем больше делаю расчетов, тем яснее представляю себе, как Нико Орел реализует свой план занять императорский трон, стать владельцем «Сальто-мортале».

4

Утро за окном по-январски морозное и безоблачное. Я сижу в своем кабинете и слушаю, слушаю… но ничего не слышу. Из игрового павильона не доносится никаких звуков. Тишина в парке лишний раз напоминает о том, что надо срочно принимать меры, а ясная погода символизирует ясность, какой я наконец достиг в своих мыслях.

Подержанный «Рено», явно непривлекательный для угонщиков, который я купил для нужд парка, загружен и готов отправиться в путь. Машина ждет меня на заднем дворе, где оставляют свои автомобили работники. Я приготовился провести немало времени в машине и рядом с ней, поэтому багажник забит разными вещами, купленными сегодня утром.

Я еще раз заглядываю в компьютер и собираюсь его выключить, когда моя рука повисает в воздухе. Шаги, которые доносятся из коридора, принадлежат не тому, кого я жду, тем не менее я сразу узнаю их. Мне очень хотелось бы никогда больше не слышать цоканья этих маленьких мужских кожаных туфель. Этот звук я не спутаю ни с каким другим. Шаги смолкают на пороге моего кабинета.

Пентти Осмала, старший следователь подразделения полиции Хельсинки по борьбе с организованной преступностью и экономическими преступлениями, выглядит так же, как всегда, когда приходит ко мне в парк. Это грузный человек на излете среднего возраста, а его голова формой и размерами напоминает головы истуканов с острова Пасхи. На нем его любимый серый пиджак, который он, кажется, носит круглый год, светло-голубая рубашка, мешковатые брюки и все те же бежевые, судя по всему, итальянские, миниатюрные кожаные туфли, которые мало подходят для снежной зимы. Кажется, что в их крошечных острых каблуках имеется что-то очень твердое и плотное, и при каждом шаге Осмалы возникает удивительный звуковой эффект, сочетание маракаса с копером.

– Надеюсь, не помешал? – спрашивает Осмала, входя в дверь.

Сразу и не сосчитать, в который раз мы с ним встречаемся. С этого вопроса он начинал разговор и раньше.

– Разумеется, нет, – традиционно отвечаю я.

Конечно, Осмала отлично знает, что он мне помешал, и именно с этой целью сюда и явился. Своим погремушечно-забойным шагом он доходит до середины кабинета. Причина, почему я не ждал его появления, вполне обоснованна. Мне казалось, органы власти уже продемонстрировали ко мне достаточный интерес в лице Ластумяки и Салми. И, что самое важное, успели проанализировать события в «Сальто-мортале» и мою с ними связь. Но теперь явился еще и Осмала. Наверняка неспроста.

– Со своих предыдущих визитов не припомню здесь такой тишины, – говорит он, указывая рукой на дверь и в сторону игрового павильона.

– Да, это для нас внове, – соглашаюсь я.

Возможно, Осмала на мгновение задумывается, а может, и нет. Выражение его лица и жесты для меня по-прежнему темный лес.

– Надеюсь, у художницы все хорошо? – наконец спрашивает он. – Недавно я поймал себя на мысли, что вспоминаю ее муралы. Они так органичны, так непринужденно и деликатно сочетают в себе разные эпохи и стили…

– Лаура Хеланто сейчас работает над новым проектом, – говорю я. – Будем надеяться, у нее все получится. Этот проект кажется очень перспективным.

Осмала кивает, показывая поднятыми бровями, что впечатлен ответом. Во всяком случае, я именно так интерпретирую его мимику. Некоторые выводы можно сделать и из того, что он задал вопрос только про Лауру Хеланто. Разумеется, я знаю, что Осмала интересуется искусством, в особенности современным, и что задуманные, выполненные, а потом и демонтированные Лаурой скульптурные проекты и муралы произвели на Осмалу впечатление. Видимо, он спрашивает о том, как дела у Лауры, только потому, что о моих делах и так осведомлен.

– В «Сальто-мортале», – продолжает он, – произошла довольно неприятная история. Вы, наверное, о ней уже знаете. Убили директора и владельца по фамилии Хяюринен.

Я подтверждаю, что в курсе произошедшего.

– Вы, по всей вероятности, уже встречались со следователями Ластумяки и Салми.

– Да, они заходили.

Осмала кивает.

– И все прошло хорошо?

Странно слышать такой вопрос.

– Думаю, да.

– Я рад, – говорит Осмала. – У меня не всегда получается настроиться, как бы сказать… на молодежную волну.

Я молчу. Мне кажется, наш разговор вышел за рамки беседы об убийстве в «Сальто-мортале». С другой стороны, я и сам пока до конца не понимаю, о чем мы, собственно, говорим.

– Разумеется, я тоже не могу с уверенностью сказать, что все понимаю… – начинаю я, но Осмала перебивает:

– Возможно, дело в разнице в возрасте, а может быть, у меня просто свои методы и привычки. – Осмала снова о чем-то задумывается. – Вообще говоря, я не очень понимаю, зачем они сюда приходили.

Осмала пристально смотрит мне прямо в глаза.

– Вы ведь не убивали Хяюринена? – неожиданно произносит он.

Между нами происходит обмен беззвучными репликами, которые летят через стол, словно в комиксах моего детства. Я не берусь судить об их содержании, однако в результате этого молчаливого обмена информацией через какие-то доли секунды я понимаю, что наши отношения уже нельзя назвать прежними. Поэтому я честно говорю:

– Нет, я не убивал.

Осмала мгновение выжидает.

– Тем не менее Ластумяки и Салми считают убийство ваших рук делом. Не знаю, как вам, но мне показалось, это интересный взгляд на проблему.

Прежде, чем ответить, прокручиваю в голове слова Осмалы. Хочу быть уверенным, что правильно все расслышал.

– Да уж, – говорю я, – чрезвычайно интересный.

– И, если принять во внимание все обстоятельства, это, вероятно, означает одно: вам нужно доказать свою невиновность, – продолжает Осмала, – прежде, чем они смогут доказать обратное – что вы все-таки виновны.

Я толком не знаю, что означает термин «сдвиг тектонических плит» в применении к собственной жизни или к событиям в жизни близких, но он лучше всего описывает происходящее сейчас у меня в кабинете.

– Понимаю, что обстоятельства складываются именно так.

Осмала задумчиво кивает.

– Думаю, вам будет весьма полезно узнать, что Ластумяки и Салми, похоже, в своем расследовании не проявляют ни малейшего интереса к людям, стоящим за «Сальто-мортале». Скорее, даже наоборот: у них словно шоры на глазах и они полностью исключили их из числа подозреваемых.

– Мне это кажется во многих отношениях странным, – говорю я.

– Да, такие мысли посещали и меня, – соглашается Осмала.

Дальнейшие разговоры излишни. Я наконец понимаю, на что он намекает. Во всяком случае, почти уверен, что понимаю.

– Ластумяки и Салми, – говорю я. – Вы интересуетесь ими, потому что…

– Насколько я помню, – решительно прерывает меня Осмала, – художница Лаура Хеланто делает множество эскизов, прежде чем приступить к воплощению своего замысла.

– Да, это так, – отвечаю я, – зачастую десятки эскизов. В зависимости, разумеется…

– Мне очень импонирует такой обстоятельный подход к делу, – говорит Осмала. – Сначала посмотреть, за счет чего достигается эффект, какие элементы выделяются и что сильнее всего воздействует на зрителя. Какой вариант в конце концов окажется лучшим…

Конечно, я не могу быть полностью уверен, что понимаю, чего Осмала добивается своими разглагольствованиями, но мне кажется, что понимаю я достаточно.

– Если они явятся снова, я постараюсь все выяснить и сообщить вам, – говорю я.

– С вашей стороны это было бы очень любезно, – кивает Осмала. – И полезно для дела. Это помогло бы сложить все фрагменты в общую картину.

Затем Осмала просит меня передать художнице – имея в виду, конечно, Лауру Хеланто – горячий привет и выражает надежду, что его, Осмалу, снова пригласят на открытие выставки. Осмала подчеркивает, что это, конечно, необязательно. Но в сложившихся обстоятельствах понятно, что уклониться нельзя. Затем Осмала поворачивается – итальянские туфли, которые все еще кажутся комически миниатюрными, издают визг – и выходит. В дверях он не задерживается, как часто случалось прежде. Я слышу его удаляющиеся шаги. Потом снова наступает тишина.

5

Пять часов и восемнадцать минут спустя слова Осмалы все еще эхом отдаются в моей голове. Ситуация, мягко говоря, новая и неожиданная. Вдобавок к тому, что я должен раскрыть убийство и организовать поездку школьников в Центральную Европу, мне еще нужно докладывать в полицию о действиях полиции же, стараясь при этом оградить от неприятностей мою новую семейную жизнь. А пока что я сижу в служебном «Рено» на парковке парка «Сальто-мортале» и мой телефон заполняется сообщениями от взволнованных папаш.

Я совершил очевидную фатальную ошибку, прямо написав в Le Groupe Paris, то есть в «Парижскую группу», как она называется в Вотсапе, что ввиду известных обстоятельств я вижу серьезные и даже непреодолимые проблемы в организации поездки – как по срокам, так и по финансам. Часть отцов потребовала срочно созвать кризисное совещание, некоторые папаши – в тот же вечер. Все, не сговариваясь, настаивали, чтобы я подготовил новый бюджет. Предложенное время для совещания мне категорически не подходит. И не только сегодня вечером. При этом я не могу рассказать разгневанным отцам почему. Не объяснять же им, что в дополнение к управлению парком приключений я по вечерам (и возможно, даже по ночам) должен заниматься слежкой, а также шпионить за полицейскими. И кажется, мне пора приступать к этому прямо сейчас.

Я припарковал «Рено» там, где вообще-то парковаться запрещено. Но не думаю, что сильно выделяюсь среди остальных, которые поступают так же. По крайней мере, моя машина не стоит поперек дороги или почти вертикально в кювете, как у некоторых. Преимущество этого места в том, что мне хорошо видна задняя часть здания: открывается обзор на зону погрузки и разгрузки, а также на окна и три двери офисного крыла. Подозреваю, что работники пользуются в основном средней дверью.

Нико Орел выходит на улицу, ярко освещенную фонарями, и я сразу узнаю его. Он выглядит так же, как в прошлый раз, – как будто его вырезали из каталога мужской одежды модного магазина и вдохнули в картинку жизнь. Решительным шагом Орел направляется к белому внедорожнику «Вольво», садится в него, и почти сразу машина срывается с места, делая быстрый, крутой поворот. Я следую за Нико на своем «Рено» до светофора на выезде с парковки, после чего мы вливаемся в поток машин и направляемся в сторону Хельсинки.

В течение следующих трех дней, вечером и ночью, мой блокнот заполняется записями. Я заношу в него районы города, адреса, события, встречи, их время и продолжительность – самую разную информацию, даже визит Нико Орла в парикмахерскую, состоявший из двух частей, – после стрижки молодая парикмахерша, единственная в заведении, отвела Нико Орла в заднюю комнату, из которой они вместе вышли через тринадцать с половиной минут. Случай характерный. Нико Орел общается с людьми на удивление прагматично и всегда старается извлечь для себя выгоду. Большинство встреч заканчивается тем, что Нико Орел, довольно улыбаясь, уходит с самоуверенностью кинозвезды, оставляя других людей смиренно смотреть в пространство перед собой либо изучать пол, стену или землю, по которой им, так и быть, позволено ступать.

Дважды мне удалось воспользоваться устройством для прослушки, которое я одолжил у Эсы.

Даже не знаю, с чего он взял, что мне это нужно. Тем не менее Эса неожиданно зашел ко мне в кабинет и, ни о чем не спрашивая, положил устройство мне на стол.

Первый подслушанный мной разговор состоит из обрывков фраз, перемежающихся шипением и треском, и происходит поздним вечером в сгустившихся сумерках перед многоэтажным домом с дорогими квартирами. Судя по результатам прослушки, Нико Орел недоволен практически всем, в основном – ростом расходов на ремонт. Его собеседник, явно немолодой мужчина, объясняет увеличение расходов необходимостью обеспечить качество. Нико Орел сначала дает указания весьма сомнительного толка, предлагая засунуть качество в место совершенно бесполезное с точки зрения ремонта. Наконец он приказывает продолжать работы, несмотря ни на что. Но суть разговора заключается не в этом, во всяком случае для меня. Главное, Нико Орел неоднократно подчеркивает, что теперь всем командует он, а не Хяюринен, и Хяюринен никаким начальником больше не будет. Несмотря на то что прибор в моих руках и наушники производят много помех, основная мысль Нико Орла совершенно понятна: он очень доволен своим начальственным положением. Чувствуется, что он получил то, что хотел.

Второе мое наблюдение – не менее важное – связано с каратэ.

Нико Орел – каратист. У него черный пояс по этому виду спорта. И хотя в моем подслушивающем устройстве с трибун спортивного центра на севере Хельсинки слышны в основном хрипы, пыхтение, рев толпы и невнятные, возможно, иностранные слова, эта прослушка важна во многих отношениях и, я уверен, будет иметь в конечном счете решающее значение.

Удивительно, насколько моя работа в качестве шпиона похожа на работу страхового математика. Я собираю «сырые» необработанные данные, ранжирую их по степени важности, пытаясь выработать соответствующие критерии, и извлекаю из собранного материала необходимые сведения. Наконец, свожу массив данных воедино – и передо мной результаты. Пока что они кажутся бесспорными. Конечно, мне предстоит еще большая работа по оценке вероятностей, но я не могу не испытывать удовлетворения от того, как все начинает складываться в общую картину. В случае с Нико Орлом теория и практика дополняют друг друга идеально, если так можно выразиться – без швов. Наблюдения и расчеты «бьются» между собой безупречно.

Он стройный, подтянутый, сухопарый. Насколько я могу судить по тренировкам, за которыми мне довелось наблюдать, Нико Орел обладает гибкостью балетного танцора и в то же время прочностью стали. Он, безусловно, может поместиться в хвосте «Бобра» и пролезть через узкий проход, он вынослив и способен нанести резкий удар, а также стремительно перемещаться по обследованному мною маршруту и поднять тяжелый предмет.

В качестве руководителя парка он справляется с обязанностями директора без сучка и задоринки. Нико Орел прекрасно подготовлен к своей новой роли, и вряд ли этот пост стал для него неожиданностью. Кажется, пересесть в директорское кресло для него оказалось не труднее, чем перейти через улицу.

Вывод становится все очевиднее с каждым километром заснеженной дороги, исчезающей под колесами моего автомобиля. Я подъезжаю к перекрестку с шоссе на Херттониеми, когда наконец говорю это самому себе вслух.

Нико Орел подходит по всем пунктам.

Нико Орел – убийца.

Я оставляю машину на обочине и запираю двери. В свете фонарей поднимаюсь по дорожке к дому, пыхтя, как паровоз и поглядывая наверх. Окна у нас в квартире темные, как и следовало ожидать. Половина третьего ночи, а Лаура не привыкла бодрствовать в такое время. Еще чуть-чуть, и можно будет забыться сном. Сейчас я мечтаю только об одном – вытянуться рядом с Лаурой и уснуть, ощущая ее тепло. Я чувствую усталость во всем теле. Я провел несколько вечеров и ночей в компании Нико Орла. Конечно, общение это не доставило мне большого удовольствия, но оно того стоило. Моя версия не возникла сама по себе, это результат долгих наблюдений и размышлений, и теперь я испытываю что-то вроде восторга. А это в свою очередь делает усталость даже приятной. Как после победы в гонках на выносливость.

Перед входом в подъезд я стряхиваю с ботинок снег. Лестничная клетка ночью – это особенный безмолвный мир, похожий на туннель в космосе. Вот я и дома. Закрываю за собой дверь. Снимаю куртку и ботинки, выключаю свет в прихожей и делаю несколько шагов, направляясь в спальню. По дороге заглядываю в гостиную. Окна выходят в зимнюю ночь, которую разрезают на две половины огни на набережной Арабианранта на противоположном берегу залива. Невозможно сказать, где темнота гуще – над полоской огней или под ней. Поворачиваюсь в сторону приоткрытой двери спальни и замечаю, что в гостиной что-то не так. Потом понимаю – прямо передо мной, посреди темной комнаты, кто-то сидит на диване. Нетрудно догадаться, кто передо мной, хотя я вижу только профиль.

Лаура Хеланто не поворачивает головы.

– Который час? – тихим голосом спрашивает она.

Отвечаю, что сейчас без двадцати три. Продолжаю стоять на месте, словно мои ступни приросли к темно-коричневому ламинату.

– Откуда ты пришел? – спрашивает Лаура. – В такое время?

Этот вопрос из двух частей абсолютно уместен и понятен. Я не хочу врать Лауре, но и подробно отчитываться о ситуации, в которой оказался, у меня тоже нет желания. В то же время я вспоминаю разговор, который давным-давно слышал на своей предыдущей работе; я не был согласен с выводами, к которым пришли собеседники, но, думаю, почерпнул из их беседы кое-что полезное.

– Занимался делами парка, – говорю я. – Так и не научился поручать другим то, с чем могу справиться сам. Мне по-прежнему легче сделать, чем объяснить.

То, что я говорю, чистая правда. Лаура ничего не отвечает. И по-прежнему не поворачивает головы. Я заставляю себя сдвинуться с места, стараясь не шуметь, и осторожно сажусь на диван рядом с Лаурой. Не знаю, следует ли мне что-то сказать или лучше помолчать. Как в таких случаях должен вести себя с женой подозреваемый в убийстве муж, когда они среди ночи сидят в темной комнате? Есть ли какие-то правила на этот счет?

– Я так хотела, чтобы ты был дома, – говорит Лаура. – Мне нужно было тебе кое-что рассказать, это было очень важно. Я не хотела говорить по телефону. Надеялась, что сегодня ты будешь… Тебя не было дома уже много ночей.

– Три ночи, если быть точным.

– Если быть точным?

– Именно так, – говорю я. – Давай посчитаем вместе…

Лаура поворачивает голову, и в окружающем нас царстве неподвижности это движение похоже на цунами.

– Я получила заказ, – говорит Лаура.

Ее лицо скрыто во мраке, но я вижу, как блестят ее глаза. Понимаю, что она одновременно и улыбается, и плачет. Думаю, мне больше не стоит предлагать ей считать ночи или еще что-нибудь.

– Поздравляю, – говорю я, – это…

Я не успеваю закончить фразу, как Лаура бросается ко мне. В первый момент мне кажется, что она хочет напасть на меня, но через долю секунды до меня доходит, что это совсем не так. Лаура обнимает меня и одновременно рассказывает:

– Они позвонили мне уже сегодня, потому что поняли, что все решили и больше не имеет смысла ждать. Бюджет почти такой, как я просила. Мне придется кое на чем сэкономить, но это не проблема. Они хотят получить мою работу! Мою! Мое произведение!

Я понимаю, что редко бывал так счастлив. И всякий раз, когда испытывал счастье, это оказывалось связано с Лаурой Хеланто. Мне кажется, я радуюсь ее успехам даже больше, чем своим, и понимаю, что тут дело не только в наших чувствах. Это действительно важно для меня. Я это знаю.

– При составлении бюджета… – начинаю я, когда Лаура наконец выпускает меня из объятий и продолжает.

– У них особые требования к срокам, – говорит она, и я понимаю, что ей не терпится поделиться подробностями. – Они хотят, чтобы я закончила работу на месяц раньше, чем указано в условиях конкурса. А это означает, что мне придется задерживаться и подолгу отсутствовать дома. И в свою очередь…

Лаура вздыхает.

– …В общем, – продолжает она, – кому-то надо в это время быть дома. Но это ненадолго, ты ведь знаешь. И если вдуматься, так лучше во всех отношениях. Я быстрее доделаю работу. От этого все выиграют.

Лаура смотрит на меня, ее глаза блестят. Я умалчиваю о том, что, по моему опыту, в так называемых обоюдно выигрышных ситуациях на самом деле заранее заложен проигрыш одной из сторон. Тем не менее я понимаю, что имеет в виду Лаура. Предполагается, что в отсутствие Лауры дома буду находиться я. И у меня, разумеется, – во всяком случае, в данный момент, – нет на этот счет никаких возражений. Напротив. Мое расследование убийства завершено, если не принимать во внимание необходимость некоторых последних уточнений. Следовательно, оказывается под контролем и ситуация с моим парком, поскольку результаты расследования имеют значение и для него, а не только для «Сальто-мортале». Я сжимаю руку Лауры.

– Скоро у меня на работе станет полегче, и я с удовольствием буду проводить больше времени дома.

Лаура ничего не отвечает. Темнота и тишина вдруг словно смягчаются. Мы перебираемся в спальню. Кровать под нами похожа на большое ласковое море.

6

Атмосфера в «Крендельке» напряженная, скорее даже – накаленная. Я пришел в кафе на три минуты раньше, и за эти три минуты мне трижды пришлось успокаивать своих работников, собравшихся за столом. Все здесь. По-зимнему низкое утреннее солнце пронизывает горизонтальными лучами безлюдное пространство, словно просвечивая его рентгеном. Эса только что поделился со мной своими открытиями – я, как выяснилось, прибыл последним. Все мои утренние надежды, которые теплились во мне с тех пор, как я поднялся с постели и пока добирался по заснеженному городу до парка, испарились. Передо мной на столе лежат неопровержимые улики.

– Тут стопорные болты, обычные болты, колпачковые и барашковые гайки, – перечисляет Эса, – все с нашего оборудования. Не припомню, чтобы я сталкивался с такой наглой и масштабной диверсией за время работы в парках приключений. На одном из спусков «Горки» человек вылетел бы на бетонный пол с высоты двух метров. Одна из стенок «Клубничного лабиринта» в любой момент может рухнуть. Если бы у нас были клиенты, ситуация представляла бы опасность для жизни.

– Повторяю, сразу после этого совещания мы проверим все оборудование до последнего болта и гайки… – Я собираюсь продолжить свою мысль, но меня перебивает Йоханна.

– С меня хватит, – говорит она, – и дело тут не только в гайках. Или в сосисках. Я так больше не могу. Вообще. С меня хватит.

По меркам Йоханны, выступление невероятно длинное и эмоциональное. Она явно взволнована, и ее жесткое лицо выражает твердую решимость.

– Не понимаю… – начинает Кристиан, но его прерывает Минтту К, которая, кажется, курит две сигареты одновременно – одна дымится между пальцами левой руки, другая зажата справа в уголке рта; от ее черной термокружки исходит резкий запах чего-то горючего, похожего на керосин.

– Мой сладкий, – обращается она ко мне, – ты же знаешь, я воспринимаю вещи такими, какие они есть, ничего личного. Но в данном случае…

– Своего рода контролируемая разрядка, – вступает Самппа, – двусторонняя интервенция, столкновение. Кислород, вот что нам всем нужно. И каждый может устанавливать свои собственные границы…

– Эса, – говорю я, перебивая Самппу. Но у меня нет выбора. Если я хочу, чтобы меня услышали, то просто вынужден кого-нибудь перебить. – Давай еще раз посмотрим твое видео.

Эса вертит свой планшет. Заставка на экране сообщает, что устройство является собственностью элитного спецподразделения армии ВМС США «Морские котики». Отмечаю про себя, как мало теперь это меня интересует.

– Вот черти, даже масок не стали надевать, – говорит Эса, когда мы в очередной раз просматриваем подборку видео с камер наблюдения. – Это рядом с «Пончиком»… Теперь перемещаемся к «Черепашьим гонкам», где парни снимают тормозные колодки с нескольких гоночных машинок… И оттуда переносимся под «Горку»…

Эса продолжает пояснения, которые, в общем-то, никому не нужны. Нам всем и так отлично знакомо оборудование парка, и мы понимаем, чем занимаются непрошеные гости. Когда запись доходит до момента, где двое мужчин появляются из-за «Прыжка лося», я прошу Эсу остановить видео и увеличить картинку. Идентификацию облегчает то, что изображение цветное.

Физиономия Олави до сих пор не утратила знакомой синюшности.

На другом мужчине красная кепка с очень длинным козырьком, узнать его труднее. Тем не менее могу предположить, что это Йонас – человек, которого я первым встретил в «Сальто-мортале» и который препроводил меня в совещательную комнату, где уткнулся в свой телефон.

Эса продолжает комментировать видео, во всяком случае, пытается это делать. Ему приходится нелегко, потому что все хотят говорить. Кафе, залитое лучами утреннего солнца, наполнено гамом. В этот раз я не стараюсь никого перекричать – мои мысли заняты только что увиденным. Я все прекрасно рассмотрел. И это помогает мне сформулировать главный вопрос.

Зачем?

Зачем владелец парка приключений, который уже доказал свое превосходство, так поступает? Что вынуждает его атаковать растерявшего клиентов конкурента, который и так находится в бедственном положении? Почему он предпринимает свою атаку именно сейчас?

На мой взгляд, ответ не требует глубокого знания логики или больших познаний в математике. Все дело в нетерпении, в желании ускорить ход событий. «Сальто-мортале» спешит. Ничем другим способ, время и место действия не объяснить. Почему же они так торопятся? Что-то заставляет «Сальто-мортале» ускорить уничтожение нашего парка. Им нужно решить вопрос быстро, чтобы убрать с рынка наш парк приключений, и чем скорее, тем лучше. Мне кажется, ответ нужно искать в самом «Сальто-мортале», и на фоне всех дурных событий это можно считать отличной новостью.

Желание поскорее избавиться от нашего парка и необходимость усилить давление на него лишь подтверждают мои подозрения.

«Сальто-мортале», судя по всему, лезет из кожи вон, чтобы доказать, что контролирует рынок парков приключений в столичном регионе, а то и вовсе полностью его монополизировал. Вряд ли эти доказательства нужны для успешной работы самого «Сальто-мортале». В любом случае, к чему такая спешка? Вероятно, есть какая-то третья сторона – тот, кому надо срочно представить «Сальто-мортале» как успешное предприятие.

Из этого следует, что у «Сальто-мортале» серьезные финансовые трудности, решение которых не терпит отлагательства. Это неудивительно. Выступающие в парке знаменитости и прочие бесплатные для публики полеты на Луну стоят больших денег, а бесплатный вход и бесплатные аттракционы не приносят никакого дохода.

Следовательно, если «Сальто-мортале» не сможет убедить эту третью сторону, у парка закончится финансирование, трудности с бюджетом будут нарастать до тех пор, пока не превратятся в непосильное бремя, и «Сальто-мортале» просто…

…обанкротится.

Я отрываю взгляд от планшета, на котором застыл последний кадр видео. Жаркие споры продолжаются.

– Разумеется, я не предлагаю вступать в прямое военное столкновение, – говорит Эса, – но…

– Даже мягкое мороженое уже не на что купить, – возмущается Йоханна. – И я не собираюсь объясняться с клиентами, почему у нас нет мороженого. Всему есть предел. А когда нет мягкого мороженого, тут и без слов все понятно – это предел…

– Такая эмоциональная нагрузка, – бубнит Самппа, – кажется невыносимой. Перенастройка. Вот где ключ к решению проблемы. Нужна эмоциональная разрядка…

– Жми на газ! – восклицает Минтту К своим обычным хриплым голосом, размахивая бутылкой, из которой исходит запах чего-то огнеопасного. – Я готова хоть сейчас…

– Ждать осталось недолго, – говорю я, и все сразу замолкают. Мой решительный голос звучит неожиданно и для меня самого. Он источает уверенность, как будто я сообщаю какие-то очевидные истины. – Речь идет о днях, может быть – о неделях. Мы продержимся.

Так я думаю. Да, я готов признать, что этот вывод основан на очень поверхностных рассуждениях, двух простых и понятных вычислениях и изрядном количестве допущений и предположений, но это все же вполне убедительный вывод.

Первым слово берет Кристиан:

– С чего вы это взяли?

Я уж открыл было рот, но тут же сообразил, что не могу рассказать о своем расследовании убийства, о том, как оно продвигается и что его результаты означают для наших конкурентов. Не могу раскрыть и того, почему считаю Олави и его напарника-диверсанта мелкими пешками, которые, если не обращать на них внимания, вряд ли будут представлять для нашего парка большую угрозу. Информировать своих работников о том, как я пользуюсь баллончиком с краской и чем занимаюсь по ночам, мне тоже не хочется. В итоге у меня оказывается слишком мало конкретных фактов, которыми я могу поделиться.

– Мы преодолеем все трудности, – говорю я.

Все смотрят на меня.

– К сожалению, не могу рассказать вам больше. – И это чистая правда.

Мои работники переглядываются. Когда обмен взглядами заканчивается, они снова поворачиваются ко мне. Я не умею читать по лицам, но неплохо знаю своих сотрудников. К сожалению, они, похоже, не настолько верят моим словам, как я надеялся. Впервые за утро в кафе повисает полная тишина.

– Это самое… – говорит Эса и замолкает.

Я вижу, что он не удовлетворен моим ответом, и это причиняет ему почти физические страдания.

– Вот как… – вторит ему Йоханна, и подбородок у нее дрожит.

– Конечно, тут командуете вы, – вступает Кристиан, играя бицепсами, и видно, что он с трудом сдерживается. – Вы директор. Но…

– Мы хотим действовать. – Минтту К затягивается так глубоко, что половина сигареты превращается в пепел.

– Хотим, – эхом отзывается Эса и кивает воинственно, как никогда.

– Действовать, – говорит Йоханна, и выражение ее лица явно отсылает к самым мрачным годам ее жизни, проведенным в тюрьме.

У меня в голове проносится вся моя недолгая история управления и владения парком. Я вспоминаю первые дни, когда мне было трудно убедить работников, сидящих сейчас передо мной, поверить в меня, в будущее парка. Затем, пройдя вместе с ними через трудности, я завоевал их доверие и заставил их разделить мою веру в то, что парк справится с финансовыми и другими проблемами. И вот теперь мне приходится удерживать их от активных действий в борьбе за парк. Мне страшно представить, к чему могло бы привести сочетание наступательных амбиций Эсы, хладнокровия Йоханны, неоспоримых физических качеств Кристиана и тяги к риску Минтту К. Результат был бы катастрофическим, и не только для меня. Но что мне остается делать?

– Прошу небольшую отсрочку, – говорю я. – Прежде чем мы приступим к тому, что вы предлагаете…

Снова интенсивный обмен взглядами.

– И как долго мы должны ждать? – спрашивает Йоханна.

Ясно, что неверный ответ приведет к тому, что я не получу никакой отсрочки.

Быстро прикидываю, что, с одной стороны, я не могу просить столько времени, сколько мне на самом деле понадобится, а с другой – времени, которое я могу попросить, мне, скорее всего, не хватит. Но делать нечего.

– Неделю, – говорю я.

Почти слышу, как тикают секунды. Затем Йоханна кивает. Другие тоже кивают.

– Три дня, – произносят все хором.

7

Сообщения в вотсаппе возымели действие. «Le Groupe Paris» собралась на экстренное совещание.

Гостиная, она же кухня, в таунхаусе у Танели, заполнилась взволнованными отцами в клетчатых рубашках. По счастью, остальные члены его семьи разошлись на это время по своим делам. Танели, чья пышная борода обрела какой-то новый рыжеватый блеск, напек слоек двух видов и теперь, как на конвейере, готовит в кофеварке размером с двигатель трактора кофе на любой вкус.

Папашам требуется кофе самых разных видов. Их запросы кажутся мне несколько надуманными и трудновыполнимыми в условиях квартиры, но, судя по всему, Танели они нисколько не смущают. Время от времени он вытирает руки о длинный фартук и снова хватается за рычаги и рукоятки своей фантастической кофеварки. У меня возникает ассоциация с космическим путешествием, будто я утратил связь с кораблем и несусь в одиночестве куда-то в темноту Вселенной, в то время как другие наслаждаются приятным полетом на челноке, пилотируемом Танели.

Я не до конца уверен, но мне показалось, что, когда я вошел, разговоры стихли. И вот теперь я сижу у окна в самом конце длинного дивана, и никто не садится рядом со мной, хотя сидячих мест явно не хватает. Даже Сами и Туукка, мои партнеры по настольному теннису и коллеги по отцовскому клубу, ведут у двери эмоциональный диалог, не обращая на меня никакого внимания.

В таунхаусе, конечно, очень уютно, но есть в таком жилище и элементы абсурда.

Площадь в сто квадратных метров поделена между тремя этажами. А значит, необходимы лестницы, отчего много площади пропадает. В результате получаем неоправданно завышенную стоимость квадратных метров, доступных для полезного использования, и неудобства, связанные с подъемом и спуском по лестнице. Тем не менее ловлю себя на том, что мысленно вписываю в этот интерьер Лауру, Туули и самого себя. Это один из побочных факторов недавнего изменения моего семейного положения, который негативно влияет на логическое мышление. Теперь многие мои расчеты приводят к схожим результатам, содержащим одновременно плюсы и минусы.

Наконец последний кофе сварен, и Танели снимает фартук. Он делает это привычными движениями – петля слетает, не касаясь головы, правая рука подхватывает фартук в воздухе, и Танели ловко набрасывает его на крючок. Похоже, Танели чувствует себя в своей стихии и тут же, без перерыва, начинает говорить:

– Спасибо всем, что смогли так быстро собраться. У нас тут, кажется, наметился небольшой кризис, когда выяснилось, что бюджет пока что остается до некоторой степени дефицитным. А ведь речь идет о детях. Нам нужно взяться за дело всерьез и составить такой бюджет, которого хватило бы на поездку.

Отцы кивают.

– Уверен, сегодня мы с этим справимся, – продолжает Танели. – Помните, что плохих предложений не бывает. У всех тут одинаковое право голоса, все идеи хороши.

Отцы снова кивают.

– Ответственным за бюджет, как мы помним, был назначен Хенри.

На этот раз отцы не кивают.

– Я предлагаю сразу предоставить слово Хенри. Попросим его описать нам ситуацию в целом, а потом смогут выступить и остальные. У кого появятся идеи – поднимайте руку. Хенри, пожалуйста.

Я быстро осматриваюсь вокруг. Не знаю, есть ли среди других отцов подозреваемые в убийстве в парке приключений. Или, может быть, у них тоже проблемы с полицейскими из разных подразделений или они, как и я, на грани банкротства? Думаю, вряд ли. В группе по подготовке школьной поездки в Париж сейчас тише, чем когда-либо. Все молчат, и даже блямканье входящих сообщений на телефоны прекратилось.

Начинаю выступление. Говорю, что ситуация никак не поменялась. Напоминаю о серьезном, если посмотреть правде в глаза, несоответствии между заявленными целями и фактическим состоянием бюджета. Еще раз рассказываю о проведенных мной подсчетах стоимости проекта и о том, сколько школьных ярмарок нам надо провести, если это будет единственным источником сбора средств на поездку. Затем кратко описываю проблемы со сроками и, завершая выступление, выражаю надежду, что при планировании путешествия мы будем опираться на реальные факты.

Собравшиеся отцы смотрят на меня секунду, другую… Потом начинают поднимать руки.

Наконец я не вижу никого без поднятой руки.

Полтора часа проходит в непрерывно сменяющих друг друга выступлениях, и я уже не знаю, а вернее сказать – не понимаю, хоть и внимательно слежу за развернувшимися дебатами, – как отцы, после бесчисленных предложений, все более фантастических, и их оживленного обсуждения, в конце концов придут к соглашению о времени проведения следующей ярмарки каких-нибудь сдобных булочек и того, что каждый будет выпекать…

или сбивать…

взбалтывать…

выжимать…

собирать…

Единство подходов проявляется только в том, что ассортимент продаваемых продуктов должен быть расширен. Да, разумеется, торты. Но еще и плюшки, смеси из мюсли, смузи, домашние сыры, а также разнообразные соки и пирожки. Даже мед с собственной дачи. Фантазия отцов кажется неисчерпаемой. Видимо это, по мнению отцов, и есть решение тех проблем, которые я описал, и реалистичный подход, на который я надеялся, – расширение номенклатуры и количества продаваемой продукции и их реклама в социальных сетях. Когда в обсуждении наконец наступает пауза, я поднимаю руку, и Танели, который ведет собрание и устанавливает очередность докладчиков, а после этого хвалит каждое выступление, разрешает мне высказаться еще раз – сразу после него.

– Прежде, чем предоставить слово Хенри, – говорит Танели, – хочу еще раз всех поблагодарить. Я знал, что мы все решим. Всем спасибо, ребята. Но, прежде чем закрыть собрание, давайте дадим Хенри выступить с завершающей репликой.

Отцы смотрят на меня, и мне почему-то кажется, что сейчас взгляды у них очень суровые. Я прямо говорю то, что думаю: их предложения не имеют ни малейшего смысла. На школьных ярмарках не бывает посторонних людей, поэтому основные покупатели на них – мы сами. И что, если Ханну продаст мед со своей дачи Теппо, а Теппо продаст выжатый им черничный сок Ханну, мы на практике ничего не выиграем, а лишь потратим силы, время и продукты. Поэтому самый простой и экономичный способ – просто оплатить поездку и встретиться прямо в аэропорту, не тратя более ни минуты на организацию школьных ярмарок или собраний, даже на группу в Вотсапе, которая только усложняет и замедляет согласование любого вопроса. Когда я заканчиваю свою речь, отцы на меня уже не смотрят. Все их внимание приковано к Танели. Тот решительно кивает, бросает на меня косой взгляд, а потом поворачивается к собравшимся.

– Имеет смысл проголосовать, – говорит он.

– По какому вопросу? – спрашиваю я.

– Проголосуем, что будем делать, – отвечает Танели, и у меня возникают сомнения, расслышал ли он мой вопрос.

– Так какие варианты? – удивляюсь я совершенно искренне.

– Кто за то, чтобы организовывать ярмарки? – спрашивает Танели

Отцы поднимают руки – кто правую, кто левую. Все до единого. Даже мои приятели Сами и Туукка, которые по-прежнему стоят в другом конце комнаты. С особенным удивлением я смотрю на поднятую руку Туукки. Он не кажется мне человеком, привыкшим идти на поводу у толпы и любителем выпекать булочки. Хотя я не думал конкретно о нем, когда предлагал действовать, не закрывая глаза на факты, сейчас ловлю себя на мысли, что, по крайней мере, Туукка представлялся мне человеком весьма практичным. Но нет. Он смотрит в пол перед собой и тянет вверх руку. В его демонстративном жесте чувствуется вызов, хотя одновременно и некоторая подавленность. Словно проигравший благодарит партнера за игру после горького поражения.

– Просто лес рук! – говорит Танели таким тоном, словно только что увидел что-то невероятное. – Ну что же, остается согласиться с принятым решением и двигаться вперед. И не забывайте скидывать фоточки в нашу группу в Вотсапе, это мотивирует и повышает настроение. Да, и еще. Надеюсь, ни у кого не будет проблем со сном из-за моего кофе. Я сам его мелю и смешиваю разные сорта, получается чертовски крепкий.

Отцы встают и благодарят друг друга и Танели как за участие в собрании, так и за принятое решение. Я пытаюсь поймать взгляд Танели, потом машу ему рукой. Мне хочется спросить, не кажется ли ему, что при голосовании кое-что упустили. Да и вообще, между какими вариантами выбирали участники собрания и что было альтернативой школьным ярмаркам? Наконец Танели замечает меня.

– О! А вот и Хенри руку поднял! Значит, единогласно! – радостно восклицает он.

– Я хотел…

– Разумеется! – кричит Танели. – Да здравствует Париж!

За время нашего заседания на улице подморозило. От перекрестка к перекрестку компания отцов редеет.

С неба не спеша падают крупные, медленные снежинки. Мы с Тууккой, ноздря в ноздрю, наконец забираемся на самую высокую точку улицы Кархутие. Парк остается слева. Мы идем к следующему перекрестку, где Туукка свернет направо, а я налево. Свежевыпавший снег скрипит под ногами при каждом шаге. Этим зимним вечером Херттониеми выглядит пустынным, и каждый звук кажется громче и отдается эхом от стены церкви на другой стороне улицы. Я бросаю взгляд на Туукку. Вязаная шапочка натянута на голову по самые глаза, взгляд, как обычно, напряжен и устремлен куда-то прямо перед ним. Кажется, он не расположен к разговору; не припомню, чтобы я когда-нибудь видел его в таком настроении. Тем не менее меня кое-что беспокоит, а перекресток все ближе.

– Можно задать тебе вопрос? – говорю я. – Это относится к сегодняшнему голосованию.

Снег успевает скрипнуть несколько раз, прежде чем Туукка отвечает:

– Это не было голосованием. Просто Танели и остальные хотели, чтобы было так.

Тууука не смотрит в мою сторону, черная шапочка побелела от хлопьев снега размером с ноготь большого пальца.

– Я обратил внимание, – говорю я после короткой паузы, – что и ты голосовал за ярмарки и булочки, хотя…

– Хотя?

Перекресток приближается. Мне кажется, эхо наших шагов стало громче, а сами шаги ускорились. Решаю высказаться без обиняков.

– Знаешь, – говорю я, – у меня было впечатление, что ты из тех, кто предпочитает действовать и добиваться результата, а не тешить себя иллюзиями. Ну, так мне казалось, во всяком случае…

– Разумеется, – отвечает Туукка, и теперь мы окончательно переходим на спортивный шаг. – Но в этот раз, черт подери, мы будем печь булочки.

– Не знаю, возможно, я чего-то не понимаю, – продолжаю я уже скороговоркой, – но мне кажется, что ты не особенно увлекаешься кулинарией, и тем не менее…

– Да, я проголосовал за выпечку, отжимание соков и хрен его знает за какие гребаные мюсли, – говорит Туукка, когда мы достигаем перекрестка и я замедляю шаг. – Да, так и есть. И что тебя не устраивает?

– Ну… Просто это было так… неожиданно, – говорю я.

Туукка останавливается и поворачивается ко мне.

– У меня продажи вообще на нуле, и это тоже неожиданно. – Мы стоим лицом друг к другу на перекрестке, и снег падает на землю вокруг. – А еще неожиданно, что мой основной клиент обанкротился. То есть я не могу, как ты выражаешься, «просто оплатить» чертову поездку. А это, в свою очередь, означает, что мне придется валять дурака с этими недоделанными кулинарами.

Откровенность Туукки удивляет не только меня, но и его самого. Так мне, во всяком случае, кажется. Такое впечатление, что слова вырвались у него помимо его воли. И от этого ему как будто немного полегчало.

– Так ведь… – начинаю я.

– Так, да не так. – Туукка снова становится похожим на самого себя. – То есть все именно так, как ты сказал. Только нам ничего другого не остается.

– Нам не.…

– Нет, – говорит Туукка. – Нам нет смысла сопротивляться. Лучше просто молчать, держаться в стороне и смотреть на шестьсот непроданных тосканских пирогов и на то, как вся затея катится к чертовой матери.

Вообще-то я ничего не говорил про непроданные тосканские пироги, но что-то заставляет меня медлить с ответом. Вдобавок снег неожиданно повалил валом: такое ощущение, что мы вот-вот окажемся в сугробе. Туукка ковыряет снег ногой, и я интерпретирую это как нетерпение. Мы киваем друг другу и уже готовы разойтись в разные стороны, когда Туукка вдруг снова поворачивается ко мне.

– Забудь об этом, Хенри, – говорит он, глядя мне в глаза. – Просто забудь.

Прежде чем подняться по лестнице, я стряхиваю снег с шапки и куртки и направляюсь вверх по ступенькам. И с каждым этажом со мной происходит нечто большее, чем увеличение расстояния, отделяющего меня от поверхности земли, и повышение частоты сердечных сокращений на пять или шесть ударов. Чем ближе я подхожу к двери, тем больше захватывает меня это ощущение.

Я живу в двух мирах.

Первый – тот, куда я поднимаюсь физически и метафорически, – внезапно становится очень важным, и одна только мысль, что я могу его потерять, причиняет мне боль, которая отдается где-то у меня внутри, во всем теле, в каждой косточке. Есть и другой мир, и он угрожает разрушить первый. Когда я наконец захожу в прихожую и быстро закрываю за собой дверь, то знаю, что все гангстеры мира, полицейские, отцы, желающие отправить своих детей в Париж, и оба парка приключений Хельсинки гонятся за мной по пятам, словно гигантское чудище, тянущее свои острые когти ко всему, что мне дорого.

А потом мы сидим за ужином и пересказываем друг другу события дня. Я мало что могу сообщить. Дело не в том, что мой день был беден новостями. Просто о многом я вынужден молчать.

Но есть в этой ситуации хоть и крохотный, но положительный момент.

Мне кажется, я стал лучше понимать, какие трудности подбрасывает семейная жизнь.

8

– Надеюсь, тебе больше не придется отсутствовать дома по ночам, – говорит Лаура Хеланто утром, в три минуты девятого. Туули только что захлопнула за собой дверь, и мы одеваемся в прихожей. – Я, конечно, не могу ничего тебе запрещать, но это просто несправедливо. Все в парке вполне могут справляться со своими обязанностями и сами, без тебя. Ты и так больше всех работаешь.

Лаура Хеланто пристально смотрит на меня в зеркало. Я стараюсь не встречаться с ней взглядом, хотя мне этого хочется. Это какой-то первобытный инстинкт – желание убедиться, что можно установить визуальный контакт при помощи зеркала. Мысли мои беспорядочно блуждают. Вот эта идея с обменом взглядами через зеркало – хороший пример. На самом деле я пытаюсь вытеснить насущные проблемы и трудности на периферию сознания, отодвинуть их куда-нибудь подальше, отложить на потом. Во всяком случае самые срочные и важные из них. Поэтому я медлю с ответом, и Лаура успевает задать следующий вопрос:

– Или это связано с поездкой в Париж?

Я в буквальном смысле вздыхаю с облегчением. Конечно, лучше обсуждать нашу «Парижскую группу», чем парк с его проблемами. Однако Лаура опять поворачивается к зеркалу и смотрит прямо на меня.

– Ты, как бы это сказать… несколько рассеян. Даже не погружен в свои мысли, как обычно… Что-то с тобой не так… Не знаю. Тебе это нелегко далось?

– Что? – спрашиваю я.

– Ну, переезд сюда… Новая жизнь.

– Это лучшее из того, что со мной произошло за всю жизнь,

Лаура как будто хочет что-то сказать, но вместо этого целует меня в губы, быстро и страстно.

– Мне так нравится твоя прямота, Хенри. Разумеется, я люблю тебя не только за нее, но она с самого начала произвела на меня впечатление.

– Я не…

– Разумеется, нет, – говорит Лаура и застегивает куртку на верхнюю пуговицу. – Ты не умеешь врать. Для меня это в новинку. И очень мне нравится.

– Еще эта поездка в Париж…

– Я догадалась, что ты из-за нее нервничаешь, и вообще все воспринимаешь близко к сердцу. А может быть, тебе тоже поехать с группой? Go with the flow[7].

– Go with the flow…

– Именно, – говорит Лаура. – Иногда проще и комфортнее просто поверить в то, что все будет хорошо, расслабиться и получать удовольствие.

Тепло одетые, мы стоим в тесноватой, но чрезвычайно функциональной прихожей. Если суммировать факторы многослойности одежды и центрального отопления, то, пожалуй, получится температура несильно протопленной сауны. Поэтому я не хочу пускаться в подробные рассуждения о том, чего я хочу, с учетом, разумеется, прогнозируемых и непредсказуемых рисков, и не говорю Лауре, что ее совет в глазах даже начинающего страхового математика – это сочетание невежественного безрассудства с попыткой закрыть глаза на потенциально опасные очевидные обстоятельства. Кроме того, Лаура Хеланто часто оказывалась права по части практических решений в так называемых житейских вопросах. Так что ее рекомендация вполне может относиться к их числу.

– Я стараюсь, – отвечаю я, – расслабиться и плыть по течению, хоть мне это и нелегко.

Лаура улыбается, натягивая на руки варежки.

– Возможно, тебе не стоит так себя загонять, – говорит она. – Мы уже приплыли.

Я отлично знаю, что под «приплыли» Лаура имеет в виду только то, что географически мы теперь находимся в одной точке, то есть стоим друг напротив друга в нашей общей трехкомнатной квартирке в Херттониеми. Но есть и еще кое-что, что меня волнует, и Лаура это чувствует.

– Я так быстро тараторю, что не даю тебе и слова сказать.

Для того чтобы мне и в самом деле окончательно «приплыть», мне нужно еще поймать убийцу, что требует сбора доказательств и времени. И разобраться со множеством проблем в парке. И отдаться течению, которое принесет меня в Париж. Но говорить об этом я не могу. Вдобавок ко всему температура в прихожей заметно повышается с каждой секундой.

– Я приплыл, – говорю я, хоть и понимаю, что это само по себе звучит абсурдно, – и нахожусь там же, где и ты.

Мгновение Лаура молчит.

– Да ты просто поэт, – произносит она наконец.

Не знаю, что Лаура имеет в виду, но киваю, потому что мне надо либо срочно выскочить на мороз, либо начать раздеваться.

– Я рада, что сегодня утром у нас выдалась такая славная минутка, – улыбается Лаура. – Здорово, что мы поговорили.

Отвечаю, что совершенно с ней согласен, и поворачиваюсь к двери, когда она вдруг бросает:

– Ты ведь не забыл, что вечером тебе надо забрать Туули со дня рождения из Итякескуса[8].

Пусть так, думаю я, направляясь в сторону «Сальто-мортале», go with the flow. При всем желании не могу согласиться, что эта позиция мне близка. Но в данный момент она начинает казаться мне единственно возможной.

Времени мало.

Мои сотрудники приступят к ответным мерам через два дня, если я не смогу разрешить ситуацию до тех пор. Эса, Кристиан, Йоханна и Минтту К, как они сообщили, отправятся на войну парков приключений. При мысли об этом у меня бегут мурашки по коже похлеще, чем от леденящего кровь хмурого и морозного зимнего утра. Со вчерашнего дня похолодало еще на два с половиной градуса. Свежий снег, выпавший за ночь, вновь побелил деревья и забрызганные коричневой грязью обочины дорог. Проплывающий по сторонам пейзаж – одна непрерывная зимняя открытка на протяжении всей тридцатисемиминутной поездки. И когда я сворачиваю на наполовину заполненную парковку перед магазином запчастей, а «Сальто-мортале» с огромной светящейся вывеской остается на другой стороне дороги, напоминаю себе, что в 19.30 мне надо забрать Туули от торгового центра Итякескус.

А до тех пор…

До тех пор я должен решить, как представить Осмале дело Нико Орла, подкрепив его необходимыми доказательствами. Я не забыл о разговоре с ним. Произнесенные вслух или оставшиеся несказанными слова постоянно вертятся у меня в мозгу, переплетаясь с построенными мной версиями и сценариями. Осмала по-своему на моей стороне, я в этом почти уверен. Но и он не сможет мне помочь, не имея достаточных аргументов. Поэтому мне нужно предъявить ему что-то весомое, конкретное – то, что либо полностью, либо хотя бы частично подтвердит мою версию.

И сделать это нужно срочно.

Конечно, сказать проще, чем сделать. Я не знаю, что именно ищу, но это определенно относится к Нико Орлу, хотя пока ничего нельзя утверждать.

Go with the flow.

Выключаю двигатель и почти сразу чувствую, как в салоне «Рено» становится холоднее. Я и раньше сомневался в мудрости рекомендации плыть по течению, а сидение в холодной старой французской машине без конкретного плана еще больше ослабляет мою веру в эту жизненную философию. С другой стороны, в прошлом я видел, как Лаура Хеланто добивается превосходных результатов благодаря подходу, который существенно отличается от моего. Пытаюсь утешать себя этим. Окончательно замерзнув, натягиваю перчатки и на мгновение понимаю, что хотел бы снова стать актуарием, отсиживать свои рабочие часы в теплом офисе и размышлять о таких абстрактных понятиях, как выбор рандомного значения или использование функций плотности. Однако долго мечтать мне некогда. Я – подозреваемый в убийстве, на меня давят с одной стороны время, а с другой – следователи. Снова возвращаюсь мыслями к Нико Орлу.

Разумеется, я ничего не знаю о планах Орла, намеченных на сегодняшний день, но все же принимаю решение поменять тактику. Нужно подобраться к нему ближе, чем удавалось мне прежде. Это, конечно, опасно, но в этом есть и своя логика, если принять во внимание обстоятельства: я ведь хочу найти то, чего не находил раньше. А раз мне нужно раздобыть что-то конкретное, то я должен, во-первых, приблизиться к нему вплотную и, во-вторых, сделать что-то, чего я никогда раньше не делал.

Минуты тянутся.

Проходит полчаса. Час. И еще полчаса. Потом я вижу внедорожник Нико Орла.

К этому моменту я успел снова прогреть машину. Вообще говоря, мало что возвращает нас к мыслям о прошлом с такой силой, как сидение в машине на холостом ходу, так что я пережил довольно странные ощущения – и снова готов действовать. Выезжаю с парковки, вливаюсь в поток машин и следую за объектом слежки, стараясь не сильно приближаться, но и не отставать.

Я уже проехал за джипом Орла не одну сотню километров и могу сказать, что он выбрал новый маршрут. Мы движемся на северо-запад. Слежка дается мне непросто. Дело, прежде всего, в скорости: Орел все время превышает ее, чего раньше за ним не водилось. И еще одно новое обстоятельство – Орел в машине не один. На пассажирском сиденье сидит мужчина, и он кажется мне знакомым, хоть я и не видел пока его синего лица.

Джип разгоняется еще больше, когда с четырехполосной автомагистрали мы съезжаем на узкое и извилистое двухполосное шоссе. Теперь следить за внедорожником становится не просто трудно, но почти невозможно. И не только потому, что я не считаю превышение скорости разумным. Такое ощущение, что с каждым километром нога Нико Орла, которой он давит на педаль газа, делается все тяжелее; он явно куда-то ужасно спешит.

Дорога круто изгибается на тенистых лесных участках и выпрямляется и светлеет, когда мы мчимся среди сверкающих белых полей. Крутые петли, разгоны и торможения, когда машину несет в кювет, длятся еще семнадцать или восемнадцать минут. Мне трудно определить время точно, потому что все силы и внимание брошены на то, чтобы удержаться в своем «Рено» на скользкой зимней дороге. К счастью, я успеваю заметить, что внедорожник замедляет ход.

Мы подъезжаем к плавному повороту, после которого на середине длинного прямого участка внедорожник сбрасывает скорость, почти останавливается и съезжает с шоссе налево, не включая поворотник. Я торможу так, чтобы не привлекать к себе внимания, и даю внедорожнику время съехать с шоссе. Соблюдая скоростной режим, проскакиваю этот небольшой перекресток. И вижу слева двухэтажный жилой дом, длинное одноэтажное здание, ограды и многочисленных лошадей.

Внедорожник Нико Орла исчезает между строениями.

Доезжаю до конца прямого участка. Дальше дорога идет между рядами темнеющих по сторонам деревьев. В момент, когда я сбавляю скорость, чтобы развернуться, снова вижу слева от себя узкую, очищенную от снега дорогу, которая, кажется, загибается к той же ферме с лошадьми. Я притормаживаю, сворачиваю с шоссе и выезжаю на проселочную дорогу. Она действительно ведет к ферме. Странно, почему к одному и тому же месту проложены с разных сторон две дороги? Потом я все понимаю и успеваю вовремя остановить машину. Дорога, на которой я нахожусь, ведет к другому дому, который загораживало длинное здание, скорее всего, конюшня.

Здание кажется необитаемым, во дворе нет машины. Я глушу двигатель и мгновение размышляю. Смотрю на часы. В моем нынешнем положении время не кажется относительным понятием, оно осязаемо не менее, чем прохладное рулевое колесо под моими пальцами. И мне больше не остается ничего другого.

Я выхожу из «Рено» и направляюсь к конеферме.

Между участками лежит чистый, нетронутый снег; два ряда елей, вероятно, служат своего рода оградой или защитой от посторонних взглядов. Я пробираюсь по снегу к ближайшему ряду деревьев и слышу вой двигателя. Звук высокий, он доносится откуда-то из-за фермы с лошадьми, поэтому я прохожу сквозь первый ряд елей и по девственному снегу иду ко второму.

Идти трудно, поэтому двигаюсь медленно, а день очень холодный. К счастью, я хорошо экипирован – у меня подходящая обувь и довольно длинная куртка. Мысль о куртке кое о чем мне напоминает. Вытаскиваю из кармана балаклаву, натягиваю ее на голову, а поверх надеваю обычную вязаную шапочку. Моя темно-коричневая куртка с рекламой энергетического напитка, как и черная с серым шапка с кошечкой – забытые в нашем парке больше года назад вещи посетителей, за которыми никто не пришел. Вряд ли они кому-нибудь понадобятся именно сейчас, зато я могу с уверенностью сказать, что в таком наряде сам себя не узнаю. В этом и состоит моя цель.

Подхожу ко второму ряду елок, останавливаюсь между заснеженными деревьями и разглядываю территорию конефермы.

От меня до угла длинного красного здания конюшни около двадцати пяти метров. До двери ярко-желтого жилого дома – порядка пятидесяти. Внедорожник Нико Орла стоит между домом и конюшней. Из живых существ в поле зрения только лошади. У меня нет точной идеи или плана, но основной принцип ясен: мне надо подобраться поближе.

Что ж, вперед! Я слышу только вой двигателя на другой стороне фермы. Сделав десять или двенадцать шагов, понимаю, что на далекий вой мотора накладываются и другие звуки. Так-так, из конюшни доносится разговор. Разворачиваюсь и подхожу к неплотно закрытой двери.

Я не вижу Нико Орла, но узнаю его по тембру голоса и манере говорить.

– Эльса, еще чуть-чуть…

– Ага, ты то же самое говорил и на прошлой неделе, – раздается женский голос, вероятно, принадлежащий Эльсе. – И две недели назад… Деньги уходят, но не возвращаются. И Вэ-Пэ то же самое говорил. А у нас есть цели. Вернее, у меня есть цели.

– Разумеется! Но рынок парков приключений… Его не захватить в одночасье. И деньги пошли на другое, ты ведь понимаешь, им…

– Если я доберусь до этих уродов, – говорит Эльса, – ты знаешь, что я сделаю.

– Я знаю, очень скоро все поменяется, – торопливо продолжает Нико Орел. – Этот дерьмовый парк обанкротится со дня на день.

– Нужно поднажать, – прерывает Орла Эльса, – независимо от того, что тебе там известно. Ты знаешь, чего я от тебя жду. Только вот вопрос, можешь ли ты это сделать? Честно говоря, Вэ-Пэ уже начал сомневаться в твоих способностях.

– Результат будет, – заверяет Орел. – Вот увидишь. И очень скоро. А почему ты… все время поминаешь Вэ-Пэ? Он же тут больше не при делах?

– Тебя бесит, что я о нем говорю?

– Ну типа…

– Я пытаюсь вбить тебе в голову: если ты думаешь, что теперь, когда я одна за все отвечаю, тебе будет легче, то это не так. По сравнению со мной Вэ-Пэ был безобиднее дохлого пуделя. И ты, как никто, знаешь, что я не из таких.

Короткая пауза.

– Ты не из таких, – повторяет Орел, и тон его меняется. – Тебе до этого далеко… Ты… злая…

– И тебе это нравится, – говорит Эльса.

В ее голосе тоже появляется какой-то новый оттенок.

Я слышу шаги, потом глухой удар.

– Можно, я снова побуду твоей лошадкой? – произносит Орел.

Довольно странный вопрос, весьма далекий от тех деловых переговоров, которые я только что слышал.

– Тебя нужно как следует объездить?

Не могу сказать, что происходит за дверью, но, по-видимому, не просмотр электронных таблиц «Excel» или финансовых отчетов компании. При этом Нико Орел издает звук, отдаленно напоминающий лошадиное ржание. Сразу после этого, а может, даже одновременно, раздается звонкий шлепок и конский храп. И снова ржание.

– Да тебя надо объездить по полной, грязный жеребец, – восклицает Эльса; в ее голосе слышится напряженность. – В узду!

Снова ржание.

– А как насчет твоего приятеля-идиота, который гоняет там на снегоходе Вэ-Пэ?

– Он не мой приятель… – бормочет Орел, как будто задыхаясь. – Он идиот, это да… Пусть себе гоняет, он ничего не понимает… Я капризная лошадка… Дай мне хлыста…

Удары хлыстом, шлепки, фырчание, ржание.

И…

Думаю, я услышал достаточно. И это не только лошадиное ржание, а кое-что более существенное. Отхожу от двери и направляюсь в сторону внедорожника Нико Орла. Судя по всему, упоминавшийся в разговоре Вэ-Пэ – это на самом деле Вилле-Пекка, ковбой и покойный владелец «Сальто-мортале». Да он и сам говорил об Эльсе, к которой спешил и которая, по его словам, помешана на лошадях. Также логично предположить, что Эльса и Нико Орел увлекались укрощением мустанга и плетками уже давно, вряд ли встреча, свидетелем которой я стал, была первой.

Я дохожу до машины Орла и открываю водительскую дверь.

В салоне чисто и пахнет лосьоном после бритья. На первый взгляд тут нет ничего, что помогло бы мне в решении стоящих передо мной задач. Бросаю взгляд на заднее сиденье, но и там пусто и чисто, как будто на нем вообще никогда никто не сидел. Собираюсь уже выйти из автомобиля, когда мой взгляд падает на карман для мелочей на водительской дверце.

Кажется, сердце сейчас выпрыгнет у меня из груди.

Достаю из кармана пластиковый пакетик с застежкой, открываю его, снова натягиваю на руки перчатки и только затем беру обертку. Я стараюсь не мешкать, но все равно не могу не доставить себе удовольствия с полсекунды полюбоваться на свою находку.

Упаковка от протеинового батончика, точно такого же и по названию, и по вкусу, причем этот, судя по свежим разводам шоколада на обертке, съеден совсем недавно. Тот, кто прятался в «Бобре», полакомился точно таким же батончиком. Сомнений нет, у Нико Орла остается все меньше шансов на оправдательный вердикт.

И сколько бы он ни скакал жеребцом, факт остается фактом.

Он убийца.

Я закрываю дверь автомобиля и, несмотря ни на что – при обычных обстоятельствах я расценил бы свой поступок как шпионаж и незаконное проникновение на чужую территорию, а это серьезно противоречит моим жизненным установкам, – испытываю удовлетворение от своего однодневного зимнего путешествия, потребовавшего от меня определенного мужества. Нико Орел теперь накрепко связан с убийством Вилле-Пекки Хяюринена, отрицать это невозможно, так что я, безусловно, достиг своих целей. Снова направляюсь в сторону конюшни и уже прохожу мимо нее, когда мои планы меняются сразу по двум причинам.

Первая – это то, что я слышу, вторая – то, что вижу.

Звук мотора приближается. Одновременно я бросаю взгляд в сторону и заглядываю в окно конюшни. Нико Орел стоит на четвереньках на полу совершенно голый и с уздечкой на голове. За ним ритмично дергается женщина по имени Эльса; на поясе у нее закреплен предмет, который я сначала принял за пику или меч. Но через долю секунды я понимаю, что это совсем другое орудие. Эльса – светловолосая и на первый взгляд низкорослая – во вовсю размахивает хлыстом и, как мне кажется, не промахивается. Я слышу, как Эльса кричит, а Нико Орел ржет. В следующий момент их головы одновременно, словно они представляют собой единое существо, поворачиваются к окну и впиваются в меня взглядом.

В то же время завывание двигателя становится громче.

Я оглядываюсь назад. Звук исходит от снегохода в поле, который изменил направление движения. И теперь несется в сторону фермы и даже, кажется, прямо на меня.

Уместно будет отметить, что мои сегодняшние планы претерпевают резкие изменения, а старенький «Рено» внезапно оказывается существенно дальше, чем был всего несколько секунд назад.

Я бросаюсь наутек и бегу так быстро, как только могу в своих тяжелых зимних ботинках. При этом не теряю времени даром и произвожу некоторые быстрые вычисления. Конечно, я не собирался тянуть с отступлением, но все-таки представлял его себе несколько иначе. Снегоход оказался для меня неожиданностью. Мне нужно как-то преодолеть лежащую передо мной снежную целину, либо придумать, как затруднить продвижение снегохода, либо ускорить мое собственное перемещение. Припоминаю, не видел ли я в конюшне чего-то, что могло бы мне помочь. Точно, там был какой-то инструмент на длинной палке. Может быть, грабли? Да. Если мне удастся затолкнуть грабли в ролики снегохода и заклинить их, то мотосани резко остановятся, и это окажет нужное воздействие на водителя.

Я добегаю до конца конюшни, резко поворачиваю, распахиваю дверь – моему взору открывается обнаженная парочка, и я вижу ярость на лице обряженного в узду Нико Орла, – хватаю за рукоятку стоящие у входа грабли и тащу их за собой. На улице обнаруживаю, что в руках у меня вовсе не грабли, а ледоруб, которым пользуются дворники.

Выскакиваю на снежную целину с ледорубом в руках.

Ноги тонут в снегу.

Дворницкий ледоруб – это не эстафетная палочка. Бегать с ним не то чтобы легко и приятно. Но мне не приходит в голову другого способа достойно встретить снегоход, кроме как вступить с ним в непосредственное противоборство. Снегоход все ближе. Его пронзительный двигатель натужно завывает. Снег сверкает и искрится на солнце. Мои мышцы активно вырабатывают молочную кислоту. Я на середине заснеженной прогалины между деревьями. Звук мотосаней оглушает. Я поворачиваюсь с ледорубом в руке.

Вижу снегоход, приближающийся к ряду елей, и оседлавшего его мужчину, который почему-то срывает с головы шлем с защитным стеклом, обнажая синее лицо. В следующий момент я понимаю, почему Олави решил снять шлем – он что-то кричит. Но несмотря на то, что рот Олави, агрессивно размахивающего кулаком, широко открыт, я не слышу адресованного мне сообщения. Я задыхаюсь. В ушах у меня грохот и рокот, а сердце колотится на пределе своих возможностей. Вопит Олави, завывают мотосани.

Для начала я окидываю взглядом ледоруб, стараясь оценить его свойства. У меня в руках деревянное древко длиной под два метра, на конце которого – металлическое лезвие шириной сантиметров двадцать пять. Оно кажется очень острым и прочным. Нетрудно представить себе, как легко под ним откалывается и крошится лед. Потом смотрю на снегоход, прикидываю соотношение скорости и массы, рассчитываю оптимальное время и позицию. При этом понимаю, почему Олави сжал кулак. На пальцах у него тот же кастет, что и при нашей прошлой встрече в Херттониеми. Металл блестит и переливается на солнце.

И все это приближается ко мне со скоростью кометы.

Я действую по плану. Резко отклоняюсь влево, словно собираюсь рвануть туда. Снегоход уже почти наезжает на меня, когда Олави реагирует на мой обманный маневр. Мотосани меняют направление. Движение малозаметное, но достаточное. Вернее, достаточное лишь для того, чтобы я не угодил под снегоход. Но оно не спасает от кастета Олави. Удар стальным кастетом приходится мне по лбу прежде, чем я успеваю вонзить ледоруб в переднюю часть снегохода. Удар сильный, а боль оглушительная.

Падаю на спину в снег. Сознания не теряю, хотя небо надо мной темнеет и утрачивает синеву, а снег – блеск. Стараюсь сразу подняться, и это мне удается, хоть я и нетвердо стою на ногах. Снова хватаюсь за ледоруб. Снегоход с восседающим на нем Олави разворачивается и возвращается ко мне. Совершенно понятно, что еще одного удара кастетом мне не выдержать. Нетрудно догадаться, что со мной будет, если Олави, Нико Орел и Эльса заполучат меня в свои лапы. Одна лишь мысль о перспективе оказаться у них в конюшне невыносима, и допустить этого нельзя. Похоже, планы Олави на мою жизнь не изменились. Снегоход снова набирает ход и несется прямо на меня.

Я опять рассчитываю параметры своего оружия, соотношу их с оценкой скорости снегохода и пытаюсь смоделировать прочие физические параметры нашей встречи. Разумеется, мои прикидки носят ориентировочный характер, но в комплексе они не только объясняют причину, по которой в прошлый раз не сработал мой план, но и подсказывают, как мне действовать дальше.

Вопли Олави временами перекрывают рев двигателя. Снегоход увеличивается на глазах. Я сжимаю рукоятку ледоруба, максимально эффективно сочетая усилие и расслабление мышц, совершаю тот же ложный выпад, причем в ту же сторону, что и в прошлый раз, надеясь, что Олави от ярости не сумел проанализировать свою предыдущую ошибку.

Мой расчет оказывается верен. Снегоход меняет направление именно так, как я и предполагал. В это время мои руки с ледорубом продолжают начатое ранее движение вверх. И затем – когда ледоруб достигает высшей точки своей траектории, а водитель снегохода оказывается точно в рассчитанном мною месте пространства и времени – две линии пересекаются точно так, как я и рассчитал, причем в данном случае достигнув экстремума, то есть максимального значения функции, – в буквальном смысле.

Ледоруб выполняет свою функцию, а именно отделяет одно от другого.

Голова Олави, кажется, остается на месте, но лишь на краткий миг, в то время как снегоход продолжает движение. В следующее мгновение голова, отделенная от целого, падает на чистый снег и продолжает смотреть на меня, причем с заметно более спокойным выражением, чем секунду назад. Я бросаю быстрый взгляд в другую сторону и не могу удержаться от каламбура. Сани, управляемые всадником без головы, продолжают нестись по чистому полю с головокружительной скоростью.

Я еще раз смотрю на Олави, на сани и бегу. Не знаю, как много времени требуется, чтобы снять фаллоимитатор с ремня, вынуть изо рта кляп, кое-как одеться и броситься в погоню, но подозреваю, что не много. Встреча с Олави отняла у меня считанные мгновения, хотя интенсивность событий и их разнообразие не дали мне заскучать. Тем не менее в распоряжении у меня все равно крайне ограниченное количество секунд и минут, чтобы покинуть эту опасную для жизни ферму, живущую по своим законам. Моя голова раскалывается от боли, мышцы ноют, а легкие горят огнем, когда я добираюсь до «Рено», завожу его, выруливаю на шоссе и вдавливаю педаль газа в пол. Теперь превышение скорости не кажется мне тем, на что стоит обращать внимание.

Я приезжаю в Итякескус как раз вовремя.

9

– Поллок, – говорит Лаура, переворачивая страницы огромной книги на столе.

Это альбом из разряда «для журнальных столиков», и весит он несколько килограммов. Если я правильно понимаю, подобные книги для перелистывания обычно покидают свое место только при переезде; в остальное время они лежат нетронутыми на полках в гостиных и на полу в спальнях. Но у этого тома судьба явно другая. Корешок требует ремонта, в разные стороны торчат десятки разноцветных стикеров и закладок с пометками.

Я смотрю на репродукцию картины, на первый взгляд изображающей какой-то хаос, но чем дольше я вглядываюсь, тем больше начинаю замечать порядок, ритм и даже красоту и гармонию. С другой стороны, я не знаю, можно ли мне полагаться на свое восприятие. Не исключено, что я принимаю желаемое за действительное и то, что я вижу в картине, обусловлено моими собственными проблемами и тем, как я провел сегодняшний день. Признаться, я не большой поклонник таких теорий. Исходя из наблюдений и опыта, я пришел к выводу, что многие проблемы в жизни человека возникают именно из-за принятия желаемого за действительное. Делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться.

– Один из моих самых любимых художников, – говорит Лаура.

Отрываю взгляд от Поллока и сравниваю его с одним из вариантов эскиза Лауры, разложенных на столе, с которого я убрал посуду после ужина. Новая работа Лауры, если я правильно ее понимаю, будет абстрактной игрой красок, занимающей три стены, и главная ее тема – гармония. Даже эскиз, и тот прекрасен. Фигуры большего и меньшего размера повторяются, образуют цепочки, пары, группы, арки… Как и предыдущие работы Лауры Хеланто, эта также захватывает и притягивает меня – я не могу до конца объяснить, чем именно, даже при помощи математики.

– По-моему, Поллок великолепен, – говорю я, – но твоя работа еще лучше.

Лаура улыбается, смотрит на меня поверх очков.

– А ведь утром я похвалила тебя за честность!

Подтверждаю, что я это помню. Лаура не произносит ни слова. Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что она имеет в виду.

– Но я правда так думаю…

– Ты просто золото, – Лаура улыбается, – спасибо.

Затем выражение ее лица становится серьезным.

– Нам необходимо об этом поговорить. Что за жуткая фиолетово-черная шишка у тебя на лбу?

Инстинктивно поднимаю руку ко лбу, прикасаюсь к шишке. Меня пронизывает острая боль, несмотря на то что с вечера я принял парацетамол и бурану. Когда мы с Туули вернулись домой, я на всякий случай снял шапку лишь в ванной. Не хотел рисковать: вдруг кровь из раны на лбу потечет прямо при Туули. Мне хотелось, чтобы представления ребенка о парке приключений были позитивными, а не ассоциировались с кровью или чем-то еще более страшным. Приняв душ, я постарался зачесать волосы на лоб, чтобы прикрыть шишку, но сообразил, что изменившаяся прическа будет привлекать больше внимания, чем синяк – мне нетрудно было в этом убедиться, взглянув на себя в зеркало, – а может, и вообще вызвать сомнения в моем психическом здоровье.

– Уверена, у тебя производственная травма, – говорит Лаура.

– Да, – отвечаю я. – Работал на открытом воздухе.

– А точнее?

– Точнее?

– Да, – говорит Лаура и опирается обоими локтями на стол. – Точнее.

Разумеется, я не собираюсь пускаться в подробное описание своих действий, в результате которых обладатель синего лица унесся на снегоходе за горизонт, но уже без головы, а следовательно и без лица. Я и сам до сих пор в шоке и стараюсь отогнать от себя эти образы.

– Пытаюсь внести ясность в один вопрос, – говорю я, – который меня беспокоит.

– Звучит довольно абстрактно, – произносит Лаура, – а ты во всем любишь точность.

Мы смотрим друг на друга.

– Хорошо, – громко вздыхает Лаура, – не буду больше тебя пытать. Надеюсь, ты сам расскажешь, если потребуется моя помощь.

Последняя фраза меня удивляет. Хотя Лауру можно понять. Я знаю, она очень хорошо ко мне относится, и понятно, что догадывается: я оказался в непростой ситуации, которая может напоминать ей о том, о чем она очень хотела бы забыть. Как бы то ни было, я ни в коем случае не собираюсь втягивать ее в свое расследование, как и в деятельность парка. Конечно, семейная жизнь и общие будни подразумевают, что мы делимся друг с другом невзгодами. Но должны существовать и, так сказать, серые зоны. К ним относятся нераскрытые убийства и угроза банкротства. Я формулирую в голове ответ, когда Лаура наклоняется вплотную ко мне, хотя это очень непросто, если учесть ширину массивного обеденного стола.

– И еще одно дело, которым мы могли бы заняться, – говорит она тихим голосом, почти шепотом, взглянув на комнату Туули, вернее, на закрытую полтора часа назад дверь в ее комнату. – А именно – секс.

– Мне нравится, – слышу я собственный голос еще до того, как успеваю обдумать ответ. Я просто рад сменить тему и, возможно, мои слова звучат грубовато. – То есть я имею в виду, что мне с тобой нравится… – поправляюсь я, а мысли мои галопом скачут на ферму с лошадьми. – Не в том смысле, что вообще все нравится. Я хочу сказать, что мне много что нравится, хотя бывают вещи, как бы это сказать, неприятные. Но тем не менее, разумеется, другие не смогли бы, например…

– Хенри, – говорит Лаура – я не хотела бы вести долгие разговоры, а тем более выяснять отношения. Я подумала, что, может быть, мы просто займемся…

– Сейчас? – спрашиваю я.

– Ну, или на Рождество.

– Это хорошо – планировать все надолго вперед…

– Хенри, я пошутила. Разумеется, прямо сейчас.

Я начинаю понимать, что происходит и к чему все идет. И чем дальше наш разговор уходит от парка, тем мне становится легче. Я даже чувствую некоторое расслабление. Поэтому тоже понижаю голос и почти шепчу:

– Тогда я почищу зубы и выберу галстук на завтра. Четыре с половиной минуты.

– Как романтично, – улыбается Лаура. – Единственно, я не знаю, чем мне занять эти четыре с половиной минуты.

– Я заметил, что день проходит лучше, если распланировать его накануне вечером.

– Пожалуй, это именно то, чем мне сейчас стоит заняться.

– Прекрасно, – говорю я и встаю из-за стола.

Не знаю, почему Лаура Хеланто качает головой. Она шепчет, что любит меня и с нетерпением ждет того, что произойдет через пять минут. Я уточняю, что через четыре с половиной и оставляю ее за столом.

Чищу зубы перед зеркалом в ванной, разглядывая шишку на лбу. Я читал, что опасность для жизни и постоянная близость смерти вызывают у человека примитивное, подсознательное стремление спариваться и размножаться – с эволюцией бороться бессмысленно, – но тем не менее не испытываю сейчас такого уж неудержимого сексуального желания. Пожалуй, скорее чувствую желание сбежать. Сбежать от этого дня, от ситуации, в которой оказался, вообще от всего. Тут же вспоминаю, что читал о подобном стереотипе мышления и о том, к чему он приводит, – к пагубным привычкам. Человек убегает от реальности, пытаясь заменить ее удовольствиями, которые всегда под рукой. Неужели вдобавок ко всему я превращусь в сексуального маньяка?

10

Четыре с половиной часа спустя я просыпаюсь. Сомнений не остается – я вовсе не сексуальный маньяк… С другой стороны, и в сложившейся ситуации не произошло никаких изменений.

Встаю, стараясь производить как можно меньше шума, и, хотя на часах всего семнадцать минут шестого, мне надо спешить. Завтрак у меня скорый и простой: стакан воды и клубничный йогурт с бифидобактериями и низким содержанием жира. Не считаю такой рацион особенно удачным, зато прием пищи почти не занимает времени, а в данном случае этот завтрак как раз то, что мне нужно. Зубы я тоже чищу быстрее, чем обычно, но не жертвуя качеством – сначала задние с тыльной и наружной стороны, потом передние – с наружной и тыльной, и все время слежу за тем, чтобы легкими, массирующими движениями тщательно проходить щеткой по основаниям зубов у границ десен, наконец, ополаскиваю зубы и рот небольшим количеством воды, чтобы сохранить достаточное количество фтора в ротовой полости до вечерней чистки. В прихожей одеваюсь и уже через четырнадцать минут после пробуждения выхожу на улицу в двадцатидвухградусный мороз.

Мир укутан снегом, и в нем царит безмолвие.

«Рено» заводится, хоть и хрипит, видимо, выражая недовольство тем, что я беспокою его так рано после вчерашних резких ускорений и торможений. Не думаю, что мою машину вчера кто-нибудь видел, так что по этому поводу не беспокоюсь. С фермы Эльсы соседнего участка не видно – двойная живая изгородь из елок, широкая прогалина и сугробы вокруг парковки, где я оставил машину, позаботились о том, чтобы я мог скрыться так же незаметно, как приехал. Единственным человеком, который хотя бы теоретически мог мельком увидеть «Рено», был Олави на своем снегоходе, но без головы даже он не сболтнет лишнего. Я не глумлюсь, а рассуждаю чисто с практической точки зрения. Трудно радоваться случившемуся, хотя это прекрасный пример того, на что способны математика, физика, а также биология в такой отчаянной ситуации, как вчерашняя. Еще я нахожу утешение в том, что теперь Нико Орла уж точно должны арестовать.

Свет уличных фонарей отражается ото льда и снега, когда я въезжаю на автомобильную стоянку своего парка. Сразу видно, что сегодня я прибыл первым – тонкая, как шелк, вуаль снега покрывает территорию и сохраняет все следы. Впрочем, у нас на парковке уже давно много свободных мест. Объезжаю здание, останавливаю машину на служебной парковке и выключаю двигатель. Открываю перчаточный ящик, достаю два пакетика с застежкой и перекладываю их в карман куртки. Выхожу из машины, поднимаюсь по металлической лестнице, открываю стальную дверь заднего входа – и вот я у себя в парке.

Тускло освещенный игровой павильон внезапно кажется более уютным, чем обычно. Я быстро понимаю почему – мне больше не нужен свет, я могу пройти весь парк на ощупь, мне знаком здесь каждый квадратный и даже кубический метр, я осязаю это пространство каким-то особым чувством. Эти кубометры стали частью меня самого.

Что бы ни значило понятие «судьба», оно имеет сейчас ко мне непосредственное отношение. С математической точки зрения, это безнадежно неточный термин, допускающий множество интерпретаций, подразумевающий одновременно нечто непредсказуемое и совершенно неизбежное, то, что проявляет себя молниеносно и длится до конца дней. Еще полгода назад я и не подозревал, что, рискуя жизнью и свободой, буду защищать расположенный в Вантаа парк приключений, но вот теперь я, бесспорно, нахожусь именно в такой ситуации и даже не представляю себе, что мог бы поступить иначе. Да, это судьба – ничто не может быть естественнее, чем она. Я делаю глубокий вдох, вбирая в себя запахи своего парка приключений.

Прохожу под «Прыжком лося», поворачиваю и огибаю «Клубничный лабиринт», делаю круг по «Пончику», направляясь к себе в кабинет, когда меня застает врасплох, чтобы не сказать пугает, громкий звук сбоку. Стук, барабанная дробь, глухие удары. Я нахожусь недалеко от главного входа, откуда хорошо просматривается вестибюль и входная дверь, за которой стоят двое посетителей. Затем я понимаю, что наши посетители, которых и в обычное время давно не видно в парке, не станут ломиться сюда в шесть без трех минут утра.

В общем, передо мной вовсе не клиенты, а полицейские Ластумяки и Салми, одетые как наши обычные посетители. Я смотрю на них; они наблюдают за мной, хотя парк внутри скудно освещен. Я знаю также, что они лупят по стеклянным раздвижным автоматическим дверям в четыре кулака. Вынужден признать, что вариантов у меня практически не остается – придется им открыть. Направляясь ко входу, еще раз смотрю на часы в вестибюле. Без двух минут шесть. Не думаю, что эта парочка оказалась тут в этот час случайно. Они здесь потому, что знают, что я тоже здесь. А это означает, что они либо следили за мной, либо ждали где-то поблизости. Ни один из вариантов не внушает мне оптимизма.

– Я уж думал, вы собираетесь оставить нас замерзать снаружи, – говорит Ластумяки, входя в вестибюль.

Уверен, что такая мысль ему в голову не приходила. Ластумяки, пытаясь согреться, разминает руки и плечи. Тем временем Салми стряхивает снег со своих белых кроссовок. На обоих уже знакомые мне пуховики и толстовки с капюшоном, а также свободные мешковатые джинсы. Если бы я не знал, кто передо мной, то подумал бы, что это участники съемки молодежного музыкального клипа. Но правда состоит в том, что в шесть часов утра в вестибюле парка толкутся двое полицейских, и это не предвещает ничего хорошего.

– К счастью, вы уже на месте, – вторит своему коллеге Салми, тоже неискренне, – иначе мы замерзли бы.

Думаю, настало время перестать ходить вокруг да около. Рискуя повториться, задаю тот же вопрос, что и во время нашей первой встречи:

– Можно спросить, по какому вы делу?

Салми и Ластумяки переглядываются, потом смотрят на меня.

– Почему же нельзя, – говорит Ластумяки.

– Вы уже в прошлый раз спрашивали, – кивает Салми. – И ничего страшного не случилось.

Я вовсе не уверен, что согласен с Салми. Мы стоим и молчим. Тишина таит в себе угрозу и уж точно не заряжает спокойствием. Ладно, думаю я, играть так играть, не я первый начал эту игру.

– Так вы по поводу «Сальто-мортале»? – спрашиваю я наконец как можно более равнодушным тоном.

Салми, кажется, только и ждал этого вопроса, и наконец переходит к делу. Ну, или хотя бы делает вид.

– Попали в точку, – говорит он, – именно что по поводу. У нас есть несколько дополнительных вопросов, потому что следствие кое-что установило. Такое ощущение, что вы не все нам рассказали.

Я молчу.

– Думаю, – вступает Ластумяки, – вы не будете возражать, если мы немножко с вами перетрем?

– Перетрем?

– А то кое-кто, – говорит Салми, – хочет показать, что он типа тертый калач.

Салми старается этого не показывать, но видно, что он в восторге от своего каламбура.

– Эта ваша контора, – подхватывает Ластумяки. – Парк этот, короче. Похоже, народ сюда не особо ломится.

– Если вы хотите узнать, страдаем ли мы по-прежнему от нехватки клиентов, – киваю я, – то да, страдаем.

– Сколько? – сразу спрашивает Ластумяки.

– Сколько чего?

– Страдать еще будете? – говорит Салми.

Диалог с этой парочкой напоминает игру в настольный теннис – каждый раз мячик прыгает в неожиданном направлении, стремясь прорвать оборону противника.

– Речь идет…

Ластумяки делает взмах рукой и останавливает меня.

– О неделях? – спрашивает Ластумяки. – Или о днях.

Я смотрю на Салми, потом на Ластумяки. Что-то в них едва заметно изменилось. Салми и Ластумяки по-прежнему стараются выглядеть такими же бесстрастными, как и раньше, но появляется новый штрих – полицейские будто спешат, и это оставляет трещинку в скорлупе их невозмутимости. Трещинка крохотная, с волосок. Но, возможно, именно в ней и заключается мой шанс.

– Вы, вероятно, имеете в виду банкротство? – подыгрываю я. – Если посмотреть на движение средств по кассе за последние дни, то ситуация, безусловно, непростая. Но у нас есть своего рода буфер – персонал, который всерьез предан делу, и кое-какая финансовая подушка, так что…

– А конкретно? – обрывает меня Салми, явно не удовлетворенный моими объяснениями. – Что все это значит в реальности?

Похоже, я попал в болевую точку. Разумеется, я не знаю, в какую именно. На часах по-прежнему шесть утра, и ситуация далека от комфортной, но стоящие передо мной полицейские с внешностью подростков очевидно заинтересованы в скором банкротстве моего предприятия, а это вселяет некоторые надежды. Мне кажется, у них появилась новая цель. Поэтому я принимаю решение импровизировать, но с опорой на свои расчеты.

– Как я уже сказал, у нас есть запас прочности. Возможно, он существенно больше, чем я предполагал. Мы уже планируем работу на лето, трудимся на перспективу с дальним прицелом.

Все это, в общем-то, правда. О запасе прочности можно в определенном смысле судить, например, по тому, что я знаю о готовности Эсы защищать парк, так сказать, до последнего патрона. Для этого не нужен даже сам парк: я уверен, Эса будет продолжать борьбу еще долго после того, как продадут последний билет. И планы на следующее лето тоже не выдумка. Мы с Кристианом действительно говорили о том, не пора ли наконец разобрать отслуживший свое «Пончик». Кристиан предложил взять на себя демонтаж и вывоз этого аттракциона как отдельный подряд, что позволило бы ему заработать на летнюю поездку в Грецию с целью позаниматься фитнесом. В общем, я не врал полицейским, хоть и обошелся без детализации. Знаю, есть бизнесмены, для которых вранье – основной способ получения дохода, но как страховой математик я понимаю, что этот путь не для меня, а кроме того, он сопряжен с трудно прогнозируемыми рисками.

Салми и Ластумяки снова переглядываются, потом оба смотрят на меня.

– Короче, подведем итоги, – говорит Ластумяки. – Ситуация полностью изменилась. Теперь вы никуда не торопитесь. На то, что в парке нет народу, вам совершенно наплевать. Парковка, пустая и заваленная снегом, как сибирская равнина, вас больше не волнует. Так?

– Пожалуй, это несколько вольная интерпретация моих слов, – отвечаю я, – но после переоценки ситуации…

– А как-то повлияло на эту самую переоценку, – перебивает меня Ластумяки, напирая на последнее слово, как будто оно ириской прилипло у него к зубам, – что парк «Сальто-мортале» потерял еще одного работника?

Вопрос задан неожиданно, но, кажется, мне удается скрыть, что я несколько обескуражен. Снегоход Олави – каким бы неприятным ни был образ, который сразу всплыл у меня в голове, – конечно, унесся вдаль, но трудно предположить, что он сгинул без следа. Не думаю, что человек без головы способен умчаться на мотосанях так далеко, что его не найти.

– Ничего не знаю ни о какой потере, – отвечаю я, по-прежнему стараясь быть честным. – Да и смерть владельца «Сальто-мортале» Хяюринена не была…

– Под потерей работника я подразумеваю, что он выбыл из штата, – говорит Ластумяки, и в его словах мне слышится раздражение. – Назовем это так, раз уж господин математик любит придираться к словам.

Во взгляде Ластумяки такой же холод, как и за стенами павильона.

– Вы знаете человека по имени Олави Лааксонен? – спрашивает на этот раз Салми.

– Вы имеете в виду…

– Да, – Салми решительно кивает. В его голосе чувствуется нетерпение. – Олави Лааксонен из парка приключений «Сальто-мортале».

Я по-прежнему могу не прибегать ко лжи.

– Встречался с ним, но знакомством это не назовешь. И все-таки я не до конца понимаю, о чем мы говорим. Он что, пропал?

Ластумяки и Салми какое-то время молчат.

– Это предположение, – говорит Салми и бросает взгляд в сторону парковки. – Его не видели почти сутки, и он не выходит на связь. Судя по геолокации, его мобильник находится в «Сальто-мортале».

Я понимаю, что мне очень повезло. В тот день, когда Олави собирался переехать меня на снегоходе, он забыл на работе свой телефон. Не исключено, что мотосани все еще гоняют где-то по снегам южного Хяме. Это, конечно, маловероятно, но многое из того, что случилось со мной за последнее время, тоже было крайне маловероятным.

– Вы, наверное, понимаете, что тут вырисовывается довольно неприглядная картина. Ваш интерес во всей этой истории очевиден, – говорит Ластумяки. – И если своими визитами в «Сальто-мортале» вы хотели сбить кого-то с толку, то это могло сработать только на короткое время. На будущее я бы посоветовал вам придумать что-нибудь получше. Например, честно рассказать, как вы убили Хяюринена и что знаете об исчезновении Олави Лааксонена.

В голосе Ластумяки появляются новые, определенно более жесткие нотки. Меня это озадачивает.

– Я не убивал Хяюринена, и я не знаю, что вы подразумеваете под словами «сбить с толку»…

– Предположим, мы возьмем у вас образец ДНК, – говорит Салми. В его интонации тоже больше нет и следа расслабленности или благодушия. – Вы, конечно, не будете возражать, потому что посещали «Сальто-мортале», осмотрели его, разговаривали с персоналом и даже, по вашим собственным словам, предлагали какие-то консультации по финансовым вопросам, что, разумеется, может служить объяснением, откуда по всему парку следы вашего ДНК. И вы, конечно, уверены, что у вас железное алиби.

– Я не думал…

– Именно, – кивает Ластумяки. – Нам тоже так кажется. Что вы не думали. Во всяком случае, не продумали все до конца.

У меня вызывают недоумение два обстоятельства. Во-первых, эта парочка приблизилась практически вплотную ко мне. Они подобрались совершенно незаметно. И теперь стоят так близко, что я чувствую их несвежее дыхание, которое не в силах полностью заглушить мята жевательной резинки. Я ощущаю их присутствие так близко, как, скажем, в тесном лифте или в набитом в час пик автобусе. Теперь они с молниеносной скоростью из статистов превращаются в персонажей, способных непосредственно, физически воздействовать на меня. Второе обстоятельство еще очевиднее: полицейские перешли к почти прямому запугиванию. Это подтверждает все, что я думал о них раньше. И, как это ни парадоксально, делает Ластумяки и Салми более опасными, чем я считал раньше и чем намекал Осмала.

– Мне пора приступать к работе, – говорю я. – Надо все привести в порядок, прибраться…

– Так что вы решили? – спрашивает Ластумяки.

– По поводу чего? – уточняю я.

– Предлагаем вам сознаться, рассказать, как вы убили Хяюринена и где спрятали Лааксонена, – говорит Салми.

Несмотря ни на что, в этой ситуации есть и много хорошего. Я знаю значительно больше, чем до визита полицейской парочки, и у меня еще остается время. Оба этих обстоятельства можно смело отнести к плюсам. Минус, в частности, заключается в том, что темным зимним утром я нахожусь в компании экзальтированных молодых людей, которые явно не только служат закону, но и преследуют какие-то другие интересы. И хотя я не могу точно назвать эти интересы, их все же нетрудно вычислить. Они пересекаются или, скорее, тесно переплетаются с интересами третьих лиц, связанных с парками приключений. Каким образом, мне пока непонятно. И выяснять это – не главная моя забота. Первостепенная задача сейчас – выбраться из этой утренней истории так, чтобы дыхание ментола на моем лице не сменилось ударами дубинки, арестом или еще чем похуже. То есть мне надо любым способом успокоить эту парочку.

– Я часто думаю о Лейбнице, – говорю я. – Заметил, что многие предложенные им методы и идеи, порой очень полезны при решении практических и теоретических проблем, с которыми нам приходится сталкиваться.

– Этот Лейпциг здесь работает? – спрашивает Салми. – Он имеет отношение к паркам приключений?

– Это признание? – вмешивается Ластумяки.

– Лейбниц, – поправляю я Салми, – не является моим подчиненным, и он даже не мой коллега, если вы об этом. Подобное путешествие во времени и пространстве повлекло бы за собой ряд осложнений, в том числе связанных с особенностями масштабирования. Мне трудно представить себе, что поезд «Варан», «Клубничный лабиринт» или даже «Прыжок лося» смогли бы удовлетворить его интеллектуальным запросам. Но я сейчас не об этом. Важно то, что он сформулировал принцип, известный как закон достаточного основания, который, я считаю, применим и в нашем случае.

Салми и Ластумяки молчат. Я расцениваю это как позитивный знак, поэтому продолжаю:

– Принцип достаточного основания гласит: все, что происходит, происходит по какой-то причине. Другими словами, никакая ситуация не может иметь места и никакое утверждение не является истинным при отсутствии достаточной причины, по которой не может быть иначе. Иначе говоря, для каждого икс, если исходить из того, что икс существует, должно быть достаточное обоснование, почему икс существует.

– То есть Икс и есть убийца? – быстро спрашивает Ластумяки; очевидно, мыслями он был далек от Лейбница и размышлял не над принципом достаточного основания.

Салми поворачивается и смотрит на Ластумяки.

Ластумяки сглатывает слюну; адамово яблоко на его шее напоминает, скорее, большую неровную картофелину, которая ворочается в тесном для нее пространстве. Его нерешительность длится лишь краткий миг.

Лица молодых полицейских принимают прежнее выражение, то есть угрожающе-мрачное. Однако есть и положительные изменения – они отодвинулись от меня, причем на заметное расстояние. Я больше не чувствую запаха мяты и разрушаемых кариесом зубов.

Оба не сводят с меня глаз.

– Хочу обратить ваше внимание на истоки рассматриваемого нами вопроса, – продолжаю я, стараясь произносить каждое слово размеренно и отчетливо. – Принцип достаточного основания позволяет утверждать, что для каждого события икс – кстати, подчеркну, что буква может быть любая… Так вот. Если, предположим, происходит событие икс, то для этого должно иметься достаточное основание. Подход, который предложил Лейбниц, помогает вернуться к истокам, к базовым факторам, то есть к тому, что послужило отправной точкой нашего рассуждения и…

– Короче, слушай сюда, гребаный Лейбниц-Хрейбниц – перебивает меня Салми, и в его голосе снова слышится угроза, но, возможно, и легкое разочарование. – Мы все это и без тебя знаем. Ты сечешь в арифметике, а еще умеешь запудривать мозги. Звездобол, короче. Только осталось тебе недолго.

– Очень, очень недолго тебе звездоболить, – кивает Ластумяки.

– Когда мы придем в следующий раз, – продолжает Салми, – будет уже не до болтовни. То есть мы вообще разговаривать не станем. Тогда ты будешь соловьем заливаться. Когда во всем сознаешься.

Ластумяки явно одолевают сомнения, но потом он все-таки выдает:

– И никто не станет слушать твою мутоту про иксы и игреки.

Они остаются на месте еще какое-то время, затем с подчеркнутой медлительностью отходят на несколько шагов, по-прежнему пристально глядя на меня. Наконец поворачиваются и почти шаг в шаг направляются к дверям. Я нажимаю кнопку на стене, двери открываются и плавно закрываются за ними.

11

Мне надо спешить.

В этом почти не приходится сомневаться. Я иду из вестибюля в свой кабинет, сажусь в кресло и открываю компьютер. Начинаю составлять письмо – я планировал заняться этим еще до неожиданного визита Ластумяки и Салми. Однако шестнадцать минут спустя прерываюсь, встаю со стула, делаю несколько шагов к окну и выглядываю наружу.

День еще не наступил. Самое темное время года… Парковка пуста. На снегу видны следы «БМВ» – молодые полицейские покружили и погоняли тут на славу, оставив начертанные колесами круги и другие следы, словно гигантские письмена, которые последующие поколения смогут интерпретировать, как им заблагорассудится.

Я, разумеется, не очень хорошо знаю Осмалу, не говоря уж о том, что у нас никогда не было близких отношений, но заранее буквально слышу его голос, когда он, получив по электронной почте письмо, которое я только что сочинил, явится ко мне. «Интересно», – скажет он и замолчит. Затем по кабинету процокают его микроскопические туфли, и снова воцарится тишина. Мое письмо не приблизит арест Нико Орла. Потому что все, о чем я написал в этом письме, – все это не только логично, но и безупречно укладывается в общую картину, а вдобавок опирается на очевидные факты и серьезные расчеты – и, к сожалению, не доказывает моей невиновности. А главная моя проблема заключается в том, что я не могу рассказать обо всем откровенно.

«Итак, вы говорите, колун для льда, фаллоимитатор и безголовый водитель на снегоходе. Всему этому, вы полагаете, есть вполне разумное объяснение…»

Нет.

Еще с минуту я таращусь на парковку, потом возвращаюсь к письму.

Пытаюсь кое-что уточнить, добавить какие-то пояснения, но по прошествии семи минут все-таки сдаюсь. Мне ясно, что придется сделать то, чего очень не хочется делать, – снова навестить Нико Орла. Я должен раздобыть нечто убедительное, существенное, совершенно конкретное. Я вынужден подобраться к нему вплотную.

Причем – чего я не осознавал раньше – для этого мне вовсе не нужен сам Нико Орел.

Январским утром в среду в Лауттасаари тихо, холодно и, к счастью, пустынно – по крайней мере, на западной стороне полуострова и в его южной части Ваттуниеми, где преобладает жилая застройка. Я оставляю машину, не доехав до места, и остальную часть пути иду пешком.

Ветер дует с моря. Голые деревья, покрытая льдом земля. Никуда не деться от пронизывающего ветра; холод быстро проникает под куртку и пробирается под штанины. Солнце уже взошло, но осталось за облаками, как лампа, поставленная за ширмой. Все равно я должен постоянно щуриться. Я слышу свои шаги. Где-то вдалеке работает снегоуборочная машина, которая, должно быть, только что проехала здесь – по тротуару легко идти, сугробы по сторонам высокие, белые, из рыхлого, еще не слежавшегося снега. Эту часть пути можно считать приятной прогулкой. Дальше – неизвестность.

Я поправляю шарф, глубже натягиваю на голову шапку.

На самом деле мне не нравится, что приходится так много импровизировать. В большинстве видов человеческой деятельности спонтанность увеличивает риски и даже кратно их умножает. Страховая компания заинтересована в стабильности, предсказуемости. Наилучшие результаты достигаются при минимуме изменений в работе, а если что-то и менять, то только в том случае, когда вероятность успеха составляет сто процентов. Несмотря на все недавние события, я остаюсь в душе страховым математиком. Мне нравится стопроцентная уверенность, я не люблю…

Ловлю себя на том, что прибавляю шаг, и знаю почему. Вдалеке виднеется таунхаус, который по мере приближения все отчетливее проступает за черными стволами голых деревьев, и кажется, что дом движется. Конечно, он стоит на месте, это я перемещаюсь. Таунхаус – последний в этой части улицы, практически на берегу залива, хоть и отделен от кромки воды дорогой. Как я и предполагал, в это ветреное морозное утро дорога не выглядит особенно оживленной. Я подхожу к дому со стороны застроенной части улицы, готовый при необходимости быстро изменить и скорость, и направление движения. Однако на улице никого нет, да и около дома, стоящего по правой стороне, я не вижу никаких признаков жизни, поэтому дохожу до ворот, но следую мимо и одновременно смотрю на фасад таунхауса. Внедорожник Нико Орла одиноко стоит во дворе, других машин вроде бы нет. Быстрый вывод: жители Ваттуниеми в основной своей массе отправились на работу, а Нико Орел решил поспать подольше.

Это некстати…

Иду дальше и останавливаюсь только за торцевой стеной таунхауса. В ней нет окон, поэтому из дома меня никому не увидеть, даже если именно в этот момент кому-нибудь из жильцов приспичит выглянуть на улицу.

Не исключено, что мы стоим (возможно, впрочем, что Нико Орел занимается чем-то еще; он, как мне уже известно, большой затейник) в каких-нибудь пятнадцати метрах друг от друга – я на морозе, а он в помещении с центральным отоплением: двухэтажная квартира Нико Орла расположена в торце таунхауса со стороны улицы.

Первоначальный мой план строился на том, что Нико Орел уже уехал заниматься преступной деятельностью, удовлетворять свои сексуальные фантазии и, в первую очередь, портить жизнь честным предпринимателям в индустрии парков приключений. Так что присутствие Нико Орла меня расстраивает. Пойти обратно к своей машине и подождать? Я успеваю сделать четыре-пять шагов, но останавливаюсь.

Теперь внедорожник Нико Орла виден мне под другим, чем несколько минут назад, углом, и я замечаю важную деталь – стекло пассажирской двери не бликует, хотя должно. Оно либо выбито, либо опущено. Довольно странно – кто будет проветривать салон машины в двадцать градусов мороза? Обычно в январе окна автомобилей не оставляют открытыми. Тут что-то другое.

Осматриваюсь по сторонам – никого. Звук снегоуборочной машины доносится откуда-то издалека. Еще несколько мгновений, и слышен только шум ветра.

Да, спонтанность повышает риски, это правда. Но, анализируя факты, я напоминаю себе, что время-то идет. Решение приходит почти сразу. Я иду по дорожке, ведущей к дому, как будто направляюсь к другой его части, но, минуя квартиру Нико Орла, поворачиваюсь лицом во двор – это также соответствует моим целям. Окно машины открыто, а не разбито. По крайней мере, ни на снегу рядом с машиной, ни внутри нее не видно осколков стекла. И тут меня неожиданно посещает еще одна мысль. И одновременно в памяти всплывает наставление Лауры Хеланто: «Плыви по течению».

Возвращаюсь немного назад, делаю несколько шагов к машине и пробую открыть дверь. Она не заперта. На первый взгляд, в салоне пусто, но потом на полу перед передним пассажирским сиденьем я замечаю коричневый бумажный пакет. Наклоняюсь и заглядываю в пакет. Нетронутый бургер «Гриль гурмэ» и напиток-поливитамин. Захлопываю дверцу и возвращаюсь в укрытие в торце дома. Вывод напрашивается сам собой: здесь что-то произошло.

У меня не очень богатое воображение, но в данной конкретной ситуации я обнаруживаю, что готов строить предположения. Впрочем, одно то, что я стою на двадцатиградусном морозе в тонких брюках и занимаюсь расследованием убийства, похоже, ускоряет полет моей мысли.

Итак, что тут могло произойти?

Голодный Нико Орел, вернувшись домой из загородной поездки, заехал на машине во двор и опустил стекло пассажирской дверцы. Логично предположить, что кто-то постучал ему в окно. Орел узнал этого человека, и они стали разговаривать. Потом случилось что-то, в результате чего Орел, забыв о пакете с едой, выскочил из внедорожника и даже не запер его. Последнее обстоятельство наталкивает на мысль, что Нико Орел покинул машину чрезвычайно быстро. Возможно, постучавший в окно угрожал ему. Как бы то ни было, Нико Орел вышел из машины. И в данный момент незваные гости либо вошли в квартиру Нико Орла и до сих пор находятся там, либо уже уехали из Ваттуниеми. Если события развивались по первому варианту, то, возможно, Нико Орел навсегда расхотел и есть, и пить, и даже закрывать окно своей машины, невзирая на неблагоприятные погодные условия. И этот вариант не сулит ничего хорошего для самочувствия Нико Орла в целом. Если же реализовался второй сценарий, значит, квартира Нико Орла пуста, на что я с самого начала и рассчитывал.

А раз так…

В этом и заключается одна из главных проблем воображения. Число неизвестных постоянно растет и ширится, как сама Вселенная, вместо ответов порождая все новые вопросы. По сравнению с рациональным мышлением это все равно что гонять без шлема на супермощном мотоцикле – финал все равно будет печальным, и когда он наступит – лишь вопрос времени.

Однако мороз не позволяет мне вволю пофилософствовать на эту тему, и мои мысли возвращаются к более насущным вопросам. Как ни крути, я иду на серьезный риск, но нисколько не продвинулся в реализации первоначального плана, не говоря уже о том, чтобы хотя бы приблизиться к поставленным целям. Поэтому еще один дополнительный риск не очень существенно повлияет на общую сумму рисков.

Я внимательно оглядываю высокий забор из досок, отделяющий меня от заднего двора перед квартирой Нико Орла, и быстро принимаю решение. Осматриваюсь – вокруг никого. Делаю несколько шагов по глубокому снегу. Я у забора. Снова осматриваюсь, перелезаю через забор и оказываюсь во дворе Нико Орла. Честно говоря, когда я выбирал профессию страхового математика, мне и в голову не приходило, что я способен на нечто подобное.

Площадь дворика – около сорока пяти квадратных метров; он со всех сторон огорожен. Это обеспечит мне защиту от ненужных глаз. Я иду к двери в квартиру и внезапно останавливаюсь.

Я не единственный, кто топтался тут на снегу.

Кто-то, выйдя из задней двери, направился прямо к заливу, а не к дороге, и перемахнул через забор. По следам на снегу видно, что человек шел только в одну сторону. Если вспомнить о несъеденном гамбургере и незапертой машине, то допустить, что это следы Нико Орла, затруднительно. Конечно, теоретически Орел под впечатлением от событий вчерашнего дня – у меня до сих пор стоит в ушах его ржание и фырчание – мог тронуться рассудком, голодным выскочить из квартиры и броситься на берег залива или убежать куда-то еще. Но мне это кажется маловероятным.

Я одолжил у Эсы небольшой набор инструментов, который должен облегчить мне проникновение в дом. Но, похоже, рюкзак с инструментами не потребуется. Я берусь за ручку двери, и она свободно поворачивается. Открываю дверь и снова оказываюсь перед необходимостью выбора: уйти с пустыми руками или поискать доказательства того, что Вилле-Пекку Хяюринена убил Нико Орел. Останавливаюсь на последнем варианте. Распахиваю дверь почти полностью и прислушиваюсь. Откуда-то с берега раздается воронье карканье, но, кажется, ворона разговаривает сама с собой. Поэтому я захожу внутрь.

Интерьер каминного зала представляет собой образчик стиля, в котором сочетаются приметы холостяцкого образа жизни и высоких доходов хозяина. Черная кожаная мебель, гигантский телевизор, музыкальные колонки, ковер, имитирующий тигровую шкуру. Самым интересным предметом обстановки мне представляется низкая, но широкая подставка под телевизор, в которой имеются ящики. Но, прежде чем начать знакомиться с их содержимым или заняться еще чем-то полезным, я должен убедиться, что меня не ждут никакие сюрпризы. Для этого нужно проверить, один ли я в квартире. Стараясь не шуметь, осторожно пересекаю комнату и осматриваю прихожую. С левой стороны вижу лестницу на второй этаж. Снова прислушиваюсь и начинаю подниматься по ступенькам.

Лестница собрана на металлическом каркасе; она очень прочная и, главное, не издает ни звука. Я вхожу в холл, откуда целиком видна гостиная с фиолетовыми стенами, большая часть двух спален и половина кухни, обставленная черной мебелью. Все, что я вижу, выдержано в том же стиле, что и первый этаж. А вот Нико Орла нигде нет. Еще раз на всякий случай обхожу второй этаж, но сомнений не остается – я в квартире один. Значит, можно приниматься за дело.

Решаю начать со спальни, но замечаю, что пропустил одну закрытую дверь. Я останавливаюсь. Сердце бешено колотится. Разумеется, я в таких делах новичок, но налицо самая очевидная ошибка, какую только можно совершить. Незамеченная поначалу дверь явно ведет в ванную комнату, и я не сразу понимаю, почему не обратил на нее внимания. Но в следующий момент догадываюсь. Обычно пребывание в санузле связано со звуками. Льющейся воды, когда люди чистят зубы или прополаскивают разные части своей анатомии; шлепков или похлопываний, и так далее. Если в ванной тихо, значит, там никого нет. Инстинктивный вывод. Я прижимаю ухо к двери и прислушиваюсь. Долго. Ничего. Сердце начинает успокаиваться. Делаю глубокий вдох один раз, второй, третий. Ложная тревога, думаю я, и отступаю на пару шагов. В следующий раз.…

Дверь даже не открывается, а распахивается. Передо мной стоит Нико Орел в полный рост. И сразу же наваливается на меня. Он обхватывает меня руками прежде, чем я успеваю что-либо сделать, и мы прижимаемся друг к другу, как будто танцуем невероятно медленный танец. Мы двигаемся, но я быстро понимаю, что Нико Орел не пытается повалить меня или еще каким-то образом утвердить свою победу. Он висит на мне и ищет опоры, точно так же, как я.

Когда я снова обретаю способность мыслить и анализировать увиденное, то понимаю, почему так происходит. Во лбу у Нико Орла, словно рог, торчит стальной стержень. Я фокусирую на стержне взгляд, и в первый момент мне кажется, что он как-то связан с интерьером ванной комнаты: Нико Орел налетел на что-то лбом, его мозг умер, но тело по инерции еще движется. И вот мы в полной тишине танцуем в холле. Нико Орел ведет в этом танце. При этом его объятия становятся все крепче, и он прижимается ко мне все сильнее. Его глаза прямо передо мной, но они ничего не видят, хотя широко открыты. Он тяжело дышит, как будто занимается спортом или чувствует возбуждение от нашей близости. Я пытаюсь вырваться из его железной хватки, но она становится еще более жесткой, прямо медвежьей. Наконец он сжимает меня так, что мне уже трудно дышать, прижимается носом к моему, открывает рот так широко, как не позволял себе в течение всего нашего танца, – и издает вздох.

Долгий вздох. После этого Нико начинает валиться на пол, и теперь я удерживаю его на весу, крепко обняв. В тот момент, когда мне кажется, что хуже уже ничего случиться не может и неприятных сюрпризов сегодня больше быть не должно, раздается звонок в дверь.

Один раз, другой.

Затем кто-то вдавливает палец в кнопку звонка и больше ее не отпускает.

У меня нет никаких идей, кроме как положить Нико Орла на пол, спуститься по лестнице, выйти через заднюю дверь, пробежать по снегу по следам своего предшественника, перелезть через забор и броситься в сторону залива.

Нико Орел убит.

Нико Орел не убийца.

12

В течение следующих нескольких дней я избегаю любого общения. Конечно, это неправильно, тем более в моем статусе новоявленного семьянина. Но дело обстоит именно так, и я начинаю понимать, что значит выражение «витать мыслями в облаках». Я принимаю участие в повседневных делах, занимаюсь домашним хозяйством и даже разговариваю, но не могу сосредоточиться на содержании разговора.

Виной всему сложившаяся экстраординарная ситуация.

Лаура погружена в свой проект; она работает допоздна и по вечерам приходит домой такая измотанная, что просто не в состоянии уделять мне внимание. И если за завтраком или ужином мы молчим, Туули благодаря своей неистощимой изобретательности немедленно заполняет тишину и занимает нас беседами на темы, далекие от текущих проблем. Я предпочитаю помалкивать и слушать.

По ночам мне не спится.

А если я все-таки засыпаю, то мне снятся кошмары: безголовые мужчины гоняются за мной по бескрайним снежным просторам, или плейбои с торчащими изо лба, как у единорога, металлическими штырями прижимаются ко мне в танце; или я смотрюсь в зеркало и вижу, что лицо у меня ярко-голубого цвета. Когда я просыпаюсь, сердце молотом колотится в груди, и я комкаю в руках одеяло.

Уклоняться от ответов на вопросы сотрудников парка оказалось проще, чем я думал.

Я объяснил всем, что график претерпел некоторые изменения и выполнить обещание про три дня стало невозможно из-за обстоятельств непреодолимой силы (подробно рассказать о которых мне не позволяют соображения коммерческой тайны). Признаться, я опасался протестов, но их не последовало, и сотрудники оставили меня в покое. В любом случае на данный момент это кажется мне наилучшим выходом. Я ведь понятия не имею, что им говорить – ни о текущих делах парка, ни о финансовой ситуации в целом, ни о нашем будущем, которое остается таким же туманным, как и все остальное. Из того, что я слышу о «Сальто-мортале», никоим образом не следует, что после ухода из жизни Нико Орла в парке возникли проблемы. Напротив, число посетителей бьет рекорды – к ним уже валит публика со всей страны. В отличие от нас, не способных заманить к себе и пару клиентов. (Трудно представить себе более нелепое зрелище, чем пустой парк приключений, в котором с тринадцати горок скатывается один-единственный посетитель, и вид у него при этом такой, словно он выпал из корабля в безвоздушное космическое пространство.) Вследствие всего вышеописанного у меня появилась возможность много времени проводить в одиночестве, ни с кем не разговаривая. Впрочем, никто моего общества и не ищет.

Я прекрасно знаю: долго так продолжаться не может.

Но пока…

Тихо, как мышь в норе, я сижу в своем кабинете в юго-восточном углу безлюдного парка приключений «Заходи, здесь весело!». Уже вечер, в комнате и за окном сгущаются сумерки. От раздумий меня отвлекает эсэмэска от Лауры Хеланто.

«Будет здорово, если сможешь ко мне заглянуть. Интересно твое мнение».

Мгновение я вчитываюсь в сообщение и возвращаю телефон на стол, ничего не ответив. У меня нет сил на самую элементарную коммуникацию. Не говоря уже о том, чтобы составить целостную картину недавних событий и спланировать свои последующие шаги: этот пазл не складывается, как ни тасуй фрагменты.

Откуда же мне взять мнение, которое так интересует Лауру Хеланто?

В голове ни одной идеи. Лишь панические расчеты, которые ведут в один и тот же тупик, и пользы от них ноль. Версия, призванная доказать мою невиновность и спасти мой парк, оказалась несостоятельной. А другой у меня нет. Это значит, что каждый раз, возвращаясь мыслями к началу, я упираюсь в тот же тупик.

Зато мне легко представить себе, что будет дальше.

Ластумяки и Салми арестуют меня за убийство, парк «Заходи, здесь весело!» разорится. Йоханна, Эса, Самппа и Минтту К потеряют работу, а «Сальто-мортале» станет единственным парком приключений в столичном регионе и лидером на рынке развлечений. Порядок событий может меняться, но для меня исход один – крах.

И ничего тут не поделаешь.

Это действительно конец.

А отвечать за все мне.

Ситуация выглядит безнадежной. Я не нахожу удовлетворительного решения задачи. Но, по крайней мере, в ней должна быть какая-то логика. Я вздыхаю, беру в руки телефон и пишу Лауре, что буду в Отаниеми примерно через полтора часа. Преодолеваю искушение добавить, что, может быть, и не приеду, потому что попал в такую передрягу, что даже математика не в силах меня спасти. Я на нее рассчитывал, но она меня подвела. Итог: я убийца и предприниматель на грани банкротства, хитростью проникший к Лауре в дом.

Настроение у меня паршивое. А каким еще ему быть? В так называемое позитивное мышление я не верил никогда, даже когда не управлял парком приключений. Теперь же оно представляется мне особенной бессмыслицей. Реальная угроза не превратится в абстракцию просто оттого, что я скажу себе: да будет так. Должны измениться фактические обстоятельства. Пока они остаются прежними, я могу сколько угодно фальшиво уверенным голосом повторять, как это делал мой бывший начальник Перттиля, что в каждом из нас живет спящий медведь, который ничего не боится и готов в любой момент заявить свои права. Все, что надо, чтобы его разбудить, – собраться группой и начать хором рычать. Я помню, как противно мне было слушать это рычание, на котором настаивало начальство страховой компании, когда мои коллеги по отделу управления рисками целыми днями послушно рычали друг на друга. Я не стал медведем тогда, не стану им и сейчас.

Я страховой математик, актуарий.

Актуарий, который допустил ошибку в расчетах. И подвел всех остальных.

Пора им услышать правду.

Я начинаю со своих сотрудников. Собираю их в пустующем «Крендельке». Йоханна частично погасила свет; мы сидим в освещенном углу кафе и ждем Эсу, который опаздывает, что для него нехарактерно. Самппа расположился дальше всех от меня и без конца перекидывает со стороны на сторону свои длинные волосы, как будто никак не может решить, что идет ему больше. Время от времени Самппа наклоняется вперед, кладет подбородок на руки, как на перекладину, смотрит куда-то вдаль взглядом писателя, размышляющего о судьбах мира, и снова принимается терзать свою прическу. Кристиан ест ванильный творожок с высоким содержанием белка – так сосредоточенно, что всем становится ясно: на свете нет занятия важнее. Минтту К сидит рядом со мной и пьет из литровой кружки кофе, явно сдобренный алкоголем, по запаху напоминающим керосин, и курит французские сигареты без фильтра – в помещении, где курение категорически запрещено. Йоханна не делает ничего, лишь неотрывно смотрит на меня. Смотрит и ничего не говорит. Я так и не научился читать по выражению лица ее мысли и, боюсь, причина в том, что никаких мыслей у нее нет.

Поначалу мне кажется, что настроение у собравшихся как-то не соответствует нашему печальному положению. Но потом я понимаю, что мои сотрудники просто не знают того, что знаю я. Что ж, сейчас я сообщу им о том, что у меня ничего не вышло. Все кончено.

– Малиновый шалунишка, – внезапно говорит Йоханна.

– Простите? – переспрашиваю я.

– Хотите? У меня немножко осталось.

– Нет, спасибо.

– «Розовый расслабон»?

– Нет, спасибо.

– «Побег карамельной зебры»?

– Нет-нет.

– «Рыба-еж»?

Йоханна еще перечисляет оставшиеся непроданными и хранящиеся в морозильнике лакомства, когда приходит Эса.

– Прошу прощения за опоздание, – говорит он, тяжело плюхаясь на стул. – На установку растяжек ушло больше времени, чем я думал.

Понятия не имею, о чем толкует Эса, и не испытываю ни малейшего желания это обсуждать. Я готов перейти к главному, ради чего мы собрались.

– Спасибо всем, что пришли, – начинаю я и по очереди смотрю на каждого. – Спасибо, что продолжали работать в обычном режиме, несмотря на исключительные обстоятельства. Поддерживали парк в идеальном состоянии, хотя ситуация была и остается сложной.

Все молчат. Слышно только чмоканье, с каким Кристиан слизывает с ложки творожок, хлюпанье Минтту К, потягивающей свой керосин, и звуки каких-то вулканических процессов в недрах Эсы.

– Как вы уже, наверное, поняли, мне не удалось найти решение в обещанные сроки. А теперь я убедился, что поиск решения вообще…

Эса напрягается, прочищает горло, но не произносит ни слова и даже не смотрит на меня, так что я продолжаю:

– Короче говоря, я сделал все что мог и больше не буду просить вас потерпеть или что-нибудь еще в этом роде, потому что…

Эса снова прочищает горло. Он смотрит прямо перед собой. В атмосфере кафе что-то меняется; у меня предчувствие, что в дополнение к вулканическому урчанию в чреве Эсы разразится гроза с громом. Я подбираю слова, чтобы завершить свое выступление, но меня опережает Минтту К:

– Мой сладкий, тебе не нужно ни о чем просить.

– Шнур уже горит, – отзывается Эса, наконец-то соблаговолив взглянуть на меня.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Мы не могли оставить вас одного отдуваться за все, – подает голос Кристиан.

Не знаю, сколько мыслей одновременно проносится у меня в голове, одно могу сказать наверняка: немало.

– О чем это вы?

С минуту все четверо молчат.

– Мой сладкий, – нарушает молчание Минтту К, – ведь после неразберихи между тобой и твоим братом мы подписали новый контракт с новыми условиями, чтобы все начать, так сказать, с чистого листа. Ты сам это предложил. Я уверена, ты помнишь.

– Отлично помню, – признаю я. – И на то была веская причина.

– Значит, теперь мы четверо, – продолжает Минтту К, набрав полные легкие дыма и поочередно указывая французской сигаретой на каждого из коллег, – вправе принимать решения в интересах парка и собственных интересах – при условии, что придем к единому мнению.

– Конечно, – говорю я, пытаясь прийти в себя от столь резкого поворота в разговоре, – этот пункт прописан в контракте именно на такой случай. Если, например, руководство парка сменится и новая администрация будет действовать не в интересах парка или даже ему во вред. Тогда у вас будет возможность принять совместные меры по защите парка и своих рабочих мест.

Разумеется, я предусмотрел все это, опасаясь Юхани и его глупостей. Я хотел дать своим сотрудникам – Йоханне, Эсе, Кристиану и Минтту К – возможность противостоять неразумным тратам моего брата и подобных ему авантюристов. Но какое это имеет отношение к тому, о чем я говорю сейчас? Мне следует выражаться яснее, чтобы избежать недоразумений. Надо прямо, без обиняков, сказать, что все кончено. Честно, без хождений вокруг да около. С математической точностью. Как деление без остатка. Как круглое число.

– Тяжело это признавать, но приходится. Я сделал все что мог…

– Мы знаем, – говорит Эса. – И хотим внести свой вклад, а не отсиживаться в обозе. Мы расширяем фронт. И одновременно переходим в контратаку.

Я совершенно сбит с толку. Слова Эсы внесли сумятицу в мои мысли.

– Может, все-таки «Шоколадную Лису-красу»? – предлагает Йоханна.

– Что-что? – переспрашиваю я, пытаясь сосредоточиться. – Нет, спасибо. Что еще за атака?

– Мы взяли кредит и оформили его на себя, – говорит Эса. – Подлатали баланс, укрепили оборонительный ресурс.

– Чтобы выкарабкаться, – говорит Йоханна. – И мы выкарабкаемся.

– Ну и напоследок, – говорит Минтту К, краем рта выпуская струю дыма. – Деньги уже поступили на счет парка. На них можно что-то приобрести или использовать для других нужд. Там приличная сумма, хватит на покупку нового оборудования. Сразись с «Сальто-мортале». Нанеси им сокрушительный удар.

– Вы… Вы… – Я чувствую, что мне не хватает воздуха.

– Да, – говорит Эса, – мы, что называется, все поставили на кон. Как союзники во время высадки в Нормандии.

Я обвожу всех взглядом. Потом понимаю, что Самппа не принимает в разговоре никакого участия. Он и сам это замечает. Должно быть, сейчас скажет что-то отрезвляющее…

– Забота, решительность, любовь, – произносит он. – На глубинном уровне. Думаю, нужно организовать мастер-классы, чтобы почувствовать приближение…

Я хочу убедиться, что правильно понимаю происходящее.

– То есть вы взяли кредит для парка под свои личные гарантии?

Одни бросают «да», другие просто кивают. Я думаю об их квартирах, имуществе… Они ведь все потеряют. Других вариантов нет.

– Да вы соображаете…

– Мы знаем, что вы со своей стороны сделали все, – говорит Йоханна. – Как и в прошлые разы. Мы прорвемся, никаких сомнений. Под вашим руководством.

13

Я оставляю принадлежащий парку приключений «Рено» на служебной парковке, на автобусе добираюсь до железнодорожной станции, затем на поезде до вокзала в центре Хельсинки, там спускаюсь по эскалатору в метро и отправляюсь в Отаниеми. Мне есть о чем подумать во время поездки.

Мысль о том, что мои сотрудники настолько верят в меня, что оставили банку в залог все свое имущество, давит на меня тяжким бременем. У меня ощущение, что их квартиры навалились мне на плечи, и теперь я вынужден тащить на себе их собственность вместе с ее владельцами. Я – тот, по чьей вине они потеряют все. Думая об этом, я шагаю сквозь январскую стужу и ранние зимние сумерки. Каждый шаг дается мне с трудом; снег скрипит под ногами так громко, зло и страшно, как никогда раньше.

Высокое офисное здание со стеклянными стенами, построенное всего несколько лет назад, я нахожу легко, как и вход в него. Тем не менее, перед дверями я останавливаюсь. Потому что через стекло вижу вестибюль и Лауру Хеланто. Она работает. От одного взгляда на нее мне становится одновременно и лучше, и хуже. Лучше – просто потому, что это Лаура, и тут не надо ничего объяснять. Хуже – потому, что я ее теряю. Разумеется, и все остальное тоже, но прежде всего ее. Это чувство зарождается во мне и ледяной волной распространяется по всему телу, и изнутри обжигая меня морозом.

Лаура рисует не кистью, а узким валиком на длинной ручке, которым наносит на поверхность стены решительные и точные мазки. От каждого из них в стороны разлетаются брызги, постепенно складывающиеся в правильный узор. Это кажется импровизацией, как будто Лаура разбрызгивает валиком на почти трехметровой палке охристо-желтую краску по наитию, как получится, но я знаю, что это не так. Она подготовила десятки эскизов. Я их видел, но живое воплощение ее замысла впечатляет меня в тысячу раз больше.

Стена, которую сейчас расписывает Лаура, – лишь часть мурала, который займет весь вестибюль и наполнит его радостью и силой. Конечно, работа еще не завершена, но я по прошлому опыту знаю, что способен часами наблюдать за тем, что делает Лаура. Сейчас мне уже не надо объяснять себе, почему меня гипнотизируют работы Лауры: сколько бы я на них ни смотрел, они каждый раз открываются мне по-новому. Глядя на них, я забываю обо всем. В данный момент я смело могу сказать, что, как ни удивительно, нынешнее ее произведение нравится мне даже больше, чем муралы в моем парке приключений, которые, если подумать, изменили мою жизнь.

Какое-то время я не замечаю ни мороза, ни ветра.

Но вот валик в руках Лауры замирает, и, словно почувствовав, что за ней наблюдают, она чуть поворачивается, опускает длинную палку валика и яростно машет мне рукой. Я сразу возвращаюсь в реальность, в сумерки этого холодного угасающего дня, к его событиям и, конечно же, к своим проблемам. Я открываю дверь и вхожу в вестибюль.

Лаура Хеланто улыбается. На ней рабочие брюки и толстовка, настолько заляпанные краской, что трудно понять, какого они изначально цвета. Лаура прижимает валик к себе, словно копье. Очевидно, что на протяжении долгих часов она была полностью погружена в свое искусство и сейчас как будто выныривает из каких-то глубин.

Мы обмениваемся легким поцелуем, что – сегодня я понимаю это яснее и мучительнее – все еще выходит у меня не очень естественно, несмотря на солидную практику. Улыбка с лица Лауры быстро исчезает.

– Я рада, что ты пришел, – говорит она. – И так быстро. Я хотела… вернее, хочу услышать это от тебя.

Ну вот. Что-то долетело до ушей Лауры, уж не знаю что и откуда; теперь нам предстоит разговор, который не может кончиться для меня ничем хорошим. Я с трудом выдавливаю, что готов. Лаура берет меня за руку.

– Давай пройдемся. Посмотришь не спеша, – произносит она и отпускает мою руку.

Я не сразу понимаю, чего, собственно, хочет Лаура и что она мне предлагает. Потом меня осеняет. Она хочет, чтобы мы просто прогулялись по вестибюлю и спокойно все осмотрели. Где взять спокойствие, я понятия не имею, но, надеюсь, что моя нервозность не проявляется хотя бы внешне.

– Ты тоже заметил? – спрашивает Лаура, когда мы подходим к концу первой стены.

Мне нравится эта работа, и, пока я смотрю на нее, она как будто на глазах напитывается энергетикой. А вот Лаура Хеланто выглядит вымотанной. Хотя в отличие от меня она не танцевала с живыми трупами, не убегала по снежной пороше от убийц и не испытала удар от краха версии, за которую держалась как за спасительную соломинку. Кроме того, на ней не висит ответственность за будущее четырех доверившихся ей людей. Тем не менее, из нас двоих она кажется даже более озабоченной, и мои собственные невзгоды на ее фоне, как ни странно, вроде бы бледнеют. Мы пропускаем группу молодых компьютерщиков, спешащих через вестибюль к лифту. Тем временем я останавливаюсь перед фрагментом мурала, который сразу заметил и который произвел на меня такое сильное впечатление.

– Ты превзошла себя, – искренне говорю я. – Это настоящее чудо.

И это правда.

– То, что я вижу и что еще надеюсь увидеть, когда все будет закончено, даже круче твоих муралов в нашем парке приключений.

– Может быть, все-таки посмотришь все? – Она будто и не слышит моих слов.

В голосе Лауры Хеланто звучит непривычная робость. Меня это изумляет, но я ничего не говорю. Мы обходим зал, и я, разглядывая ее работу, забываю обо всем остальном. Неожиданные формы, игра цвета… Безудержный полет фантазии.

Мы возвращаемся к началу, но я был бы не прочь обойти вестибюль еще раз, о чем и сообщаю Лауре. Красота ее работ превзошла самые смелые мои ожидания. Лаура Хеланто смотрит на меня, а потом обводит взглядом стены.

– А тебе не кажется… что это… плохо?

Я вижу по ее лицу, как она устала. Не просто устала – она совершенно измучена. Лаура прячет от меня глаза.

– Это великолепно, – говорю я. – Дух захватывает. Умопомрачительно.

Мгновение Лаура молчит.

– Правда?

– Правда.

– Тогда почему у меня чувство, что это какая-то жалкая мазня? Полное фиаско? – тихо произносит она, пока я продолжаю всматриваться в ее работу.

Мотивы росписи повторяются, исчезают и возникают снова, вступают в неожиданные взаимодействия. Произведение Лауры живет своей жизнью. Почему Лаура считает его провальным? Уму непостижимо.

Я все еще нахожусь под впечатлением от увиденного, когда меня охватывает ощущение, что происходит что-то непонятное. Как будто от мурала Лауры Хеланто струится, пронизывая меня, какой-то поток. Это нечто нематериальное, но вполне осязаемое. Мне вдруг становится ясно, почему волнуется Лаура. Но не только.

Передо мной обнажается скрытая суть моей собственной проблемы.

Такое однажды уже случилось, и тогда мне помогло…

Искусство Лауры!

Я почти физически ощущаю, как вихрятся в голове мысли. Как будто камень, перегораживавший им путь, откатилась откатился в сторону. Как будто грань пирамиды, остававшаяся в тени, неожиданно повернулась к свету.

Фрагменты головоломки встают на свои места.

Краски вокруг меня сияют, озаряя собой весь вестибюль.

– На самом деле… – Я пытаюсь подобрать слова, способные облечь в точную форму мысли, которые сейчас несутся во весь опор.

Поразительно, как я был слеп. Наверное, Лаура Хеланто испытывает похожие чувства. Но искусство, ее искусство, в очередной раз помогает мне прозреть. Я понимаю, в чем именно мы ошиблись – мы оба.

– Линейная регрессия, – говорю я, продолжая всматриваться в мурал.

– Что? – спрашивает Лаура.

– Ни одна кривая не является прямой, – говорю я, – хотя может казаться прямой, если смотреть на нее с очень близкого расстояния. Впрочем, я не об этом. Я о том, что мы часто используем модель линейной регрессии там, где она неприменима. Это с нами и случилось.

– В каком смысле?

– Вот в каком. Линейная регрессия – это очень удобный способ оценки вероятностей, когда мы располагаем большой базой данных и хотим понять зависимость одной переменной от другой или от других. Например, узнать, как взаимосвязаны использование желтой краски и желаемый тобой результат.

Лаура молчит. Это хороший знак. Возможно, она сумеет взглянуть на предмет моими глазами.

– Но что, если моделируемое явление не является линейным? – продолжаю я. – Скажем, мы могли бы предположить, что ракета будет вечно двигаться по своей орбите. Мы ведь тщательно рассчитали все параметры: скорость, время и прочее. Но ракета, как известно, рано или поздно упадет на Землю.

– Я не совсем поняла, но…

Я киваю Лауре Хеланто.

– Именно, – говорю я. – Мало что способно ввести нас в заблуждение так, как линейная экстраполяция.

Мы молча стоим рядом. Я понимаю, что несколько увлекся, но не намерен отступать.

– Я думаю, ты неосознанно тянешься взглядом к тем фрагментам, которыми недовольна. Ты логически объединяешь их и сравниваешь со своими эскизами или с работами, которые послужили тебе источником вдохновения. Возможно, располагаешь свое творение на шкале похожих произведений. Но, даже если ты выбираешь для сравнения верные параметры, конечный результат, то есть место на шкале, ошибочен, поскольку явление, стоящее за этими параметрами, не вписывается в линейную модель.

Я делаю паузу, чтобы следующие мои слова прозвучали убедительнее:

– И дело тут не в отсутствующей переменной, в этом я уверен.

Я смотрю Лауре в глаза.

– Твое произведение – это не просто фантазия на тему. Это лучшее, что ты создала. И сейчас имеет значение только одно: ты должна продолжить работу и довести ее до завершения. Этот твой шедевр.

Мимо нас проносятся молодые айтишники – не те, которых мы пропускали к лифту, а другие, хотя отличить первых от вторых почти невозможно.

– Чтобы в итоге это была не просто неудачная работа, а настоящая катастрофа, так что ли? – говорит Лаура.

– Еще раз: корреляция прямо противоположная. А на случайные отклонения не следует обращать внимания, потому что…

– Хенри, – перебивает меня Лаура, и на лице у нее впервые с начала нашего разговора мелькает улыбка. – Мне немножко полегчало. Спасибо тебе.

Лаура подходит ближе и прижимается ко мне всем телом.

– Мне нравится, как ты все умеешь объяснить, – говорит она.

Я хочу сказать, что это просто фундаментальные математические принципы, на которых всегда строилось и будет строиться любое рациональное знание. И тот факт, что я на мгновение в них усомнился, не меняет основы. Математика никогда не подведет. Я бы с радостью объяснил это Лауре, но у меня нет времени. Она легонько целует меня в губы.

– Знаешь, – говорит она, – я как чувствовала, что ты с этим разберешься.

Конечно, слова Лауры звучат для меня лестно, хотя я не чувствую за собой никакой заслуги, о чем совершенно искренне ей и говорю:

– Это все твое творчество. Его воздействие.

Лаура улыбается. В ее глазах появляется влажный блеск, и они становятся похожи на зеленовато-серые драгоценные камешки.

– Никто никогда не говорил мне такого.

– Просто до меня ты не общалась со страховыми математиками, – отвечаю я.

Лаура качает головой и улыбается:

– Нет, я уверена, дело не в этом.

У нее необычный голос. Я не совсем понимаю, что она имеет в виду, но сейчас это неважно. Ее губы касаются моих. Что-то происходит и со мной.

– Мне кажется, – продолжает Лаура, – что мы хорошая пара.

– Мне тоже так кажется, – отвечаю я, и в моих словах больше уверенности, чем когда бы то ни было.

Ночью мы занимаемся тем, чем могут заниматься взрослые люди, а потом я засыпаю как убитый.

Мне снятся сны, осмысленные и логичные.

Я снова страховой математик.

14

«Допустим, – размышляю я утром, когда в половине восьмого готовлю завтрак Туули, – мои проблемы серьезнее, чем я думал раньше, и для их решения требуется больше ресурсов, но, по крайней мере, я могу начать все с чистого листа, полностью отбросив предыдущую версию».

Протягиваю Туули пакет молока, чтобы она сама налила его себе в хлопья, самостоятельно отрегулировав в тарелке нужное количество: грань между допустимым и неприемлемым так тонка, что ее не определить даже при помощи гидроуровня. А ведь в других обстоятельствах я, возможно, этого так и не осознал бы.

Работа Лауры помогла мне перезагрузить мозг, очистить его от застрявших в нем установок. И позволила не только отказаться от ошибочной версии расследования, но и пересмотреть свои расчеты, по-новому взглянув на мелкие, вплоть до десятичных долей, детали.

Делаю себе бутерброд с сыром и ломтиками помидора, беру чашку дымящегося чая и сажусь за стол напротив Туули.

Я ничего не понимаю в искусстве, но искусство, похоже, понимает меня. Искусство дает мне защиту и уносит в такие дали, откуда передо мной открывается новая перспектива и я получаю возможность двигаться вперед. И хотя спасение отчаявшихся страховых математиков и одновременно владельцев парков приключений, запутавшихся в несостоятельных версиях преступления, и не является целью искусства, оно удивительным образом справляется и с этим.

Было бы преувеличением сказать, что у меня появились новые версии или родились новые планы. Или даже так: новая версия или новый план. Нет. Но это не имеет значения. У меня теперь есть кое-что получше, то, чего не было раньше, – и возможно, в этом заключается самый важный итог вчерашнего дня. Я получил своего рода секретное оружие.

Я обрел способность менять устоявшееся мнение.

Мы с Туули выходим из дома. Утро холодное и темное. Я обещал проводить ее в школу. Дело не в том, что Туули подстерегают опасности, и, разумеется, она прекрасно знает дорогу. Дело в лыжах и лыжных палках, которые я несу в руках. Сегодня у Туули урок физкультуры, и они с классом отправляются на лыжную прогулку в лес рядом со школой. Туули ждет этого с нетерпением.

По пути мы обсуждаем общие вопросы лыжного спорта: какими мазями смазывать лыжи, как распределять силы во время гонки – и вспоминаем имена олимпийских чемпионов. Туули явно знает о лыжах гораздо больше меня. Еще меня поражает ее способность перескакивать в разговоре с темы на тему: она ухитряется рассуждать одновременно о двух-трех сюжетах и при этом еще задавать вопросы. Не то чтобы это меня раздражало. Просто я представлял себе семейную жизнь несколько иначе.

Мы бодро шагаем по морозцу и добираемся до школы за десять минут до звонка. Туули выхватывает у меня из рук лыжи и палки и говорит спасибо. Я отвечаю, что был рад пройтись с ней, а наша беседа о лыжах показалась мне очень информативной, но Туули меня не слышит – она уже успела убежать на несколько метров вперед. Полагаю, не последнюю роль в способности вот так молниеносно исчезать сыграла наследственность.

Я направляюсь к станции метро «Сийлитие».

Через несколько минут кто-то окликает меня по имени. Я оборачиваюсь, но никого не вижу. Тогда я начинаю оглядываться по сторонам, и замечаю на тротуаре за заснеженными елями пуховик цвета яичного желтка, владелец которого вскоре меня догоняет. Это Сами, и дальше мы идем вместе.

– Что-то давно тебя не видел, – говорит он. – Все в порядке?

Я смотрю на Сами. У него большая голова и пухлые красные щеки; на лице – улыбка. От мороза изо рта у Сами идет пар.

– Все в порядке, – говорю я.

– Отлично. Ты ответил Танели?

Разумеется, я понимаю, что Сами имеет в виду. Как можно деликатнее я старался уклониться от участия в работе группы по организации поездки в Париж и с особым тщанием избегал обсуждения предстоящей школьной ярмарки. Все решилось очень быстро – аренда помещения, распределение обязанностей между родителями, реклама в соцсетях. Я по-прежнему с трудом представляю себе, кому еще, кроме самих себя, мы будем продавать собственноручно изготовленные торты и булочки. Но отвертеться от этого мероприятия уже невозможно.

– Еще нет, но как раз собирался…

– Отлично, – не дает мне закончить Сами, но не потому, что восхищен или особенно впечатлен моим ответом; просто он использует слово «отлично» как междометие. – И кстати вот еще. Мы устраиваем мальчишник у Туукки. Ну, то есть плюс к тому, что каждый сам готовит к ярмарке. Встретимся у Туукки, пообщаемся, испечем что-нибудь, и вообще… Я сообщу тебе время, точный адрес и код подъезда.

– Это…

– Отлично, отлично. Ладно, мне действительно пора, – говорит Сами, как будто я его держу. – У меня экзамен на носу. Культурная антропология – это тебе не какое-нибудь бла-бла-бла, вроде твоей страховой математики. Тут мозги нужны.

На общественном транспорте добираюсь до Итякескуса, делаю пересадку и продолжаю свой путь в парк «Заходи, здесь весело!». По дороге пытаюсь, подражая Сами, проявить креативность. Неважно, что Сами ничего не смыслит в страховой математике, не говоря уж о том, что ему наверняка не доводилось бывать в ситуации, из которой сейчас приходится выпутываться мне, но почему бы мне не отбросить опробованные ранее методы и не применить к решению своих проблем культурно-антропологический подход? Наконец, когда моему взору предстают гигантские разноцветные буквы на крыше парка приключений – «ЗАХОДИ, ЗДЕСЬ ВЕСЕЛО!», – у меня возникают кое-какие идеи. Я достаю из глубин толстой зимней куртки телефон, отправляю текстовое сообщение, возвращаю телефон в его теплое гнездышко и направляюсь в свой кабинет. Теперь остается только ждать.

Через сорок одну минуту у меня появляется компания.

Пентти Осмала, старший следователь подразделения полиции Хельсинки по борьбе с организованной преступностью и экономическими преступлениями, одет, как всегда, независимо от времени года, в асфальтово-серый пиджак, голубую рубашку, растянутые на коленях брюки и карикатурно маленькие светло-коричневые кожаные туфли на шнуровке. У него одно и то же серьезное выражение лица и пристальный взгляд голубых глаз. Осмала устраивается в офисном кресле и, прежде чем заговорить, несколько секунд смотрит на меня.

– Я так понимаю, что у художницы работа продвигается, – начинает Осмала, и я, разумеется, понимаю, что речь идет о Лауре. – И нас ждет что-то интересное.

– Так и есть, – отвечаю я, не задумываясь, откуда у Осмалы эта информация.

Осмала смотрит на меня, а я – на него. Похоже, мы оба не большие любители вести светские беседы, поэтому я сразу перехожу к делу:

– В прошлый раз мы говорили о Ластумяки и Салми, и вы, если я вас правильно понял, затронули вопрос обмена информацией.

– Все зависит от качества информации и ее полноты, – говорит Осмала. – Но в целом я могу подтвердить, что ваша мысль движется в верном направлении.

Не то чтобы я надеялся, что после моих слов Осмала свалится со стула, но все же рассчитывал встретить чуть большую заинтересованность.

– Они сюда приходили, – говорю я.

– В данных обстоятельствах в этом нет ничего неожиданного, – кивает Осмала.

– Их интересовали две вещи. Во-первых, они хотели, чтобы я признался в убийстве директора «Сальто-мортале» Вилле-Пекки Хяюринена.

– Дело хорошее.

И снова я слышу не совсем тот ответ, которого ждал.

– Я не признался.

– Разумеется. – Осмала пожимает плечами. – Потому что вы его не убивали.

Какое-то время мы молчим.

– У них сроки поджимают, – говорю я. – Счет пошел на дни.

Осмала немного оживляется. Выражение его лица не меняется, но он укладывает локти на подлокотники офисного кресла и устраивается поудобнее, словно готовится внимать долгому рассказу.

– А что-нибудь более конкретное они говорили? Может быть, называли крайний срок?

– Нет, об этом речи не было. Но что-то их тревожит, иначе зачем говорить о днях?

Осмала на мгновение задумывается:

– Они спешат получить от вас признание. Торопятся закончить расследование и заняться чем-то другим.

– Собственно, это я имею в виду, – киваю я, с трудом скрывая разочарование. – Мне казалось, что обмен информацией, о котором я упоминал, подразумевает…

– Лошади, – произносит Осмала.

Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что не ослышался. Моя первая мысль: возможно, Осмала не так уж умен, как я себе представлял, и просто хорошо это скрывает. Но эту мысль мгновенно вытесняет другая, от которой я прихожу почти в состояние шока, хотя стараюсь этого не показать. Хорошо обмениваться информацией в рамках договоренностей, но услышать намек на то, что тебя с ледорубом в руке видели на лошадиной ферме, по территории которой, возможно, все еще мчится обезглавленный человек на снегоходе…

– Лошади? – переспрашиваю я как можно более бесцветным голосом.

– Лошади, – кивает Осмала. – Я не могу вдаваться в подробности, но прослеживается определенная связь…

Я прокручиваю в голове слова Осмалы и понимаю, что его ответы больше похожи на вопросы. И это неслучайно.

– Под формулировкой «определенная связь» вы подразумеваете…

– Ну, например, тот факт, что это ведь не вы убили Нико Орла.

На протяжении всего нашего разговора Осмала не сводит с меня глаз.

– Нет, – говорю я, хотя в этом, вероятно, нет необходимости, ведь я не тянул Осмалу за язык – он сам это сказал. Тут я вспоминаю, каким равнодушным казался Осмала в начале нашего разговора. – Вероятно, вы хотели в этом убедиться. Поэтому…

– Да, хотелось услышать подтверждение.

Мы молчим. Но пауза длится недолго, как и во время нашей прошлой встречи. Похоже, мы все еще на одной стороне.

– Насчет лошадей… – начинаю я, но Осмала меня обрывает.

– Мне не нужно знать больше необходимого, – говорит он. – То же касается всего остального, о чем мы говорили раньше. Основной фокус моих интересов не изменился.

Я понимаю, что он имеет в виду. По всему телу у меня пробегает ледяная дрожь. Ясно, что интерес Осмалы связан в первую очередь с Ластумяки и Салми. Но роль, которую он отвел мне, меня откровенно пугает. И не только. У меня возникают вопросы. Пожалуй, у меня есть право их задать.

– У вас сложности с Ластумяки и Салми? Не проще было бы…

И опять Осмала обрывает меня на полуслове:

– Еще раз повторяю: я не могу слишком углубляться в этот вопрос. Иногда есть широкие возможности для маневра, иногда – весьма ограниченные.

Осмала устремляет на меня долгий взгляд. Я понимаю: он сказал мне все что мог. Но нисколько не удовлетворил моего любопытства.

– Значит, вас не интересует, кто убил Хяюринена? – не сдаюсь я. – Кто…

– Разумеется, интересует, – произносит он спокойно, словно все это время мы болтали о погоде или вспоминали прошлогодний футбольный матч низшей лиги. – Но, по моему опыту, такого рода дела раскрываются, как бы точнее выразиться, когда удается распутать самый тугой узел. На это и нацелено наше… сотрудничество.

Я знаю, что сам пригласил Осмалу сюда, в свой парк, к себе в кабинет, и сам предложил взаимопомощь. Кстати, кое-что новое я все-таки узнал. Осмала не подозревает меня ни в одном убийстве.

– Именно так, – говорю я, – спасибо.

Осмала что-то обдумывает.

– Если вы не возражаете, я спрошу… – начинает он. – Есть еще одна вещь, которая меня интересует.

Сглатываю слюну. Неужели я ошибся в расчетах или что-то упустил?

– Разумеется. – Я стараюсь держаться как можно спокойнее. – С удовольствием отвечу на все вопросы.

– Не сомневаюсь. – Осмала выдерживает паузу. – Есть ли в нынешней работе Хеланто какие-то отсылки к другим художникам и произведениям? Мне очень нравились ее муралы…

– Поллок, – говорю я.

Уж не знаю, произносил ли кто-нибудь до меня имя художника с таким облегчением.

– Джексон Поллок, – Осмала сияет, словно ему только что вручили букет роз. – Эта новость сделала мой день.

Осмала встает со стула и, больше не глядя на меня, идет к двери, бормоча себе под нос: «Джексон Поллок, Джексон Поллок…». Уже на пороге он останавливается, и вместо имени американского художника я слышу:

– В Ластумяки и Салми есть что-то ковбойское, вам не кажется?

В следующую секунду его итальянские туфли уже цокают по коридору, словно отсчитывая время.

15

В «Рено» становится холодно. Зажигаются уличные фонари. На длинной прямой улице негде спрятаться от любопытных взглядов, но я нашел удачное место для парковки – в конце дороги, там, где асфальт заканчивается площадкой для разворота, а дальше переходит в прогулочную тропу, ведущую в довольно густой лесок.

Нужный мне дом расположен ближе к середине улицы. В окнах горит свет.

Я должен оставаться невидимым, чему в значительной мере способствуют наступающие сумерки: скоро силуэт моей машины полностью сольется с темным лесом и обнаружить ее можно будет разве что на ощупь. Я думаю, в ближайшее время никто на нее не наткнется. Двадцать два градуса мороза, полуметровой глубины снег и сгущающаяся темнота у кого угодно отобьют желание отправиться на прогулку в лес. Поэтому я продолжаю сидеть в машине и неотрывно смотрю на маленький белый «БМВ», стоящий на подъездной дорожке перед домом.

Я слежу за двумя полицейскими, которые хотят арестовать меня по подозрению в убийстве.

Расклад, конечно, так себе.

Мое наблюдение за Ластумяки и Салми длится уже несколько часов. Перед этим мы делали остановки в совершенно новых для меня местах, чтобы в конце концов добраться сюда, в Эспоо. Это правило было нарушено всего один раз – когда мы подкатили к «Сальто-мортале». Правда, надолго мы там не задержались. Парочка выскочила из машины, зашла в парк, но через мгновение вернулась. Как будто полицейские надеялись что-то там увидеть, не увидели и, разочарованные, поспешили назад, в машину. Или кто-то сказал им, что того, что они ищут, в парке нет. Все это не более чем предположения, но с чего-то надо начинать строить новую версию.

Трудно даже вообразить, какой шквал проблем обрушится, если меня здесь застукают. С другой стороны, если я в ближайшее время не получу результатов, будет не лучше. Несмотря на всю самоотверженность моих сотрудников, ради спасения парка поставивших на кон свое имущество, мое предприятие обречено. Если я не приму кардинальных мер, двери парка приключений закроются, просто чуть позже. Как ни странно, я испытываю облегчение: у меня в любом случае больше нет вариантов. Это состояние знакомо мне и по математике – возможно, поэтому я так легко с ним мирюсь. Иногда при решении задачи приходится отказываться от лобового подхода, даже если пока не видишь других вариантов. Вот и теперь, когда все очевидное отсечено, остается единственное направление поиска, на которое указывают как мои собственные умозаключения, так и намеки Осмалы.

Ластумяки и Салми.

Еще через полчаса я понимаю, что окончательно замерз. Между тем мороз усиливается. Ластумяки и Салми сидят себе в тепле, которое обеспечивает им центральное отопление, а я страдаю. И страдаю не только я, страдает моя семейная жизнь. Меня одолевает чувство вины. Справиться с ним не помогает даже сознание того факта, что я пытаюсь снять с себя подозрения в убийстве и действую в защиту своего парка, прибегая в том числе к не совсем математическим методам.

Это чувство сродни холоду, который неумолимо проникает в салон автомобиля. Я должен быть со своей семьей. Аргументы разума здесь бессильны. Я знаю, что Лаура Хеланто, как никто, понимает, что такое для меня парк приключений – а ведь все, что я сейчас делаю, я делаю ради парка, – и она никогда не предъявляла мне никаких претензий. Мы договорились об одном: когда я беру на себя заботу о Туули, она должна быть обеспечена всем необходимым, включая здоровое питание.

Мне плохо оттого, что я сейчас не с ними. Конечно, если в итоге я окажусь в тюрьме, то все равно буду вдали от семьи… А пока я просто торчу в ледяном «реноРено» в девятнадцати километрах от Лауры и Туули.

Но ведь не я все это затеял.

Когда я принял решение переехать к Лауре и Туули и начать жить с ними одной семьей, я видел в этом одни только плюсы. Мне казалось, что я от чего-то спасаюсь, правда, я не знал, от чего. Меня не покидало ощущение, что я в последнюю секунду успел запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда, и этот прыжок изменил всю мою жизнь. Но я даже не предполагал, что мне будет так мучительно думать, что я сам не оправдал возложенных на меня надежд.

Я делаю глубокий вдох. Когда я выдыхаю, изо рта у меня идет пар, хотя я сижу в машине. Это возвращает мои мысли к реальности – и как раз вовремя.

Перед домом какое-то движение. Во дворе мелькают в свете фонарей пуховики Ластумяки и Салми. Они исчезают внутри белой машины. Машина задним ходом выезжает со двора; подсветка заднего хода гаснет, и до меня доносится рев двигателя. «БМВ» несколько раз глохнет, прежде чем разогнаться на прямой дороге. Жду, пока она скроется из виду, завожу «реноРено» и стремительно подруливаю к дому, из которого только что вышли Ластумяки и Салми. Нахожу на почтовом ящике имя и добавляю в список, который пополняю в течение всего дня. Ластумяки и Салми догоняю уже на следующем перекрестке, где они ждут зеленый на светофоре. Между нами шесть других машин.

Вечер тянется и тянется. Ластумяки и Салми едят кебабы, потом надолго пропадают в большом магазине спорттоваров. Ближе к девяти они покидают магазин и торопливо, суетливо жестикулируя на ходу, направляются к машине. Садятся в нее и сразу трогаются с места, но не резко, как раньше, а просто быстро.

Все семнадцать минут, что мы мчимся по Первой кольцевой автодороге Хельсинки, Ластумяки и Салми превышают скорость. Затем мы сворачиваем к Пукинмяки, проезжаем в тоннеле под железной дорогой и еще с минуту едем прямо, после чего «БМВ» неожиданно сворачивает на парковку перед жилым домом. Мне удается подавить инстинктивное желание нажать на педаль тормоза, что наверняка привлекло бы внимание Ластумяки и Салми, и я продолжаю движение вперед. Удалившись на достаточное расстояние и убедившись, что хвоста за мной нет, разворачиваюсь и не спеша еду в обратную сторону.

Ластумяки и Салми стоят возле своей машины под фонарным столбом. С ними еще один мужчина.

На ближайшем перекрестке я сворачиваю направо и вижу перед продуктовым магазином «Ко-Кауппа» пустое парковочное место. Завожу туда свой «реноРено», глушу двигатель, несколько мгновений обдумываю ситуацию, сопоставляя риски и потенциальную пользу, и принимаю решение. Вылезаю из машины и продолжаю путь пешком. У меня нет ни малейших оснований предполагать, что интересующая меня парочка или, вернее сказать, троица, жаждет, чтобы я присоединился к их компании. Моя цель скромнее – установить личность третьего собеседника. Если мне это удастся, значит, я существенно продвинусь в своем расследовании.

Я шагаю по тротуару, открытый для любых взглядов. Слева от меня стена дома, справа – широкая проезжая часть. Навстречу не попадается ни полицейских, ни прохожих. Я дохожу до угла дома, заглядываю на парковку и сразу узнаю всех троих, стоящих под фонарем в круге света.

Ластумяки, Салми. И Йонас.

Которого, как я теперь понимаю, они не застали в «Сальто-мортале».

16

Вечером Туули просит ей почитать, чем приводит меня в полное замешательство. Причин тому две. Я сижу за столом на кухне в Херттониеми, но мыслями все еще в машине, и они у меня путаются. Вдобавок я полагаю, что Туули умеет читать сама. Однако выясняется, что Туули хочется, чтобы перед сном я почитал ей вслух. Лаура и Туули переглядываются, улыбаются, и Туули повторяет свою просьбу. И я отвечаю, что, разумеется, почитаю ей на ночь.

– Да, конечно.

Я приехал домой час тринадцать минут назад и долго стоял под горячим душем, что в обычной ситуации считаю неоправданным с точки зрения расхода воды. Но, думаю, при расследовании убийств переохлаждение можно отнести к так называемому форс-мажору и сделать исключение из правил. Я также разогрел и съел вкуснейшую лазанью из соевых бобов с черными грибами-вороночниками – истинным деликатесом – и выпил свой вечерний чай, так что время для чтения выбрано оптимально. Я поинтересовался у Туули, не хочет ли она узнать о моих литературных предпочтениях, и услышал, что она уже выбрала книгу и что мы прочитаем из нее одну историю.

Туули ложится в постель, я сажусь на табуретку, которую прихватил с собой из прихожей. (Я не рискую воспользоваться стулом Туули, стоящим за ее письменным столом, поскольку его размеры и явно непродуманная конструкция со всей очевидностью указывают на то, что если я попробую на него сесть, то потом мне придется долго лечить поясницу, а на полу образуется куча алюминиевых обломков.)

Открываю в указанном Туули месте книгу «БЕДОНОСЕЦ РАМИ И ДРУГИЕ ДУРАЦКИЕ ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ ХОРОШЕМУ НЕ НАУЧАТ» и начинаю читать.

«Бедоносец Рами и урок на перемене

– Ой-ой-ой, – сказал Рами, когда у бабушки в прихожей упала вешалка и пальто, шляпы, перчатки и шарфы разлетелись по полу. – Беда.

– Вот ведь, Рами, – вздохнула бабушка. – И десяти секунд не пролетело, как ты пришел, а уже вторая беда на мою голову. Ну да ничего. Я все равно рада тебя видеть.

Бабушка никогда не сердилась. Другие почти всегда злились, хотя Рами специально ничего плохого не делал – не ронял, не толкал, не тыкал, не бил, не бросал, не хватал, не проливал, не просыпал и вообще ничего не портил. Рами пришел к бабушке с утра пораньше, до школы, чтобы навестить ее, и она была просто счастлива. Такое бывало по средам. Наступило утро среды, и вот Рами был здесь, в бабушкиной залитой весенним солнцем, пахнущей свежим деревом гостиной.

– Бабушка, – сказал Рами. – Я могу тебе помочь.

– Нет, Рами, – отвечала бабушка, лучше сядь на диванчик и сиди там тихонько. Я сейчас печенье принесу. Или нет, вон у меня там сдобная булочка в салфетке.

Вот это тоже было в бабушке здорово. Она дала Рами сладкую булку, несмотря на то что от него одни несчастья. Мама часто вздыхала и говорила усталым голосом что-нибудь вроде того, что вот, мол, опять десерта не будет, потому что она попросила Рами принести из холодильника пакет черники, а он уронил его с балкона. Но и в тот раз, когда пакет черники перелетел через перила балкона, дело было в чистой случайности: Рами держал в руке пакет, когда увидел пролетавшую мимо птицу. Рами решил, что это орлан-белохвост и захотел показать на него пальцем, а в следующий момент шлем Тармо Илмаринена, проезжавшего внизу на велосипеде, окрасился фиолетовым.

Немного отдышавшись после уборки в прихожей, бабушка протянула Рами завернутую в салфетку булочку с корицей, а сама села в кресло.

– Как дела? – спросила бабушка. – Ты ведь задумал создать сыскное агентство?

Бабушка была единственной, кому Рами об этом рассказал.

– Жду первого задания, – взволнованно ответил Рами, – но пока никто не пропал и ничего не потерялось.

– Теперь, когда у тебя есть сыскное агентство, – сказала бабушка, – я думаю, ждать долго не придется.

– Точно, – кивнул Рами и потянул булочку в рот.

Вернее, он хотел потянуть булочку в рот, но та выскользнула из салфетки и улетела Рами за спину. Послышался звук шлепка, а когда Рами обернулся, то увидел, что половинка булочки угодила в фотографию дедушки, стоявшую на полке в книжном шкафу. Дедушка уже умер, так что ему, скорее всего, было все равно, но Рами расстроился из-за бабушки.

– Ой, вот беда, я сейчас уберу…

– Тебе в школу пора, – заметила бабушка.

Рами посмотрел на часы и понял, что в школу придется бежать.

В школу он еле-еле успел. От Янне Рами узнал, что охранника Неувонена нет на своем месте, так что они не смогут одолжить у него мяч, чтобы на перемене поиграть в американский футбол. Рами так огорчился, что на уроке совсем не слушал учителя. А это было вдвойне обидно – ведь ему нравилась биология, а кроме того, мама называла его, Рами, биологическим чудом.

Когда прозвенел звонок, Рами направился к каморке охранника и сразу заметил, что дверь приоткрыта. Рами помнил, что охранник Неувонен всегда закрывал за собой дверь. На поясе у Неувонена позвякивало множество ключей, которыми он открывал десятки дверей в здании школы, а после занятий их обязательно запирал. Рами зашел в будку.

На столе стояла кофейная чашка, рядом лежали раскрытая газета и… связка ключей охранника Неувонена! Рами знал, что Неувонен никогда с ними не расстается. Кроме того, в будке воняло, или, как велят говорить взрослые, в ней стоял неприятный запах. Так же иногда пахло от мамы Рами по утрам, если накануне вечером она ходила с друзьями в театр. Теперь и Неувонен пах театром. Рами потрогал чашку – так же, как он видел, делал полицейский в одном телевизионном сериале. Чашка была холодной. Всему этому могло быть только одно объяснение.

Охранник Неувонен пропал!

Рами попятился к двери. Или только собрался это сделать. Но забыл, что в руках у него чашка кофе, и, когда он попытался поставить ее обратно на стол, она опрокинулась и кофе расплескался. Рами хотел спасти от размокания лежащую на столе газету, но она расползлась у него в пальцах и упала прямо в лужу кофе, которая уже растеклась по всему полу. Стол выглядел так, словно на него обрушился коричневый торнадо.

– Ой-ой-ой, – сказал Рами самому себе, потому что в помещении больше никого не было. – Беда…

Надо было спешить! Сыскное агентство получило свое первое задание, а на поиски оставалось всего тринадцать минут, пока не закончится перемена.

Рами знал, что поиск пропавших следует начинать с изучения следов. Но никаких следов охранника Неувонена не было нигде, как и его вещей – ни потертой сумки, которую Неувонен носил через плечо, ни серой кепки, в которой он ходил и зимой, и летом. Рами начал внимательно осматривать пол, потому что был уверен, что охранник Неувонен ходит ногами по земле, а не превратился, скажем, в летучую мышь.

Рами был возле лестницы, когда кое-что заметил. На полу темнело пятно размером с монетку. Справа от него было еще одно пятно. Вскоре Рами уже был под лестницей, где пятен оказалось так много, словно здесь пролился дождь. Рами встал на четвереньки, как это делал детектив по телевизору, глубоко втянул носом воздух – и различил запах… театра.

Неувонен здесь побывал!

Пятна обнаружились и по другую сторону лестницы!

Рами взглянул на часы: оставалось восемь минут. Следуя за пятнами, Рами поднялся на второй этаж. Здесь стояла тишина.

По пустынному коридору Рами двинулся вперед. Пятен становилось все меньше и меньше, а потом они и вовсе исчезли, как испарились.

Рами стоял перед дверью школьной библиотеки. Откуда-то из глубины помещения слышался шум. Низкое сердитое рычание, короткий промежуток и хриплое бульканье. И все сначала. Затем в глубине комнаты что-то звякнуло, по полу покатилась бутылка, и Рами понял, что это вовсе не дикое животное, заблудившееся в школе.

Рами осторожно приблизился к спящему охраннику.

– Перемена заканчивается через четыре минуты, – сказал Рами, но Неувонен не пошевелился. – И вообще в школе нельзя спать.

Храп прекратился.

– Они отвергли мои стихи, – простонал Неувонен из-под книжного шкафа. – Издатели ничего не понимают в красоте.

Голос Неувонена звучал очень жалобно. К счастью, у Рами были хорошие новости.

– Сыскное агентство вас нашло, – сообщил он. – Вы пропали, а теперь вас нашли. Мгновение из-под шкафа не раздавалось ни звука.

– Ты меня нашел? – помедлив, спросил Неувонен. – Меня нашли? И мои стихи тоже?

Рами задумался. Если уж Неувонен нашелся, то, наверное, он нашелся весь, целиком.

– Да, – подтвердил Рами.

Неувонен выкатился из-под книжного шкафа.

– Я верил в силу слова и знал, что оно победит, – произнес Неувонен и попробовал встать.

По телевизору в передачах про природу Рами видел, как, появившись на свет, детеныши зверей впервые пытаются подняться на ноги – прямо как Неувонен.

Сначала Неувонен, похоже, был вне себя от радости, что его нашли, но затем выражение его лица изменилось.

– Так это ты, Рами, – сказал Неувонен. – Не подходи ко мне.…

– Я приступил к расследованию тринадцать минут назад и уже… – начал Рами и крепко ухватился за боковую стенку книжного шкафа, чтобы помочь Неувонену встать.

Но высоченный шкаф оказался неустойчивым – только сейчас Рами вспомнил, что в библиотеке собрались делать ремонт именно потому, что некоторые шкафы были старыми и могли в любую минуту рухнуть. В ту же секунду шкаф начал падать. Рами отступил назад и понял, что надо действовать быстро, чтобы не только спастись самому, но спасти и охранника Неувонена. Рами схватил длинную деревянную указку и попытался с ее помощью сдвинуть Неувонена в безопасное место. Но указка выскользнула из рук Рами, пролетела мимо Неувонена и угодила в гипсовую голову основательницы школы Эльвиры Колехмайнен. Голова упала на бок и покатилась по полке прямо на кантеле учителя музыки Хейлиё. На охранника Неувонена дождем посыпались книги. В этот момент гипсовая голова достигла кантеле, струны которого издали громкий стон.

– Ой-ой-ой, – произнес Рами, когда в библиотеке снова настала тишина. – Беда-беда.

– Все закончилось хорошо, – рассказывал неделю спустя Рами, сидя на диване в гостиной у бабушки и жуя булочку. – Сыскное агентство раскрыло свое первое дело, а я успел на урок истории.

– Я думаю, – кивнула бабушка, – что ты узнал кое-что важное. Искать и найти – это не одно и то же. Иногда даже не знаешь, что случится раньше. Бывает так, что сначала найдешь, и только потом понимаешь, что как раз это и искал.

Рами потянул булочку в рот. Вернее сказать…»

Туули заснула. Я закрываю книгу и тихо кладу ее на письменный стол. Затем гашу настольную лампу и выхожу из комнаты. На кухне пью воду – во рту от долгого чтения вслух пересохло. И в этот момент меня озаряет: я понимаю, что прочитал действительно дурацкую историю, которая хорошему не научит.

17

В парке – люди. Да, у нас опять есть посетители! В павильоне снова слышны крики и шум работающего оборудования. «Кренделек» с самого утра источает восхитительные ароматы во всем многообразии своего ассортимента – от «Шашлычков из дракона» до сдобных слоеных язычков. Можно с уверенностью сказать, что все сотрудники в приподнятом настроении.

Однако это не так уж хорошо, как можно было бы подумать.

Ближе к вечеру я несколько раз обошел павильон, поговорил с каждым из своих коллег и выяснил, что на самом деле происходит в парке.

Мои сотрудники из собственных средств оплатили рекламную кампанию на радио – Кристиан написал текст, Эса его озвучил, а Минтту К купила рекламное время. В итоге мы смогли заманить в парк восемнадцать детей и десять взрослых.

И это за весь день.

Конечно, восемнадцать детей вопят и топочут, а десять взрослых покупают в кафе кофе и некоторое количество закусок и десертов из всего изобилия, которое Йоханна наготовила на всякий случай, но дневной баланс доходов и расходов открывает суровую правду. Инвестиции нерентабельны и неразумны как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Ничто не предвещает устойчивого роста.

Больше всего меня гнетет мысль, которую я так и не посмел озвучить своим сотрудникам. Элементарные расчеты и самый примитивный бухгалтерский анализ показывают, что коллектив парка неуклонно приближается к двойному краху: мои коллеги лишатся не только рабочих мест, но и собственных средств, а значит – будущего.

Так что впечатления от сегодняшнего дня у меня, мягко говоря, неоднозначные.

С одной стороны, я испытываю ужас, наблюдая за тем, как мои сотрудники радуются при виде клиентов. Все в отличном расположении духа и полны энтузиазма. Йоханна жарит, парит и печет. Кристиан мягкими, но стремительными шагами перемещается между аттракционами, словно пантера, которую научили пользоваться инструментами, выискивает мельчайшие неисправности, подтягивает чуть разболтавшиеся винты, болты и гайки. Эса ведет непрерывное наблюдение за парком по мониторам и периодически патрулирует территорию. Если я не ошибаюсь, он начал еще и контрразведывательную операцию. Самппа предлагает услуги психолога как нашим юным клиентам, так и их мамам и папам. Порой он настолько увлекается, что даже не замечает, что дети или их родители оставляют его разглагольствовать в одиночестве. Минтту К заявила мне, что одной рекламы по радио теперь недостаточно, мы должны осваивать и телевидение, а возможно, как она выразилась, и кое-что еще. С другой стороны, я могу честно сказать, что никогда раньше не испытывал такой глубокой привязанности к своим сотрудникам и такой гордости за них.

От этого мне постоянно кажется, что я действую недостаточно быстро, хотя я делаю всевсе, что в моих силах, для анализа меняющейся ситуации и поиска решений. Одновременно я пытаюсь выстроить новую версию преступления, что само по себе непросто, а под непрерывным прессингом особенно.

Я сижу у себя в кабинете. Парк закрылся почти два часа назад. В который раз я обдумываю собранную мной новую информацию, сопоставляю ее с другими известными мне фактами и рассчитываю вероятности. Раздается стук в дверь, и в кабинет, не дожидаясь приглашения, входит Эса.

– Дождались темноты и полезли, – говорит он. – Я так и знал. Потому и растяжки.

Я понимаю Эсу лишь отчасти. Я помню, что он уже заводил разговор о каких-то растяжках, хотя, признаться, его суть как была, так и осталась для меня загадкой.

– Не мог бы ты уточнить, что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Сигнал тревоги поступил из северо-западной части парка, – кивает Эса и продолжает, как будто не слышал моего вопроса. – Но ничего страшного, я уже запустил дрон с камерой ночного видения и тепловизором.

Не уверен, что действия Эсы полностью вписываются в рамки законодательства, но картина начинает понемногу проясняться.

– То есть кто-то приближается к парку, – уточняю я, – и этот человек кажется тебе подозрительным?

– «Подозрительным» – это мягко сказано. Этот деятель еще и что-то тащит с собой.

Я опускаю глаза к столу и вижу свои расчеты, диаграммы и схемы. Мне в голову приходит мысль.

– У нас ведь камеры установлены по периметру парка и обращены наружу, так?

– Я только что их проверил…

– То есть скоро мы увидим, кто к нам направляется?

По лицу Эсы пробегает волна тревоги:

– Вы кого-то ждете?

– Считаю визит вполне возможным, – говорю я и, не желая пугать Эсу, поспешно добавляю: – Не то чтобы прямо сейчас. Но вполне вероятно, что гости к нам явятся.

Через две с половиной минуты мы уже у Эсы в диспетчерской.

Я не ожидал, что инвестиции в безопасность, на которых настаивал Эса и которые временами казались мне чрезмерными, дадут нам такое преимущество для превентивных действий, но факт остается фактом. Сначала мы видим только темный силуэт, но вскоре цветное изображение становится резче. Три монитора показывают нам одного и того же человека под разными углами, и вот на одном из них уже можно разглядеть и лицо. Я понимаю, что не ошибся в своих расчетах. Перед нами Йонас. Он тянет за собой что-то похожее на большие санки-ватрушку, только какую-то угловатую.

Тревога на лице Эсы усиливается, и он привстает со стула. Я кладу руку ему на плечо.

– Необходимо немедленно приступить к уничтожению противника, – говорит Эса, и я чувствую ладонью, как напряглись его мускулы. – И приготовиться к контратаке.

Я смотрю на монитор. У Йонаса такой вид, словно ему совсем не хочется здесь находиться и делать то, что он делает. Это сквозит в каждом его жесте и в каждом движении, и ящик он за собой тянет явно без энтузиазма.

– Уничтожать пока никого не надо, – отвечаю я. – Наоборот. Мы поможем ему проникнуть внутрь.

Эса на несколько секунд оставляет свои попытки встать и как будто обмякает в кресле. Затем поворачивается ко мне.

– Паттон[9], – кивает он, глядя мне прямо в глаза. – Классический отвлекающий маневр.

Эса возвращается к мониторам. Я не совсем понимаю, что он только что сказал, но главное, что Эса продолжает сидеть в своем кресле и помогает мне в осуществлении моего плана. Он дистанционно открывает замок двери служебного входа и выключает свет в вестибюле и в холле; теперь Йонас может двигаться только в одном направлении. План я составлял наспех, исходя, как говорится, из ситуации. Тем не менее это ни в коем случае не импровизация, а результат сегодняшних расчетов и наблюдений предыдущих дней.

Йонас подходит к двери служебного входа и достает что-то из рюкзака. Фомка. Он уже поднял ее и вставляет в щель между дверным полотном и коробкой на уровне замка, но вдруг замирает, опускает фомку и дергает за ручку. Ручка, разумеется, поворачивается, и дверь открывается. Именно так и должно быть. Йонас оглядывается, убирает фомку в рюкзак, затем подтаскивает свои угловатые санки прямо к дверному проему, наклоняется, берет какую-то коробку, прижимает ее к груди и входит в парк.

Мы за ним наблюдаем. Он включил фонарик, но ему приходится нелегко, потому что ему нужно светить себе под ноги, но руки заняты тяжелой коробкой. Не похоже, что Йонас детально спланировал операцию и уверен в ее успехе. Эса тоже это заметил и молча качает головой.

Йонас входит в игровой павильон. Толку от его карманного фонарика немного, и он старается держаться освещенных участков. То есть идет именно туда, куда я и хотел его направить. Как только Йонас добирается до нужного мне места, я подаю Эсе сигнал. Эса нажимает три кнопки одновременно, и игровой павильон буквально взрывается слепящим светом. В зале включаются все лампы, и мы на наших мониторах видим все. Внезапная вспышка производит на несчастного Йонаса ошеломляющее воздействие, и он поступает именно так, как я и предполагал, – пытается спрятаться. Но, поскольку он не может расстаться с коробкой, то оглядывается в поисках достаточно просторного укрытия. И он его находит.

Йонас с коробкой в руках ныряет внутрь «Банана», а я прошу Эсу дистанционно заблокировать выход из аттракциона. Щелкает замок, и этот звук слышен даже в диспетчерской.

Аттракцион «Банан» давно не используется в парке, но это удобное место для хранения всякой всячины вроде запчастей и инструментов, которые должны быть под рукой. Кроме того, благодаря своему ярко-желтому цвету и красивым плавным изгибам гладкого пластика «Банан» служит важным элементом интерьера игрового павильона. И если раньше я недоумевал, зачем Эса настоял на установке дорогостоящего дистанционного замка для «Банана», то теперь все вопросы у меня отпали.

Мы подходим к «Банану» с осторожностью. Не уверен, честно говоря, что нам следует чего-то опасаться. Даже если бы у Йонаса оказалась при себе бомба, сомневаюсь, что он решился бы ее взорвать и разрушить столь изящный пластиковый фрукт, а в придачу и самого себя. Конечно, ничего нельзя исключать, но мой предыдущий опыт общения с Йонасом и его вечная нерешительность подсказывают, что он вряд ли пойдет на такой шаг. Мы тихонько подходим к «Банану» и какое-то время прислушиваемся. В павильоне – полная тишина, как и внутри «Банана». Я стучу по пластиковой стенке.

– Йонас, – спрашиваю я, – а что у тебя в коробке?

Тишина. Я снова стучу по «Банану» и повторяю вопрос.

– Кто там? – раздается голос из «Банана».

Я называю себя и напоминаю, что мы уже встречались. Добавляю, что со мной директор по безопасности, который проходил подготовку по задержанию правонарушителей в секретной израильской спецслужбе. Последнее – прямое требование Эсы, которое он выдвинул, пока мы шли к «Банану»; я не стал с ним пререкаться и просить подтверждения, не располагая для того временем.

– Муравьи, – говорит Йонас. – Муравейник. У меня при себе миллион муравьев. Если вы отопрете дверь, я их выпущу.

Ответ неожиданный, но по-своему логичный. Налицо классическая попытка провокации.

– Если ты выпустишь миллион муравьев, – говорю я, – то тебе нескучно будет сидеть в «Банане».

– Мы можем загерметизировать «Банан», – подсказывает Эса. – У меня на складе есть кое-что из арсенала румынского спецназа. Так его замуруем – муха не пролетит!

Я смотрю на Эсу и думаю, что либо он один из самых запасливых на Земле людей, готовый к любым ситуациям, либо тут дело в чем-то другом. Я снова поворачиваюсь к «Банану» и вспоминаю свои расчеты и собранную информацию, включая результаты наблюдений. Знаю, что иду на риск, но, как мне кажется, он оправдан и опирается на высокую степень вероятности.

– Йонас, я знаю, кто тебя сюда послал, – говорю я.

Молчание. Я собираюсь задать следующий вопрос, когда вмешивается Эса.

– Мы можем открыть коробку с муравьями и отсюда, – кричит он. – Применим специальный метод нагрева, разработанный НАСА, и коробка развалится по швам. Тебе, парень, предстоит ночь в сауне с миллионом муравьев.

– Спасибо, Эса, – говорю я как можно спокойнее, поскольку вижу, что он завелся. – Предлагаю вернуться к методам дипломатии…

– Это правда? – доносится из чрева «Банана».

Смотрю на Эсу. Вывод напрашивается сам собой.

– Полагаю, что это более чем вероятно. Предлагаю перейти, собственно, к делу.

Я понимаю, что иду ва-банк.

– Мне и так известно, что тебя подослали Ластумяки и Салми, но я хочу знать, зачем и почему. Прямо сейчас.

Тишина. Затем раздается удар по стенке «Банана».

– Если я скажу, – в голосе слышится панический ужас, – то где гарантии, что вы меня выпустите и не разломаете коробку с муравьями?

Очевидно, Йонас не знаком с теорией игр и уж тем более не знает ее достаточно глубоко. Хотя даже поверхностное представление об этой концепции подсказало бы ему, что у него, как говорится, нет на руках козырей.

– А какие у тебя варианты? – спрашиваю я.

В «Банане» повисает тишина. Надолго.

– Мне ничего не надо, – наконец говорит он. – Я ненавижу парки приключений. Вообще все парки приключений. Они меня просто бесят. И какого хрена я торчу в этом дерьмовом «Банане» в полной темноте? Что ты хочешь знать?

Разумеется, я не специалист по части допросов и прочих следственных действий, но меня не покидает ощущение, что Йонас на удивление легко и быстро раскололся. Еще раз повторяю свой вопрос.

– Они торопятся. Ластумяки и Салми говорят, что время поджимает. Они откуда-то раздобыли эту чертову коробку, всучили ее мне и заставили притащить сюда сегодня вечером. Ну или хотя бы попробовать… Типа устроить тут переполох, ужас-ужас, перепугать сопляков, чтобы, значит, родители боялись отпускать сюда свою мелюзгу, потому что, мол, гребаные муравьи пожирают детей заживо или что-то в этом роде.

Откровения Йонаса истеричны и скорее кратки. Вдобавок, они содержат весьма сомнительные предположения – трудно себе представить, чтобы муравьи заживо пожирали наших посетителей в «Клубничном лабиринте» или где-нибудь еще. С другой стороны, это открывает новый взгляд на ситуацию.

– Ластумяки и Салми сказали тебе, – спрашиваю я, – почему это нужно сделать именно сегодня?

И снова тишина.

– Откуда, черт возьми, мне знать? – почти кричит Йонас. – Весь этот идиотский бизнес – сплошной дурдом! Хяюринен получает по полной рожком мороженого, Нико – чем-то еще, недоноски-полицейские вымогают деньги, а теперь вы тут угрожаете расплавить меня в этом гребаном «Банане»… Засунь себе этот дьявольский парк…

– Хорошо, – прерываю я вопли Йонаса. – Давай вернемся немного назад. Когда Ластумяки и Салми явились в «Сальто-мортале» после убийства Хяюринена и…

– После чего?

– После убийства Хяюринена…

– Как это – после убийства? Они там еще до этого были.

– До убийства? – уточняю я, ощущая, как холодок пробегает у меня по спине, причем это ощущение столь явственно, что я даже поворачиваюсь к Эсе, чтобы убедиться, что он не ткнул в меня каким-нибудь холодным металлическим предметом.

– Ну! – орет из «Банана» Йонас. – До, разумеется, до, черт подери! Они там с самого начала крутятся.

Я рисую в голове диаграмму и пытаюсь расположить на ней персонажей и события по степени их значимости и вычислить, как они соотносятся друг с другом, но быстро соображаю, что почти все элементы моей схемы находятся в постоянном движении и их приходится менять местами. О разговоре с Осмалой я тоже помню.

– Ну что, хватит с тебя? Я уже задолбался здесь сидеть, выпускай!

Я понимаю Йонаса. Он оказался в «Банане» против своей воли в силу стечения обстоятельств. И нам с Эсой ничего не остается, кроме как его освободить.

– Еще одно, – говорю я. – Ты знаешь, откуда Хяюринен и полицейские, Ластумяки и Салми, знакомы друг с другом, что между ними общего?

– Если я скажу, то смогу наконец отсюда выбраться? – кричит Йонас. – Я, может, и знаю, но если вы не откроете…

Киваю Эсе; он нажимает кнопку на пульте дистанционного управления, который держит в руке, и в створке «Банана» раздается щелчок. Йонас осторожно приоткрывает дверцу, высовывает голову, глазами находит Эсу и меня. Он чем-то напоминает гигантского птенца, только что вылупившегося из яйца.

– У них какая-то лошадиная тема, – говорит Йонас. – Можно, я уже сольюсь отсюда к чертям собачьим? А вы тут возитесь с муравьями и приключенческими парками. Все, я соскакиваю с этого бизнеса.

18

На следующее утро я получаю по Вотсапу сообщение, которое, хоть в это и трудно поверить, еще больше запутывает ситуацию.

Я пью свой утренний чай и стараюсь хоть как-то участвовать в общей беседе. Выглядит это так: время приближается к восьми, я читаю сообщения в смартфоне, Лаура ведет один разговор с Туули, второй – со мной; я – свой собственный, третий, с Туули и четвертый – с ними обеими. Понимаю, что это и есть семейная жизнь, так называемые семейные будни, и, когда я сравниваю все это с тем, как проводил утро в Каннельмяки с Шопенгауэром, то отмечаю существенную разницу. Если раньше я мог готовиться к предстоящим делам, просматривать утренние газеты, спокойно наслаждаться своим чаем и бутербродом, то теперь тщетно пытаюсь собрать мозги в кучку, словно нахожусь на каком-то суматошном базаре. В результате смысл отдельных фраз от меня ускользает. Правда, я быстро выучил одно важное правило выживания в семье: не надо спешить в метро на уходящий поезд, потому что к станции уже подходит следующий. По моему краткому, но весьма насыщенному опыту, семья предоставляет неисчерпаемый запас тем, которые можно бесконечно обсуждать.

В Вотсап падает сообщение от Сами, и это настораживает. Время и материя, кажется, сжимаются вокруг меня, в отличие от Вселенной, которая, как всем известно со школы, стремительно расширяется. Сами и другие отцы неожиданно мощно продвинули наш проект. Ярмарка состоится уже через два дня. У папаш только и разговоров, что о «магазине-однодневке», чем объясняется внезапно уплотнившийся график. Они на сутки арендовали в старом торговом центре площадку, и, по их словам, в социальных сетях уже полно постов, лайков и комментариев. Я и так в цейтноте, а они назначили на сегодняшний вечер встречу в отцовском клубе: мы должны что-то испечь и утвердить окончательный бюджет предстоящего мероприятия. Мое присутствие обязательно не только потому, что на мне приготовление черносмородинового желе, но и потому, что мне доверена ключевая роль в финансовом планировании.

– Значит, тебе тоже удобно? – говорит Лаура.

По всей видимости, она меня о чем-то попросила и теперь ждет ответа. Я смотрю в окно на хмурое зимнее утро и поворачиваюсь к Лауре. У меня нет ни малейшего представления, о чем она просит. Но есть догадка. Собственно, о чем еще может идти речь, если не об обычном походе по магазинам, который мы обсуждали несколько минут назад? Вероятно, тема получила естественное развитие, чего я просто не заметил.

– Разумеется, я все сделаю, – отвечаю я. – С удовольствием.

Лаура быстро чмокает меня в висок и уходит в ванную. Туули улыбается и смотрит на меня с каким-то особенным интересом, после чего молча встает из-за стола. Я загружаю посудомоечную машину. И мы расходимся каждый по своим делам.

Утренний путь в парк приключений на машине дает мне возможность полюбоваться красивым рассветом и одну за другой перебрать версии, которые пришли мне в голову ночью, пока я ворочался без сна. Йонас оказался золотой жилой. Благодаря ему количество неизвестных в уравнении значительно сократилось.

Тот факт, что Ластумяки и Салми связаны с «Сальто-мортале» с момента его основания, многое объясняет и позволяет яснее представить себе общую картину. Сейчас моя основная версия сводится к тому, что Ластумяки и Салми убили и Хяюринена, и Нико Орла. Второстепенная версия также предполагает, что Ластумяки и Салми – убийцы, но не обеих жертв, а только Нико Орла. По этой версии, Нико Орел сначала убил Хяюринена, а затем был убит сам. Но сколько трупов на совести Ластумяки и Салми – один или два – на данный момент не имеет значения. Вывод все равно один: Ластумяки и Салми ищут козла отпущения, на которого можно свалить вину. И, судя по всему, это я.

Все вышеизложенное не просто логично, но еще и очевидно.

Однако я ума не приложу, как представить все это Осмале, чтобы принудить его к нужным для меня действиям. Возможности маневра Осмалы, по его собственному признанию, ограничены в отношении Ластумяки и Салми. На самом деле это, скорее всего, красивая отговорка – у него вообще нет свободы маневра. Если я сообщу ему о своих подозрениях, Осмала может просто сказать, что все это, безусловно, «заслуживает внимания» (подобное мне доводилось слышать от него и раньше), но пока мы все равно остаемся в исходной точке, и если продвинулись, то разве что на маленький шажок.

В то же время Ластумяки и Салми будут продолжать свои атаки на меня. Если уж они зашли так далеко, как с Нико Орлом и, возможно, Хяюриненом, то что или кто защитит от них меня? Разумеется, ничто и никто. Я должен очень быстро придумать более надежный способ, чем обращение к Осмале. И «более надежный способ» не должен привести меня в тюрьму.

Конечно, не вся информация, полученная от Йонаса, оказалась такой уж полезной. Не думаю, что реплика про лошадей имеет значение. Да и какая разница, где Ластумяки и Салми познакомились с Хяюриненом? Через лошадей так через лошадей. Для меня важны события, которые произошли позже. Кроме того, именно на лошадиной ферме я проводил определенные следственные действия (завершившиеся крайне неприятной операцией по самообороне, жуткие картины которой до сих пор стоят у меня перед глазами). И что толку? Как это доказывает вину Ластумяки и Салми? А мне нужны неопровержимые доказательства.

Я сворачиваю с перекрестка на стоянку перед парком приключений и вижу привычное запустение. Рекламная кампания на радио имела, как выражаются на профессиональном жаргоне маркетологи, «короткий хвост». То есть эффект от нее был быстрым, но минимальным. Я объезжаю парк и оставляю машину перед служебным входом.

Сегодняшний день не богат на события. Тишина в парке, тишина в моем кабинете и, что хуже всего, полный штиль у меня в голове, в той ее части, где обычно происходит поиск решения проблем. Дело не в том, что я выдвинул недостаточно версий, провел мало расчетов или перебрал не все возможные варианты. Проблема в том, что версии, расчеты и варианты не стыкуются друг с другом. У меня не хватает чего-то, что соединило бы все элементы воедино, и я не знаю, где искать это связующее звено.

Вряд ли ответ ждет меня в «Крендельке», хотя именно туда я и направляюсь.

Двигаясь по пустынному игровому павильону, я слышу гулкое эхо своих шагов и меня охватывает чувство тоски. Обычно в этом зале не слышишь даже собственных мыслей, не говоря уже о шварканье резиновых подошв по бетонному полу. В горле ком, во рту сухо. Я все время сглатываю слюну, и даже это дается мне с трудом, как будто не хватает воздуха, хотя концентрация кислорода в павильоне вот уже несколько месяцев наверняка выше обычной. Я поднимаюсь по лестнице, захожу в кафе и вижу, что здесь собрались все мои сотрудники.

При моем появлении у них меняется не только выражение лиц, но и позы. Когда я подхожу к столу, все улыбаются и выпрямляют спины, но я замечаю, что на самом деле мои коллеги не очень веселы и не излучают того оптимизма, с каким раньше, например, встречали посетителей парка. Я ловлю себя на том, что дышать мне становится еще труднее, чем несколько секунд назад, когда я проходил мимо «Пончика», «Варана» и других наших пустующих аттракционов. Мне не нужно спрашивать своих сотрудников, что с ними не так, – я и сам это отлично знаю.

Мы здороваемся. Они еще стараются изображать радость, но натянутые улыбки постепенно стираются, а плечи опускаются, словно под действием невидимой силы. И тут я вдруг понимаю, почему так легко читаю эмоции на их лицах и почему они не оставляют меня равнодушным.

Это моя семья.

У меня теперь не одна семья, а целых две.

Разумеется, я не из тех мужчин, у кого одна семья в Хельсинки, а другая в Хямеэнлинне, и первая ничего не знает о второй. Я не хочу сказать, что Эса мой непутевый ребенок, Йоханна – вернувшаяся из заключения сестра, а Минтту К – эксцентричная тетушка. Я имею в виду другое. После того что мы вместе пережили, между нами сложились новые отношения. Поэтому мне так хочется вселить в своих сотрудников надежду и сообщить им хорошие новости, только их нет.

– В конце концов у нас все получится, – пытаюсь я подбодрить коллектив. – Рано или поздно наступят лучшие времена. Да, сейчас нам приходится нелегко, но это не навсегда. Все будет хорошо. Придет весна, взойдет солнце, и наш парк еще будет процветать. У нас все получится. Вместе мы победим.

Не знаю, откуда взялись эти слова. Еще недавно я назвал бы их пустой болтовней, не опирающейся ни на какие факты. Но сейчас я понимаю, что так можно говорить лишь со своей семьей. Я не хочу сказать, что в семьях все только и делают, что врут друг другу или делятся непроверенной информацией, но, когда ты говоришь о том, что тебя действительно волнует, это и есть настоящая правда. Мы выстоим или падем – но определенно вместе. Только это и важно.

– Никто во всей индустрии парков приключений не подготовлен лучше и не знает столько о мерах безопасности, как Эса, – продолжаю я. – Никто не руководит маркетингом с таким бесстрашием и непредвзятостью, как Минтту К; никто не сравнится с Кристианом в энергии и генерировании новых бизнес-идей; никто так не открыт новому в расширении ассортимента кафе, как Йоханна; никто так не силен во внедрении эффективных терапевтических практик при работе с детьми и взрослыми, как Самппа. Каждый из вас уникален в своем качестве и жизненно важен для нашего парка. Вместе мы непобедимы, мы и есть наш парк! Никто нас не одолеет.

В кафе стоит тишина. Сказать, что мои сотрудники удивлены, было бы неверно. Конечно, в их взглядах сквозит доля удивления, но не только. Кристиан прижимает к уголкам глаз платок.

– Никто никогда не говорил ничего… – начинает он.

– Такого, черт тебя побери, красивого… – подхватывает Минтту К и одним махом опустошает свою термокружку.

– Никто не оценивал по достоинству мою работу, – охрипшим голосом произносит Эса и через силу заканчивает: – А это ведь понимать надо, как тут все непросто.

– Я хотела сказать то же самое, – добавляет Йоханна.

Похоже, она тоже взволнована, потому что часто кивает.

– У нас в парке приключений люди относятся друг к другу по-человечески, видят в другом личность, динамика заботы сочетается с сопереживанием, каждый открывается… – вступает Самппа.

Все дружно поднимаются со своих стульев и направляются ко мне. Инстинктивно я тоже встаю. Я не сразу понимаю, что они собираются делать, но времени размышлять об этом у меня нет. Они окружают меня со всех сторон. Мы обнимаемся, и это групповое объятие говорит больше любых слов. Я чувствую неловкость – со мной никогда такого не бывало – но не могу сказать, что мне неприятно. Пожалуй, наоборот…

– Экстаз, – взволнованным голосом произносит Самппа где-то совсем рядом. – Концентрация спонтанного проявления любви, эмпатия с передачей энергии, эффект взаимного присутствия, я сдаюсь…

И никто его не перебивает.

19

Команда «Смородиновое желе», в которую меня определили, работает в той части кухни-столовой, где нет окон. Другой конец обеденного стола, у окна, отведен «Банде плодожоров». На самом деле они ничего не пожирают, а перетирают ягоды на пюре, просто придумали себе такое нелепое название, над которым сами потешаются. Все мы пытаемся в совершенно не подходящих для этого условиях готовить ягодное желе.

Сложность заключается не только в масштабах предпринятой операции – в квартире из трех комнат и кухни работает целых шесть команд, – но и в том, что всем, за исключением Team knitters & crocheters[10], нужна кухня. Поэтому вокруг нас постоянно толкотня, и атмосфера временами накаляется: отцы соревнуются за доступ к водопроводному крану, духовке и противням. Несмотря на это, а также на жару в помещении, сложный букет запахов – приятных и не очень – и мелкие ссоры между папашами, дело движется.

Поразительно, но в какой-то мере это вселяет надежду.

Допекаются хлеб и булочки, булькает грибной соус, на столе выстраиваются шеренги баночек с протертыми ягодами и желе, появляются пестрые шерстяные носки и разноцветные варежки, и я ловлю себя на мысли: пожалуй, есть шанс, что поездка в Париж действительно когда-нибудь состоится.

С момента наших обнимашек в парке приключений прошло несколько часов, но отголосок этого события до сих пор со мной. Я полностью отдаю себе отчет в том, что столь пафосный порыв со стороны моих коллег был вызван моим импровизированным и совершенно искренним выступлением, но все же между нами осталась некоторая недосказанность. Трудно описать, что значит быть частью семьи. Это предполагает заботу – о хлебе, крове… Но нужно еще что-то, во что верят все члены семьи. Раньше я никогда не задумывался ни о чем подобном. Я и сейчас не утверждаю, что в семейной жизни не нужно руководствоваться разумом или что ей чужда любая логика, но теперь я понимаю то, чего не понимал раньше. Создавая семью, ты как будто совершаешь прыжок от голой рациональности к чему-то большему и в награду получаешь тепло и чувство защищенности. Если я дарю надежду другому, то, как мне кажется, и сам ее получаю.

Эти мысли возвращают мне душевное спокойствие. У меня возникает уверенность, что еще чуть-чуть – и все станет на место, вернется в нормальное состояние. Наверное, стоит отбросить все прежние расчеты, в том числе те, что я успел произвести после встречи с коллегами в Парке, и взглянуть на ситуацию свежим взглядом. И пока воздержаться от окончательных выводов.

Надо все начать с чистого листа. И использовать подход, который подсказывает семейная жизнь. Опереться на доверие, тепло и терпение. А когда придет время, перейти к решительным действиям. Мой собственный недавний опыт подтверждает, что это правильная стратегия. Идет ли речь о Лауре и Туули или о моих сотрудниках, самого большого успеха я в конце концов добился именно благодаря решительным действиям, «прыжкам». И если я буду воспринимать окружающий мир как свою семью, он ответит мне тем же и подскажет, что я должен делать.

Я концентрирую внимание на различных стадиях изготовления желе. Мне эта работа внове, и я строго следую инструкциям. Это вроде бы не очень сложно. Меня беспокоит только, что шея и плечи начинают ныть, когда я склоняюсь над кастрюльками, баночками и давленой черной смородиной. После почти двух часов напряженного труда я выпрямляю спину и говорю другому папаше, который моет посуду рядом со мной, что хочу немного размяться. Сначала он мучает меня советами, как расслабить мышцы при помощи определенной асаны из йоги, но затем отпускает на волю. В данном случае это означает балкон в гостиной.

Гостиную делят между собой команда вязальщиков и команда фасовщиков сотового меда. Перед командой фасовщиков на столе расстелен полиэтилен, что весьма предусмотрительно. Трудно представить себе более несчастную группу, чем эти липкие от меда специалисты по пчелам.

Я верчу головой, пытаясь расслабить шею, когда рядом появляется Туукка.

– Шея затекла, – жалуюсь я ему, – пока занимался черносмородиновым желе. Вот, пытаюсь привести ее в норму.

– Я заметил, – говорит Туукка. – Но ты ее неправильно разминаешь.

– Неправильно?

– Именно, – кивает Туукка. – И у тебя напряжена не только шея. Нужно начинать отсюда.

Туукка показывает на свои ноги и тут же отрывает одну ногу от пола и за долю секунды поднимает ее от бедра. Затем повторяет то же с другой ногой. Я вспоминаю, что у него большой опыт занятий спортом.

– Ну, не знаю…

– Теперь, – говорит он, принимая позу, в которой приземляются прыгуны с трамплина, – ты включаешь и другие группы мышц.

Он какое-то время остается в исходном положении прыгуна с трамплина, после чего его ноги начинают скользить по полу в разные стороны, и прежде, чем я понимаю, что он делает, Туукка садится на шпагат.

– Растягивай все тело снизу доверху, – говорит Туукка и легко, как на невидимом канате, поднимается с пола.

Он снова встает передо мной. Высоко поднимает руки и вращает ими чуть ли не со свистом, как ветряная мельница. Плечи ходят свободно и энергично. Он кажется одновременно гибким и сильным. Лицо, как всегда, сосредоточенное. Наконец, он опускает руки, трясет ногами и предплечьями и даже как будто всем телом. И снова смотрит на меня.

– Вот так, – бросает напоследок Туукка и исчезает.

Даже не знаю, приказ это или совет.

До меня не сразу доходит, что я, собственно говоря, только что видел. Но в голове вдруг мелькает одна мысль. Нет, это невозможно… Простое совпадение. Я пробую еще раз согнуть шею, даже не пытаясь повторить те немыслимые движения, которые проделывал Туукка, – после двадцати лет просиживания штанов в офисах мне их не повторить. Внезапно я все тело охватывает еще более сильное, чем когда я готовил желе, напряжение. На улице все та же зима, горят те же фонари и светится окно через дорогу, такое же, как и то, перед которым стою я. В окне отражается все, что происходит в комнате: пчелиные соты, вязальщики, Туукка. Потом кто-то окликает его по имени и просит плоскогубцы. Туукка отвечает, что они в гараже. Судя по интонации, ему совершенно не хочется тащиться в гараж. В это же время расчеты, которым я посвятил весь день, меняют конфигурацию, и старые версии отпадают, уступая место новым. Спортивная трикотажная куртка, в которую одет Туукка, исчезает из моего поля зрения, и я слышу, как хлопает входная дверь.

Go with the flow.

Ко мне приходит озарение. Но его не случилось бы без череды недавних событий и связанных с ними переживаний – без всего того, что я назвал бы подлинным переворотом в сознании. Начало семейной жизни, принятие новой формы существования, понимание того, что не только сухие факты могут указывать, в каком направлении надо двигаться и к чему стремиться. И, наконец, искусство Лауры Хеланто. То, чему я научился, находясь рядом с ней. Я обрел умение наблюдать и сумел по-новому взглянуть на окружающий мир. И тогда разрозненные фрагменты начали складываться в единое целое, вещи и смыслы пришли в движение, бесконечно переплетаясь и создавая новые формы, иногда чем-то похожие на предыдущие, а иногда разительно от них отличающиеся. У меня словно открылись глаза.

Go with the flow.

Гостиная полна звуков и движения. Но есть здесь и статичные объекты, на которые в первый момент не обращаешь внимания. Так и я заметил их не сразу. То есть я их видел, но не успел хорошенько рассмотреть. И не включил в свои расчеты. И вот теперь я их изучаю.

За стеклянными дверцами книжного шкафа выставлены многочисленные спортивные кубки, а за ними – фотографии.

На них запечатлены соревнования по конкуру, в том числе прыжки через препятствия. Глядя на них, кажется, что человек и лошадь могут бесконечно долго висеть в воздухе, не касаясь земли. Я рассматриваю снимок, на котором Туукка в левой руке держит поводья, а правую положил на шею изящной гнедой кобылы. В первую очередь я отмечаю, что Туукка улыбается. Я никогда не видел на его лице такой счастливой улыбки. Он доволен, и не только потому, что получил награду.

Туукка в своей стихии, он делает то, что ему нравится.

В памяти всплывает другая сцена. Туукка на родительском собрании, когда я увидел его впервые. Он за игрой в теннис, его вспыльчивость и стремление к победе… Это человек поистине недюжинной силы и ловкости, что он, кстати, продемонстрировал мне всего несколько минут назад. Свои финансовые проблемы он явно решает не вполне адекватным способом – он ведь рассказывал, что самый крупный его клиент перестал давать ему заказы. И наконец…

Быстро, стараясь не привлекать к себе внимания, выскальзываю из гостиной. На вопросительный взгляд своего напарника отвечаю, что сейчас вернусь. В восторг его это не приводит – кому же хочется работать за двоих, – но, к счастью, он не требует от меня дополнительных объяснений, а покорно продолжает раскладывать ягодное желе по баночкам.

Холл маленький и тесный; рядом с входной дверью – дверь в спальню. Я останавливаюсь перед длинной вешалкой в коридоре, возле которой я раздевался, когда пришел. Разумеется, я бросил беглый взгляд и на узкий высокий стеллаж рядом с вешалкой, где хранится спортивное снаряжение и лежат бутылки, какие крепят к велосипедам, однако особенно к нему не присматривался. Зато теперь исправляю эту оплошность. Протеиновые батончики с добавками мне знакомы – вернее, их обертки. Я перевожу взгляд на вешалку с одеждой.

На одном из крючков висит карточка-пропуск. На нем фотография Туукки и, что не менее важно, название его компании – Акционерное общество «Безопасные конструкции». Название нейтральное и подразумевает такой широкий спектр деятельности, что человеку непосвященному оно ни о чем не скажет. Но это непосвященному, то есть ничего не знающему о работе парков приключений и особенностях их сооружения и обслуживания. А вот меня в последнее время Эса в эту тему посвятил достаточно глубоко. Жизнь в семье постоянно обогащает тебя новыми знаниями. Мы в парке часто привлекаем экспертов для проверки и калибровки конструкций и оборудования, чтобы обеспечить, например, оптимальное сцепление пола с обувью: покрытие не должно быть слишком скользким, но в то же время не должно мешать нашим клиентам быстро бегать. Быстро, но главное.…

Безопасно.

И тот, кто инспектирует аттракционы и проверяет их на соответствие требованиям безопасности, очень хорошо знает эти конструкции как изнутри, так и снаружи.

Он знает парк «Сальто-мортале» и «Бобра».

Я стою в холле и в уме просчитываю варианты. Теперь это уже не представляет сложности. В моем распоряжении – все составляющие уравнения, огромное количество собранных данных. Остается одна-единственная проблема. Как…

Дверь открывается. Я едва успеваю отвернуться от стеллажа. Мне кажется или у Туукки начинают сдавать нервы?

– Туалет с другой стороны, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Рядом с кухней.

– Правда? – говорю я и добавляю: – Спасибо.

Через три с половиной часа в квартире нас остается всего двое – Туукка и я.

Никогда бы не подумал, что буду расфасовывать смородиновое желе с такой тщательностью. Конечно, я в любом случае не стал бы работать тяп-ляп, но теперь моя скрупулезность имеет и другую причину: мне нужно задержаться и я сознательно тяну время.

Туукка чем-то занят в гостиной. Он очень недоволен тем, как фасовщики меда прибрали за собой, и высказывает мне все, что об этом думает. Выясняется еще одно обстоятельство: жена и дочь Туукки не ночуют дома. Об этом свидетельствует полное отсутствие в квартире женской одежды. На вешалке в прихожей нет ни одного пальто или куртки, по размеру и фасону похожих на женские. Да и детская комната, в которой стоит кровать с лесенкой, выглядит слишком опрятно, чтобы в ней обитал ребенок – она больше похожа на музей, чем на царство типичного клиента парка приключений. Нетрудно сделать вывод, что Туукка живет в своей трехкомнатной квартире один. И что-то мне подсказывает, что не очень давно.

Туукка заходит на кухню в тот момент, когда я ставлю последнюю банку с желе в картонную коробку и закрываю ее. Банки с желе готовы к транспортировке, о чем я и сообщаю Туукке.

– Хорошо, – отвечает он. – Поставь коробку в прихожей, вместе с другими.

– Они же о нее споткнутся, когда вернутся…

– Не споткнутся, – отвечает Туукка. – Никому она не помешает.

Лицо Туукки в тени – он стоит между двумя источниками света: плафоном над обеденным столом на кухне и точечными светильниками на потолке в прихожей.

– Но как же…

– Они съехали, – говорит Туукка.

Разумеется, я могу задать уточняющие вопросы: «Кто?», или: «Ты имеешь в виду своих домашних?», или даже: «Куда съехали?» – но, как по мне, и так все ясно.

– Сочувствую, – говорю я. – Не знал. Но ты все-таки участвуешь…

– Я обещал Нооре. Хотя с поездкой, может, ничего и не получится, ты же сам говорил.

Я не собираюсь переубеждать Туукку и доказывать ему, что все, может быть, не так безнадежно. Я, конечно, не имею в виду проблемы Туукки с бизнесом.

– Да, говорил. – Я показываю на книжный шкаф. – Я заметил, ты занимаешься конкуром?

Туукка кивает. Его лицо каменеет.

– Больше не занимаюсь, – произносит он. – Просто катаюсь на лошадях. Вернее, катался.

Я молчу. Туукка обводит взглядом гостиную, книжные полки с фотографиями.

– Они забрали у меня лошадь, – после короткой паузы добавляет он.

Я понимаю, что должен сделать выбор. Знаю, что я не лучший физиономист и психолог, что особенно ясно проявилось с началом моей семейной жизни. С другой стороны, я силен в теории вероятностей – на этом поле меня трудно победить. Как ни странно, в каком-то смысле я понимаю Туукку. Он в беде, и я в беде. Он убийца, а меня подозревают в совершенных им убийствах. Но то, что нас разделяет, нас и объединяет. Мне надо придумать способ показать ему это. И как-то его разговорить.

– А другая лошадь?

– Другая лошадь? – переспрашивает Туукка, и голос у него становится ледяным, как вечер за окном. – Это не вариант. Я хочу побеждать. Это возможно только с одной-единственной лошадью.

Кажется, Туукка снова сказал больше, чем хотел, как тем снежным вечером, когда мы вместе возвращались домой. У него немного удивленный вид.

– Содержание стоит денег, – продолжает он. – Выездка, конюшня – на все нужны деньги. А я потерял самого крупного клиента. Пытался совмещать работу и верховую езду, но все завязалось в такой узел… Пришлось искать конюшню подешевле. Потом я не смог оплачивать и ее. И они забрали за долги мою лошадь. Теперь я думаю, они с самого начала задумали это провернуть. Они ее не вернут. Я уже все перепробовал.

Я чувствую, что Туукке нужно излить душу. То, что он говорит, похоже на правду. Вполне вероятно, что Туукка познакомился с Хяюриненом и Эльсой где-то на соревнованиях. Когда у него возникли финансовые трудности, он попросил их о помощи. Возможно, предложил свои профессиональные навыки в обмен на место в конюшне. Так его лошадь оказалась у Хяюринена, а Туукка начал сотрудничать с «Сальто-мортале». Одно тянуло другое, и в конце концов Хяюринен завладел лошадью Туукки. Зная Туукку, можно предположить, что он вышел из себя и попытался расторгнуть соглашение. А когда это не сработало, слетел с катушек и схватился за рекламный рожок мороженого. Я, разумеется, не могу утверждать, что все было именно так, но не думаю, что очень далек от истины. Вероятности – они не с потолка берутся.

– И ты не знаешь, где теперь твоя лошадь? – спрашиваю я.

20

Как заставить убийцу совершить убийство? Как спровоцировать его на повторное преступление?

Эти вопросы и варианты ответов на них крутятся у меня в голове, когда я еду на ярмарку выпечки и варенья с Лаурой, Туули и грузом домашнего повидла. Утро похоже на винтажную открытку: безоблачное ярко-синее небо; солнечный свет слепит, отражаясь от поверхности свежевыпавшего снега; мир чист и наполнен покоем. По крайней мере, если не углубляться в подробности, мысленно добавляю я. Утром я получил сообщение от Эсы, что в парк наведывались Ластумяки и Салми. Разыскивают меня. Я понимаю, что не сегодня завтра они начнут шпионить за мной и в Херттониеми. Времени мало во всех отношениях. Школьная ярмарка, или, как ее нарекли родители, Paris-Pop-Up[11], открывается через полчаса.

Все утро я челноком мотался между квартирой Туукки и торговым центром, где должна пройти ярмарка: таскал и разгружал бесконечные коробки, а потом заехал домой, чтобы сделать последний рейс. Надеюсь, нам удастся продать большую часть продукции и никому не придется тащить обратно пару сотен банок яблочного повидла.

Туули и Лаура в отличном расположении духа – они о чем-то весело болтают, то и дело заливаясь смехом. Их настроение передается и мне, по крайней мере, отчасти. Правда, мне немного надоело исполнять функции водителя грузового такси. Единственное, что заставляло меня с этим мириться, – возможность поближе подобраться к Туукке.

Пока что мои попытки не увенчались успехом.

Более того, после своих ночных откровений в пустой трехкомнатной квартире, заставленной коробками с желе и джемом, Туукка снова замкнулся. Первой реакцией на мой вопрос была вспышка гнева – краткая, как и его ответ. Да, Туукка знает, где находится его лошадь. Больше мы к этому разговору не возвращались.

Я притормаживаю перед «лежачим полицейским», чтобы сохранить в целости банки с повидлом, и в голове снова всплывает тот же вопрос. Разумеется, я не хочу, чтобы Туукка и в самом деле кого-то убил… Но иначе мне не добиться нужного результата. И, независимо от того, удастся ли мне подтолкнуть Туукку к действиям, я должен импровизировать.

Преодолев преграду, возвращаюсь мыслями к реальности и включаюсь в общий разговор. Лаура и Туули обсуждают достопримечательности Парижа и его историю. Теперь я понимаю, почему импровизация больше не вызывает у меня отторжения, как когда-то раньше. Потому что семейная жизнь – это необходимость постоянно реагировать на неожиданности, подстраиваться под них и действовать. Тем не менее, я остаюсь страховым математиком, во всяком случае в душе. Как любой истинный актуарий. Поэтому я не могу полностью отдаться на волю импровизации. Я строю планы и сценарии развития событий, которые, как и прежде, в значительной мере опираются на теорию вероятностей. Но при их расчете мне в немалой степени помогает новый опыт.

Я паркую машину, и мы с Лаурой и Туули несем наше повидло в торговый центр.

Я красиво расставляю банки на столе и ищу глазами Туукку. С облегчением вздыхаю, когда мне наконец удается запеленговать его посреди членов медовой команды. По крайней мере, он пока не сбежал, чтобы убить еще кого-нибудь. Это важная для меня информация.

Я не слышу, о чем Туукка беседует со специалистами по меду, но по мимике понимаю, что они ему возражают. С большой долей вероятности могу предположить, что обсуждаются результаты уборки в квартире Туукки после фасовки меда. Я достаточно изучил Туукку, чтобы понимать, как ему трудно, а порой и невозможно мириться с тем, с чем он не согласен, – просто забыть о неприятном, отпустить, махнуть рукой. Я в своем планировании учитываю это его качество. То, что я наблюдаю сейчас, подтверждает мои предположения. Туукка упрям, как осел. Последнее слово всегда должно остаться за ним. Надеюсь, скоро он продемонстрирует это свойство в иной области, а не только в ссоре с родителями одноклассников его дочери.

Наконец Туукка поворачивается и направляется к моему столу. Вокруг суета и шум, так что я на всякий случай машу ему рукой. Мне хочется, чтобы он подошел именно сюда, к прилавку с черносмородиновым желе и яблочным повидлом. Даже в помещении Туукка не снял спортивную шапку, в которой выглядит каким-то особенно несчастным.

– Эти пасечники тупые, как пробка, – говорит Туукка.

Я жду. Мне сейчас совершенно не интересно, что именно Туукка не поделил с отцами за медовым прилавком.

– У меня не идет из головы, – наконец говорю я, убедившись, что коллеги, торгующие смородиновым желе, меня не слышат, – наш недавний разговор. Особенно… про лошадь.

– Что с ней не так? – спрашивает Туукка и пристально смотрит на меня.

Я уже знаю эту его привычку – он на всех так смотрит.

– Я страховой математик.

– И какое это имеет отношение к делу?

Напоминаю себе, что разговариваю с убийцей, и для меня крайне важно направить его гнев на нужных людей, а не на меня самого. Обычно я люблю приводить в пример смелых математиков, которыми восхищаюсь, а иногда даже делаю экскурсы в историю математики, но сейчас не хочу рисковать.

Говорю, что годами и даже десятилетиями занимался расчетом вероятностей, поэтому предмет мне хорошо знаком, и то, что я скажу дальше, основано на тщательных расчетах, которые я выполнил лично. Вижу, что даже краткое введение вызывает у Туукки скуку. Он проявляет признаки нетерпения, поэтому я перехожу прямо к делу:

– Это ведь твоя лошадь.

– Разумеется, – кивает Туукка. – Я пытался…

– Какова вероятность того, что кто-нибудь другой сможет управлять ею лучше тебя?

Туукке не приходится долго думать:

– Нулевая.

Мы смотрим друг на друга.

– Если твоя лошадь будет принадлежать кому-то другому, какова вероятность, что ты согласишься с этим?

Туукке для ответа не требуется и доли секунды:

– Нулевая.

– Какова вероятность, что человек, в распоряжении которого сейчас оказалась твоя лошадь, вернет ее тебе?

– Нулевая.

Я делаю короткую паузу. Хочу, чтобы Туукка проникся моей логикой. По его глазам вижу, что мне это удается. Я уверен. Потому задаю следующий вопрос:

– А какова вероятность гарантированно вернуть твою лошадь каким-то иным способом, не тем, о котором ты думаешь сейчас?

Туукка не отвечает. Он оглядывается по сторонам, затем наклоняется вперед, и наши лица оказываются сантиметрах в сорока друг от друга. Я смотрю ему прямо в глаза – глаза убийцы. Когда я работал в страховой компании, мне не приходилось производить расчеты под таким давлением. Впрочем, на тот момент жизнь еще не так меня потрепала и я не успел извлечь из нее такого количества полезных уроков. Кроме того, у меня не было защиты в виде душевного тепла, которое подарили мне семья и парк приключений.

– Ты вообще кто такой? – спрашивает Туукка, и я вижу, как ходят ходуном желваки у него на скулах.

– Я уже сказал – страховой математик. Я знаю все о вероятностях. Какова вероятность того, что ситуация улучшится, если просто ждать и ничего не делать?

Наша ярмарка удалась на славу. Это стало ясно, как только открылись двери. У каждого прилавка толпятся покупатели, перед многими столами даже выстроились очереди. Похоже, приготовленная отцами выпечка, разнообразное домашнее варенье и прочие лакомства обладают особой привлекательностью, которую я не сумел спрогнозировать.

Я торгую за прилавком и не спускаю глаз с Туукки.

Судя по виду, Туукке явно не по себе на отведенном ему месте за столом с французскими булочками, и он только и мечтает, как бы поскорее отсюда смыться. Так и есть, вскоре он исчезает. Лошади ведь не возвращаются к своим хозяевам просто потому, что те этого захотели и даже отомстили обидчикам. Уверен, Туукка в полной мере это осознает. Жизнь человека сильно меняется, когда он начинает просчитывать шансы.

Я упаковываю желе и повидло, вручаю покупателям свертки и ловлю себя на том, что радуюсь нашему общему успеху. Всякий раз, когда мимо проносится Танели, мы на ходу приветствуем друг друга, стукаясь раскрытыми ладонями. Честно говоря, в первый раз я не успел сориентироваться и хлопок получился смазанным, но я быстро учусь. И, когда ко мне за баночками желе подошел с пустой корзиной Сами – он поставил дополнительный стол, за которым торгует один, – я проявил инициативу. Сами явно растерялся, и в итоге мы просто пожали друг другу руки, что, пожалуй, было не хуже. Наши денежные сборы увеличиваются с каждой минутой. Радует, что на ярмарку приезжают покупатели даже из других районов города. Это, конечно, исключительно заслуга социальных сетей и Танели, который провел широкую рекламную кампанию.

Я как раз собирался предложить скидку покупателю, который брал сразу несколько банок, когда заметил, как Туукка выходит из-за своего прилавка и направляется к выходу. Надо торопиться. Я достаю из кармана телефон и открываю заранее набранные эсэмэски. Перечитываю – нет, они не потеряли актуальности – и нажатием кнопки отправляю обе. Эсэмэски уходят. После этого сообщаю папаше, который рядом со мной расставляет баночки с желе, что мне надо срочно уйти. По работе. В каком-то смысле это правда. По существу все, чем я сейчас занимаюсь, так или иначе связано с парком приключений. На более детальный анализ сложившегося положения вещей у меня нет времени. Если сделать поправку в сторону округления, то можно с уверенностью сказать, что отныне моя жизнь и парк составляют единое целое; выражаясь фигурально, все дороги ведут в него. Напарник обещает справиться без меня и оставаться на месте до конца ярмарки. Мы прощаемся хлопком ладоней; я надеваю куртку и покидаю прилавок.

Уже на выходе я слышу, как меня окликают, и, конечно, узнаю голос. Лаура Хеланто стоит в паре метров от меня – бьюсь об заклад, еще секунду назад ее там не было. Она приближается ко мне вплотную. Я чувствую ее запах, самый любимый в целом мире. От нее идет тепло.

– Ты будешь осторожен? – в ее голосе слышатся повелительные нотки.

Я смотрю ей в глаза и внезапно понимаю, что мне не так легко, как я думал, читать ее мысли.

– Я…

– Я вижу, – говорит она, – что ты уходишь. Просто хочу, чтобы ты вел себя осторожно. И чтобы все уладилось как можно скорее. И если…

Лаура колеблется или это мне только кажется?

– Если тебе понадобится помощь, – продолжает Лаура, – просто скажи.

– Я не.…

– …знал, что так бывает. – Она кивает, поднимает руку и гладит меня по плечу. – Раньше не знал. Надеюсь, теперь знаешь. Я вижу тебя насквозь, Хенри. Вижу, когда ты витаешь мыслями где-то далеко или чем-то обеспокоен. И что бы там у тебя ни приключилось, я очень надеюсь, что это скоро закончится.

У меня есть только один ответ, и мне не нужно долго над ним размышлять.

– Это скоро закончится, – говорю я, и это правда.

Я целую Лауру, а она целует меня. Я на мгновение тыкаюсь лицом в ее волосы, похожие на дикий куст. Затем выхожу и, обогнув угол, бегом бросаюсь к машине.

Завожу «Рено», разворачиваюсь и двигаюсь в наиболее вероятном направлении.

21

Белая «Тойота Королла» Туукки стоит перед его домом с водителем за рулем. Как я и предполагал, прежде чем отправиться осуществлять свой план, он заехал домой. Конечно, то, что он задумал, нельзя назвать планом в истинном значении слова. Туукка действует под влиянием эмоций. Предпринимаемые им шаги направлены на достижение определенной цели, но не просчитаны с достаточной точностью. Впрочем, ничего другого я от Туукки и не жду.

«Тойота» срывается с места; я следую за ней. Чем дальше мы едем, тем больше я позволяю Туукке оторваться. Каждый оставшийся позади километр подтверждает мою версию, поэтому мне не нужно повторять за Тууккой все его торможения и разгоны. Время от времени я бросаю взгляд на мобильный телефон, чтобы убедиться, что он ловит сеть. Вскоре мне предстоит отправить еще одно сообщение и, что еще важнее, получить ответы на два предыдущих.

Извилистое двухполосное шоссе мне знакомо. После полудня зимний день начинает угасать; лес по краям дороги становится гуще, отдельные деревья сливаются в монолитную стену. Неспешная езда меня успокаивает, и я углубляюсь в свои мысли, в основном перепроверяя окончательные расчеты.

То, что убийцей оказался Туукка, помогло мне понять схему с парком «Сальто-мортале». Началось с лошадей. Предполагалось в первую очередь уничтожить мой парк и захватить рынок, но не из любви к паркам приключений или желания развивать в долгосрочной перспективе этот бизнес на благо юных клиентов. Цель состояла в том, чтобы устранить конкуренцию и в условиях монополии по-быстрому срубить побольше денег.

А деньги использовать на развитие бизнеса с лошадьми.

Но еще на этапе замысла всей операции Хяюринен, Эльса, Нико Орел и прочие бенефициары «Сальто-мортале» – теперь я могу включить в их число Ластумяки и Салми – совершили свою первую ошибку. Они ничего или почти ничего не знали о парках приключений, об особенностях ведения бизнеса в этой сфере и о своих конкурентах. Поэтому они не понимали, что я, мой парк и мои сотрудники никогда не сдадимся. Еще одной их фатальной – и счастливой для меня – ошибкой стало то, что они отобрали лошадь у Туукки. Они и представить себе не могли, на что способен Туукка, если у него отнимут любимую лошадь. Не уверен, что и сам Туукка об этом догадывался.

Разумеется, это не означает, что убийство – или убийства, – совершенные Тууккой, приводят меня в восторг. И мне еще долго будет в кошмарных снах сниться танец с мертвым Нико Орлом. И Хяюринена с его навеки разинутым ртом я забуду не скоро, не говоря уже о безголовом всаднике, оседлавшем снегоход; путешествие Олави по безграничным снежным равнинам, вероятно, продолжается до сих пор – никакими данными о его завершении я пока не располагаю.

Я не эксперт в экономике и знаком лишь с ее азами, хотя хорошо разбираюсь в экономической математике. И одна из моих любимых цитат принадлежит английскому экономисту Джону Мейнарду Кейнсу, который в ответ на обвинение в том, что он закрывает глаза на факты, сказал: «Когда факты меняются, я меняю свое мнение». Кейнс был прав – всегда надо исходить из текущей ситуации.

Туукка, лошади и танец смерти. Эльса, фаллоимитатор и не выдерживающие никакой критики, экономически провальные маркетинговые решения «Сальто-мортале». Ластумяки и Салми – банда рэкетиров из двух человек. Все это нити одного и того же клубка, который я наконец сумел распутать. Но надо мной и моим парком по-прежнему нависает угроза.

Если только сегодня мой план не сработает.

До сих пор все шло как по писаному. Туукка всю дорогу немного превышал установленную скорость, но теперь он сбрасывает газ и едет, немного не дотягивая до разрешенного максимума. Я к этому готов. Тоже сбавляю скорость, чтобы увеличить дистанцию между нами. Затем торможу и останавливаюсь на автобусной остановке. Выжидаю две минуты, проверяю телефон – по-прежнему никаких ответов, на которые я так рассчитывал, зато множество триумфальных сообщений от членов Le Groupe Paris. Еду дальше.

Не доезжая до конефермы, замечаю в лесу слева от шоссе прогалину. Узкая проселочная дорога ведет вглубь заснеженного смешанного леса. Не знаю, куда именно она ведет, да это и неважно. Важны следы колес. Они свежие. Туукка здесь свернул, и его машина уже скрылась из виду. Еду вперед.

Проезжаю мимо конефермы, как и в свой первый визит сюда. В сгущающихся сумерках вижу лошадей и вытянутое красное здание конюшни. Продолжаю движение вперед и поворачиваю на знакомую подъездную дорогу к соседнему дому. Еду очень медленно.

Дорогу, во всяком случае в последние несколько дней, не чистили. Как почти всегда и во всем, у этого обстоятельства есть две стороны – хорошая и плохая. Хорошая состоит в том, что соседний с конефермой дом пустует, так что на оставленную здесь машину никто не обратит внимания. Плохая – в том, что мой «Рено» не внедорожник и не предназначен для езды по глубокому снегу. Я тащусь вперед еле-еле, с выключенными фарами, и стараюсь не думать о том, что буду делать, если застряну. На этот случай у меня нет запасного плана. Выбираться верхом – не вариант.

Оставляю машину чуть дальше от дома, чем в прошлый раз, и достаю с заднего сиденья теплую одежду, способную выдержать приличный мороз – мне в очередной раз пригодились коробки с забытыми в парке вещами. Быстро одеваюсь. Понимаю, что в этом наряде вид у меня довольно нелепый, но сейчас не время беспокоиться о таких пустяках. Я собрался не на показ мод, а на место преступления, думаю я, выбираясь из машины на мороз. По крайней мере, я на это рассчитываю.

Это место мне хорошо знакомо. Свежевыпавший снег, разумеется, припорошил следы, но, если присмотреться, кое-что можно увидеть. Вот вмятины от моих ног, отмечающие путь моего бегства, вот борозды от бешеной езды разъяренного снегохода. В памяти оживают воспоминания, и вся картина вновь встает у меня перед глазами. Сейчас тут тишина. Уже поздний вечер, ветра практически нет, где-то вдалеке каркает ворона, но без энтузиазма, будто по обязанности. Потом я ощущаю в нагрудном кармане вибрацию. Стягиваю рукавицы и достаю из внутреннего кармана толстой чужой куртки телефон.

Эсэмэска от Эсы в очередной раз свидетельствует о том, что я недооценивал его феноменальные способности. Он сообщает, что все интересующие меня действующие лица направляются на конеферму, а также прогнозирует время их прибытия, рассчитанное исходя из средней скорости передвижения. Эса пишет, что установил это потому, что следит за всеми фигурантами в режиме реального времени. Уж не знаю, как ему удалось организовать такую слежку, но легко представляю себе, как мы сидим с Эсой и он делится со мной подробностями обучения в лагере для секретных подразделений южнокорейских спецслужб. Опускаю телефон обратно в карман и подхожу к плотной живой изгороди из елей, за которыми расположена конеферма.

Еловые ветки царапаются и сбрасывают снег мне за шиворот. Я продвигаюсь тем осторожнее, чем прозрачнее становится живая изгородь. Я приближаюсь к цели, хотя с каждым шагом меня легче заметить, если кому-то взбредет в голову именно в этот момент выглянуть из окна дома или конюшни и полюбоваться зимним ельником в вечерних сумерках. Не думаю, правда, что найдется много желающих этим заняться. Кроме того, я не слышу никаких подозрительных звуков, да и вообще тут не особенно оживленно. Но я все-таки останавливаюсь перед домом и выжидаю несколько мгновений, прежде чем раздвинуть перед собой еловые ветви.

Во дворе, как я и предполагал, всего один автомобиль, который я помню с прошлого раза. Это машина Эльсы.

Не знаю, насколько ловко Туукка умеет ходить по глубокому снегу, но, опираясь на опыт наблюдений за ним, я могу со стопроцентной уверенностью сказать, что он не из самых медлительных. Туукка в отличной физической форме и занимается спортом – наверное, в общей сложности даже десятком видов спорта. Он задумал украсть лошадь. Стоит отметить, что для осуществления плана у него есть все – и возможности, и искреннее желание. Лесная дорога, по которой он добрался до конефермы, находится немного дальше, чем та, которой воспользовался я, но, учитывая разницу в наших физических параметрах, весьма вероятно, что он уже на месте.

Моя задача – выяснить местонахождение Туукки.

Темнота сгущается с каждой минутой. Она поторапливает Туукку и заставляет его действовать быстрее. Через короткое время на стене конюшни загорается фонарь, и почти тут же я замечаю на другой стороне двора движение. От гостя меня отделяет примерно сто тридцать метров, но я без труда его узнаю – и по фигуре, и по походке. Туукка несколько раз останавливается: прислушивается и оглядывается по сторонам. Еще до того, как он выходит на открытое пространство, я вижу, что на голове у него балаклава.

Прячась под елками, я следую его примеру, то есть тоже натягиваю на голову балаклаву, а поверх нее – обнаруженную в ящике для забытых в парке вещей вязаную шапку с логотипом «Думле». В шапке с рекламой шоколада я выгляжу идиотом, а не грабителем, но так и задумано. Я не собираюсь себя раскрывать. Достаю из кармана телефон и читаю последние сообщения от Эсы.

Я первый, кто готов признать, что мой план далек от совершенства – как выяснилось, его тайминг не так точен, как я думал. Поэтому так важна моя роль в корректировке времени. Похоже, мне придется в чем-то ускоряться, а в чем-то притормаживать. Однако сообщения от Эсы дают надежду, что все не так плохо. Погрешность моего графика укладывается в минуты.

Туукка выходит на край двора. Я не знаком во всех подробностях с технологией кражи лошадей, но полагаю, что это весьма трудоемкий процесс, сопровождающийся многими логистическими проблемами. Поэтому пока остаюсь на своем наблюдательном посту. Время у меня еще есть.

Туукка направляется к конюшне, чем подтверждает мои предположения. Доходит до угла и продолжает путь вдоль стены, пока не добирается до главного входа. Здесь он останавливается, оглядывается назад, потом смотрит в направлении жилого дома. Наконец, открывает дверь и проскальзывает внутрь. Дверь закрывается, и дальше следует трогательная сцена встречи Туукки с любимой лошадью. Впрочем, это лишь моя фантазия.

Снова смотрю в телефон – минуту, две – и под покровом темноты иду к дому. Мне удается беспрепятственно проделать этот путь. Затем я пытаюсь слепить из сухого морозного снега снежок. Разумеется, у меня ничего не получается. Отступаю к соснам, поднимаю упавшую ветку – теперь у меня есть короткая палка. Жду дальше.

Наконец слышу с дороги звук машины. Звук двигателя такой, какой нужно, – если судить по нему, автомобиль едет быстро. Я догадываюсь, что это за машина, и узнал бы ее где угодно по манере езды, частым разгонам и торможениям. Действую по плану: бросаю палку в окно дома. Удар получается гораздо сильнее, чем я предполагал. Кажется, от него содрогнулся весь дом. Грохот должен разбудить того, кто в сгустившихся сумерках дремлет в доме. Во всяком случае я на это рассчитываю.

Я не свожу глаз с окна. Любой человек пойдет посмотреть в окно, со стороны которого раздался удар, – простая логика. Это часть моего плана, позволяющая выиграть время для реализации следующего этапа. Но в окне никто не появляется. А вот шум автомобиля меняется: сначала звучит тише, потом водитель газует. Машина стремительно приближается. Я пытаюсь быстро сообразить, в чем я допустил ошибку.

Тот факт, что машина Эльсы стоит во дворе, должен означать, что и Эльса дома. «А если Эльса дома, – задаю я себе вопрос, – то почему она не выглядывает в окно?»

Во двор влетает и резко тормозит белый «БМВ». Из машины выскакивают Ластумяки и Салми, на ходу доставая из-под пуховиков пистолеты. Они бросаются к конюшне, где внутри загорается свет.

В следующий момент я понимаю, почему Эльса не выглянула в окно.

Дверь в доме распахивается. На пороге стоит Эльса. В руках у нее предмет, в котором нетрудно узнать охотничье ружье.

Я поворачиваюсь и бросаюсь прочь.

За долю секунды я успеваю понять, что все мои расчеты рухнули и теперь мне придется импровизировать. Моя первоначальная идея использовать разговор Ластумяки, Салми и Эльсы для доказательства их преступной связи идет прахом, и это самое плохое. Я надеялся, что такая беседа состоится, едва в лапы этой троице попадется конокрад и убийца Туукка – он же козел отпущения.

Однако ничего подобного не произошло.

Значит, произойдет что-то другое.

Ластумяки и Салми подходят к воротам конюшни и толкают их, но безуспешно – ворота заперты. Конечно, Туукка закрылся изнутри. Ход мыслей Эльсы понять несложно, когда она видит в конюшне яркий свет, хотя она сама его недавно погасила, а ненавистные ей вооруженные полицейские-вымогатели выламывают двери в конюшню, ее святая святых.

Раздается крик Эльсы.

– Конокрады! Ворюги! – Я никогда еще не слышал таких диких и страшных воплей. – Прочь от моей лошади!

Грохот дробовика.

Белый «БМВ» как будто взрывается; во всяком случае из окон летит фонтан осколков. Полицейские плюхаются животом на землю и почти одновременно начинают палить в сторону дома. Эльса снова стреляет и кричит. Ластумяки и Салми стреляют и кричат.

Стреляют и кричат все, кроме меня; лично я улепетываю с такой скоростью, с какой не бегал никогда в жизни, и даже глубокий снег под ногами мне не помеха.

Мне приходится сделать небольшой крюк, чтобы укрыться за домом. Дальше идет плавный уклон к ельнику, из которого я вышел, но от его надежного укрытия меня все еще отделяет сотня метров. Наконец я ныряю в свои елочки.

То, что я слышу, не оставляет сомнений: Эльса умеет обращаться с дробовиком. Выстрелы звучат один за другим, через краткие промежутки, необходимые для перезарядки оружия. Крики не стихают ни на секунду. По сравнению с пушечной канонадой, производимой ружьем Эльсы, пистолеты Ластумяки и Салми издают пронзительный визг.

Свет в конюшне по-прежнему ярко горит – я вижу ее окна в просвет между еловыми ветками. Низко пригибаясь к земле, я устремляюсь вперед. Досконально разработанного плана у меня больше нет, с ним случилось примерно то же, что и со спортивной машиной моложавых полицейских. Я слышу, как Эльса продолжает лупить по автомобилю Ластумяки и Салми, и делаю вывод, что полицейские все еще принимают освежающие ванны, глубоко закопавшись в снег.

Наконец я добегаю до нужного мне места, и снова ныряю под еловые лапы. Одновременно я слышу шум подъезжающей машины и вижу вдали какие-то синие всполохи, а ближе ко мне – торец здания конюшни и распахнутую дверь.

– Полиция, – раздается знакомый голос. – Бросай оружие!

Пистолетные выстрелы прекращаются практически сразу. Судя по всему, пистолеты падают туда же, где лежат их владельцы, – в снег.

Однако Эльса со своей базукой и не думает сдаваться.

Она орет и продолжает стрелять.

Осмала повторяет свое требование и настойчиво предлагает Эльсе перестать вопить. Эльса что-то кричит в ответ, и снова грохочет дробовик.

– Ну все, хватит. Возьмите себя в руки, – говорит Осмала. – Сейчас разберемся, что тут происходит.

Его голос, усиленный громкоговорителем, невозмутимо спокоен. Осмала, как всегда, уверен в себе. Скорее всего, именно это укрощает Эльсу. Хотя, может быть, причина в целой волне синих сполохов, которые движутся в сторону фермы. Слышен рев приближающихся автомобилей.

Атмосфера сельского зимнего вечера заметно меняется, едва стихают ружейная и пистолетная пальба и истеричные вопли.

Я молча благодарю Осмалу. Он сделал все так, как я рассчитывал, полностью, на сто процентов. Но одновременно меня посещает мысль, что он единственный, кто действовал по моему плану.

Я слышу, как подъезжают машины, водители заглушают двигатели, хлопают дверцы. До меня доносятся громкие мужские и женские голоса; они отдают приказы, задают вопросы, предупреждают об ответственности. Даже не видя происходящее своими глазами, я понимаю, что во дворе проходят задержания, обыск задержанных, осмотр территории. Скоро они доберутся и до меня. Пора отсюда сваливать.

Но прежде все-таки надо кое в чем убедиться.

Осторожно подкрадываюсь к воротам конюшни и заглядываю внутрь. Людей здесь нет. Захожу. В конюшне сильно пахнет животными, навозом и сеном. В сочетании этих ароматов есть что-то уютное.

В стойлах стоят лошади, по стенам развешано снаряжение и упряжь.

Дверь одного стойла распахнута.

Лошади нет, как и всадника.

Они исчезли.

Я делаю то же самое.

Исчезаю.

Два месяца и восемнадцать дней спустя

Сквозь стекло мне греет спину весеннее солнышко, и еще больше тепла добавляет дружеская обстановка.

Я только что закончил разбираться с финансами и стою у окна на кухне у Танели. Настроение в Le Groupe Paris приподнятое, можно даже сказать, игривое. Отцы смеются и, перекрикивая друг друга, заказывают, кому какой кофе сварить, силятся сказать что-нибудь по-французски, похлопывают меня по плечам и звонко бьют друг друга по ладоням. Причина веселья, разумеется, в том, что вторая школьная ярмарка прошла даже с большим успехом, чем первая.

То, чего мы вместе добились, удивительно, просто невероятно. Такое действительно бывает, как выразился Танели при нашей первой встрече, once in a lifetime, и теперь мы крепко спаянное, дружное сообщество отцов, вдохновленных общей идеей. Мне нравится быть его частью. Это третья моя семья, в которую я удостоился – да, именно удостоился – быть принятым этой зимой, и я признаю, что ошибался в своем скептическом отношении к папашам одноклассников Туули. И к поездке в Париж тоже.

Это, однако, не означает, что я перестал быть страховым математиком. Тут ничего не меняется, и я до конца своих дней останусь педантом актуарием.

Поэтому я не забываю о предстоящей мне встрече.

Я сообщаю отцам, что должен уйти, и все меня разве что не обнимают, как у нас в парке на еженедельных собраниях. Перебрасываюсь парой слов с Танели, и, пока тот управляется со своей космической кофеваркой, нажимая на кнопки, дергая за рычаги и протягивая очередному папаше чашку кофе, который раз от раза получается у него все лучше, мы договариваемся о дате следующего совещания по подготовке к поездке. Прощаясь с Сами, говорю ему, что готов присоединиться к группе отцов, намеренных заняться городским ориентированием. Это довольно сложный вид спорта, но я уверен, что смогу внести вклад в общее дело, особенно, в командных соревнованиях. Не вижу необходимости объяснять Сами, что я привык быстро перемещаться в условиях сильного стресса и накопил определенный опыт в нахождении неочевидных на первый взгляд маршрутов. Сами с радостью добавляет меня в новую группу в Вотсапе. Если раньше мой телефон дни напролет лежал без всякой пользы на столике у кровати, то теперь он заполнен сообщениями, на которые, как я заметил, мне доставляет удовольствие отвечать.

На улице меня в первый момент буквально ослепляет солнце. Воздух еще прохладный, но в нем уже чувствуется весна, предвестник добрых перемен.

Это, конечно, приятно, хотя не очень помогает мне побороть тревожность. Дело в том, что я понятия не имею, что будет со мной завтра. Я не уверен ни в чем и ни в ком, кроме Осмалы и его компактного электромобиля.

Пентти Осмала, старший следователь подразделения полиции Хельсинки по борьбе с организованной преступностью и экономическими преступлениями, одет, как обычно, независимо от погоды и времени года. По его лицу, непроницаемому, как у каменного изваяния с острова Пасхи, никогда нельзя узнать, о чем он думает. Вот и сейчас я даже не пытаюсь угадать, зачем он меня позвал. Конечно, у меня есть некоторые предположения, хотя мы не виделись с самого января.

– Прокатимся? – говорит он, когда я подхожу к машине. – По случаю весенней погоды.

Стиль его общения, как и стиль гардероба, тоже не меняется. Мне слабо верится, что его искренне интересует мое желание проехаться с ним на машине, как и то, что цель нашей встречи ограничивается намерением вместе порадоваться весне и солнечному деньку. Но у меня нет выбора, и я просто говорю, что это прекрасное предложение, после чего я огибаю машину и сажусь на пассажирское сиденье.

– Буду откровенен, – начинает он, как только мы трогаемся с места, – у меня масса срочных дел. И я с удовольствием отложил бы нашу встречу.

Как я уже отмечал, я все еще страховой математик. Я не могу не рассчитывать вероятности. И, хотя интонации Осмалы никогда не выдают его мыслей, я думаю, что принял верное решение, когда предложил Осмале встретиться без Лауры и Туули и не у себя в парке. Я хочу защитить обе свои семьи.

Осмала управляет автомобилем удивительно легко. В его манере держать руль есть что-то особенное; так же необычно выглядят его туфли, больше похожие на балетные пуанты. Машина скользит вперед мягко и плавно, но я понимаю, что мы не просто катаемся, а едем в какое-то мне пока не известное место. Возможно, этим объясняется, что я смотрю по сторонам с некоторой тоской, как будто вижу проплывающий мимо район Херттониеми в последний раз.

Мы подъезжаем к кольцевой развязке, делаем четверть круга и сворачиваем в сторону города.

– Мне пришлось, как говорится, связать между собой немало ниточек, – произносит Осмала, – хотя я не люблю прибегать к этому штампу. Он больше подходит для сыщиков-любителей. А мы с вами не любители, а профессионалы. Я в данном случае выступаю в качестве полицейского, а вы… в качестве владельца парка приключений и актуария.

– Именно так, – соглашаюсь я.

Потом мы довольно долго молчим. Осмала перестраивается с одной полосы на другую; когда мы останавливаемся на светофоре, проверяет свой телефон и читает сообщение, не без удовлетворения бросает: «Ну вот» и продолжает движение с прежними плавностью и ловкостью.

Мы почти у цели, когда я начинаю догадываться, куда мы направляемся. Естественно, я не делюсь своими предположениями с Осмалой. Это настолько удивительно, что, пока мы не зарулили на парковку, я все еще пребывал в сомнениях. Парковка почти пуста. Осмала подъезжает прямо к главному входу и выключает электродвигатель. Гул в машине стихает. Мы сидим и ждем.

– Сейчас охранник откроет дверь, – поясняет Осмала. – По дороге я получил от него сообщение. Должен признаться, я волнуюсь.

Я не говорю, что разделяю его чувства, хотя так оно и есть. Нервничает Осмала или нет, внешне у него это никак не проявляется; он одинаково бесстрастным голосом рассуждает о погоде и отдает приказы преступнику, палящему в белый свет из дробовика. Но вот появляется охранник, и мы выбираемся из машины.

– Что-то мне подсказывает… – Осмала на мгновение замирает, когда мы захлопываем за собой дверцы автомобиля, – Что сейчас мы увидим ту самую точку, которая венчает букву «i».

Осмала уверяет охранника, что мы справимся сами, благодарит его, и тот, позвякивая связкой ключей на поясе, исчезает за темно-зеленой стальной дверью в боковой стене здания. Сегодня суббота, в бизнес-центре тихо, и даже лифты не напоминают о себе громкими сигналами.

Это, безусловно, способствует спокойному созерцанию искусства.

Работа Лауры Хеланто предстает во всем своем великолепии. Никто не бежит мимо, не загораживает обзор, никто не толкается – никаких помех. Можно позволить искусству увлечь тебя и захватить. Подтверждение своим ощущениям я нахожу в том, как ведет себя Осмала – он вздыхает, наклоняет голову то влево, то вправо, встает в пол-оборота, делает осторожный шаг вперед и назад, кивает сам себе – на все это уходит в общей сложности минут пятнадцать. Я ничего не имею против тишины, особенно когда она сопровождает восхищенный осмотр произведений Лауры Хеланто. Но сейчас меня гнетет неопределенность.

– Да, – наконец говорит Осмала и поворачивается на своих итальянских каблуках. – Долгое ожидание стоило того.

Мы находимся почти в самом центре зала, насколько я могу судить без проведения точных замеров, и смотрим друг другу в глаза.

– Я даже немного отложил свой выход на пенсию, – продолжает Осмала.

Не хочу изображать удивление и восклицать, что не могу в это поверить, потому что Осмала выглядит слишком молодо. Это было бы неправдой.

– Хотя, конечно, есть у нас люди, которые многое делали, чтобы избавиться от меня, – говорит Осмала. – В первую очередь, Ластумяки и Салми. Сейчас мы знаем почему. Они давно занимались тем, в чем я их подозревал, и не только. Просто я не обладал достаточной свободой маневра, чтобы с ними разобраться. Теперь другое дело. Да и Эльса Хяюринен разговорилась. Похоже, эта парочка ей тоже стала поперек горла. Я ее понимаю. Сам начинаю нервничать, стоит их вспомнить.

Осмала выдерживает небольшую паузу. Он выглядит взволнованным не больше, чем гранитная скала или старая проселочная дорога.

– В любом случае самое время поблагодарить вас, – произносит он. – Я не собираюсь допытываться, как вам удалось вынудить их раскрыть себя в нужном месте и в нужное время, хотя у меня есть кое-какие предположения.

Где-то внутри меня пробегает быстрая холодная дрожь.

– Подозреваю, что тут не обошлось без математики, – продолжает Осмала.

Я открываю рот, но не успеваю ничего сказать.

– Я так и думал, – кивает он, – поэтому и вызвал вас на этот разговор. Мы все обладаем, я бы сказал, базовыми знаниями, но есть вещи, которые не имеет смысла объяснять тому, кто все равно ничего не поймет. Бесполезно растолковывать сложное уравнение человеку, который не может сложить два и два, верно?

Я снова открываю рот, но опять не успеваю произнести ни слова.

– И в знак благодарности, – добавляет Осмала, – я возьму на себя смелость пообещать вам, что мой преемник не станет интересоваться вашей ролью в этой истории с лошадью…

– Я не…

– И пропавшим всадником, – продолжает Осмала, будто не заметив моей попытки ему возразить. – Пожалуй, я скажу так: мы знаем, кого искать и почему, и найдем обоих – и лошадь, и всадника. Или мой преемник найдет. Без вашей помощи. Математической или любой другой. Но больше – никогда! Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

Думаю, что понимаю. Я говорю это вслух. Осмала, кажется, доволен моим ответом. Он снова принимается рассматривать стены и не отрывается от этого занятия тридцать одну минуту.

Обратная поездка в Херттониеми уже не вызывает у меня неприятных чувств. Осмала делится своими планами. В понедельник, в первый день его выхода на пенсию, они с женой собираются отправиться в Италию на экскурсию по музеям.

– Наверное, я поселюсь в галерее Уффици, – говорит Осмала.

Но до тех пор ему нужно закончить отчет о завершении предварительного следствия. Когда мы пересекаем мост Кулосаари, освещенный ярким весенним солнцем, Осмала интересуется, не желаю ли я добавить еще что-нибудь существенное для дела. Но по его голосу я понимаю, что он вряд ли испытывает недостаток информации, тем более что свой вопрос он задал, когда мы практически приехали.

Он останавливает машину прямо перед моим подъездом, хотя я и не говорил ему свой адрес. Мы смотрим друг на друга.

– Еще увидимся, – говорит Осмала и, прежде чем я успеваю ответить, продолжает: – Потому что, как я полагаю, художница Хеланто, какими бы восхитительными ни были ее работы, еще только в начале своей творческой карьеры. Я буду за ней внимательно следить.

И после краткой паузы добавляет:

– Как поклонник ее таланта.

Осмала не улыбается, но мне кажется, его суровое лицо излучает тепло.

– И вам желаю того же… – говорит он. – Цените то прекрасное, что рядом с нами.

Отвечаю, что для меня нет ничего важнее в жизни. Благодарю его за поездку и выхожу из машины.

Открывая дверь подъезда, еще раз оглядываюсь назад.

Кажется, маленький электромобиль все время ведет в сторону из-за веса его водителя. Разумеется, я никогда не скажу этого вслух, тем более Осмале. Как бы странно это ни звучало, он тоже стал мне кем-то вроде члена семьи. Мысленно я желаю ему приятной жизни на пенсии и удовольствия от всех возможных видов искусства.

Когда я поднимаюсь по лестнице, в моей голове мелькают эпизоды из прошлого.

Вот адвокат вручает мне документы и сообщает о смерти брата и о том, что я унаследовал парк приключений. Вот мой первый день в парке и враждебный прием со стороны его сотрудников, которые теперь превратились в настоящих друзей – мушкетеров, стоящих за меня горой, и все мы стали одной большой семьей. Парк «Заходи, здесь весело!», преодолев все трудности, процветает и на равных конкурирует с едва не разорившимся «Сальто-мортале», новые владельцы которого установили разумные цены и честно состязаются с нами, что идет на благо всей индустрии парков приключений. Да, я вижу мысленным взором и трупы – под куриными окорочками в морозильной камере кафе, в крокодиле из зеленого пластика, в черноте замерзающего озера, на удаляющемся от меня снегоходе… Но я по-прежнему не знаю, мог ли в тех ситуациях действовать по-другому. Впрочем…

Мне хорошо известно, почему я поступил так, а не иначе.

Я дохожу до нужной мне лестничной площадки. Путь к этой двери оказался для меня гораздо длиннее, чем от Северного Хельсинки до Восточного, от бюджетного района Каннельмяки до функционального Херттониеми. Это путешествие составило смысл всей моей жизни вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня я понимаю, что тогда соединились две вещи, которые я считал несовместимыми. И теперь в моих руках ключ к целому миру.

Счастье там, где соединяются математика и любовь.

Я открываю дверь и вхожу.

Снимаю обувь и куртку и направляюсь прямиком в залитую весенним солнцем кухню, наполненную сводящим с ума ароматом только что вынутого из духовки картофеля с чесноком. Я за несколько метров чувствую тепло, исходящее от жаркого. Но это ничто по сравнению с тем, что ждет меня дальше. Я целую Лауру, потом еще раз, крепко ее обнимаю и долго не отпускаю. Потом смотрю в ее зеленовато-серые глаза.

– Все хорошо? – спрашивает Лаура, хотя, похоже, она уже знает ответ.

Я понимаю это по улыбке и знакомому мне мудрому взгляду.

– Все хорошо, – киваю я.

Я даже не спрашиваю, знает ли она, что я только что встречался с Осмалой. Вместо этого рассказываю ей, как высоко ценит Осмала ее художественный талант. И я совершенно с ним солидарен. Я не скрываю огромного облегчения, поскольку наконец разрешились многие проблемы, но больше всего на свете радует меня то, что наше с ней приключение еще в самом начале.

Наше общее приключение.

Мы всегда будем вместе.

Об авторе

Антти Туомайнен (р. 1971) – один из самых известных современных писателей Финляндии. Пресса называет его «королем хельсинкского нуара». Автор нескольких популярных во всем мире бестселлеров, его книги изданы в 30 странах. Лауреат премии Petrona за лучший скандинавский криминальный роман.

ТРИЛОГИЯ «ФАКТОР КРОЛИКА»

Примечания

1

Отцовский клуб (англ.).

2

Игра продолжается (англ.).

3

Единственный раз в жизни (англ.).

4

Продолжай накачивать мышцы (англ.).

5

«Автоматика для установки компонентов» (англ.).

6

CIA (Central Intelligence Agency) – ЦРУ (Центральное разведывательное управление) (англ.).

7

Плыви по течению (англ.).

8

??????????

9

Джордж Смит Паттон-младший (1885–1945) – генерал американского штаба времен Второй мировой войны.

10

«Команда вязальщиков спицами и крючком» (англ.).

11

Здесь: «Скоро в Париж!» (англ.).

Content

Антти Туомайнен
Теория бобра

Сейчас

Девятью днями раньше

1

2

4

5

6

Сейчас

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Два месяца и восемнадцать дней спустя

Об авторе

Примечания