Луиза Мэй Олкотт

Роза и ее братья

Louisa May Alcott

1832–1888

EIGHT COUSINS

Перевод с английского Александры Глебовской

© А. В. Глебовская, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Азбука®

Предисловие

Автор прекрасно сознает все недостатки этой скромной истории, многие из которых представляются неизбежными, поскольку в свет она выходила отдельными выпусками. Однако, памятуя, что эксперимент дядюшки Алека ставился, чтобы порадовать детишек, а не чтобы предложить старшему поколению толковые методы воспитания, автор склонна полагать, что друзья кузины и кузенов не обратят на эти недочеты особого внимания, она же постарается все исправить во втором томе, где будет предпринята попытка показать Розу в цвету.

Л. М. О.

Глава первая

Две девочки

Роза сидела в одиночестве в просторной парадной гостиной, носовой платочек разложен, чтобы поймать первую капельку, – она погрузилась в размышления о своих невзгодах, так что слезы вот-вот хлынут рекой. В эту комнату она ушла, потому что здесь несчастье переживалось немного легче: полутьма, тишина, старинная мебель, тяжелые шторы, на стенах портреты величавых пожилых джентльменов в париках, остроносых дам в пышных капорах и замерших детишек в маленьких фраках или отрезных платьицах. Отличное место, чтобы погоревать, а весенний дождь, время от времени начинавший стучать в окно, будто бы всхлипывал: «Давай же поплачем вместе».

У Розы были все основания для печали: она давно лишилась матери, а недавно еще и отца, единственным ее пристанищем был теперь дом двоюродных бабушек. Она провела у них всего лишь неделю, и хотя славные пожилые дамы делали все, чтобы ее порадовать, получалось у них это скверно, потому что Роза не походила ни на одного ребенка из тех, что им доводилось привечать раньше, и у них складывалось впечатление, что им поручили заботу о впавшей в тоску бабочке.

Розе предоставили полную свободу, и день-другой она забавлялась тем, что лазила по всем укромным уголкам огромного старинного поместья, где тут и там попадались петлистые закоулки, очаровательные комнатки и таинственные коридоры. В самых неожиданных местах обнаруживались окна, над садом нависали романтические балкончики, а в длинном зале на верхнем этаже красовались диковинки со всего мира; дело в том, что в роду у Кэмпбеллов было много поколений капитанов дальнего плавания.

Бабушка Изобилия (она же Биби) даже позволила Розе порыться в тайнике с пряностями у себя в буфете – там было полно «лакомств», которые так любят дети; но Розу совсем не прельстили эти изысканные искушения; когда и этот план провалился, у бабушки Биби окончательно опустились руки.

Мягкосердечная бабушка Мира испробовала всевозможные виды изящного рукоделия и решила нашить кукле туалетов, перед которыми не устояла бы и девочка постарше. Но Розу совсем не занимали шляпки из розового атласа и крошечные чулочки, хотя она послушно сидела за шитьем, пока бабушка не заметила, что она утирает слезы подолом очередного подвенечного платья, – и это открытие положило конец упражнениям с иголкой и ниткой.

Тогда старые дамы решили, что одна голова – хорошо, а две лучше, и совместно подыскали по соседству идеальное дитя, а потом пригласили его прийти поиграть с их внучкой. Но Ариадна Блиш стала самым сокрушительным их провалом: Роза видеть ее не желала и даже заявила, что это не девочка, а восковая кукла: хочется ее ущипнуть и проверить, взвизгнет или нет. Тогда чопорную маленькую Ариадну отправили восвояси, а бабушки, обессилев, на день-другой предоставили Розу самой себе.

Из-за холода и дурной погоды Розе пришлось сидеть дома, и она почти не выходила из библиотеки, куда сложили книги ее отца. Она много читала, немного плакала, а в голове у нее роились те яркие и невинные грезы, которые приносят утешение и радость всем детям, одаренным недюжинным воображением. Такое времяпрепровождение устраивало ее больше любого другого, однако его нельзя было назвать здоровым: Роза стала бледной и вялой, взгляд потускнел, хотя бабушка Изобилия так усердно пичкала ее железом, что едва не превратила в кухонную плиту, а бабушка Мира ласкала ее, точно пуделя.

В свете всего этого бедные бабушки вновь пораскинули мозгами и решили пойти ва-банк, хотя и сомневались в успехе своего предприятия. Розе они ничего не сказали о том, что замыслили на середину субботнего дня, напротив, оставили ее в покое до того самого момента, когда пришло время предъявить грандиозный сюрприз; им и в голову не приходило, что этого странного ребенка можно порадовать совершенно неожиданными вещами.

Роза не успела выжать из себя ни единой слезинки – тишину нарушил какой-то звук, и она тотчас навострила ушки. Речь шла всего лишь о негромком птичьем щебете, вот только птичка оказалась необычайно одаренная, потому что тихое щебетанье почти сразу сменилось оживленным посвистываньем, за ним последовали трель, воркование, чириканье, а потом все эти нотки слились в музыкальное единство, как будто птичка залилась смехом. Засмеялась и Роза и, позабыв о своих горестях, вскочила.

– Пересмешник! – воскликнула она с восторгом. – Но где он?

Она пробежала по длинному залу, выглянула в обе двери, но не обнаружила там никого пернатого, за исключением измызганных цыплят под лопухами. Роза вслушалась: похоже, звук все-таки шел из дома. Она помчалась дальше, крайне возбужденная этой охотой; переменчивая песня привела ее к двери буфетной.

– Она там? Как забавно! – воскликнула Роза.

Однако в буфетной никакой птички не оказалось, лишь ласточки сливались в вечном поцелуе на кантонском фарфоре, расставленном по полкам. Тут лицо Розы озарилось радостью, она тихонько отодвинула панель на стене и заглянула в кухню. Музыка мгновенно смолкла, и Роза увидела всего лишь девочку в синем переднике, которая отмывала очаг. Порассматривав ее с минуту, Роза решительно осведомилась:

– Ты слышала пересмешника?

– Я бы его скорее назвала мурисмешником, – ответила девочка, подняв голову, и ее черные глаза сверкнули.

– А куда он улетел?

– Он здесь.

– Где?

– У меня в горле. Хотите послушать?

– Еще как! Давай я зайду. – И Роза влезла через отверстие в стене на широкую кухонную полку – она была слишком возбуждена и озадачена, чтобы бежать к двери.

Девочка вытерла руки, встала, скрестив ноги, на островке ковра, окруженного целым морем мыльных пузырей, и из ее горлышка полились трели ласточки, посвист малиновки, стрекотание сойки, щебет дрозда, воркование лесного голубя и множество других знакомых мелодий – и все они, как и раньше, завершились пронзительной арией боболинка, который поет, покачиваясь на стебле луговой травы, в погожий июньский день.

Роза от изумления едва не свалилась с полки, а когда короткий концерт завершился, она восторженно захлопала в ладоши:

– Ах, как изумительно! А кто тебя такому научил?

– Птицы, – ответила, улыбнувшись, девочка и снова взялась за работу.

– Просто невероятно мило! Я тоже умею петь, но совсем не так прекрасно. А как, скажи, пожалуйста, тебя зовут?

– Фиби Мур.

– А, так вот почему ты называешь себя мурисмешником! – хихикнула Роза, а потом добавила, с интересом разглядывая мазки мыльного раствора на кирпичах: – А можно, я останусь и посмотрю, как ты работаешь? В гостиной очень тоскливо.

– Ну, давайте, если хочется, – ответила Фиби, умелым движением отжимая тряпку – Розу это очень впечатлило.

– Весело, наверное, плескаться в воде и разводить в ней мыло. Я б с удовольствием попробовала, но, боюсь, бабушке это не понравится, – сказала Роза, которую очень увлекло это занятие.

– Вы быстро устанете, так что не пачкайтесь, просто смотрите.

– Ты, наверное, много помогаешь своей маме.

– Нет у меня никого из родни.

– Да? А где же ты тогда живешь?

– Надеюсь, что буду жить здесь. Дебби нужна помощница, вот меня и взяли на неделю на испытание.

– Хорошо бы ты у нас осталась! Тут так скучно, – сказала Роза, успевшая проникнуться самыми лучшими чувствами к этой девочке, которая поет, как птица и работает, как взрослая.

– Да, хорошо бы; мне уже пятнадцать лет, я достаточно взрослая, чтобы на себя зарабатывать. А вы ведь сюда ненадолго приехали? – спросила Фиби, разглядывая свою гостью и пытаясь понять, о какой скуке может идти речь, если у тебя есть шелковое платьице, фартучек весь в рюшах, миленький медальончик и бархатная повязка на волосах.

– Я тут пробуду до приезда дяди. Он теперь мой опекун, я не знаю, как он со мной поступит. А у тебя есть опекун?

– Ну да, скажете тоже! Меня младенцем оставили на ступеньках работного дома, но я приглянулась мисс Роджерс, и она взяла меня к себе. Но ее больше нет, придется мне жить своим умом.

– Как интересно! Ты прямо как Арабелла Монтгомери из «Цыганочки»[1]. Ты читала эту милую книжку? – спросила Роза, которая очень любила истории про найденышей и перечитала их целую кучу.

– Нет у меня книг, чтобы читать, а если выдастся свободная минутка, я бегу в лес; там люблю отдыхать, а не за всякими историями, – ответила Фиби, закончив одно дело и принимаясь за другое.

Роза смотрела, как она достает большую миску с фасолью, которую нужно перебрать, и гадала, каково это – жизнь в труде и без развлечений. Но тут Фиби, видимо, решила, что настал ее черед задавать вопросы, и не без зависти поинтересовалась:

– Вы ведь, наверное, много учились в школе, да?

– Ой, и не говори! Почти год провела в пансионе, и все эти уроки меня едва не доконали. Чем больше я выполняла заданий, тем больше мисс Властер давала мне новых, и мне там было так плохо, что я чуть глаза себе не выплакала. А вот папа никогда не заставлял делать ничего трудного, и с ним заниматься было так приятно, что я даже полюбила учебу. Ах, как мы были счастливы, как любили друг друга! Но его больше нет, так что теперь я совсем одна.

Слезинка, которую раньше Розе так и не удалось выжать, теперь по собственной воле скатилась по щеке, а за ней и вторая – они смогли рассказать историю любви и горя куда красноречивее, чем любые слова.

Целую минуту в кухне стояла тишина, слышались лишь всхлипы маленькой сиротки и сочувственный перестук дождя по крыше. Фиби перестала пересыпать фасоль из одной миски в другую, и глаза ее наполнились жалостью: она разглядывала курчавую головку, склоненную на колени, и видела, что сердечко, бьющееся под миленьким медальоном, болит от утраты, а изящным фартучком вытирают горькие слезы – ей таких не доводилось проливать.

И ей почему-то милее показались собственное ее коленкоровое платьице и синий полосатый передник; зависть уступила место состраданию; если бы она решилась, она подошла бы к своей опечаленной гостье и крепко бы ее обняла.

Но Фиби подумала: а вдруг это сочтут неуместным, и бодрым голосом произнесла:

– Ну, вы вовсе не так уж одиноки, у вас столько родни, да еще все они такие умные и богатые. Дебби говорит, вас так уж балуют-разбалуют, потому что вы единственная девочка в семье.

В ответ на последние слова Фиби Роза невольно улыбнулась сквозь слезы и, оторвав от фартучка просветлевшее лицо, с комическим сокрушением произнесла:

– В этом одна из главных моих бед! У меня шесть бабушек и тетушек, каждая хочет забрать меня к себе, а я всех их плохо знаю. Папа называл этот дом Женовейником, и теперь я поняла почему.

Фиби тоже засмеялась, а потом ободряюще заметила:

– Его все так называют, и название очень правильное, потому что все миссис Кэмпбелл живут неподалеку и часто навещают пожилых дам.

– Бабушек-то все же можно терпеть, но у меня еще куча двоюродных братьев, и все они – противные мальчишки, я мальчишек вообще терпеть не могу! Некоторые в среду приезжали в гости, но я осталась в постели, а когда бабушка пришла позвать меня вниз, я залезла под одеяло и притворилась, что сплю. Рано или поздно придется с ними увидеться, но я так этого боюсь!

И Роза вздрогнула, потому что до того жила в уединении со своим больным отцом, ничего не знала про мальчишек и считала их страшной породой диких зверей.

– Да ну! Наверняка они вам понравятся. Я-то их иногда вижу, как они примчатся с Мыса – бывает, что на лодках, бывает, верхом. Если вам нравятся лодки и лошади, вам с ними будет весело.

– А вот и не нравятся! Лошадей я боюсь, на лодках меня укачивает, а мальчишек я ненавижу!

Бедняжка Роза заломила руки при мысли о своем страшном будущем. С одним из всех этих ужасов она еще как-нибудь бы справилась, но в совокупности они явно были ей не по силам, она даже призадумалась, не уехать ли поскорее назад в ненавистную школу.

Фиби расхохоталась в ответ, да так, что фасолины в миске заплясали, но потом попыталась утешить Розу, предложив разумный выход из положения:

– А может, дядя увезет вас в такое место, где нет мальчишек. Дебби говорит, он ужас какой добрый – когда приезжает, всегда привозит целые охапки подарков.

– Конечно, но в этом-то еще одна беда: я совсем не знаю дядюшку Алека. К нам он почти не приезжал, хотя часто присылал мне всякие чудные вещицы. А теперь я в его власти, и ничего мне с этим не поделать до достижения восемнадцати лет. А вдруг он мне совсем не понравится? Я очень из-за этого переживаю.

– Ну, я бы на вашем месте не переживала раньше времени, а радовалась жизни. Про себя точно могу сказать: уж я-то бы не стала кукситься, будь у меня родня, деньги и никаких других занятий, кроме как радоваться жизни… – начала было Фиби, но тут же прервалась, потому что снаружи поднялся такой кавардак, что обе девочки подскочили.

– Гром, – определила Фиби.

– Цирк! – воскликнула Роза, которая со своего возвышения заметила ярко раскрашенную повозку и нескольких пони с развевающимися хвостами и гривами.

Грохот стих, и девочки хотели было продолжить свою задушевную беседу, но тут вошла старенькая Дебби, сонная и сердитая, – она явно ложилась отдохнуть.

– Вас зовут в гостиную, мисс Роза.

– Кто-то приехал?

– Негоже маленьким девочкам задавать вопросы; гоже делать то, что им велено. – Вот и все, чего удалось от Дебби добиться.

– Будем надеяться, это не тетушка Сара: я всякий раз так пугаюсь, когда она начинает расспрашивать, не усилился ли у меня кашель, и стонать надо мной так, будто я вот-вот скончаюсь, – сказала Роза, которая собралась удалиться тем же путем, которым пришла, потому что отверстие, рассчитанное на блюда с пышной рождественской индейкой и пудингом, было достаточно велико для худенькой девочки.

– Погодите, увидите, кто приехал, – еще пожалеете, что это не тетушка Сара. И чтоб я больше не видела, что вы лазаете ко мне на кухню через эту дырку, – в котел посажу под крышку! – проворчала Дебби, которая считала своим долгом воспитывать всех встречных детей при каждом удобном случае.

Глава вторая

Клан

Роза со всей мыслимой поспешностью улизнула в буфетную и там, чтобы отвести душу, скорчила Дебби несколько рож; при этом она оправляла свой туалет и собиралась с духом. Покончив с этим, она тихонько прокралась по коридору и заглянула в гостиную. Никого, и тишина такая, что сразу ясно: общество собралось наверху. Тогда она решительно шагнула через полуоткрытую двустворчатую дверь наружу – и едва не ахнула от открывшегося ей там зрелища.

Семеро мальчишек выстроились в ряд: разного возраста и роста, все белобрысые и голубоглазые, все в шотландских костюмах; все они разом улыбнулись, кивнули и в один голос произнесли:

– Как жизнь, кузина?

Роза тихонько пискнула и начала дико озираться, готовая пуститься наутек, потому что у страха глаза велики и ей показалось, что в комнате целая орава мальчишек, а не семь. Но сбежать она не успела – самый высокий вышел из ряда и вежливо произнес:

– Не пугайся. Клан явился выразить тебе свое почтение; я – Арчи, Вождь Клана; к твоим услугам.

Он протянул ей руку, и Роза робко вложила свою ладошку в смуглую лапищу, которая тут же поглотила кусочек белизны, да так и не отпускала, пока Вождь не закончил свою речь.

– Мы при полном параде, как у нас и принято по торжественным случаям. Надеюсь, тебе понравилось. Давай расскажу, кто есть кто, оно так положено для порядка. Этот здоровый – Принц Чарли, сын тети Клары. Он у нее один, поэтому самого высшего качества. Вот этот старина – Мак, книжный червь, мы его Червем и прозвали для краткости. Вот этот красавчик – Денди Стив. Обрати особое внимание на его перчатки и прическу с хохолком. Они сыновья тети Джейн, и уверяю тебя, парочка что надо. Это Крысятки, мои братья Джорди и Уилл, а это Мелкий Джейми. Ну, ребята, давайте похвастайтесь хорошими манерами.

После этого распоряжения Розе, к величайшему ее испугу, протянули еще шесть рук – явно ожидая, что она все их пожмет. Для застенчивой девочки то был нелегкий миг; однако, вспомнив, что перед ней родственники, явившиеся ее поприветствовать, она попыталась ответить им по мере сил сердечно.

Когда торжественная церемония завершилась, весь Клан брызнул врассыпную, и обе комнаты, казалось, заполнились мальчишками. Роза поспешно вжалась в большое кресло – там она и сидела, разглядывая пришельцев и гадая, когда появится бабушка и ее спасет.

Памятуя, как положено себя вести воспитанным мужчинам, каждый из мальчишек не забывал, бродя по комнате, приостановиться перед ее креслом, бросить короткую фразу, получить еще более краткий ответ – после этого можно было облегченно вздохнуть и двигаться дальше.

Первым подошел Арчи и, перевесившись через спинку кресла, заметил отеческим тоном:

– Рад твоему приезду, кузина. Надеюсь, в Женовейнике тебе будет весело.

– Надеюсь.

Мак отбросил волосы, свисавшие на глаза, споткнулся о табуретку и без обиняков осведомился:

– А ты книги с собой привезла?

– Четыре полные коробки. Они в библиотеке.

Мак тут же испарился из комнаты, а Стив, встав в эффектную позу, подчеркивавшую элегантность его наряда, с любезной улыбкой произнес:

– Мы очень расстроились, что не смогли с тобой познакомиться в среду. Надеюсь, твоя простуда проходит.

– Да, благодарю. – Роза вспомнила, как спряталась под одеялом, и в уголках ее рта затеплилась легкая улыбка.

Сообразив, что сумел отличиться перед дамой, Стив зашагал прочь, выше прежнего задрав голову, а с другого конца комнаты прискакал Принц Чарли и произнес непринужденно:

– Маман просила передать тебе свой привет, она надеется, что ты поправишься и сможешь на следующей неделе приехать к нам на целый день. Тебе, такой маленькой, здесь, наверное, невыносимо скучно.

– Мне тринадцать с половиной лет, я просто с виду маленькая! – возмутилась Роза, забыв от гнева о смущении, – она очень гордилась тем, что возраст ее перевалил за десять.

– Прошу прощения, мэм; никогда бы не догадался. – И Чарли, хихикнув, ускакал прочь, довольный тем, что вывел тихую кузину из ступора.

Джорди и Уилл явились вдвоем, два крепыша одиннадцати и двенадцати лет, и, устремив на Розу свои круглые голубые глаза, выпалили каждый по вопросу, как будто пришли в тир, а она была мишенью:

– Ты привезла свою обезьянку?

– Нет, она умерла.

– А у тебя будет лодка?

– Надеюсь, нет.

Оба с военной четкостью выполнили команду: «Кругом!» – и зашагали прочь; после этого малыш Джейми с детской прямотой поинтересовался:

– А ты мне что-нибудь вкусное привезла?

– Да, кучу конфет, – ответила Роза, после чего Джейми вскарабкался к ней на колени, звучно чмокнул в щеку и заявил, что очень ее любит.

Розу его поступок сильно всполошил, потому что остальные тут же расхохотались; от смущения она поспешила обратиться к юному узурпатору с вопросом:

– А ты видел, что цирк приехал?

– Как? Когда? – тут же завопили, придя в сильнейшее волнение, все мальчишки.

– Перед самым вашим появлением. Ну, вернее, я подумала, что это цирк: красно-черная повозка, и такие маленькие пони, и…

Продолжить ей не удалось – дружный вопль заставил ее замолчать, а Арчи, подавив смех, попытался пояснить ей соль шутки:

– Это наша новая повозка и шетландские пони. Тебя теперь задразнят за этот цирк, кузина.

– Но их там было так много, и скакали они так быстро, и повозка такая красная… Роза – начала было растолковывать свою ошибку.

– Пошли, мы их тебе покажем! – воскликнул Принц.

Роза и глазом моргнуть не успела, а ее уже повлекли на конюшню и громогласно представили ей трех лохматых пони и новую разноцветную повозку.

Роза в этой части поместья еще не бывала и отнюдь не была уверена, что ей пристало здесь бывать, но на ее робкое «Бабушке это может не понравиться» ответом стал дружный вопль:

– Она нам велела тебя позабавить, а тут это куда проще, чем если торчать в доме!

– Я боюсь простудиться, я ведь не надела сак… – начала было Роза, которой и хотелось здесь остаться, и было очень неловко.

– Да не простудишься! Мы сейчас тебя закутаем! – выкрикнули мальчишки.

Один нацепил ей на голову свою шапочку, другой завязал на шее рукава курточки из грубой ткани, третий едва не задушил пледом, вытащенным из повозки, а четвертый распахнул дверцу стоявшего тут же старого ландо и торжественно возгласил:

– Прошу садиться, мэм! Устраивайтесь поудобнее, а мы вас повеселим.

Через минуту Роза уже восседала в экипаже, и ей действительно было очень весело, потому что мальчишки пошли плясать танец шотландских горцев, да с такой ловкостью и воодушевлением, что она захлопала в ладоши и даже засмеялась, как не смеялась уже много недель.

– Ну, как оно тебе, душечка? – поинтересовался Принц, подходя ближе; балет завершился – Принц был весь пунцовый и пыхтел.

– Изумительно! Я всего один раз в жизни была в театре, но там танцевали гораздо хуже. Какие же вы все талантливые! – восхитилась Роза, улыбаясь кузенам улыбкой королевы, расхваливающей своих подданных.

– Ну, верно, мы тут все молодцы, и дальше будет только лучше. Жаль, у нас волынки с собой нет, а то бы мы

Спели и сыграли

Славный наш мотив, —

ответил Чарли, явно польщенный ее похвалой.

– А я и не знала, что мы шотландцы; папа об этом никогда не упоминал, да и Шотландию вроде особо не любил, разве что просил меня петь старинные баллады, – сказала Роза, начиная осознавать, что Америка осталась где-то далеко позади.

– Мы и сами это выяснили недавно. Читали романы Вальтера Скотта и вдруг вспомнили, что наш дедушка был шотландцем. Вот мы и стали разузнавать разные семейные истории, обзавелись волынкой, надели килты – и теперь душою и телом преданы славе нашего Клана. Уже не первый день, и это ужасно весело. Родителям нравится, да и мне кажется, что у нас выходит очень недурно.

Арчи говорил, сидя на другой приступочке экипажа – остальные же влезли на передок и на козлы, чтобы отдохнуть и принять участие в беседе.

– Я Фиц-Джеймс, а он – Родрик Ду[2], мы как-нибудь покажем тебе бой на мечах. Отличная штука, уж ты мне поверь, – добавил Принц.

– Да, а еще слышала бы ты, как Стив играет на волынке. Она у него воет на совесть! – воскликнул с запяток Уилл, которому хотелось похвастаться всеми достижениями своего народа.

– А Мак у нас отлично отыскивает старинные истории, он нам показал, как нужно одеваться, а еще учит нас разным словам и песенкам, – вставил Джорди, решив похвалить отсутствующего Червя.

– А что делаете вы с Уиллом? – спросила Роза у Джейми, который сидел с ней рядом, явно решив не упускать ее из виду до получения обещанного угощения.

– А, ну я паж на побегушках, а Уилл и Джорди изображают войско, когда мы на марше, оленей, если у нас охота, и предателей, когда нужно кому-нибудь отрубить голову.

– Очень благородно с их стороны, – заметила Роза, и исполнители вторых ролей тихо засияли от гордости и тут же решили, что при первой же возможности изобразят Уолласа[3] и Монтроза[4], специально чтобы потешить кузину.

– Давайте сыграем в пятнашки! – предложил Принц, вскакивая и звучно хлопая Стиви по плечу.

Денди, забыв про свои перчатки, бросился его ловить, а остальные прыснули во все стороны, как будто твердо вознамерившись с максимальной поспешностью сломать себе шеи и вывихнуть все суставы.

Для Розы, только что покинувшей чопорный пансион, зрелище это отличалось изумительной новизной, и она, затаив дыхание от восторга, следила за шустрыми мальчишками, размышляя, что проделки их даже смешнее проделок Мопса, любимой ее умершей обезьянки.

Уилл как раз покрыл себя славой, спрыгнув вниз головой с высокого сеновала и при этом уцелев, но тут появилась Фиби с плащом, капюшоном и галошами, а также с распоряжением бабушки Изобилии, чтобы «мисс Роза немедленно шла домой».

– Хорошо, мы ее отведем! – откликнулся Чарли и отдал некий загадочный приказ, который был исполнен столь стремительно, что Роза даже не успела выбраться из экипажа: мальчишки ухватились за оглобли и с грохотом выкатили ее наружу, промчали по подъездной дорожке и подвезли к дверям дома с такими громкими воплями, что в окне верхнего этажа показались два капора, а Дебби, не сдержавшись, воскликнула с заднего крыльца:

– Ох уж эти сорванцы-негодники, уморят они нашу нежную бедолажку!

Впрочем, «нежной бедолажке» поездка, похоже, пошла только на пользу: радостная, разрумянившаяся и растрепанная, она взбежала по ступенькам, где ее ждали причитания бабушки Биби: та призывала внучку немедленно пойти к себе в комнату и прилечь.

– Ах, не надо, пожалуйста! Мы приехали выпить чая с кузиной, мы будем очень-очень послушными, только позвольте нам остаться, бабушка! – загомонили мальчишки, которым не только очень понравилась «кузина», но и не хотелось отказываться от чая, потому что имя тетушки Изобилии сполна отражало ее щедрость и гостеприимство.

– Ладно, душеньки, можно; только угомонитесь, дайте Розе войти и привести себя в порядок, а потом поглядим, что у нас найдется на ужин, – произнесла пожилая дама и засеменила прочь, сопровождаемая целым потоком указаний касательно грядущего пира:

– Мне варенья, бабушка!

– И побольше сливового пирога, пожалуйста!

– Попросите Дебби принести печеные груши!

– Я вам душу отдам за лимонный пирог, мадам!

– Пончики не забудьте! Розе они понравятся.

– И корзиночки она тоже наверняка любит.

Когда четверть часа спустя Роза вернулась вниз, тщательно пригладив волосы и надев самый нарядный фартучек, она обнаружила, что мальчишки слоняются по длинному залу; она остановилась на площадке лестницы, чтобы получше их рассмотреть, – до сих пор у нее не было возможности вглядеться в новообретенных кузенов.

Всех их отличало сильное семейное сходство, хотя у некоторых белокурые волосы были потемнее, чем у других, щеки у одних были розовыми, у других – смуглыми, а возраст их колебался между шестнадцатилетним Арчи и Джейми, на десять лет его младше. Особой красотой никто, кроме Принца, не блистал, но все они выглядели довольными и добродушными, так что Роза пришла к выводу, что мальчишки не так ужасны, как ей казалось раньше.

А еще Роза не могла не улыбнуться тому, что каждый из них занимался тем, что ему было больше всего по душе. Арчи и Чарли, явно крепко дружившие, ходили взад-вперед плечом к плечу, насвистывая «Красавчика Данди»[5]; Мак читал в уголочке, придвинув книгу к близоруким глазам; Денди поправлял прическу перед овальным зеркальцем в подставке для шляп; Джорди и Уилл изучали внутренний механизм часов с лунным циферблатом, а Джейми лежал на коврике у самой лестницы и дрыгал ногами, твердо решив истребовать у Розы конфеты, как только она появится.

Роза поняла намек и, не дожидаясь расспросов, высыпала ему на живот горсть засахаренных слив.

Джейми завопил от восторга, остальные оглянулись и невольно расплылись в улыбке, ибо родственница их, стоявшая на лестнице, с ее нежным застенчивым взглядом, блестящими волосами и улыбкой на лице, представляла собой дивное зрелище. Черный цвет платья напомнил им о ее утрате, и в мальчишеских сердцах вспыхнуло желание как можно лучше относиться к «нашей двоюродной сестре», у которой больше не было иного дома, кроме этого.

– Вон она, во всей своей красе! – воскликнул Стив, посылая Розе воздушный поцелуй.

– Идем, душа моя; ужин на столе, – подзадорил ее Принц.

– Я ее отведу. – И Арчи с большим достоинством предложил кузине руку – от этой чести Роза густо покраснела и ей захотелось снова убежать наверх.

Трапеза прошла весело, причем двое старших мальчиков немало прибавили ей оживления, постоянно изводя остальных загадочными намеками на некое интересное грядущее событие. Нечто умопомрачительное и превосходное, объявили они, однако пока суть события была покрыта мраком тайны.

– А я такое уже видел? – осведомился Джейми.

– Ты вряд ли вспомнишь, а вот Мак и Стив видели, и им очень понравилось, – ответил Арчи, после чего двое вышеупомянутых тут же на несколько минут утратили интерес к изумительным пончикам Дебби и принялись ломать голову.

– А с кем оно с первым произойдет? – осведомился Уилл, у которого рот был набит вареньем.

– Полагаю, что с бабушкой Биби.

– И когда оно с ней произойдет? – поинтересовался Джорди, подскакивая на стуле от нетерпения.

– В понедельник, точнее не скажу.

– Святые угодники! Да о чем болтает этот мальчишка? – воскликнула пожилая дама – перед ней стояла высокая ваза, откуда видно было лишь самый верхний бант на ее капоре.

– А бабушка тоже не знает? – послышался хор голосов.

– Нет, и в этом вся соль шутки, потому что ей страшно понравится.

– А какого оно цвета? – включилась в разговор Роза.

– Загорело-синего.

– А есть его можно? – осведомился Джейми.

– Некоторые считают, что да, но я бы не хотел даже пробовать, – ответил Чарли и так расхохотался, что расплескал чай.

– А кому оно принадлежит? – вставил Стив.

Арчи и Принц озадаченно уставились друг на друга, а потом Арчи ответил, причем глаза его блеснули так, что Чарли снова зашелся смехом:

– Дедушке Кэмпбеллу!

На этой головоломке они сдались, хотя Джейми и не преминул сообщить Розе, что он вряд ли доживет до понедельника, если останется в неведении о том, что же это за удивительная вещь.

Вскоре после ужина Клан отправился восвояси, распевая «Все синие чепчики там, за границей» в полную мощь своих голосов.

– Ну, душенька, как тебе понравились кузены? – спросила бабушка Биби, когда хвостик последнего пони скрылся за углом и тарарам прекратился.

– Они недурны, мадам, но Фиби мне нравится больше.

Услышав этот ответ, бабушка сокрушенно всплеснула руками и засеменила прочь – поведать сестрице Мире, что лично ей никогда не понять это дитя и какое счастье, что Алек вот-вот приедет и снимет с них непосильное бремя.

Утомившись за этот непривычно суматошный день, Роза свернулась клубочком в уголке дивана – передохнуть и подумать о великой тайне; она и помыслить не могла, что разгадает ее самой первой.

За размышлениями она заснула, ей приснилось, что она опять дома, в своей кроватке. Она вроде как очнулась ото сна и увидела, что над нею склонился папа, услышала его слова: «Милая моя Розочка», на что она ответила: «Да, папа», а потом почувствовала, как он подхватил ее на руки и нежно поцеловал. Сон оказался таким дивным, таким правдоподобным, что Роза проснулась, вскрикнув от радости, – и обнаружила, что ее держит на руках смуглокожий бородач, прижимает к себе и шепчет – а голос его оказался так похож на папин, что она невольно прильнула к его груди:

– Ну-ну, девочка моя маленькая, я твой дядя Алек.

Глава третья

Дядюшки

Проснувшись поутру, Роза долго не могла сообразить, приснилось ей вчерашнее или случилось на самом деле. Она выскочила из кровати и оделась, хотя до обычного времени ее подъема еще оставался целый час, но ей было не усидеть на месте, страшно хотелось спуститься вниз и посмотреть, стоят ли там в прихожей большой саквояж и несколько сундуков. Она вроде бы помнила, как запиналась о них по дороге к себе в спальню – бабушки отправили ее спать точно в назначенный час, потому что хотели заполучить любимого племянника в полное свое распоряжение.

Солнце светило вовсю, поэтому Роза открыла окно, впуская в комнату теплый майский воздух и морскую свежесть. Она перевесилась через перила своего балкончика, глядя, как птичке, которая рано встает, Бог червячка подает, гадая, понравится ли ей дядя Алек, – и тут вдруг увидела, как какой-то мужчина перепрыгнул через ограду сада и зашагал, насвистывая, по дорожке. В первый момент она приняла его за бродягу, но со второго взгляда определила, что это ее дядя возвращается домой после утреннего купания в море. Накануне вечером она почти не поднимала на него взгляд, ибо всякий раз обнаруживала, что его внимательные голубые глаза устремлены прямиком на нее. А вот теперь, пока он неспешно шагал по дорожке, глядя вокруг и явно радуясь возвращению в старый дом, можно было как следует его рассмотреть.

Смуглая обветренная кожа, синий китель, на курчавых волосах никакой шляпы – волосами он время от времени встряхивал, точно спаниель; плечи широкие, движения энергичные, да и вообще от него исходило ощущение силы и уверенности в себе, что Розе очень понравилось, хотя она и не смогла бы объяснить, почему так уютно чувствует себя в его присутствии. Она как раз сказала самой себе, облегченно вздохнув: «Похоже, он мне понравится, хотя вид у него довольно задиристый», – и тут дядюшка поднял глаза, чтобы осмотреть крону цветущего конского каштана, и увидел на балконе сосредоточенное личико. Он помахал рукой, кивнул и воскликнул жизнерадостно:

– Рано же ты вылезла из кубрика, племяшка!

– Я встала посмотреть, действительно ли вы приехали, дядюшка.

– Неужели? Ну, давай спускайся, сразу убедишься.

– Мне, сэр, не позволено выходить в сад до завтрака.

– Что, правда? – Он передернул плечами. – Ну, тогда я сам поднимусь на борт, чтобы отдать тебе салют.

После этого, к величайшему Розиному изумлению, дядя Алек, ловко перебирая руками, влез по одному из столбиков задней террасы, прошелся по крыше, спрыгнул к ней на балкон, приземлился на широкую балюстраду, а потом спросил:

– Ну что, барышня, вы по-прежнему во мне сомневаетесь?

Роза так опешила, что смогла лишь улыбнуться, а потом шагнула дяде навстречу.

– Ну и как у моей девочки дела нынче утром? – спросил он, заключая протянутую ему холодную ладошку в свои теплые ладони.

– Недурно, сэр, благодарю вас.

– Недурно? А должно быть прекрасно! В чем дело?

– Я всегда просыпаюсь усталой и с головной болью.

– А спишь хорошо?

– Я долго лежу без сна, а потом мне снятся сны, но я не то чтобы хорошо отдыхаю за ночь.

– А чем ты занимаешься весь день?

– Читаю, иногда шью, ложусь отдохнуть, сижу с бабушками.

– И не бегаешь по саду, не занимаешься хозяйством, не ездишь верхом?

– Бабушка Биби говорит, что я слишком слаба для физической работы. Мы с ней иногда ездим покататься в двуколке, но мне это не очень нравится.

– Это меня не удивляет, – заметил дядя Алек, обращаясь скорее к самому себе, а потом добавил с присущей ему стремительностью: – А с кем ты играешь?

– Тут никого не было, кроме Ариадны Блиш, а она просто несносная задавака. Вчера приехали мальчики, с ними было довольно мило; но, разумеется, играть с ними я не могла.

– Да? Почему?

– Я уже взрослая, мне не положено играть с мальчиками.

– Ничего подобного; именно это-то тебе и нужно, а то из тебя сделали настоящую неженку. Они славные ребята, а вам, хочешь не хочешь, еще много лет жить бок о бок, так что имеет смысл поскорее подружиться и начать играть вместе. Подружек я тебе найду тоже – если подвернутся подходящие, не испорченные бессмысленным воспитанием.

– Фиби очень даже осмысленная, и мне она нравится, но мы только вчера познакомились, – пылко произнесла Роза, окончательно проснувшись.

– А кто, прости, такая эта Фиби?

Роза тут же выложила дядюшке все, что знала, он же слушал, и в уголках его рта играла странная улыбка, хотя глаза с полной серьезностью рассматривали личико племянницы.

– Я очень рад, что по вкусам своим ты не аристократка, однако пока не уразумел, чем тебя так привлекла эта юная барышня из работного дома.

– Вы, наверное, будете надо мной смеяться, но мне она очень нравится. Почему – не знаю, просто она всем довольна и всегда при деле, а еще она так изумительно поет и очень сильная – умеет мести и чистить, а кроме того, ее не донимают никакие беды, – сказала Роза, которая, стараясь растолковать понятнее, смешала все в одну кучу.

– Откуда ты это знаешь?

– Ну, я рассказала ей про свои беды, а потом спросила, как у нее с этим, а она мне ответила: «Да нет у меня никаких бед, вот только хотелось бы поучиться в школе – и я обязательно поучусь».

– Значит, сиротство, бедность и тяжкий труд для нее не беды, да? Храбрая девочка, для меня будет честью с ней познакомиться. – И дядя Алек одобрительно кивнул, а Роза пожалела о том, что одобрение это относилось не к ней.

– А какие же у тебя беды, дитя мое? – спросил он после минутного молчания.

– Ах, не спрашивайте, пожалуйста, дядюшка.

– Фиби рассказала, а мне не хочешь?

Роза поняла по его голосу, что лучше выложить всю правду – и покончить с этим, поэтому она ответила, залившись румянцем и отведя глаза:

– Самая большая беда – это смерть моего папочки.

После этих слов дядя Алек нежно обнял ее за плечи, притянул к себе и произнес голосом, так похожим на папин:

– Вот в этой беде я ничем тебе не могу помочь, дитя мое, но попробую сделать так, чтобы ты не ощущала ее слишком остро. А что еще, душа моя?

– Мне все время нездоровится, я чувствую усталость, мне не дают делать то, чего хочется, и от этого я постоянно сержусь, – вздохнула Роза, досадливо потирая голову, которая действительно болела.

– А вот этой беде можно помочь, и мы обязательно это сделаем, – пообещал дядюшка, решительно кивнув головой, отчего кудри его смешно запрыгали, и Роза увидела, что в темных волосах пробивается седина.

– Тетушка Сара говорит, что у меня хрупкая конституция и я никогда не буду совсем здоровой, – задумчиво произнесла Роза с таким видом, будто болезненность – это что-то приятное.

– Тетушка Сара у нас… кхм… прекрасная женщина, вот только у нее есть любимое хобби: внушать всем и каждому, что они одною ногой в могиле; более того, она очень оскорбляется, если все подряд в эту могилу не падают! Ну, мы ей покажем, как бороться с конституцией и превращать бледненьких маленьких призраков в розовощеких крепких девочек. Уж с этим я, знаешь ли, как-нибудь управлюсь, – добавил дядюшка гораздо тише, заметив, что смутил Розу своими предыдущими словами.

– Я просто забыла, что вы врач. Я этому очень рада, потому что хочу быть здоровой, только надеюсь, что вы не станете пичкать меня лекарствами – я их уже приняла целую кучу, а толку никакого.

С этими словами Роза указала на столик у своего окна, на котором выстроилась целая батарея пузырьков.

– Ага! Ну, сейчас поглядим, чем балуются эти славные дамы. – Доктор Алек вытянул руку вперед, расставил пузырьки перед собой на широких перилах, тщательно осмотрел все по очереди, то улыбаясь, то хмурясь, а поставив в ряд последний, произнес: – Ладно, сейчас я тебе покажу лучший способ употребления этих снадобий.

И он стал стремительными движениями метать пузырьки вниз, на клумбу с маргаритками.

– Но бабушке Биби это совсем не понравится! А тетушка Сара точно рассердится – ведь это она прислала их почти все! – воскликнула Роза, отчасти напуганная, отчасти воодушевленная этими энергичными мерами.

– Теперь ты моя пациентка, так что на мне и вся ответственность. И выходит, что мое лечение все-таки эффективнее, потому что ты уже выглядишь гораздо лучше, – заявил доктор Алек и рассмеялся так заразительно, что Роза невольно последовала его примеру, а потом язвительно произнесла:

– Только если и ваши лекарства мне не понравятся, я их тоже выброшу в сад – и что вы тогда будете делать?

– Если я пропишу тебе всякую ерунду, выкидывай ее за борт при первой возможности. Так, ну и какие там еще у тебя беды?

– А я так надеялась, что вы забудете спросить.

– Так я не смогу тебе помочь, не зная сути! Ну, давай. Беда номер три.

– Это, наверное, очень нехорошо, но иногда мне хотелось бы, чтобы у меня было поменьше тетушек и бабушек. Они все очень ко мне добры, я стараюсь отвечать им тем же, но они все такие разные – мне все время кажется, что меня растаскивают на куски! – призналась Роза, пытаясь притвориться этаким потерявшимся цыпленком, над которым кудахчут шесть куриц одновременно.

Дядя Алек закинул голову назад и рассмеялся, как мальчишка, потому что прекрасно понимал, что все дивные дамы дружно взялись за весла и гребут невпопад, а в результате только мутят воду и обескураживают бедняжку Розу.

– Я попытаюсь прописать тебе курс дядюшек – посмотрим, поможет ли он исправлению твоей конституции. Беру тебя на свое личное попечение и не стану слушать никаких советов, по крайней мере непрошеных. Не существует другого способа сохранять порядок на борту, а я как-никак капитан этого суденышка, по крайней мере на какое-то время. Ну, что еще?

Но тут Роза умолкла и так сильно покраснела, что дядя сразу же догадался, в чем состоит ее беда.

– Об этой я вряд ли смогу вам рассказать. Выйдет невежливо, а кроме того, я уверена, что бедой ей оставаться недолго.

Эти слова она произнесла с запинкой и так зарделась, что доктор Алек отвел взгляд в сторону далекого моря и произнес очень серьезно и очень ласково – Роза прочувствовала каждое слово и запомнила их надолго:

– Дитя мое, я и не ждал, что смогу с первой минуты завоевать твою любовь и доверие, я просто хочу заверить тебя в том, что отдам этой новой своей обязанности все душевные силы; если я и стану совершать ошибки – а без этого вряд ли обойдется, – никто не будет горевать по этому поводу сильнее, чем я сам. В том, что я тебе чужой, только моя вина, я же хочу стать твоим лучшим другом. То, что ты мало меня знаешь, одна из моих ошибок, и я сейчас искренне в ней раскаиваюсь. Между мною и твоим отцом однажды приключилась своя беда, и я думал, что уже никогда не смогу его простить, вот и чурался его долгие годы. Слава богу, в последний мой к вам приезд мы помирились, тогда-то он мне и сказал, что, если ему придется оставить свою маленькую дочь, он завещает ее мне в знак своей любви. Да, я не смогу занять его место, но я должен постараться стать ей вторым отцом; так что, если она научится любить меня хоть вполовину так же сильно, как любила того прекрасного человека, которого с нами больше нет, я буду очень горд и счастлив. Поверит ли она в мои слова, сделает ли попытку?

Что-то в словах дяди Алека тронуло душу Розы, а когда он протянул ей руку, глядя на нее все так же взволнованно и проникновенно, она, не выдержав, коснулась этой руки своими невинными губами и скрепила их договор полным доверия поцелуем. Сильная рука на миг прижала девочку к широкой груди, и она почувствовала, как оттуда вылетел вздох облегчения. После чего повисло молчание, которое прервал стук в дверь.

Роза перевесилась через подоконник в комнату и сказала: «Входите», а доктор Алек поспешно провел рукавом кителя по глазам и снова принялся насвистывать.

Появилась Фиби с чашкой кофе.

– Дебби велела мне отнести и помочь вам встать, – сказала она, широко распахнув черные глаза, – ей было никак не сообразить, как сюда попал «морячок».

– Я уже одета, так что помогать мне не нужно. А кофе, надеюсь, крепкий и вкусный, – сказала Роза, глядя на окутанную паром чашку в предвкушении удовольствия.

Вот только взять ее она не успела – чашку перехватила смуглая рука, и дядюшка поспешно вставил:

– Минуточку, душа моя, я должен проверить, что там за доза. И такой крепкий кофе ты пьешь каждое утро?

– Да, сэр, и я очень его люблю. Бабуля считает, что он меня бодрит, – мне потом действительно становится лучше.

– Вот откуда бессонница по ночам, учащение пульса при малейшем испуге, вот почему щечки у тебя тускло-желтые, а не ярко-розовые. Больше никакого кофе, моя дорогая, и ты скоро поймешь, что я прав. А есть внизу свежее молоко, Фиби?

– Да, сэр, сколько угодно – только из коровника принесли.

– Его и будет пить моя пациентка. Ступай принеси кувшинчик и еще одну чашку; я бы и сам не отказался. Жимолость от этого не пострадает – у нее же нет нервов.

И к величайшему расстройству Розы, кофе последовал за лекарством.

Доктор Алек заметил обиженное выражение ее лица, но не стал оправдываться, а потом и вовсе разогнал ее хмурость следующими словами:

– Среди моих вещей есть замечательная чашечка, из нее ты и будешь пить молоко: она сделана из дерева и якобы улучшает вкус любого налитого в нее напитка: из таких чашек пьют горькое лекарство. Да, кстати: один из моих сундуков, которые Фиби вчера вечером попыталась затащить наверх, предназначен для тебя. Я знал, что дома меня дожидается целая готовая дочка, поэтому по дороге насобирал разных симпатичных занятных пустяков – в надежде, что среди них она найдет вещицы себе по душе. Завтра с утра разберем все как следует. А вот и молоко! Предлагаю тост за здоровье мисс Розы Кэмпбелл – и пью от всего сердца!

Нелегко дуться, когда перед глазами танцуют призраки сундуков с дивными сокровищами, – вот и у Розы не получилось; вопреки собственной воле она улыбнулась и выпила за собственное здоровье – оказалось, что парное молоко не такое уж противное лекарство.

– Ну а теперь мне пора, пока меня вновь не застукали в неположенном месте, – сказал доктор Алек и изготовился уйти так же, как и пришел.

– А вы всегда входите и выходите, как кот, дядя? – поинтересовалась Роза, которую его причуды сильно позабавили.

– Я, помнится, мальчишкой часто вылезал из окна своей комнаты, чтобы не беспокоить тетушек, вот и теперь поступаю так же – это кратчайший путь, да и сноровка сохраняется, хотя здесь негде лазать по вантам. Ну, до встречи за завтраком! – И он спустился по водостоку, пробежал по крыше и исчез внизу, в зарослях распускающейся жимолости.

– Ой, какой у вас ойпекун занятный! – воскликнула Фиби, забрав чашки из-под молока.

– Мне кажется, он очень добрый, – ответила Роза и последовала за ней – поразглядывать дядины сундуки и попытаться угадать, который из них ее.

Явившись в столовую на звон колокольчика, дядюшка обнаружил, что Роза встревоженно рассматривает новое блюдо – оно исходило паром на столе.

– У тебя новая беда, Роза? – поинтересовался он, положив ладонь на ее гладкую головку.

– Дядя, неужели ты заставишь меня есть овсянку? – трагическим тоном осведомилась Роза.

– А ты ее не любишь?

– Тер-р-петь не могу! – объявила Роза, подкрепив свои слова тем, что наморщила нос, передернулась и застонала.

– Какая же ты шотландка, если не любишь «кашку»? Вот обидно – я сам ее приготовил и думал, что мы полакомимся вдвоем, – вон в ней сколько сливок! Ну да ладно. – И он с расстроенным видом сел на свое место.

Роза твердо решила проявить упрямство, потому что действительно «терпеть не могла» овсяную кашу; но поскольку дядя Алек не стал ее заставлять, она внезапно передумала и все-таки решила попробовать.

– Дядя, я, пожалуй, съем немножко, если тебя это порадует; но все вокруг вечно твердят, какая это полезная пища, поэтому-то я ее и ненавижу, – заявила Роза, сама слегка устыдившись такой глупой отговорки.

– А вот я хочу, чтобы ты ее полюбила, потому что мне нужно, чтобы моя девочка стала такой же здоровой и сильной, как мальчики Джесси, которые с детства едят эту древнюю полезную пищу. Никакого им горячего хлеба, ничего жареного – и в результате они крупнее и крепче всех своих кузенов. Ах, тетушка, дорогая, с добрым утром!

Доктор Алек повернулся поприветствовать пожилую даму, а Роза уселась за стол, приняв твердое решение опустошить тарелку или умереть.

Через пять минут она и вовсе позабыла о том, что ест, – слишком увлекательным оказался застольный разговор. Забавно было слышать, как тетушка Биби называет сорокалетнего племянника «милым мальчиком», а дядя Алек сыпал такими занимательными сплетнями про все на свете и особенно про Женовейник, что ненавистная каша исчезла будто сама по себе.

– Надеюсь, Алек, ты сходишь с нами в церковь, если не очень устал, – сказала старушка, когда с завтраком было покончено.

– Именно с этой целью я и приехал из самой Калькутты, мадам. Но сначала нужно дать сестрам знать о моем появлении – они ведь ждут меня только завтра, и если я покажусь мальчикам без предупреждения, в церкви начнется страшный тарарам!

– Я пошлю Бена на холм, а ты можешь сам зайти к Саре; она будет очень довольна, а времени на это тебе точно хватит.

Доктор Алек тут же пустился в путь, и его не видели до тех самых пор, пока к дверям не подали старенькое ландо. Тетя Изобилия спустилась по лестнице, шурша юбками своего выходного платья, а за ней маленькой черной тенью последовала Роза.

Они двинулись в путь, и по дороге шляпа дяди Алека редко возвращалась к нему на голову, потому что все встречные улыбались ему, и кланялись, и приветствовали его настолько жизнерадостно, насколько это уместно в воскресный день.

Вскоре выяснилось, что предупреждение оказалось отнюдь не излишним, потому что, несмотря на торжественность места и часа, мальчики пребывали в таком возбуждении, что взрослые в первый момент замерли от ужаса перед какой-нибудь неуместной выходкой. Все четырнадцать глаз были устремлены на одного только дядю Алека, а во все те кошмарные вещи, которые воспоследовали по ходу службы, читатель вряд ли сможет поверить.

Через некоторое время Роза уже не решалась более поднять глаза, потому что мальчики спешили поделиться с ней своими чувствами – в результате она не знала, смеяться ей или плакать от радости и досады. Чарли подмигивал ей в оба глаза из-за материнского веера; Мак, не скрываясь, указывал пальцем на рослую фигуру ее соседа; Джейми таращился на них через спинку скамьи – Роза даже испугалась, что его круглые глаза возьмут и выскочат из орбит; Джордж от возбуждения повалил табуретку и уронил три книги; Уилл рисовал китайцев и моряков на своих новеньких манжетах, а потом демонстрировал всем, к величайшему смущению кузины; Стив едва не сорвал богослужение, потому что обжег нос нюхательной солью, – он делал вид, что ему не справиться с собственной радостью; и даже степенный Арчи провинился, потому что написал в своем сборнике гимнов: «Правда же, он загорело-синий?» – и смущенно протянул сборник Розе.

Единственное, что оставалось бедной Розе, – это неотрывно смотреть на дядюшку Мака, дородного добродушного джентльмена, который, судя по всему, не замечал буйств Клана и мирно дремал в уголочке своей скамьи. В предыдущие годы Роза из всех дядюшек видела только этого, потому что дядя Джем и дядя Стив, мужья тети Джесси и тети Клары, почти все время были в море, а тетушка Сара была вдовой. Дядя Мак был торговцем, очень богатым и занятым, дома же вел себя тише мышки, потому что, оказавшись в столь прискорбном меньшинстве в этом женском царстве, он редко решался раскрывать рот и позволял своей жене вершить все дела в одиночку.

Розе понравился крупный добродушный, молчаливый джентльмен – он навестил ее после папиной смерти, часто присылал ей в школу коробки со всякими лакомствами и не раз приглашал ее в свой просторный пакгауз, набитый чаями и пряностями, винами и самыми разными иноземными фруктами, – там разрешалось есть, что захочется, и сколько угодно уносить с собой. Роза втайне жалела, что не его назначили ее опекуном; впрочем, с тех пор, как она познакомилась с дядей Алеком, сожаления слегка утихли, потому что она не особенно любила тетю Джейн.

Когда служба закончилась, доктор Алек вышел на паперть – и его тут же стиснули сразу в семи медвежьих объятиях; сестры пожимали ему руки и, просветлев лицом, от всего сердца приветствовали в родном доме. Для Розы путь от скамьи до паперти оказался полон опасностей – ее едва не растоптали; спас ее дядя Мак, после чего для пущей надежности усадил в ландо.

– Девочки, я хочу, чтобы вы пришли поужинать с Алеком – и Мак, разумеется, тоже. А вот мальчиков я пригласить не могу, вы ж понимаете, что мы ждали нашего желанного гостя только завтра и я не успела подготовиться. Отправьте парнишек домой, им придется подождать до понедельника, тем более что я совершенно потрясена их поведением в церкви, – объявила тетушка Биби, тоже усаживаясь в экипаж.

В любом другом месте мальчишки, обманутые в самых сокровенных своих ожиданиях, подняли бы страшный вой; здесь же они ограничились ворчанием и протестами, которые прервал доктор Алек, объявив:

– Не переживайте, друзья, завтра ваши страдания окупятся, если не станете поднимать шум; а если станете, ничегошеньки вам не перепадет из моих сундуков.

Глава четвертая

Тетушки и бабушки

Перед ужином Роза поняла, что разговор пойдет о ней, а после убедилась в этом окончательно, когда бабушка Изобилия прошептала ей, заходя в гостиную:

– Ступай посиди немного с сестрой Мирой, душенька. Ей покойнее, когда ты ей читаешь, а у нас много дел.

Роза повиновалась, а в тихих комнатах наверху обстановка была совсем как в церкви; ее разгулявшиеся нервы быстро успокоились, и она, сама того не ведая, подарила много счастливых минут славной старушке, которая провела в этих комнатах уже несколько десятков лет, терпеливо дожидаясь того дня, который избавит ее от боли.

Роза знала романтическую историю ее жизни, и эта история придавала особое нежное очарование этой ее двоюродной бабушке, которую девочка, впрочем, и так любила. Мире было двадцать лет, она выходила замуж; все было готово – только надеть подвенечное платье, украсить себя цветами и шагнуть навстречу счастью, – и тут ей сообщили, что жених ее умер. Думали, что нежная Мира за ним последует, однако она мужественно приняла удар, убрала подальше подвенечный наряд и начала жизнь заново, превратившись в красивую смиренную женщину, вот только волосы ее побелели как снег, а румянец так и не вернулся на щеки. Траура она не носила, вместо этого – неброские бледные цвета, как будто всякий миг была готова к бракосочетанию, которое так и не состоялось.

Так продолжалось тридцать лет, Мира медленно увядала, но оставалась жизнерадостной, деловитой, проявляла интерес ко всем семейным делам, особенно к радостям и горестям подраставших вокруг нее девочек – им она была советчицей, наперсницей и подругой во всех их сердечных испытаниях и восторгах. Дивная старая дева с серебристыми волосами, безмятежным лицом, будто овеянная покоем, который распространялся на всех, кто оказывался с нею рядом!

Тетушка Изобилия была полной ее противоположностью – тучной вспыльчивой пожилой дамой с цепким взглядом, острым языком и лицом, напоминающим зимнее яблочко. Она вечно куда-то семенила, вечно болтала и суетилась – истинная Марфа, отягощенная заботами этого мира и довольная таким своим уделом.

Роза не ошиблась: пока она негромко читала тете Мире псалмы, остальные дамы обсуждали ее самым откровенным образом.

– Ну, Алек, как тебе нравится твоя подопечная? – начала тетя Джейн, когда они уселись поудобнее, а дядя Мак пристроился в уголке, чтобы еще подремать.

– Нравилась бы еще больше, будь у меня возможность начать все сначала, а так время растрачено зря. Бедняга Джордж жил так уединенно, девочка многого недополучила, а после его смерти ей стало только хуже – если судить по тому, в каком состоянии я ее нашел.

– Мальчик мой, в ожидании, пока ты завершишь свои дела и приедешь домой, мы делали для нее все, что считали разумным. Я не раз говорила Джорджу, что он неправильно ее воспитывает, но он не слушал моих советов, и вот теперь бедная милочка у нас на руках. Лично я не стыжусь признаться, что совершенно не понимаю, как с ней быть, – она прямо как одна из тех странных чужеземных птиц, которых ты когда-то привозил домой из далеких краев. – И тетушка Изобилия сокрушенно покачала головой, в результате чего завитки жесткой алой ленты, торчавшие во все стороны из ее капора, будто бутоны крокуса, пришли в сильнейшее волнение.

– Если бы хоть кто-то внял моему совету, она осталась бы в той прекрасной школе, куда я ее поместила. Но тетушка сочла уместным забрать ее оттуда, потому что она жаловалась, и с самого приезда она просто слоняется без дела. А для угрюмого избалованного ребенка вроде Розы это попросту губительно, – строгим голосом объявила тетя Джейн.

Она так и не простила бабушек за то, что они вняли жалостливым просьбам Розы о том, чтобы ей позволили не возвращаться в школу до приезда опекуна, – школа же была под стать заведению миссис Блимбер, и из ее стен уже вышло множество Тутсов[6] женского рода.

– Лично я никогда не считала эту школу подходящим заведением для девочки, которая, как вот Роза, может рассчитывать на внушительное наследство. Отличное место для тех, кому придется зарабатывать себе на жизнь, учительствуя или иным путем, ей же достаточно будет года-другого в модном пансионе, чтобы, начав в восемнадцать выезжать, она произвела фурор, – вставила тетя Клара, которая была когда-то светской красавицей, да и сейчас оставалась привлекательной женщиной.

– Ах, боже правый! Какая близорукость – все эти разговоры об образовании и планах на будущее, ведь несчастное дитя одной ногой в могиле, – вздохнула тетя Сара, картинно всхлипнув и плавно покачивая своим траурным чепцом, – она отказывалась снимать его под тем предлогом, что страдает от хронического катара.

– По-моему, девчушке просто нужны свобода, отдых и забота. У меня от ее взгляда прямо сердце сжимается – я же вижу, она нуждается в чем-то таком, что ни одна из нас, со всеми нашими материнскими чувствами, дать ей не в состоянии, – произнесла тетя Джесси, и в ее ярких глазах заблестели слезы, как будто ее ошеломила мысль, что и ее сыновья могут, как и Роза, оказаться на попечении чужих людей.

Дядя Алек, который молча выслушал всех собеседников, теперь порывисто повернулся к своей сестре и произнес с решительным и одобрительным кивком:

– Ты совершенно права, Джесси; если ты мне поможешь, я попробую показать бедной девочке, что она не полностью осиротела.

– Сделаю все, что в моих силах, Алек; боюсь, тебе действительно понадобится моя помощь, поскольку даже при всей твоей рассудительности вряд ли ты сможешь понять нашу нежную и робкую Розу так, как поймет женщина, – заметила миссис Джесси, улыбнувшись в ответ, – сердце ее переполняла материнская благожелательность.

– И все же не могу не отметить, что, поскольку у меня была собственная дочь, я лучше других подхожу для воспитания девочки; крайне удивлена, что Джордж не препоручил ее мне, – заметила тетя Сара с меланхолической многозначительностью, ибо действительно родила семейству наследницу, а потому считала себя особо отличившейся, пусть некоторые зловредные языки и утверждали, что она же бедняжку и уморила своим лечением.

– А вот я ни в чем его не виню, памятуя, каким опасным экспериментам ты подвергала бедную Кэрри, – начала было миссис Джейн своим суровым голосом.

– Джейн Кэмпбелл, не желаю ничего слушать! Память о моей бесценной Каролине для меня свята! – воскликнула тетя Сара, поднимаясь с места, как будто с намерением покинуть помещение.

Доктор Алек удержал ее, сознавая, что ему нужно четко обозначить собственную позицию – и отстаивать ее с надлежащим мужеством, если он хочет добиться хоть какого-то успеха в этом своем новом начинании.

– Дорогие мои, предлагаю не ссориться и не превращать Розу в яблоко раздора, – кстати, яблоко отнюдь не наливное, бедняжка совсем захирела! Она прожила у вас год, и вам была предоставлена полная свобода. Не могу сказать, что вы сильно преуспели, но беда, как мне кажется, в том, что у семи нянек дитя без глазу. В течение следующего года я буду следовать собственным методам, и если по истечении этого срока состояние ее не улучшится, я откажусь от любых притязаний и передам ее кому-то еще. Мне это представляется справедливым решением.

– Да не будет ее, бедолажечки, через год на этом свете, так что мы можем не страшиться этой ответственности, – произнесла тетя Сара, складывая свои черные перчатки, как будто в преддверии похорон.

– Да чтоб тебя! Сара, ты и святого доведешь до белого каления! – воскликнул доктор Алек, и глаза его полыхнули. – Ты своим карканьем сведешь ребенка с ума – она девочка впечатлительная, начинает нервничать и воображать себе всяческие ужасы. Ты вбила ей в голову, что у нее что-то не так с конституцией, и ей, надо сказать, мысль эта нравится. Не будь она крепка от природы, уже была бы обеими ногами в могиле – с вашими-то истязаниями! Учти, пожалуйста, что я не потерплю никакого вмешательства; вам нужно только умыть руки и предоставить все мне, когда мне потребуется помощь – тогда я о ней попрошу.

– Верно, верно! – донеслось из угла, где дядя Мак якобы пребывал в объятиях Морфея.

– Ты назначен опекуном, так что мы ничего не можем поделать. Вот только предсказываю, что избалуешь ребенка до невозможности, – мрачно заявила миссис Джейн.

– Благодарствуй, сестрица. Мне почему-то казалось, что если женщина способна вырастить двух мальчиков, да еще таких замечательных, как у тебя, то и мужчина – при условии, что он посвятит этому все силы своей души, – может хотя бы попробовать управиться с одной девочкой, – ответил доктор Алек с некоторым ехидством, которое немало позабавило всех прочих, ибо в семье прекрасно знали, что мальчиков Джейн балуют сильнее, чем всех остальных детей, вместе взятых.

– Я совершенно не тревожусь, ибо считаю, что Алек действительно сможет поправить ее здоровье, а к концу года она почти достигнет того возраста, когда ее можно будет отправить к мадам Рокабелле для придания ей светского лоска, – заметила тетя Клара, поправляя перстни на пальцах и с томным удовлетворением воображая себе тот миг, когда начнет выводить в свет миловидную и безупречно воспитанную племянницу.

– Полагаю, ты останешься здесь, в семейном поместье, если, конечно, ты не помышляешь о браке, чему давно уже пришло время, – вставила миссис Джейн, сильно задетая последним выпадом брата.

– Нет уж, спасибо. Пойдем, Мак, выкурим по сигаре, – отрывисто предложил доктор Алек.

– Не женись; в этом семействе и так избыток женщин, – пробормотал дядя Мак, после чего джентльмены обратились в поспешное бегство.

– Тетя Мира говорит, что хотела бы вас всех видеть. – Роза явилась с этим сообщением к дамам прежде, чем они успели возобновить беседу.

– Ах, какая порывистая! Боже мой, боже! – пробормотала тетя Сара – тень ее мрачного капора накрыла Розу, а жесткие пальцы черной перчатки коснулись щеки, заалевшей сильнее прежнего под взглядом стольких глаз.

– Рада, что у нее такие дивные природные локоны; со временем им цены не будет, – отметила тетя Клара, склонив голову набок и разглядывая племянницу.

– Раз уж приехал твой дядя, я более не настаиваю, чтобы ты повторяла все пройденное за прошлый год. Однако надеюсь, что ты не все свое время потратишь на всякие буйные спортивные развлечения, – добавила тетя Джейн, с видом мученицы выплывая из гостиной.

Тетя Джесси не произнесла ни слова, только поцеловала племянницу и глянула на нее с нежным состраданием – после этого Роза ненадолго прижалась к ней, а потом проводила до самой двери благодарным взглядом.

Когда все разъехались по домам, доктор Алек целый час мерил в сумерках шагами вестибюль первого этажа, так глубоко уйдя в свои мысли, что на лице хмурость то и дело сменялась улыбкой и он раз за разом останавливался и погружался в задумчивость. А потом вдруг проговорил, едва ли не вслух, как человек, принявший окончательное решение:

– Ничто мне не мешает начать прямо сейчас, придать ее мыслям новое направление, потому что пророчества Сары и наставления Джейн и так уже превратили бедняжку в загнанного зверька.

Он порылся в одном из сундуков, стоявших в углу, вытащил оттуда шелковую подушку с изящной вышивкой и замысловатого вида чашку из резного темного дерева.

– Для начала сойдет, – решил он, взбивая подушку и протирая чашку. – Не надо приниматься за дело слишком энергично – можно Розу напугать. Стану приваживать ее мягко, ненавязчиво, пока не завоюю ее доверие, – а уж потом она будет готова на все.

Как раз в этот момент из столовой вышла Фиби с черным хлебом на тарелке – горячие сухарики Розе на ужин не полагались.

– Дай-ка я тебя слегка разгружу, – сказал доктор Алек и, взяв с тарелки изрядный ломоть, отправился в кабинет, оставив Фиби ломать голову, чего это он такой голодный.

Она бы ломала голову еще сильнее, если бы увидела, как он налепил из хлеба аккуратных облаток и сложил их в симпатичную шкатулочку из слоновой кости, предварительно вытряхнув из нее какие-то другие снадобья.

– Ну вот! Хотят, чтобы она принимала лекарства, пропишу ей это, безвредное. Так я смогу поступать по-своему, не вызывая никаких скандалов, а соль шутки выложу после того, как мой эксперимент увенчается успехом, – пробормотал он, готовя свои пилюльки и сильно в этот момент напоминая мальчишку-озорника.

Роза негромко наигрывала на фисгармонии, стоявшей в зале второго этажа, – оттуда музыку могла слышать бабушка Мира; по ходу всего разговора с пожилыми дамами дядя Алек вслушивался в нетвердую детскую игру и думал про другую Розу, которая когда-то играла для него.

Когда часы пробили восемь, он окликнул племянницу:

– Девочке моей пора спать, а то она не встанет спозаранку – а у меня на завтра столько замечательных планов! Пойдем покажу, что я тебе нашел для начала.

Роза тут же подбежала к дяде и с радостным вниманием стала его слушать, он же внушительно произнес:

– Скитаясь по всему белому свету, я набрел на множество отличных лекарств, а поскольку они еще и на вкус хороши, полагаю, тебе стоит их попробовать. Вот это – подушка с целительными травами, которую мне подарила в Индии одна мудрая старушка. Она набита шафраном, маком и другими успокаивающими растениями; так что клади на нее головку, спи спокойно без всяких снов – а утром просыпайся без головной боли.

– Что, правда? Как от нее дивно пахнет! – И Роза охотно приняла от дяди милую подушечку и осталась стоять, вдыхая несильный, но приятный аромат; доктор же тем временем описывал второе лекарство:

– Вот чашка, про которую я тебе рассказывал. Говорят, что свои целебные свойства она проявляет только в том случае, если ты наполняешь ее самостоятельно; придется тебе научиться доить корову. Я покажу как.

– Боюсь, у меня ничего не получится, – ответила Роза, но все же посмотрела на чашечку с большой приязнью, потому что на ручке ее выплясывал забавный чертенок, готовый с размаху плюхнуться вниз, в белое море.

– А тебе не кажется, Алек, что ей нужно что-то посущественнее молока? Я буду очень переживать, если она не выпьет на ночь ничего укрепляющего, – сказала бабушка Биби, которой этот новый способ лечения явно показался подозрительным, – она больше доверяла старомодным снадобьям, чем всем магическим чашкам и маковым подушкам Востока.

– Мадам, если вы так считаете, я, разумеется, дам ей пилюли. Состав незамысловатый, их можно принимать в больших количествах без всякого вреда. Известно ли вам, что гашиш экстрагируют из конопли? Так вот, это вытяжка из ржи и кукурузы, ею много пользовались в старые времена, надеюсь, что она вновь вернется в обращение.

– Надо же, какая невидаль! – изумилась бабушка Биби, надевая очки, чтобы внимательнее разглядеть пилюли, причем на лице ее читался столь уважительный интерес, что доктор Алек едва не утратил свою серьезность.

– Одну из них примешь утром, а теперь спокойной ночи, моя душа, – сказал он и с ласковым поцелуем отправил свою пациентку восвояси.

Как только она скрылась из глаз, он запустил в волосы обе пятерни и воскликнул с комической смесью тревоги и озорства:

– Уж поверь мне, тетушка: как подумаю о том, какое я на себя взвалил бремя, мне сразу хочется сбежать и не возвращаться до самого Розиного восемнадцатилетия!

Глава пятая

Пояс и сундук

Когда на следующее утро Роза вышла с чашкой в руке из своей спальни, первым делом она увидела дядю Алека: он стоял на пороге комнаты напротив и, похоже, внимательно ее осматривал. Услышав шаги племянницы, он обернулся и запел:

– Ты зачем, голубушка, утром во саду?

– Я свою коровушку подоить иду, – откликнулась Роза, помахав чашкой, после чего они дружно и складно допели куплет.

А больше они ничего сказать не успели, потому что из комнаты дальше по коридору высунулась голова в ночном чепце столь крупном и нарядном, что он напоминал капустный кочан; раздался изумленный возглас:

– Господи всемогущий, что вы делаете в такую рань?

– Прочищаем трахею перед грядущим днем, мадам. Скажите, тетушка, могу я занять эту комнату? – поинтересовался доктор Алек, отвешивая моряцкий поклон.

– Занимай любую, кроме той, где живет сестра.

– Благодарствую. А могу я обшарить чердаки и закоулки и обставить ее на свой вкус?

– Мальчик мой, ты можешь даже перевернуть дом вверх тормашками, главное – поживи в нем подольше.

– Великодушное предложение. Поживу, мадам; вот он, мой маленький якорь, так что на сей раз я еще успею вам надоесть.

– Ну уж нет! Надень пальтишко, Роза. Следи, чтобы она не переутомилась, Алек. Да, сестра, иду!

И кочан капусты стремительно исчез.

Первый урок доения дался им нелегко, но несколько раз сильно перепугавшись и бесчисленное количество раз не добившись толку, Роза все-таки сумела наполнить чашку, пока Бен держал Зорьку за хвост, чтобы она им не размахивала, а доктор Алек не давал ей таращиться на новую молочницу, которой и то и другое сильно мешало.

– Похоже, ты замерзла, хотя и много смеялась. Пробегись-ка по саду, чтобы щечки разрумянились, – сказал доктор, когда они вышли из коровника.

– Дядя, я уже слишком большая, чтобы бегать; мисс Властер говорит, что девочкам старше десяти лет такое не пристало, – чопорно отозвалась Роза.

– Позволю себе поспорить со всякими мадам Ворчустер и Ругастер; как твой врач, приказываю тебе бегать. Вперед! – распорядился дядя Алек и взмахнул рукой, да так, что Роза припустила со всех ног.

Чтобы порадовать дядю, она долго носилась между клумбами, а потом вернулась к нему на крылечко и плюхнулась на ступеньку, пытаясь отдышаться, – щеки алели так же ярко, как и косынка у нее на плечах.

– Умница моя; смотрю, ножки твои не утратили резвости, хотя ты и старше десяти. Вот только пояс у тебя застегнут слишком туго, ослабь его – вздохнешь вольготнее и не будешь так пыхтеть.

– Вовсе не туго, дядя; мне совсем нетрудно дышать, – начала было Роза, пытаясь говорить внятно.

В ответ дядя приподнял ее и расстегнул пряжку новенького пояска, которым она очень гордилась. В тот же миг пояс разошелся сразу на несколько дюймов, не в силах сдержать невольный вздох облегчения, явственно противоречивший Розиным словам.

– Ах, а я и не замечала, что туго! Ничего такого не чувствовала. Ну естественно, он расходится, когда я вот так вот пыхчу, но ведь такого и не бывает – я почти никогда не бегаю, – пояснила Роза, смущенная этим разоблачением.

– Я вижу, что легкие свои ты наполняешь воздухом лишь вполовину, поэтому и носишь эту дурацкую затяжку, не замечая. И кому пришло в голову заковывать нежную молодую талию в кожу и сталь, когда на деле ей нужно расти и расти? – произнес доктор Алек, рассматривая пояс с величайшим неодобрением, а потом переставил пряжку сразу на несколько дырочек, к тайному отчаянию Розы, потому что она очень гордилась своей тонкой талией и частенько радовалась тому, что она не такая корова, как Лули Миллер, бывшая ее одноклассница, постоянно пытавшаяся спрятать пышные формы.

– Так он с меня, наверное, вообще свалится, – сказала она встревоженно, глядя, как дядя колдует над ее драгоценным поясом.

– Не свалится, ты, главное, дыши полной грудью, чтобы он держался на месте. Это мое распоряжение, а когда ты немного раздашься вширь, мы его снова расставим, а потом еще – чтобы талия у тебя стала как у Гебы, богини здоровья, а не как у модницы с картинки, уродливее которой ничего и быть не может.

– Как ужасно! – Роза бросила презрительный взгляд на пояс, свободно болтавшийся на ее ладной талии. – Я его непременно потеряю и потом буду переживать: за него заплатили много денег, это настоящая сталь и сыромятная кожа. Понюхай, как он приятно пахнет.

– Потеряешь – подарю другой, лучше этого. Мягкий шелковый кушак будет на такой хорошенькой девочке смотреться куда лучше, чем эта железная сбруя; а у меня в багаже целый набор итальянских платков и турецких шарфов. Ага! Тут ты сразу перестала огорчаться, верно? – И он ущипнул ее за щечку, которая покрылась ямочками от неожиданной улыбки.

– Это глупо с моей стороны, но мне все-таки нравится слышать, что… – Тут Роза осеклась, зарделась, опустила глаза и смущенно добавила: – Что ты считаешь меня хорошенькой.

Глаза доктора Алека заискрились, но голос звучал серьезно.

– Роза, так ты тщеславна?

– Боюсь, что да, – откликнулся едва слышный голосок из-под завесы волос, скрывших заалевшие щеки.

– Прискорбный порок. – Доктор Алек вздохнул, будто бы опечаленный ее признанием.

– Да, знаю, и я стараюсь с ним бороться; но когда хвалят мою внешность, я против воли этому радуюсь, потому что и сама считаю, что не совсем отвратительна на вид.

Последние слова и смешной тон, которым они были произнесены, окончательно доконали доктора Алека, он, не выдержав, рассмеялся – к величайшему Розиному облегчению.

– Я с тобой совершенно согласен; а чтоб ты стала уж вовсе не отвратительна на вид, я хочу, чтобы ты росла такой же красоткой, как и Фиби.

– Фиби! – На лице Розы отразилось такое изумление, что дядюшка едва не расхохотался снова.

– Да, Фиби. Она наделена тем, чего тебе не хватает: здоровьем. Ах, если бы все девочки вовремя осознавали, что такое настоящая красота, если бы не морили себя голодом и не изнуряли, сэкономили бы себе кучу времени, денег и сил. Здоровое тело, а в нем бодрый дух – эталон и мужской, и женской красоты. Ты меня понимаешь, душа моя?

– Да, дядя, – ответила Роза, немало ошарашенная сравнением с девочкой из работного дома. Ее оно задело, поэтому она торопливо произнесла: – Полагаю, ты хочешь, чтобы я подметала и драила полы, ходила в старом коленкоровом платьице и постоянно закатывала рукава, как Фиби?

– Я был бы этому очень рад, особенно если бы ты научилась работать, как она, и под рукавами у тебя были бы такие же сильные руки. Я давно не видел ничего столь же живописного, как эта барышня, когда нынче утром она стояла на заднем крылечке, руки по локоть в тазу, стирала белье и заливалась соловьем.

– Право же, в жизни не видела такого странного человека! – Это все, чем Роза смогла ответить на столь откровенное проявление дурновкусия.

– Ты пока еще не знаешь и половины моих странностей, так что готовься к новым потрясениям, – ответил дядя, бросив на нее такой озорной взгляд, что Роза даже обрадовалась звону колокольчика – ей удалось не показать, какой страшный удар нанесен по ее тщеславию.

– Твой сундучок, уже открытый, стоит у тетушки в гостиной, можешь ее позабавить и позабавиться сама – ройся в нем, сколько душе угодно; а мне предстоит занятое утро – нужно довести до ума свою комнату, – сказал доктор Алек, встав после завтрака из-за стола.

– А могу я тебе помочь, дядя? – вызвалась Роза, которой очень хотелось быть полезной.

– Нет, благодарствуй, я на некоторое время заручусь помощью Фиби, если тетушка Биби мне позволит.

– Поступай, как тебе угодно, Алек. Подозреваю, что и я тебе понадоблюсь, так что пойду распоряжусь насчет ужина, а потом готова тебе содействовать. – И пожилая дама поспешила прочь, преисполненная благожелательного интереса.

«А вот дядюшка еще убедится, что я умею делать некоторые вещи, которых Фиби не умеет», – подумала Роза, тряхнула головой и помчалась к тетушке Мире – разглядывать содержимое долгожданного сундучка.

Любая девочка сумеет без труда себе вообразить, какое это замечательное занятие – нырнуть в целое море сокровищ и вылавливать там одну очаровательную рыбку за другой; в результате воздух наполнился запахами мускуса и сандала, комната запестрела яркими цветами, а Роза пришла в невообразимый восторг. Увидев прелестную шкатулочку из слоновой кости, она почти простила доктора Алека за овсянку на завтрак; обнаружив целую связку кушачков всех цветов радуги, она почти смирились с тем, что он натворил с ее поясом; а когда в руки ей попали изумительной красоты флакончики с розовым маслом, она решила, что простит дяде его великий грех – предположение, что она не такая хорошенькая, как Фиби.

А доктор Алек тем временем, поймав тетю Изобилию на слове, переворачивал дом вверх тормашками. В малой гостиной вершилась настоящая революция – тяжелые камчатные шторы были свалены на пол, и Фиби уволокла их прочь; поглощавшая весь воздух печурка отправилась восвояси на плече у Бена, а громоздкая кровать в виде отдельных фрагментов на чердак, под конвоем троих носильщиков. Тетушка Биби только и успевала метаться между кладовками, комодами и бельевыми шкафами; судя по виду, нововведения ее одновременно и изумляли, и прельщали.

Мы не сумеем рассказать и о половине сложных превращений, которые произвел доктор Алек; но Роза, время от времени отрывая глаза от своих сокровищ, успевала заметить, как он шагает мимо и тащит бамбуковое кресло, пару старинных андиронов[7], причудливую японскую ширму, стопку ковров, а под конец – большую ванну на голове.

– Какая у него будет странная комната, – заметила она, когда присела отдохнуть и решила подкрепить силы «роскошным лукумом» прямиком из Каира.

– Полагаю, душенька, она тебе понравится, – откликнулась бабушка Мира, с улыбкой отрывая глаза от какого-то симпатичного пустячка, который она сооружала из голубого шелка и белого муслина.

Улыбку Роза не увидела, потому что в этот самый миг дядя ее приостановился у двери и она вскочила, чтобы станцевать перед ним, воскликнув с ребяческим восторгом:

– Посмотри на меня! Посмотри! Я так прекрасна, что просто сил нет! Я наверняка все это надела не так, но все вещицы такие красивые!

– В этой феске и с таким кушаком ты действительно похожа на разноцветного попугая, и у меня душа радуется, глядя, как черная тень превратилась в радугу, – сказал дядя Алек, оглядывая фигурку ослепительных цветов с большим одобрением.

А еще он подумал – хотя вслух этого не сказал, – что сейчас она будет покрасивее, чем Фиби у таза с бельем, потому что Роза увенчала белокурую головку алой феской, завязала несколько цветастых шарфов вокруг пояса и надела изумительной красоты бордовую жакетку, на которой сзади было вышито золотое солнце, спереди – серебряная луна, а на рукавах звезды самой разной величины. На ножках у нее красовались расшитые турецкие туфельки, на шее висели ожерелья из янтаря, кораллов и филигранных бусин, в одной руке она держала флакончик с нюхательной солью, в другой – коробочку с пряными восточными сладостями.

– Я чувствую себя девочкой из «Тысячи и одной ночи» и все жду, что сейчас обнаружу волшебный ковер или таинственный талисман. Вот только не знаю, как мне тебя отблагодарить за все эти прекрасные вещи, – вдруг сказала она, перестав танцевать, будто признательность навалилась на нее тяжким грузом.

– А я сейчас скажу тебе как: сними черную одежду – негоже ребенку так долго носить траур – и замени ее цветными нарядами, которые я тебе привез. Ты и сама воспрянешь духом, да и в этом мрачном старом доме станет повеселее. Вы согласны, тетушка?

– Мне кажется, ты совершенно прав, Алек, и очень хорошо, что мы еще не приготовили ей весенний гардероб, – Сара считает, что ей не следует носить ничего ярче темно-фиолетового, а она для этого слишком бледна.

– Если позволите, я дам мисс Присбор указания, как обращаться с этими тканями. И вы еще удивитесь, сколько я знаю о том, как подрубать края, присборивать подмышки и вытачивать складочки, – начал доктор Алек, с видом знатока похлопывая ладонью по груде муслина, шелка и ситца.

Тетя Мира и Роза громко рассмеялись, помешав доктору продемонстрировать прочие свои познания, а когда они унялись, он добродушно произнес:

– Это отличный способ округлить талию, чтобы пояс сидел потуже, так что смейся в свое удовольствие, Моргиана[8], а я пойду трудиться дальше, иначе никогда не закончу.

– Я просто не удержалась – «вытачивать складочки» такая умора! – сказала Роза, возвращаясь к своим подаркам после дозы здорового смеха. – Но тем не менее, тетушка, – добавила она уже серьезно, – я далеко не уверена, что имею право на столько прелестных вещиц. Но ведь, наверное, подарить некоторые из них Фиби неуместно? Дядя может обидеться.

– Я уверена, он и слова тебе не скажет, вот только Фиби они не подходят. Думаю, лучше подумать про те платья, которые ты уже не носишь, только нужно их подогнать ей по росту, – ответила тетушка Мира очень сдержанно и рассудительно – а никто не любит такого тона в ответ на порывы кого-то облагодетельствовать.

– Лучше я подарю ей что-то неношенное: я заметила, что она немножко гордячка, старое ей может не понравиться. Будь она моей сестрой, это было бы уместно, сестры никогда не возражают, но она мне не сестра, поэтому, полагаю, может выйти нехорошо. Знаю, какой есть замечательный выход! Я ее удочерю! – И Роза так и засияла от этой своей новой мысли.

– Боюсь, законным образом ты это сможешь сделать, только когда станешь постарше, но сейчас нелишне будет узнать, как она сама к этому относится, да и в любом случае будь с ней как можно ласковее, потому что в определенном смысле все мы сестры и обязаны помогать друг другу.

И славная пожилая дама посмотрела на Розу с такой добротой, что в той вспыхнуло неудержимое желание претворить свой план в жизнь незамедлительно – и она, во всей красе, помчалась на кухню. Фиби была там, начищала антикварные андироны и так погрузилась в работу, что вздрогнула, услышав крик:

– Понюхай, попробуй, а главное – посмотри на меня!

Фиби вдохнула розовое масло, засунула в рот и пожевала «роскошный лукум», а потом так и вытаращилась на маленькую Моргиану, скакавшую вокруг, точно разноцветный попугай.

– Боженька, ну и красотища! – только и вымолвила она, всплеснув перепачканными руками.

– У меня там наверху целые груды прелестных вещиц, и я все их тебе покажу, и я бы с тобой с удовольствием поделилась, но тетушка говорит, что тебе они не пригодятся, значит я подарю тебе что-нибудь другое; ты ведь не против, правда? Потому что я хочу тебя удочерить, как в той книжке удочерили Арабеллу. Здорово будет, правда?

– Ой, мисс Роза, вы что, ума лишились?

Вопрос был вполне обоснованный, потому что Роза в спешке глотала слова, и выглядела так странно в своем новом костюме, и так спешила донести до Фиби свои мысли, что ничего толком не объясняла. Увидев, как Фиби ошарашена, Роза немного притихла и произнесла с милой серьезностью:

– Это несправедливо, что у меня так много вещей, а у тебя так мало, а я хочу заботиться о тебе, как если бы ты была моей сестрой, – бабушка Мира говорит, что на самом деле мы все сестры. Вот я и решила, что пока удочерю тебя как бы не до конца, это уже хорошо. Можно, пожалуйста?

И тут Фиби, к величайшему Розиному удивлению, вдруг осела на пол, спрятала лицо в передник и целую минуту не произносила ни слова.

– Ах, прости меня, пожалуйста! Я вовсе не хотела тебя обидеть, надеюсь, ты не подумала… – залепетала Роза, которой очень хотелось загладить свою промашку.

Но тут Фиби удивила ее в очередной раз: из-под передника вдруг вынырнуло личико, расплывшееся в улыбке, пусть на глазах и блестели слезы, а потом она обхватила Розу обеими руками и произнесла, всхлипывая сквозь смех:

– Вы просто такая милочка, каких свет не видывал, поэтому можете делать со мною все, что хотите.

– Так тебе нравится мое предложение? И плакала ты не потому, что я как бы говорила с тобой свысока? Я правда этого не хотела! – воскликнула обрадованная Роза.

– Вроде как нравится! А заплакала я, потому что раньше никто со мной так ласково не разговаривал, вот я и не удержалась. Ну а насчет «свысока» – можете даже ходить по мне ногами, я и то не обижусь, – сказала Фиби в порыве благодарности, потому что слова «мы сестры» проникли в самое ее одинокое сердечко, да там и угнездились.

– Ну давай тогда поиграем: я буду добрым духом из бутылки, а еще лучше – феей-крестной, которая спустилась по трубе, а ты Золушкой, так что говори, чего тебе хочется, – сказала Роза, попытавшись задать этот вопрос как можно деликатнее.

Фиби это поняла, потому что во многих смыслах была утонченной натурой, пусть и выросла в работном доме.

– Вот прямо сейчас мне вроде как ничего не хочется, мисс Роза, только найти какой-то способ вас отблагодарить, – сказала она, утирая слезинку, которая все-таки поползла у нее по переносице самым что ни на есть неромантическим образом.

– Но я пока ничего не сделала, разве что поделилась с тобой сладостями! Вот, бери еще, поешь за работой, а заодно подумай, что я могу для тебя сделать. А мне нужно идти убрать свои вещи, так что до свидания, и не забывай, что я тебя удочерила!

– Вы мне дали кое-что послаще сластей, и уж этого-то я точно не забуду. – Аккуратно стерев с рук кирпичную крошку, Фиби заключила маленькую Розину ладонь в свои, загрубевшие, а потом долго провожала уходящую гостью взглядом черных глаз, заблестевших и смягчившихся от благодарности.

Глава шестая

Комната дяди Алека

Вскоре после ужина – Роза не успела познакомиться и с половиной своих новых сокровищ – дядя Алек предложил ей прогулку в двуколке, чтобы заодно отвезти тетушкам и кузенам первую часть подарков. Роза согласилась охотно, уж очень ей хотелось надеть мягкий бурнусик, обнаруженный в сундуке: ее страшно прельстили симпатичный капюшон и забавные кисточки, подпрыгивавшие при ходьбе.

Двуколку набили свертками, даже к Бену на козлы пришлось поместить индийские боевые дубинки, огромного китайского воздушного змея и пару отполированных буйволовых рогов из Африки. Дядя Алек – одеждой очень синий, лицом очень загорелый, сидел, распрямив спину, и с интересом вглядывался в знакомые места, тогда как Роза, ощущавшая себя необычайно непринужденно и элегантно, откинулась на спинку, завернувшись в мягкую мантилью, и воображала, что она восточная принцесса, едущая в карете мимо своих подданных.

Три визита оказались очень краткими: у тети Сары обострился катар, у тети Клары была полная гостиная гостей, а тетя Джейн принялась с таким рвением обсуждать население, промышленность и политику Европы, Азии и Африки, что ошарашила даже доктора Алека и он поспешил обратиться в бегство.

– Ну уж теперь повеселимся! Надеюсь, что мальчики дома, – с облегченным вздохом объявила Роза, когда они забрались на самый верх холма к дому тети Джесси.

– Я оставил этот визит напоследок, чтобы мальчики успели вернуться из школы. Гляжу, Джейми поджидает нас у ворот; сейчас увидишь, как Клан соберется вместе, – они вечно сбиваются в стаю.

Едва завидев приближавшихся гостей, Джейми заливисто свистнул, и ему тут же ответили с лужайки, конюшни и из дома – и вот двоюродные уже мчались к ним со всех сторон с громкими воплями:

– Дядя Алек! Ура!

На двуколку они набросились прямо как разбойники, выгребли оттуда весь багаж, взяли пассажиров в плен и буйной процессией двинулись к дому.

– Мамуля! Мамуля! Вот они, приехали и столько всего привезли! Спускайся, гляди скорее! Ну, давай! – орали Уилл и Джорди, пока вокруг рвали бумагу и беззастенчиво резали бечевку, и очень скоро в опрятной комнате уже царил хаос.

Сверху спустилась тетя Джесси, кое-как нацепив изящный чепец, однако лицо под ним так и сияло, и потому скособоченный головной убор только добавлял ему очарования. Она едва успела поздороваться с Розой и доктором – на нее тут же насели мальчики, каждый требовал, чтобы она посмотрела именно его подарок и порадовалась вместе с ним, потому что «мамуля» во всем принимала участие. Вокруг замелькали рога – того и гляди подкинут ее к самому потолку, над головой засвистели боевые дубинки – уцелей, если сможешь; на коленях у нее выросла груда сокровищ со всех четырех сторон света, а семь возбужденных мальчишеских голосов зазвучали все разом.

Вот только ей это нравилось – еще как! Она сидела, улыбалась, восхищалась, поясняла, и ее ничуть не смущал весь этот тарарам; Роза же заткнула уши, а дядя Алек посулил, что немедленно отправится восвояси, если это не прекратится. Эта угроза ненадолго утихомирила мальчишек, и пока дядя принимал благодарности в одном углу, тетя в другом завела задушевную беседу с племянницей:

– Ну, душечка, как теперь твоя жизнь? Надеюсь, получше, чем неделю тому назад.

– Тетя Джесси, мне кажется, что после приезда дядюшки я буду очень счастлива. Он ужасно странный, но ко мне так добр, что его невозможно не полюбить. – И, придвинувшись совсем тесно к своей названой мамочке, Роза описала ей все последние события, завершив рассказ восторженным перечислением сокровищ из сундука.

– Душечка, я очень за тебя рада. Вот только, Роза, хочу тебя предупредить: не позволяй дяде тебя слишком баловать.

– Но мне нравится, когда меня балуют, тетя.

– В этом я не сомневаюсь, но если за этот год нрав твой испортится, ему за это попадет – и ему придется признать, что опыт его провалился. А это будет очень обидно, не правда ли? Ведь он столько всего хочет для тебя сделать – и может сделать, если сердечная доброта не пересилит трезвости рассудка.

– Я как-то об этом не подумала, но постараюсь не избаловаться. Вот только как этому противостоять? – встревоженно спросила Роза.

– Во-первых, не жалуйся, когда он просит тебя сделать что-то для тебя полезное; во-вторых, будь готова не только его любить, но и охотно ему повиноваться – и даже идти ради него на небольшие жертвы.

– Конечно, обязательно! А если мне что-то будет непонятно, можно обратиться к вам? Мне дядя сказал, что можно, и я даже почти этого не боюсь!

– Разумеется, можно, душечка; именно в моем доме лучше всего залечивают мелкие душевные ранки, а кроме того, как я считаю, для этого детям и нужны мамы. – И тетя Джесси привлекла кудрявую головку себе на плечо, глянув на девочку с нежностью, явственно доказывавшей, что ей ведомо, в каком лекарстве дитя нуждается сильнее всего.

И Розе стало так славно и уютно, что она сидела неподвижно, пока не раздался тоненький голосок:

– Мама, как ты думаешь, Носе понравятся мои ракушки? Роза некоторые свои вещицы подарила Фиби, и очень хорошо поступила. Можно, и я тоже?

– А кто такая Нося? – спросила Роза, приподняв головку, – ее заинтересовало необычное имя.

– Моя куколка. Хочешь на нее посмотреть? – спросил Джейми, на которого сильно подействовала история про удочерение, случайно достигшая его ушей.

– Да, я очень люблю куколок, только мальчикам не говори – они станут надо мной смеяться.

– Надо мной они не смеются, даже часто играют с моей куколкой; только меня она все равно любит сильнее всех! – И Джейми помчался за своей любимицей.

– Я привезла свою старую куклу, но так ее и не достала, потому что я уже большая, мне не нужны игрушки, но я все равно не в силах ее выбросить – она такая милая! – поведала Роза смущенным шепотом.

– Можешь, если захочешь, приезжать к нам и играть с куклами Джейми – у нас здесь куколки в большой цене, – сказала тетя Джесси, улыбаясь каким-то своим приятным мыслям.

Тут вернулся Джейми, и Роза поняла причину этой улыбки: куколка оказалась славной четырехлетней девчушкой, которая поспешала за ним со всех своих пухлых ножек; она сразу же устремилась к ракушкам, нагребла полную пригоршню и объявила, рассмеявшись так, что стали видны белые зубки:

– Все для Дьими и для меня, для Дьими и для меня!

– Вот моя куколка; правда, прелесть? – спросил Джейми, с гордостью разглядывая свою прелесть, заложив руки за спину и пошире расставив короткие ножки, – он пытался копировать типично мужскую позу, которую так любили принимать его братья.

– Прелестная куколка. Но почему ты зовешь ее Носей?

– А она у нас страшно любопытная и вечно сует свой носик куда ни попадя; Любознашка слишком длинно, вот мы и повадились звать ее Носей. Не самое красивое имечко, зато очень выразительное.

В этом никто не усомнился, потому что, рассмотрев ракушки, предприимчивая малышка принялась хватать все подряд и не успокоилась, пока Арчи не застукал ее в углу, где она сосала его шахматные фигурки, вырезанные из слоновой кости, пытаясь понять, сахарные они или нет. В кармашке у нее обнаружили несколько смятых картинок на рисовой бумаге, а еще она едва не раздавила подаренное Уиллу страусиное яйцо, потому что решила на нем посидеть.

– Так, Джим, уведи-ка ее, она хуже всякого щенка, нельзя ее здесь оставлять, – скомандовал старший брат, сгребая девчушку с пола и передавая младшему; тот обхватил ее обеими руками, а потом предостерегающе произнес:

– Веди себя как следует, иначе я удочерю Носю, как вот Роза удочерила Фиби, и тогда всем вам, большим, придется обращаться с ней очень-очень хорошо!

– Дочеряй, мелкий, я тебе подарю клетку, чтобы ты ее туда посадил, иначе долго не продержишься, она и так проказница похуже обезьянки. – И Арчи вернулся к остальным, а тетя Джесси, предчувствуя скандал, предложила Джейми отвести куколку домой, ведь он взял ее только на время, пора положить конец визиту.

– Правда, моя куколка лучше твоей? Она у меня умеет ходить, разговаривать, петь и плясать, а твоя-то нет, спорим? – гордо осведомился Джейми, осматривая свою Носю, которая как раз принялась презабавно кружиться и лепетать всем знакомую песенку:

Де ты быва сеоня киська?

У ковалевы у ангиськой…

После столь виртуозного выступления она удалилась восвояси в сопровождении Джейми, под оглушительный вой – оба дули в морские раковины.

– Нужно спасаться, Роза, – я хочу вернуться домой засветло. Хочешь прокатиться с нами, Джесси? – предложил доктор Алек, когда гудение затихло вдали.

– Нет, спасибо, а вот мальчикам нужно подвигаться, так что, если не возражаешь, пусть они проводят вас до дома, только внутрь не заходят. Это им разрешается только во время каникул.

Стоило тете Джесси произнести эти слова, Арчи тут же отдал приказ:

– Внимание всем! Обуться и седлать лошадей, да живо!

– Есть! – И через миг мальчиков как ветром сдуло, остался лишь мусор на полу.

Кавалькада припустила вниз с такой скоростью, что Роза вцепилась дяде в плечо, – толстые пожилые лошадки раздухарились при виде галопировавших вокруг пони и бежали со всех ног, а впереди громыхала разноцветная повозка: с тех пор как в распоряжении Арчи и Чарли появился этот изумительный экипаж, они перестали ездить на пони верхом. Бен развлекался от души, а мальчики выкидывали всевозможные коленца, так что Роза в результате объявила, что они все-таки самый настоящий цирк.

Доскакав до дома, они спешились и встали по стойке смирно по обе стороны крыльца, что же до дяди Алека, он с большой элегантностью спустил на землю благородную даму. Весь Клан отсалютовал ей, после чего вскочил по команде в седла и с буйными воплями помчался по подъездной дорожке – им казалось, что они очень похожи на арабов.

– Теперь, когда все хорошо закончилось, мне кажется, что это было просто прекрасно, – сказала Роза, прыгая вверх по ступенькам и глядя через плечо, как прелестно подскакивают ее любимые кисточки.

– Как немного окрепнешь, я тебе тоже куплю пони, – пообещал доктор Алек, с улыбкой глядя на племянницу.

– Ну уж нет, никогда я не сяду на такое лохматое чудище! Они очень страшно вращают глазами и скачут как сумасшедшие – я умру от ужаса! – воскликнула Роза, трагически складывая ладошки.

– Ты трусишка?

– Лошадей я очень боюсь.

– Ну и ладно; пойдем смотреть мою новую комнату. – И дядя, ничего к этому не добавив, повел ее наверх.

На лестнице Роза вспомнила, какое обещание дала тете Джесси, и пожалела, что отказалась так резко. А пять минут спустя пожалела еще сильнее – и к тому у нее были все основания!

– Ну, смотри внимательно, а потом скажешь, что ты думаешь, – произнес дядя Алек, открывая дверь и впуская Розу первой; она успела заметить Фиби, которая удирала по черной лестнице с мусорным ведром в руке.

Роза встала посередине комнаты и замерла, всматриваясь, причем глаза ее светились все ярче, потому что комната изменилась до неузнаваемости.

Комнатку эту по чьей-то прихоти соорудили прямо над библиотекой, и много лет она пустовала – разве что в Рождество, когда съезжались гости, в ней кто-то ночевал. Было в ней три окна, одно выходило на восток, прямо на бухту, одно на юг, туда, где помавали своими зелеными веерами каштаны, а одно на запад, на склон холма и на закат. Там сейчас полыхало вечернее зарево, заполняя комнату чарующим свечением; слышался тихий гул океана, а на едва зазеленевших деревьях малиновка выводила: «Спокойной ночи!»

Именно это Роза увидела и услышала в первый миг и быстрым детским чутьем тут же ухватила всю красоту; только после этого в глаза ей бросилась новая обстановка: раньше комната стояла тихая, пустая, безжизненная, а теперь ее до краев заполнили свет, тепло и непритязательная роскошь.

На полу лежали индийские циновки, поверх тут и там – цветистые коврики; в широком устье камина сияли старинные андироны, а веселое пламя выгоняло сырость из долго пустовавшей комнаты. Повсюду стояли бамбуковые кресла и кушетки, в уютных уголках – изящные столики; один украшала симпатичная корзиночка, другой предназначался для письма, на третьем лежало несколько знакомых книг. В нише белела узкая кровать, над ней на стене висело дивное изображение Богоматери. Из-за наполовину сложенной японской ширмы виднелся туалетный прибор из тонкого бело-синего фарфора – он стоял на мраморном столике, а за ним – большая ванна, рядом с которой дожидались турецкие полотенца и губка размером с Розину голову.

«Похоже, дядюшка у нас как селезень: любит холодную воду», – подумала Роза и содрогнулась.

Тут взгляд ее упал на высокий шкафчик, за приоткрытой дверцей манили к себе ящички, полочки и тайнички, столь милые детскому сердцу.

«Какое было бы отличное местечко для моих новых вещей», – подумала она, гадая, что дядя собирается хранить в этом шкафу из кедра.

«Ах, какой дивный туалетный столик!» – воскликнула она про себя, и ее сразу же туда потянуло.

Над столиком висело круглое старомодное зеркало, увенчанное позолоченным орлом – он держал в клюве синий бантик, к которому крепилась муслиновая занавеска: она обрамляла столик с обеих сторон, а на нем лежали кисточки с ручками из слоновой кости, стояли два тонких серебряных подсвечника, фарфоровая спичечница, несколько блюдечек для всяких мелочей, а главное, тут же красовалась пухлая шелковая голубая подушка, кокетливо отделанная кружевом, с алыми бутонами роз по углам.

Подушка сильно озадачила Розу, – собственно, озадачил ее весь этот столик, и она подумала было с ехидной улыбкой: «А дядя у нас денди – вот только кто бы мог догадаться!» Но тут дядя открыл большой шкаф и осведомился, небрежно указав на него рукой:

– Мужчины любят, чтобы у них было место для всякого старья; как ты думаешь, мне тут его хватит?

Роза вгляделась – и вздрогнула, хотя увидела лишь то, что обычно находится в шкафах: одежду, обувь, коробки, мешки. Ах! Но видите ли, на вешалках висели маленькие черные и белые платьица; туфельки и башмачки, выстроившиеся внизу, никогда не налезли бы на ноги дяди Алека; из зеленой шляпной коробки выглядывала серая вуалетка, и да! – на двери висела сумочка, и это точно была ее сумочка, с дыркой в одном углу. Роза окинула комнату быстрым взглядом – и сразу поняла, почему она выглядела слишком кокетливо для мужчины, почему на прикроватном столике лежали ее молитвенник и Новый Завет, что означали розовые бутоны на подушечке. В один изумительный миг ей стало ясно, что этот кусочек рая предназначен не кому-то, а ей, и, не зная, как еще выразить свою благодарность, она обвила руками дядину шею и церемонно произнесла:

– Ах, дядя, я этого не заслужила! Но я сделаю все, чего ты ни попросишь: буду скакать на диких лошадях, принимать ледяные ванны и есть всякие гадости – и пусть одежда висит на мне мешком, мне главное – показать, как я тебе благодарна за эту милую, славную, дивную комнатку!

– То есть тебе нравится? Но почему ты, душенька, решила, что она твоя? – спросил доктор Алек, усаживаясь в кресло с довольным видом и пристраивая восторженную племянницу себе на колено.

– А я не решила, я знаю наверняка! Я увидела это у тебя на лице, и, по-моему, я совершенно этого не заслужила. Тетя Джесси сказала, что ты меня избалуешь и что я не должна этого позволять. Боюсь, это самое настоящее баловство, и, наверное, – ах господи! – наверное, мне нужно отказаться от этой очаровательной комнатки! – И Роза попыталась сделать вид, что ей хватит героизма для такого поступка.

– Об этом я с миссис Джесси еще поговорю, – посулил дядя Алек и попробовал нахмуриться, хотя в глубине души чувствовал, что племянница его совершенно права.

А потом он улыбнулся своей светлой улыбкой, которая солнечным лучом озарила его смуглое лицо, и добавил:

– Это часть твоего лечения, Роза, и переселил я тебя сюда для того, чтобы тебе было проще и сподручнее принимать три моих безотказных лекарства. Побольше солнца, свежего воздуха и холодной воды; плюс жизнерадостная обстановка и толика труда; Фиби покажет тебе, как содержать комнату в порядке, – она будет твоей маленькой горничной, а еще – подругой и наставницей. Тебе это будет сложно и неприятно, моя душа?

– Нет, сэр, очень даже приятно, и я обещаю быть очень послушной пациенткой. Но вряд ли хоть кому-то будет нездоровиться в такой изумительной комнатке! – добавила она с долгим счастливым вздохом – взгляд ее перелетал с одного прелестного предмета на другой.

– Выходит, мои лекарства тебе больше по душе, чем снадобья тети Сары, и их тебе не хочется выкидывать в окно, а?

Глава седьмая

Путешествие в Китай

– Иди сюда, девочка моя, получи еще одну дозу лекарства. Боюсь, оно тебе понравится меньше предыдущего, но со временем ты привыкнешь, – сказал доктор Алек примерно через неделю после того, как устроил Розе свой изумительный сюрприз.

Роза сидела в своей дивной комнатке, где, если бы ей позволили, с радостью проводила бы целые дни; однако она тут же с улыбкой подняла глаза, потому что уже перестала бояться дядиных лекарств и всегда была готова попробовать очередное. Последним стал набор легких садовых инструментов – теперь Роза помогала приводить клумбы в порядок, узнавала за работой разные новые интересные вещи из жизни растений: хотя она и изучала ботанику в школе, та премудрость показалась ей очень скучной в сравнении с захватывающими уроками дяди Алека.

– И что там? – спросила Роза, безропотно закрывая рабочую корзинку.

– Соленая вода.

– Как ее принимать?

– Надень новый костюмчик, который вчера прислала мисс Присбор, и приходи на пляж; там я тебе все покажу.

– Да, дядя, – послушно ответила Роза, а когда он вышел, добавила про себя, содрогнувшись: – Для купаний еще слишком рано, наверняка это как-то связано с этой ужасной лодкой.

Роза надела новенький костюмчик из синей фланели с красивой белой отделкой, матросскую шляпку с длинными лентами – это отвлекло ее от предстоящего испытания, но вскоре пронзительный свист напомнил, что дядя ее дожидается. Роза припустила к нему через сад по песчаной дорожке, а потом на их личный пляж: там доктор Алек возился с изящной красно-белой лодкой, которая покачивалась на волнах прилива.

– Какая милая лодочка; и «Бонни Бель»[9] отличное название, – заметила Роза, пытаясь не показать, как она сильно нервничает.

– Она твоя, так что садись на корму и учись управлять, а там и грести научишься.

– А все лодки вот так вот качаются? – спросила Роза, медля и делая вид, что потуже завязывает ленты на шляпке.

– Ох уж, да, пляшут, как скорлупки, когда разыграется непогода, – ответил ее дядя-моряк, которому ее тайные страхи были неведомы.

– А сегодня непогода?

– Не совсем; к востоку неспокойно, но если ветер не переменится, нам ничего не грозит. Садись.

– А ты умеешь плавать, дядя? – спросила Роза и, когда он взял ее под руку, крепко вцепилась ему в локоть.

– Плаваю как рыба. Ну, давай.

– Ах, пожалуйста, держи меня крепко-крепко! И почему эта корма так далеко?

Стараясь не пищать от страха, Роза доползла до дальней скамьи, села и вцепилась в нее обеими руками: ей, видимо, казалось, что вот набежит еще одна волна – и случится кораблекрушение.

Дядя Алек будто и не замечал ее страхов; он терпеливо разъяснял, как управляют лодкой, и Роза отвлеклась, пытаясь запомнить, что такое галс, а что такое дрейф, – и забыла, что нужно ойкать всякий раз, как волна побольше ударяет в борт.

– Ну и куда мы поплывем? – спросила она, когда в лицо ей задул свежий ветер и они в несколько гребков оказались на середине небольшой бухточки.

– Давай, например, в Китай?

– А разве туда не очень далеко?

– Если моим маршрутом – не очень. Правь за Мыс, в гавань, – и минут через двадцать я покажу тебе Китай.

– Вот будет здорово! – Роза уселась поудобнее и стала гадать, что дядя имеет в виду; правда, ее все время отвлекали новые впечатления.

У них за спиной высился зеленый Женовейник с рощей на самой вершине, а на берегу мелькали разные знакомые дома: величественные, уютные, живописные. Когда они обогнули Мыс, впереди открылся широкий залив, весь усеянный разными судами, а за ним вырисовывался город – шпили вздымались выше длинных мачт с разноцветными вымпелами.

– Мы туда? – спросила Роза, которая никогда еще не видела их старый город с его богатством и суетой с такого ракурса.

– Да. У дяди Мака как раз разгружают судно из Гонконга, я подумал, тебе интересно будет посмотреть.

– Еще как! Я очень люблю бродить по складу с дядей Маком – там все такое занятное и незнакомое! А про Китай мне особенно интересно, потому что ты там бывал.

– Я познакомлю тебя с двумя настоящими китайцами, которые только что к нам прибыли. Уверен, тебе понравятся Ван-Лу и Фун-Ши.

– Только не проси меня с ними разговаривать, дядя! А то я наверняка рассмеюсь из-за этих их смешных имен, косичек и раскосых глаз. Позволь просто следовать за тобой, так всего интересней.

– Ну хорошо; а теперь правь к причалу, где стоит большое судно со странным флагом. Это «Раджа», и, если получится, мы поднимемся на борт.

Они лавировали между судами, проходили вдоль причалов, где зеленая вода была совсем неподвижной, а на скользких сваях росли занятные морские желуди. В нос Розе ударили незнакомые запахи, да и зрелища были незнакомыми, но ей все это нравилось, и она воображала, что действительно прибыла в Гонконг; тут они встали у самого трапа, в тени огромного «Раджи». Из трюма выгружали ящики и тюки, дюжие носильщики тащили их в пакгауз – они суетились и топотали, таская небольшие сундуки, или кранами с железными клешнями захватывали тяжелый груз и перекидывали на берег, где его глотали огромные двери, похожие на разверстые пасти.

Доктор Алек отвел племянницу на борт судна, и ей удалось засунуть свой любопытный носик во все уголки – хотя это и было небезопасно, того и гляди раздавят, утопят или сама потеряешься.

– Ну, душа моя, согласилась бы ты пойти со мной в кругосветное плаванье на таком вот славном судне? – спросил ее дядя, когда они присели передохнуть в капитанской каюте.

– Я бы хотела посмотреть на мир, но не так: здесь тесно, неопрятно и страшная вонь. Мы лучше поплывем на яхте, чистенькой и уютной; Чарли говорит, что это благопристойнее, – ответила Роза, неодобрительно озираясь.

– Нет, ты не из подлинных Кэмпбеллов, если тебе не нравятся запахи дегтя и морской воды, да и Чарли с его роскошной яхтой не из них тоже. Ну, пойдем на берег, поздороваемся с жителями Поднебесной.

Они совершили дивную прогулку по просторному пакгаузу, все разглядывая и ощупывая, и наконец обнаружили дядю Мака в обществе восточного джентльмена у него в кабинете, усеянном и уставленном всевозможными диковинками.

Роза при первой же возможности удалилась в уголок, прихватив с собой фарфорового божка и зеленого дракона; смущало ее лишь то, что рядом на ящике с чаем сидел Фун-Ши и таращился на нее черными глазами-бусинками – она в итоге не знала, куда ей, бедной, смотреть.

Мистер Ван-Лу оказался пожилым джентльменом в американском костюме, косичка его была аккуратно свернута на затылке. Он говорил по-английски и деловито беседовал с дядей Маком о вещах столь обыкновенных, что Роза быстро потеряла к нему интерес. А вот Фун-Ши оказался настоящим китайцем, начиная от парчовых башмачков и до пуговицы на остроконечной шляпе; он нарядился как положено, в просторный шелковый кафтан и широкие шаровары. Был он низкорослым и тучным, а когда ходил, смешно переваливался; смотрел на всех «раскосыми» (так их определила Роза) глазами; косичка у него была длинная, ногти тоже; пухлое лицо желтоватого оттенка ярко блестело, словом, он оказался подлинным и совершенно удовлетворительным китайцем.

Дядя Алек рассказал ей, что Фун-Ши приехал получать образование и пока лишь немного говорит на ломаном английском; она должна быть с ним любезна, ведь он еще совсем мальчик, хотя на вид ничуть не моложе мистера Ван-Лу. Роза пообещала быть любезной, однако понятия не имела, как занимать столь странного гостя, – вид у него был такой, будто он сошел с одного из пейзажей на рисовой бумаге, которые висели на стене: сидел и кивал ей, как китайский болванчик, и у нее от этого голова шла кругом.

Смущение ее нарастало, но тут дядя Мак заметил, что молодые люди в полной тоске смотрят друг на друга, и ему показалось забавным то, как происходит это непростое знакомство. Поэтому он взял со стола ящичек, протянул его Фун-Ши и отдал какое-то распоряжение, которое мальчика явно обрадовало.

Встав с места, он начал быстро и сноровисто распаковывать ящик, Роза же смотрела, гадая, что будет дальше. И вот из складок ткани показался чайник – увидев его, она в восторге захлопала в ладошки, потому что видом он напоминал пухлого китайца. Шляпа служила крышкой, косичка – ручкой, а трубка – носиком. У него были даже ноги в туфлях с загнутыми носами, пухлое сонное лицо расплылось в улыбке, и он так был похож на Фун-Ши, который держал чайник в руках, что Роза невольно рассмеялась, и мальчика это очень обрадовало.

Из ящичка появились две миленькие чашечки с крышками и прелестный алый подносик – сразу захотелось «попить чайку», пусть даже и в китайском стиле, без сахара и сливок.

Расставив все это на столике перед Розой, Фун-Ши жестами показал, что теперь все эти вещицы ее, подарок от дядюшки. Она поблагодарила его тем же способом, после чего он снова уселся на ящик с чаем, и, поскольку других способов общения у них не было, они сидели, улыбаясь и кивая друг другу совершенно нелепым образом, пока Фун-Ши вдруг не пришла в голову новая мысль. Спрыгнув с ящика, он зашагал прочь со всей поспешностью, какую позволяли широкие складки ткани, оставив Розу надеяться, что он не вернется с жареной крысой, тушеным щенком или еще каким чужеземным яством, которое ей по законам приличия придется съесть.

Дожидаясь своего смешного приятеля, Роза впитывала знания – это определенно порадовало бы тетю Джейн. Джентльмены беседовали на самые разные темы, а она слушала очень внимательно, пытаясь запомнить все до последней мелочи, ибо обладала изумительной памятью и хотела потом отличиться, сообщив полезные сведения в тот самый момент, когда ее станут упрекать в невежестве.

Она как раз пыталась запихать в голову тот факт, что Амой находится в двухстах восьмидесяти милях от Гонконга, – и тут воротился Фун и принес, как ей показалось поначалу, небольшой меч, но «меч» тут же раскрылся в огромный веер, который он преподнес ей с целым набором китайских комплиментов, смысл которых наверняка позабавил бы ее даже сильнее, чем звучание, если бы она смогла его понять.

Роза никогда еще не видела столь изумительного веера и тут же принялась его подробно разглядывать. Да, в рисунке не было никакой перспективы, но в Розиных глазах это придавало вееру особый шарм, потому что в одном месте прелестная дама с синими спицами в волосах сидела прямо на шпиле величественной пагоды. В другом ручеек втекал в дверь дома какого-то дородного джентльмена, а потом вытекал из трубы. На третьем зигзаг стены врезался в небо подобно молнии, а птица с двумя хвостами разглядывала рыбака в лодке, который того и гляди причалит к луне.

Вещица была совершенно обворожительная, и Роза просидела бы, обмахиваясь этим веером, до самого вечера – к величайшему удовлетворению Фуна, но поток воздуха попал на дядю Алека, сдув волосы ему на глаза, и он вспомнил о присутствии племянницы и о том, что им пора домой. Так что прелестный чайный набор упаковали снова, Роза сложила веер, доктор Алек рассовал по карманам несколько пакетиков отборного чая для пожилых дам, и они отправились восвояси, но не прежде, чем Фун на прощание совершил «троекратное коленопреклонение и девятикратное челобитье» – так у них на родине принято отдавать дань уважения императору, «Сыну Неба».

– Я как будто действительно побывала в Китае и уверена, что по мне это видно, – заметила Роза, когда лодочка их вышла из тени «Раджи».

В этом не оставалось никаких сомнений: мистер Ван-Лу подарил ей китайский зонтик, дядя Алек прихватил несколько фонариков, чтобы повесить у нее на балконе, на коленях у нее лежал огромный веер, у ног стоял чайный набор.

– Недурной способ изучать географию, верно? – спросил дядя, от которого не укрылось, с каким вниманием она слушала разговор.

– Очень приятный, и мне кажется, про Китай я сегодня узнала больше, чем за все уроки в школе, хотя там выпаливала правильные ответы быстрее всех. Нам никто ничего не объяснял, все, что я помню, что из Китая привозят чай и шелк, а у женщин там очень маленькие ножки. Я видела, как Фун смотрит на мои ноги, – они, видимо, показались ему просто огромными, – ответила Роза, с неожиданным отвращением посмотрев на свои крепкие башмачки.

– Нужно вытащить карты и глобус, я покажу тебе маршруты своих путешествий и расскажу про эти края. Это не то же самое, что увидеть самой, но все же.

– Ты так любишь путешествовать – боюсь, дядя, здесь тебе будет скучно. Знаешь ли ты, что бабушка Биби уверена: через год-другой ты уедешь снова.

– Весьма вероятно.

– Ах господи! А что же я тогда буду делать? – вздохнула Роза с таким отчаянием, что лицо у дяди Алека просветлело от неподдельного удовольствия и он многозначительно произнес:

– В следующую поездку я возьму с собой мой маленький якорь. Как тебе такая мысль?

– Что, правда, дядюшка?

– Правда, племянница.

Роза от радости запрыгала на скамье, отчего лодка принялась «приплясывать», и девочка тут же притихла. Тем не менее она сидела, сияя от радости, и пыталась сообразить, какие из сотен накопившихся у нее вопросов она задаст первыми, – и тут дядя Алек вдруг указал на лодку, которая стремительно неслась по морю у них за кормой, и заметил:

– Как они отлично гребут! Смотри внимательнее и запоминай – пригодится.

На веслах «Буревестника» сидело полдюжины крепких матросов, и как же изумительно выглядели их синие рубахи и замечательные береты, изукрашенные звездами и якорями.

– Просто молодцы, а ведь еще совсем мальчишки. А погляди-ка, похоже, это наши мальчишки! Верно, я вижу, как Чарли смеется через плечо. Греби быстрее, дядя, быстрее! Ах, ну пожалуйста, не дай им нас догнать! – воскликнула Роза, взволновавшись так сильно, что новый зонтик едва не свалился за борт.

– Ладно, поднажмем! – И, повинуясь мерным и мощным взмахам весел, «Бонни Бель» так и понеслась по волнам.

Мальчики старались вовсю, и доктор Алек наверняка бы первым дошел до Мыса, если бы Роза от волнения не замедлила лодку, дернув руль самым что ни на есть неловким образом, а едва лодка выправилась, у Розы с головы слетела шляпка. На этом гонка и завершилась: пока они вылавливали шляпку из воды, подошла вторая лодка – весла засушены, а бравые юные моряки готовы повеселиться.

– Ты поймал краба, дядя?

– Нет, камбалу, – ответил он, опуская промокшую шляпку на сиденье, чтобы она посушилась.

– А где вы были?

– Ходили повидаться с Фуном.

– Вот же тебе повезло, Роза! Мы всё про него знаем. Мы его собираемся пригласить к себе и научить управляться с большим воздушным змеем, у него пока плохо получается. Правда, он отличный мальчишка?

– Он не мальчишка, он китаец.

– Да ладно тебе шутить, лучше покажи, что там у тебя.

– Ну и веер – хоть ставь его вместо паруса.

– Дай Денди свой зонтик на время, а то у него носик обгорит.

– Ого, дядя, у тебя будет ужин с фонариками?

– Нет, у меня будет чай с хлебом и маслом, как раз для этого время. Если вон та туча не шутит, скоро налетит крепкий порыв ветра, так что поторопитесь-ка домой, а то мама будет волноваться, Арчи.

– Слушаемся, шкипер! Спокойной ночи, Роза; выходи в море почаще – мы тебя научим всем тонкостям гребли! – любезно предложил Чарли.

После чего лодки разошлись в разные стороны, причем команда «Буревестника» распевала песенку-бессмыслицу, которая мальчикам ужасно нравилась:

Ой, тим-ба-лу! Мы народец простой,

Мы живем в решете и в кувшине с водой

И уходим мы в море, как ночь настает,

Под гороховым парусом мчимся вперед,

Мы моряцкие песни поем под луной,

В медный колокол бьем над гульливой волной,

В дальнем краю, в дальнем краю

Вверхтормашки живут – это кто?

В синий красят они шевелюру свою,

Вместо лодки у них решето[10].

Глава восьмая

И чем это закончилось

– Дядя, можно попросить у тебя в долг девять пенсов? Как получу карманные деньги, сразу верну. – Эти слова Роза произнесла в тот же вечер, поспешно входя в библиотеку.

– Полагаю, что можно, я даже процентов не начислю, так что не торопись отдавать. Иди-ка сюда, помоги мне разложить книги, если у тебя нет никакого занятия поинтересней, – откликнулся доктор Алек, вручая ей деньги с готовностью, которая всегда так радует, когда просишь о небольшом одолжении.

– Сейчас, минуточку; мне очень хотелось сложить поаккуратнее и свои книги, но я не решалась к ним притронуться – ты всегда качаешь головой, когда я читаю.

– Я буду качать и когда ты пишешь, если будешь делать это так же небрежно, как в этом каталоге.

– Я знаю, что получилось не очень, но я так спешила, да и сейчас спешу. – И Роза умчалась прочь от дядюшкиных нотаций.

Впрочем, избежать их не удалось – когда она вернулась, дядя Алек так и стоял, нахмурив брови и вчитываясь в список книг; он указал на криво написанное название, конец которого поехал к нижнему краю страницы, и осведомился:

– Это что такое, мадам, «Поверенным дай»?

– Нет, сэр; это «Потерянный рай»[11].

– Ну, спасибо, что сказала, а то я уж подумал, что у нас неприятности с законом и придется платить юристам. А это, с вашего позволения, что? «Пруды бекона», если не ошибаюсь?

Роза вгляделась в свои каракули, а потом, будто в просветлении, сообщила:

– А! Это «Труды Бэкона»[12].

– Похоже, мисс Властер совсем не занималась с вами такими устаревшими глупостями, как чистописание. Посмотри-ка вот на эту памятную записку, которую вручила мне тетушка Изобилия: какой красивый, разборчивый почерк! Она ходила в домашнюю школу для девочек и научилась там кое-чему полезному; по-моему, толку от этого больше, чем от полудюжины так называемых институтов для благородных девиц.

– Я, кстати, считалась в школе очень толковой ученицей и усвоила все, чему нас учили. Мы с Лули были первыми в классе, нас страх как хвалили за успехи во французском, музыке и всяком таком, – поведала Роза, немало разобиженная критикой дяди Алека.

– Да уж наверное; но если французской грамматикой ты владеешь так же плохо, как и английским правописанием, не кажется мне, что похвалы были заслуженными, моя душа.

– Ну как же, дядюшка, мы изучали английскую грамматику, и я была очень сильна в грамматическом разборе. Мисс Властер всегда нас вызывала, когда приходили гости, – чтобы похвастаться. Как мне кажется, речь у меня такая же правильная, какая у всех воспитанных девочек.

– Это-то так, вот только все мы слишком небрежно обращаемся с английским языком. Вот как тебе такие выражения: «страх как хвалили», «и всяком таком», «такая же правильная, какая»?

– Ну, наверное, нужно было сказать «очень хвалили», «и так далее» и «правильная, как», хотя лучше вообще, наверное, будет: «как у любой воспитанной девочки», так как-то.

– Спасибо; если ты еще отбросишь «так как-то», мне и вовсе будет не придраться к моей маленькой янки. Да, Роза, учти: я не пытаюсь сказать, что меня самого можно брать за образец: недочетов в грамматике, манерах и правилах поведения и у меня много, можешь меня на них подлавливать, я тебе только спасибо скажу. Я много блуждал по свету, стал небрежным, но мне очень хочется, чтобы девочка моя выросла образованной, пусть даже весь следующий год ей придется заниматься только чтением, письмом и арифметикой. Зато их мы освоим досконально и без всякой спешки.

Доктор Алек говорил очень проникновенно и явно переживал из-за того, что обидел племянницу, поэтому она подошла поближе, присела на ручку его кресла и с видом милым и покаянным произнесла:

– Прости, дядя, что рассердилась, а на самом деле я должна была тебя поблагодарить за то, что ты так обо мне заботишься. И да, ты, конечно же, прав насчет доскональности, потому что я все понимала гораздо лучше, когда папа давал мне всего несколько уроков, а не когда мисс Властер подгоняла – чем больше, тем лучше. Знаешь, в голове у меня образовалась такая мешанина из французского и немецкого, истории и арифметики, грамматики и музыки, что иногда мне казалось: голова возьмет и лопнет. Ничего удивительного, что она часто болела. – И Роза обхватила голову руками, как будто от одной мысли о «мешанине» у нее началось головокружение.

– При этом твоя школа, как я выяснил, считается просто образцовой, да она такой бы и была, если бы эта именитая дама не набивала своих учениц всякими сведениями, как фаршированных индеек, вместо того чтобы кормить их естественной и здоровой пищей. В этом беда большинства американских школ, и бедные головки так и будут болеть, пока мы не научимся уму-разуму.

Дядя Алек сел на своего любимого конька, и Роза уж напугалась, что скакать на нем он будет долго, однако доктор натянул поводья и придал ее мыслям совершенно иное направление – он вытащил из кармана толстый бумажник и заявил:

– Дядя Мак передал все твои дела в мои руки, и это твои карманные деньги на месяц. Я полагаю, ты записываешь все свои траты?

– Благодарю. Да, когда я уезжала в школу, дядя Мак подарил мне расходную книгу, и некоторое время я пыталась все подсчитывать, но у меня не очень получалось – я вообще в цифрах довольно слаба, – сказала Роза и стала шарить в ящике стола, чтобы отыскать обтрепанную книжицу; нашла, но показать постыдилась.

– Ну, цифры, знаешь ли, важны для всех, и жизнь может сложиться так, что в будущем тебе придется вести большое хозяйство, поэтому предлагаю начать прямо сейчас и учиться считать центы, чтобы потом не запутаться в долларах, а?

– А я думала, этими скучными вещами – считать доллары – будешь заниматься ты. Неужели это моя забота? Я так ненавижу складывать и вычитать!

– Я буду всем заниматься до твоего совершеннолетия, но мне важно, чтобы ты имела внятное представление о том, как распоряжаются твоим имуществом, и по мере сил принимала в этом участие; тогда тебе не придется зависеть от порядочности чужих людей.

– Ах ты господи! Да будь у меня даже миллион миллионов, я и его бы тебе доверила, не рассуждая! – воскликнула Роза, ошеломленная самим этим предположением.

– А вдруг я поддамся искушению? С опекунами такое бывает, так что тебе придется зорко за мною следить – а для этого нужно выучиться подсчетам, – ответил доктор Алек, что-то вписывая в собственную свою, очень опрятную расходную книгу.

Роза заглянула ему через плечо, а потом, обреченно вздохнув, обратилась к насущной математической задаче.

– Дядя, а когда ты складываешь свои расходы, у тебя иногда выходит, что денег у тебя стало больше, чем было вначале?

– Нет, у меня обычно выходит, что их значительно меньше, чем было вначале. А что, тебя чем-то не устраивает описанная тобой диковинная ситуация?

– Да, это вообще очень странно: у меня никогда ничего ни с чем не сходится.

– Давай, пожалуй, я тебе помогу, – чрезвычайно почтительным тоном предложил дядя Алек.

– Боюсь, без этого никак, ведь если уж мне всяко вести счета, так лучше делать это правильно с самого начала. Только, пожалуйста, не смейся! Я знаю, что я глупая, книжка моя просто позор – но у меня никогда ничего не сходится! – И Роза, совсем засмущавшись, бросила попытки подсчитать свои невеликие траты.

Доктору Алеку хватило деликатности не рассмеяться, и девочка почувствовала к нему глубокую благодарность, когда он едва ли не заискивающе произнес:

– Похоже, у тебя доллары и центы перепутались; давай-ка я попробую их распутать, тогда все, наверное, сойдется.

– Ах да, пожалуйста! А потом покажи мне на чистой страничке, как сделать, чтобы и у меня все было так же ровно и опрятно, как и у тебя.

Роза стояла рядом и смотрела, с какой легкостью и быстротой дядя привнес порядок в хаос, и в голове у нее зрело решение отыскать старый учебник арифметики и поупражняться в четырех основных действиях, сделав упор на деление, – а до того не тратить время на чтение сказок.

– Дядя, а я богата? – вдруг спросила она, пока он записывал цифры в столбик.

– По-моему, довольно бедна, если тебе приходится брать девять пенсов взаймы.

– Так это ты виноват – забыл выдать мне карманные деньги. Нет, правда, я когда-нибудь буду богатой?

– Боюсь, что да.

– А почему боишься, дядя?

– В больших деньгах нет ничего хорошего.

– Но я же могу раздать их другим – мне кажется, это самое лучшее в том, чтобы быть богатой.

– Я рад, что ты так считаешь; да, ты можешь сделать много добра с помощью своего состояния, если распорядишься им с умом.

– Ты меня всему научишь, а когда я стану взрослой, мы откроем школу, где будут учить только чтению, письму и арифметике, учеников будут кормить овсянкой, а все девочки будут в талии как бочки, – предложила Роза, и щеки ее покрылись ямочками от озорной улыбки.

– Ах ты, маленькая невежа: я впервые попробовал себя в роли учителя, а ты сразу меня дразнишь! Ну ладно, в следующий раз, мисс, будет вам лишняя доза самого горького лекарства.

– Я же видела, что тебе хочется посмеяться, вот и дала тебе такую возможность. А я, учитель, буду хорошей ученицей и добросовестно выучу урок.

Так что доктору Алеку все-таки удалось посмеяться, а потом Роза села за стол, и ей преподали урок бухгалтерии, который она не забыла никогда.

– Ну а теперь почитай-ка мне вслух; у меня глаза устали, зато так уютно сидеть здесь у камина, пока снаружи льет дождь, а наверху тетя Джейн перевоспитывает всю родню, – попросил дядя Алек, когда они привели в порядок счета за последний месяц и начали новый аккуратный подсчет на новой странице.

Роза очень любила читать вслух и с удовольствием вознаградила дядюшку главой из «Николаса Никльби» – той, где мисс Кенуигс обучают французскому языку. Девочка старалась изо всех сил, понимая, что ее много сегодня критиковали, и стремясь не оплошать в этом занятии, в отличие от других.

– Дальше, сэр? – спросила она робко, закончив главу.

– Давай, душа моя, если ты не устала. Слушать тебя отрада – ты просто замечательно читаешь, – прозвучал ответ, преисполнивший девочку гордости и удовольствия.

– Ты правда так считаешь, дядя? Как я рада! Это меня папа научил, я ему могла читать часами, но тогда думала: может, ему нравится только потому, что он меня любит.

– Так и я тоже тебя люблю; но ты действительно читаешь прекрасно, и я этому рад, потому что это редкостное умение, которое я, кстати, особо ценю. Садись-ка сюда, в это уютное креслице; тут свет лучше, а заспешишь – я смогу дернуть тебя за кудряшки. Сдается мне, Рози, ты станешь не только великим утешением, но и великим достижением своего старенького дядюшки. – Доктор Алек притянул ее поближе с совершенно отеческим видом, и Роза вдруг поняла, что ей не доставит никакого труда любить его и ему повиноваться, потому что он так ловко умеет смешивать в нужных дозах критику и похвалу.

Они успели прочитать еще одну главу, и тут перестук колес экипажа возвестил, что тетя Джейн намерена отправиться восвояси. Выйти к ней они не успели – она сама появилась в дверном проеме, очень похожая на необычайно рослую мумию в своем непромокаемом плаще, из-под капюшона которого кошачьими глазами сверкали ее очки.

– Я так и думала! Заласкал ребенка до полусмерти, позволяешь ей сидеть допоздна и читать всякие глупости! Алек, я надеюсь, ты ощущаешь, какая на тебя возложена ответственность, – произнесла тетушка со своего рода мрачным удовлетворением, ибо убедилась, что дела идут хуже некуда.

– Мне представляется, я оцениваю положение достаточно трезво, сестрица Джейн, – ответил доктор Алек, смешно передернув плечами и взглянув на оживленное личико Розы.

– Печально видеть, что такая умненькая девочка попусту тратит время. Мои сыновья весь день учились, а Мак – в этом я не сомневаюсь – все еще сидит за книгами; у девочки же, подозреваю, с момента твоего приезда не было ни единого урока.

– Сегодня у нас их было пять, мадам, – нежданно отозвалась Роза.

– Рада эта слышать; позволь узнать, какие именно?

Роза с сосредоточенным видом перечислила:

– Навигация, география, грамматика, арифметика и добронравие.

– М-да, странные какие-то уроки; и что, позволь спросить, ты усвоила из этой невозможной смеси?

В Розиных глазах мелькнула озорная искорка, и она ответила, сдержанно глядя на дядюшку:

– Все я вам не смогу пересказать, мадам, но я получила новые сведения касательно Китая, – возможно, вам это будет интересно, особенно про чай. Лучшие сорта таковы: лапсанг-сушонг, ассам байховый, анкой редкий, цветочный байховый, хоукуй смешанный, каперский ароматизированный, падрал, черный конджу и зеленый туэнки. Шанхай расположен на реке Янцзы. Гонконг означает «остров сладких вод». Сингапур – «город льва». Чопсы – это лодочки, на которых живут китайцы, а чай они пьют из блюдечек. Основные товары: фарфор, чай, корица, платки, олово, тамаринды и опиум. У них красивые храмы и странные боги; а в Гуанчжоу живут Священные Свиньи, их четырнадцать, они очень крупные и все слепые.

Этот рассказ произвел сильнейшее впечатление, а последний факт в особенности. Тетя Джейн была совершенно выбита из колеи: все это оказалось слишком внезапно, неожиданно и разнообразно – ей было нечего ответить. Еще секунду она не сводила с Розы своих очков, а потом с торопливым «Ну надо же!» добродетельная дама залезла в свой экипаж и укатила прочь, немало озадаченная и крайне встревоженная.

Оба этих чувства еще бы и усилились, если бы она увидела, как ее достойный всяческого осуждения деверь пляшет вместе с Розой победоносную польку – в честь того, что на этот раз им удалось заставить вражеские пушки замолчать.

Глава девятая

Секрет Фиби

– А чего это ты все улыбаешься про себя, Фиби? – спросила Роза как-то утром, когда они вместе трудились: доктор Алек считал работу по дому самой лучшей женской гимнастикой, поэтому Роза училась у Фиби подметать, вытирать пыль и застилать постели.

– Да подумала про один свой славный секретик, вот и не сдержалась.

– А я когда-нибудь узнаю?

– Да уж наверняка.

– И скоро?

– Уже на этой неделе.

– А я знаю, о чем речь! Мальчики четвертого июля устраивают фейерверк и приготовили мне какой-то сюрприз. Верно?

– Ну я ж так проговорюсь.

– Ладно, потерплю. Скажи одно: а дядя в этом участвует?

– Понятное дело, какое же веселье без него?

– Ну, тогда хорошо, обязательно будет интересно.

Роза вышла на балкон вытрясти ковры и, вволю похлопав по ним хлопушкой, развесила проветриваться на балюстраде, а заодно посмотрела и на свои растения. На балконе стояло несколько горшков и вазонов, а июньское солнце и дожди сотворили с высаженными ею семенами и рассадой настоящее чудо. Вьюнки и настурция оплели балясины – того и гляди расцветут. Мышиный горошек и жимолость тянулись снизу навстречу своим миловидным соседям, а калистегия развесила зеленые фестоны всюду, где было за что уцепиться.

Вода бухточки искрилась под солнцем, ветерок ерошил кроны каштанов, а внизу, в саду, повсюду мелькали розы, бабочки и пчелы. Птицы вовсю щебетали и чирикали, занимаясь своим летним хозяйством, а вдалеке белокрылые чайки прядали к морской воде, по которой шли туда и сюда корабли, похожие на птиц покрупнее.

– Ах, Фиби, сегодня такой замечательный день, вот бы это самое секретное случилось прямо сейчас! Мне страшно хочется чего-то приятного, а тебе? – спросила Роза и взмахнула руками, будто собираясь взлететь.

– Мне-то его часто хочется, да только приходится все оставить до лучших времен: ради желаний работу не бросишь. Ну, давайте, пыль уляжется – и доделывайте. А мне пора лестницу мыть, – заявила Фиби и вышла, волоча за собой метлу и распевая во весь голос.

Роза же осталась стоять, раздумывая о том, сколько в ее жизни в последнее время случилось приятного: садик ее рос и зеленел, она научилась плавать и грести, гуляла пешком и каталась в экипаже, а еще выдавались тихие часы за чтением и за разговорами с дядей Алеком, а самое главное – боль и тоска ее больше не донимали. Она целыми днями работала и играла, а ночью крепко спала, то есть наслаждалась жизнью, как и положено здоровому и счастливому ребенку. Да, она пока была далеко не такой сильной и выносливой, как Фиби, но двигалась к этому; на щеках, когда-то таких бледных, играл румянец, руки округлились и посмуглели, а поясок обхватывал ее все туже. Никто не разговаривал с ней про ее здоровье, так что она и думать забыла про собственную «слабую конституцию». Никаких снадобий, кроме трех патентованных лекарств доктора Алека, она не принимала, а эти три прекрасно делали свое дело. Бабушка Биби твердила: это все пилюли, но, поскольку вторую партию после первой так и не выписали, видимо, пожилая дама все-таки ошибалась.

Роза – ее внешний вид теперь полностью соответствовал ее имени – стояла и улыбалась куда более дивному секрету, чем тот, который таила от нее Фиби, секрету, до конца осмыслить который ей предстояло лишь несколько лет спустя: имя ему – волшебная сила крепкого здоровья.

– Погляди, – произнес хозяин, —

На ее прелестный наряд,

Синий шарф у нее на головке,

Башмачки под солнцем горят, —

донесся снизу чей-то голос, и огромная пышная роза прилетела ей прямо в щеку.

– И о чем размечталась принцесса в своих висячих садах? – добавил доктор Алек, бросая в племянницу еще и ветку жимолости.

– В такой погожий денек хочется заняться чем-то приятным: чем-то новым и интересным, потому что, когда дует ветер, мне всегда бодро и весело.

– Может, дойдем на веслах до острова? Я собирался туда днем, но если тебе больше хочется сейчас, отправимся без промедления.

– Да, конечно! Я буду готова через четверть часа, дядя. Нужно только навести порядок у себя в комнате, а то у Фиби и так очень много работы.

И Роза скрылась, подхватив ковры, а доктор Алек вошел в дом, пробормотав себе под нос с удовлетворенной улыбкой:

– Устроим небольшой шурум-бурум, но детям только приятнее, когда удовольствия не приходится долго ждать.

Никто еще никогда не обметал пыль так же сноровисто, как Роза в тот день; никогда еще порядок не наводили с такой поспешностью. Столы и стулья прыгали на свои места, будто живые; шторы колыхались, будто во время урагана; стекло звенело, мелкие предметы падали на пол, как будто началось землетрясение. Костюм для морских прогулок облек Розину фигурку быстрее некуда, и она вприпрыжку помчалась вниз, еще понятия не имея, сколько пройдет часов, прежде чем она снова увидит свою ненаглядную комнатку.

Когда она подбежала к лодке, дядя Алек как раз загружал на борт объемистую корзинку; прежде чем они отчалили, прибежала Фиби с каким-то странным бугристым узлом, завязанным в непромокаемую ткань.

– Мы и половину этого не съедим, и я не понимаю, зачем нам столько одежды. Давай не будем загромождать лодку, – предложила Роза, которая, пусть и втайне, продолжала бояться воды.

– А ты не могла сложить поаккуратнее, Фиби? – спросил доктор Алек, разглядывая узел с подозрением.

– Нет, сэр, уж больно спешила. – Фиби рассмеялась и пнула ножкой самый выпуклый бугор.

– Ладно, возьмем для балласта. И очень тебя прошу, не забудь отправить записку миссис Джесси.

– Обязательно, сэр, прямо сейчас и скажу. – И Фиби помчалась вверх по склону так, будто на ногах у нее выросли крылья.

– Сперва осмотрим маяк, ты ведь там еще не была, а поглядеть на него стоит. Тем временем потеплеет, и обедать мы будем под деревьями на острове.

Роза была готова ко всему, и маяк на Мысу ей очень понравился, причем интереснее всего оказалось взбираться по узкой лесенке и заглядывать внутрь огромного фонаря. Они там задержались надолго – доктор Алек, похоже, не спешил и все время куда-то смотрел в бинокль, как будто ожидая увидеть на море или на суше нечто особо примечательное. На острове они оказались только в первом часу, причем Роза давно уже успела проголодаться.

– Как же здорово! Жалко, что мальчики не с нами. Правда, было бы замечательно, если бы они приехали к нам на все каникулы? Ах, а ведь каникулы сегодня и начинаются! Жаль, что я так поздно вспомнила, – может, они бы тогда составили нам компанию! – защебетала Роза, когда они удобно устроились под старой яблоней и принялись жевать бутерброды.

– Наверное. В следующий раз не будем так спешить. Боюсь, что, когда они проведают, открутят нам головы, – ответил доктор Алек, безмятежно потягивая холодный чай.

– Дядя, кажется, пахнет жареным, – сказала Роза через полчаса, внезапно замерев, – дядя как раз убирал в корзинку остатки трапезы.

– Да, верно; вроде бы рыбой.

Они посидели, принюхиваясь, точно охотничьи собаки; потом доктор Алек вскочил и решительно произнес:

– Это никуда не годится! К этому острову нельзя приставать без разрешения. Я должен выяснить, кто ловит рыбу на моей земле.

Взяв корзинку в одну руку, а узел в другую, он зашагал в ту сторону, откуда доносился предательский запах; выглядел он свирепо, точно лев, а Роза шагала сзади, прикрывшись зонтиком.

– Мы с тобой Робинзон Крузо и Пятница, идем смотреть, не появились ли дикари, – сказала она, потому что фантазия постоянно переносила ее в разные милые книжки, которые так дороги детскому сердцу.

– А, вон они! Две палатки и две лодки, чтоб я провалился! Похоже, эти негодники недурно проводят время!

– Лодок должно быть больше, а вот палатки лишние. Интересно, а где пленники?

– Вот их останки. – Доктор Алек указал на рыбьи головы и хвосты, раскиданные по песку.

– А вот еще, – смеясь, заметила Роза и указала на кучку чего-то красного, похоже омаров.

– Дикари сейчас, видимо, поедают своих жертв: слышишь звон ножей из палатки?

– Нужно подкрасться и поглядеть; ты же помнишь, что Робинзон вел себя очень осторожно, а Пятница страшно перепугался, – добавила Роза, продолжая переводить все в шутку.

– Ну, этот Робинзон схватится с ними в открытую, невзирая на последствия. Если меня убьют и съедят, хватай корзину и бегом к лодке; там довольно еды на дорогу до дому.

С этими словами дядя Алек подошел к палатке спереди и, швырнув туда, точно ядро, большой узел, вскричал громовым голосом:

– Пираты, сдавайтесь!

Треск, вопль, смех – и дикари повыскакивали наружу, вооруженные ножами и вилками, куриными костями и оловянными кружками, а потом дружно набросились на обидчика, принялись немилосердно его мутузить и орать:

– Чего это вы так рано? Мы совсем не готовы! Вы все испортили! Где Роза?

– Я здесь, – раздался полузадушенный голос, и выяснилось, что Роза сидит на груде красных фланелевых купальных костюмов, которые по ошибке приняла за омаров, – туда-то она и рухнула от смеха, когда оказалось, что людоеды – это ее развеселые кузены.

– Вы, негодники! Вечно накидываетесь на меня как я не знаю кто, а я всякий раз попадаюсь на удочку, потому что не привыкла к таким проказам. И дядя ничем не лучше остальных, и это все очень здорово, – высказалась она, когда мальчишки окружили ее, одновременно браня и приветствуя; все были в восторге от этого двойного сюрприза.

– Вы же только днем должны были приехать, и мама уже должна была быть здесь. А сейчас тут ничего не готово, кроме вашей палатки: ее мы поставили первой, так что можешь там посидеть и посмотреть, как мы трудимся, – сказал Арчи с обычной своей галантностью.

– Роза нутром почувствовала: что-то, как это называет Дебби, «затевается» – и решила двинуться сразу. Я не стал возражать и продержал бы ее еще часик, но вас выдала рыба, – пояснил доктор Алек, превращаясь из свирепого Робинзона в привычного добродушного дядюшку.

– Мне тут сыро сидеть, пожалуй, я лучше встану, – заявила Роза, когда суматоха слегка унялась.

К ней протянулось сразу несколько перемазанных рук, а Чарли веслом раскидал костюмы по траве и сказал:

– Мы перед обедом вдоволь наплавались, и я велел Крысятам разложить костюмы на просушку. Надеюсь, ты захватила купальные вещи, Роза, тогда и ты у нас станешь Омаром – будет очень весело учить тебя нырять и держаться на воде.

– Я ничего не привезла… – начала было Роза, но ее прервали Крысята (то есть Уилл и Джорди) – они вытащили из палатки большой узел, который пострадал во время падения, и теперь с одного конца из него высовывалась красная фланелевая туника, а с другой – синий халатик; бугры же оказались туалетным прибором, большим полотенцем и серебряной кружкой.

– Ах, какая эта Фиби хитрюга! Вот в чем был секрет – и она сгрузила мои вещи в узел уже после того, как я ушла к лодке! – догадалась Роза, и глаза ее засверкали.

– Так, похоже, что-то разбилось: оттуда вывалилось несколько осколков стекла, – заметил Уилл, когда они опустили узел к Розиным ногам.

– Да уж, девочка никуда не поедет без зеркальца, а у нас на всех ни одного, – с типично мужским презрением фыркнул Мак.

– У Денди есть; я видел, как после купания он поправлял прическу, спрятавшись за деревья, – вмешался Джорди, укоризненно грозя Стиву пальцем, – тот быстро его угомонил, ловко треснув по голове куриной ножкой, которую как раз доедал.

– Эй, лентяи, а ну за дело, а то не успеем до маминого приезда! Принц, отнеси Розины вещи к ней в палатку и расскажи что и как. Мак и Стив, ступайте принесите остатки соломы, а вы, малышня, уберите со стола – если уже наелись. Дядя, дайте мне, пожалуйста, совет касательно границ лагеря и лучшего места для кухни.

Вождю все повиновались беспрекословно, Чарли сопроводил Розу в палатку и остался в ее распоряжении. Новое жилище совершенно ее очаровало, а еще больше обрадовала программа, которую ей изложили по дороге.

– Мы на каникулах всегда ходим в походы и в этом году решили забраться на остров. Очень удобное место, отсюда отлично будет видно наш фейерверк.

– Так мы останемся до четвертого числа? Целых три дня! Надо же! Вот восторг!

– Да ну что ты, мы иногда и по неделе живем в палатке – я имею в виду нас, старших; но в этом году малыши тоже попросились, и мы решили их взять. Тут, знаешь ли, каких только забав нет: есть пещера, где мы играем в капитана Кидда[13], можно устраивать кораблекрушения, гонки, играть в разные игры. Мы с Арчи для этого уже, конечно, слишком взрослые, но участвуем, чтобы развлечь детей, – добавил Чарли, внезапно вспомнив, что ему уже целых шестнадцать лет.

– Я понятия не имела, что у мальчиков бывает так весело. Мне их игры раньше всегда казались скучными. Но видимо, дело в том, что я никого из них близко не знала, а может, вы просто лучше всех остальных, – высказалась Роза, безыскусно польстив собеседнику, чем очень его обрадовала.

– Да, мы ребята головастые; а еще у нас есть множество преимуществ. Начнем с того, что нас так много; потом все-таки семейство наше обитает здесь давным-давно, да и «деньжатами» мы не обижены, так что кому угодно дадим фору – и можем делать что хотим. Вот, мэм, разбитое зеркальце можете повесить на этот гвоздик и причесываться перед ним в свое удовольствие. Выбирай себе одеяло, синее или красное, а под голову – соломенную подушку или надувную, какая больше понравится. Соломенную можно набить потуже или послабже, а вообще чувствуй себя вольготно, как скво в вигваме, потому что этот уголок выделен специально для вас, дам, и мы не будем пересекать линию, которую сейчас рисует дядя, без особого разрешения. Чем еще я могу тебе служить, кузина?

– Ничем, спасибо; остальное мы, пожалуй, устроим уже вместе с тетушкой – а сейчас я, если можно, пойду помогу где-нибудь в другом месте.

– Ну, отлично, давай покажу тебе кухню. Ты умеешь готовить? – спросил Чарли и повел ее в уголок у скалы, где Арчи натягивал навес из парусины.

– Я умею заваривать чай и поджаривать хлеб.

– Ну, мы тебя научим жарить рыбу и делать чаудер[14]. А пока расставь кастрюли и сковородки поизящнее и вообще наведи здесь порядок – тетя Джесси всегда часть работы делает сама, и я хочу, чтобы здесь было опрятно.

К четырем часам лагерь был приведен в порядок, и усталые труженики расположились на Наблюдательной Скале дожидаться миссис Джесси и Джейми, которого не удалось оторвать от маминого фартука. Они были очень похожи на стайку соек – все в матросках, а лент на семи шляпах хватило бы на небольшую галантерейную лавку. А еще сойки оказались голосистыми: мальчики пели хором, и эхо их счастливых голосов донеслось до миссис Джесси задолго до того, как она их увидела.

Едва показалась лодка, над островом взвился флаг, моряки приветственно завопили – собственно, вопили они при малейшей возможности, как и положено юным американцам. Откликом на их приветствие стали взмах платка и пронзительные «Эй! Эй! Эй!» маленького пузыря, который стоял на корме и, как настоящий мужчина, махал шляпой, а со спины его надежно придерживала материнская рука.

Даже Клеопатру, прибывшую на золотой ладье, не встречали с таким восторгом, как «мамулечку», – молодежь на руках донесла ее до палатки, ибо из любви к ним она согласилась на три дня всяческих неудобств; Джейми тут же прилепился к Розе, заявив, что будет защищать ее от бессчетных опасностей, которые им здесь грозят.

Тетя Джесси по своему богатому опыту знала, что мальчики всегда голодны, и скоро заявила, что пора ужинать, и отправилась готовить, надев огромный фартук и нацепив поверх капора старую шляпу Арчи. Роза ей помогала и старалась ни в чем не уступать Фиби, хотя стол ей пришлось накрывать необычный и это оказалось непросто. Наконец все было готово, и счастливые сотрапезники разлеглись под деревьями, они ели и пили из своих и чужих тарелок и чашек, совершенно не смущаясь частыми появлениями муравьев и пауков в таких местах, в которые этим занятным насекомым, вообще-то, забираться не положено.

– Вот уж не думала, что мне придется когда-то мыть посуду, но ведь мою же, – сказала Роза после ужина – она сидела в лодке и неспешно споласкивала тарелки в море, а потом вытирала их, дивно покачиваясь на волнах.

– Мама у нас требовательная: их нужно натереть песком, а потом смахнуть его бумажной салфеткой. Так оно, видимо, лучше всего, – ответил Джорди, сидевший в другой лодке по соседству.

– Как бы Фиби все это понравилось! Жаль, что дядя ее не пригласил.

– Кажется, попытался, но Дебби страшно разозлилась и сказала, что без нее не справится. Очень жаль, нам всем нравится птичка Фиби – а она бы тут чирикала и щебетала целыми днями, правда?

– Ей тоже полагаются каникулы, как и нам. Нехорошо, что ее не взяли.

Роза за вечер вспоминала об этом несколько раз, потому что Фиби очень бы оживила небольшой концерт, который они устроили при свете луны, с удовольствием послушала бы разные истории, наверняка разгадала бы многие загадки и смеялась бы над шутками от всей души. Да и ложиться в постель в ее обществе было бы приятнее – Розе хотелось угреться с кем-нибудь рядом под синим одеялом, с кем-нибудь похихикать, поделиться секретами – ведь девочки так всё это любят.

Все уже давно уснули, а Роза все лежала без сна, взбудораженная новизной обстановки и одной мыслью, которая пришла ей в голову. Она услышала, как городские часы пробили вдалеке полночь; огромная звезда, напоминающая влажный глаз, заглядывала в палатку, а тихий шелест волн будто бы призывал выйти наружу. Тетя Джесси крепко спала, Джейми котенком свернулся у нее в ногах – они и не пошевелились, когда Роза, закутавшись в плед, выскользнула посмотреть, как выглядит мир в полночь.

Оказалось – очень красиво; она уселась на бочонок, чтобы насладиться этим зрелищем, – сердце ее переполняли невинные чувства, свойственные ее возрасту. По счастью, доктор Алек заметил ее прежде, чем она успела простудиться: он вышел подвязать полог своей палатки, ибо там было душновато, и увидел в лунном свете маленькую фигурку. Привидений он не боялся, поэтому тихонько приблизился и, поняв, что у племянницы сна ни в одном глазу, сказал, проведя рукой по ее блестящим волосам:

– И что моя девочка тут делает?

– Радуется жизни, – ответила Роза, ничуть не испугавшись.

– А я-то думал – о чем она думает с таким серьезным видом?

– Ты рассказал историю про храброго моряка, который отдал свое место на плоту женщине, а последнюю каплю воды бедному младенчику. Ведь правда люди, которые чем-то жертвуют, вызывают у всех любовь и восхищение? – сосредоточенно спросила Роза.

– Если речь идет об истинной жертве. Вот только о самых храбрых часто никто так и не узнаёт, никакой похвалы не выпадает на их долю. Это ничем не умаляет красоты их подвига, разве что делает их суровее, ведь все мы любим отзывчивость. – И доктор Алек вздохнул с явным знанием дела.

– А тебе, наверное, часто приходилось приносить жертвы? Приведи, пожалуйста, какой-нибудь пример, – попросила Роза, которую насторожил этот вздох.

– Последняя – отказ от курения, – прозвучал совершенно не романтический ответ на ее возвышенный вопрос.

– А зачем?

– Чтобы не подавать мальчикам дурного примера.

– Какой ты молодец, дядя! А это было трудно?

– К великому моему стыду, да. Но как сказал однажды один мудрый старик, «делай добрые дела, но не жди, что они сделают тебя счастливым».

Роза обдумала это высказывание – ей оно явно понравилось, а потом произнесла, бросив на дядю ясный и пылкий взгляд:

– Настоящая жертва – это когда ты отказываешься от того, чего тебе очень хочется или что тебе очень нравится, да?

– Совершенно верно.

– И делаешь это совершенно добровольно, потому что очень любишь другого человека и хочешь, чтобы он был счастлив?

– Совершенно верно.

– Делаешь без огорчения, даже радуясь, и не расстраиваешься, если тебя потом за это не похвалят?

– Да, моя душа, в этом и состоит истинное самопожертвование; похоже, ты уловила суть, и рискну предположить, что в жизни тебе представится много случаев поступить таким образом. Надеюсь, жертвы будут не слишком тяжелыми.

– Я думаю, что будут… – начала было Роза, но тут же осеклась.

– Давай-ка первую ты принесешь прямо сейчас: ступай спать, а то завтра моя девочка разболеется – и потом тетушки скажут, что ходить в походы ей вредно.

– Да, спокойной ночи! – И, послав собеседнику воздушный поцелуй, маленький призрак растаял, оставив дядю Алека бродить по берегу и думать о тех никому неведомых, жертвах, которые превратили его в того, кем он стал.

Глава десятая

Самопожертвование

Чарли сказал правду: «забав» на следующий день на острове устроили предостаточно, и Роза принимала участие во всех, – казалось, она хочет сполна насладиться каждой минутой. Завтрак прошел очень весело, за ним последовала успешная рыбалка, после этого все преобразились в омаров – даже тетя Джесси облачилась в красную фланель. В воде дядя Алек умел делать решительно все, а мальчики изо всех сил пытались сравняться с ним в силе и ловкости, поэтому плескались и ныряли до бесконечности – каждому хотелось отличиться.

Роза заплыла довольно далеко, дядя потом помог ей добраться обратно. Тетя Джесси мирно плескалась на отмели, а Джейми шлепал с ней рядом – этакий китенок с матерью; что до мальчиков постарше, они буйствовали вовсю, ну прямо стая обезумевших фламинго, и вели себя как участники знаменитого приема у королевы из «Алисы в Стране чудес».

Выманить их из воды удалось, лишь посулив чаудера; приготовление этого проверенного временем блюда требовало согласованных усилий нескольких великих умов, поэтому «водоплавающие» выбрались на берег и принялись за дело.

Само собой разумеется, что чаудер оказался лучшим на свете за всю историю, и если бы этот самый свет узнал, в каких количествах мальчики его истребили, он сильно бы удивился. После такой тяжелой работы решили устроить сиесту, кто-то прикорнул в палатке, кто-то снаружи – у мальчиков был вид воинов, павших на землю там, где их застиг сон.

Старшие как раз решили немножко подремать, когда младшие проснулись – освеженные и готовые к новым подвигам. Одно слово – и все помчались к пещере, а там обнаружили луки и стрелы, боевые дубинки, старинные мечи и всевозможные интереснейшие вещи. Розу усадили на смотровую скалу вместе с Джейми, который вызвался ей все «растолковывать», и она издалека наблюдала за круговоротом захватывающих сцен, которые ее одаренные родственники разыгрывали с колоссальным энтузиазмом и большой исторической точностью.

Туземцы с острова Оаху с крайним свирепством убили капитана Кука[15]; капитан Кидд в самый темный ночной час спрятал несметные сокровища в котелке для чаудера и застрелил двух злодеев, которые знали о местонахождении клада. Синдбад ступил на берег и поучаствовал во множестве приключений, а песок густо усыпали остатки потерпевших крушение кораблей.

Роза решила для себя, что в жизни еще не видела столь волнующих спектаклей; а когда представление закончилось выступлением балета с острова Фиджи – своими дикарскими воплями танцоры распугали всех чаек, – у нее не осталось слов, чтобы выразить свой восторг.

Еще одно купание на закате, еще один веселый вечер на скалах, откуда дети смотрели, как пароходы с зажженными огнями направляются к морю, а прогулочные катера заходят в порт, – и второй походный день завершился; все разошлись спать рано, чтобы утром быть готовыми к празднеству.

– Арчи, я правильно услышала, что дядя попросил тебя утром сходить на лодке домой, привезти молока и всякого разного?

– Да, а что?

– А можно мне с тобой? Мне нужно устроить одну важную вещь: ты же знаешь, что я уезжала второпях, – сказала Роза доверительным шепотом, делая вид, что просто желает кузену спокойной ночи.

– Да запросто – думаю, и Чарли возражать не станет.

– Спасибо; поддержи меня, пожалуйста, когда утром я буду просить разрешения, и не говори до тех пор никому, кроме Чарли. Дай слово, – сказала Роза, и, проникнувшись ее настойчивостью, Арчи встал в картинную позу и театрально вскричал:

– Клянусь светом луны!

– Тихо. Хорошо, ступай. – И Роза отошла, явно очень довольная.

– Странная она все-таки девчушка, правда, Принц?

– Я бы сказал, очень славная девчушка. Я ее полюбил.

Этот обмен репликами достиг чуткого слуха Розы, которая шла к своей палатке, и она с достоинством произнесла сквозь сон:

– Ишь ты, «девчушка»! Их послушай, я совсем ребенок. Ладно, после завтрашних событий они будут относиться ко мне с бóльшим уважением.

Арчи действительно поддержал утром Розину просьбу, и ей охотно дали разрешение, тем более что гребцы должны были сразу же вернуться на остров. Они отправились в путь, и Роза со странной задумчивостью помахала островитянам рукой, ибо нацелилась на героическое деяние и собиралась совершенно новым, особо трогательным образом продемонстрировать, что такое самопожертвование.

Пока мальчики ходили за молоком, Роза подбежала к Фиби, велела той бросить мытье посуды, надеть шляпу и отвезти дяде Алеку записку – в записке разъяснялась суть всех этих загадочных действий. Фиби повиновалась, Роза проводила ее до лодки и объяснила мальчикам, что сама она пока возвращаться не готова, но хочет попросить их потом приехать за ней, когда она вывесит на балконе белый флаг.

– А чего не сейчас? Что за дела, мисс? Дядя будет недоволен, – стал было возражать совершенно ошарашенный Чарли.

– Сделай, как я сказала; дядя все поймет и объяснит. Слушайся меня, как вон Фиби, и не задавай никаких вопросов. У меня тоже есть свои секреты, как и у других. – И Роза зашагала прочь с величаво-независимым видом, что произвело на ее друзей сильнейшее впечатление.

– Наверняка они с дядей что-то задумали, так что мы вмешиваться не станем. Согласна, Фиби? Ну, Принц, отчаливай.

И они двинулись в путь к острову, где их встретили с большим удивлением.

Вот что значилось в записке, которую привезла Фиби:

Дорогой дядя, я сегодня поработаю вместо Фиби, чтобы она тоже могла повеселиться. Ты, пожалуйста, ее не слушай, пусть остается, а мальчикам скажи, чтобы развлекали ее изо всех сил, ради меня. Не думай, что мне это легко: очень не хочется пропустить самый лучший день, но я чувствую себя большой эгоисткой, ведь у меня столько удовольствий, а у Фиби ни одного, вот я и решила принести эту небольшую жертву. Пожалуйста, не препятствуй и не смейся: я совсем не жду никаких похвал, мне самой хотелось так поступить. Я вас всех очень люблю,

Роза.

– Ах, какое же у нашей девочки доброе сердечко! Как ты думаешь, Джесси, стоит привезти ее сюда – или пусть поступает по-своему? – спросил доктор Алек, когда стихли крики изумления и восхищения.

– Не вмешивайся, позволь ей принести эту небольшую жертву. Она это делает от всей души, и, если мы хотим по достоинству оценить ее усилия, мы должны доставить Фиби как можно больше удовольствий. А уж Фиби, видит бог, их заслужила.

И миссис Джесси жестом велела мальчикам больше не ныть, а придумать, как порадовать гостью Розы.

Фиби с трудом удержали: она хотела немедленно вернуться домой, а потом заявила, что без мисс Розы ей все это будет совсем не в радость.

– Да не выдержит она там целый день! Наверняка вернется еще до полудня – ставлю все, что угодно! – сказал Чарли, и прочие дружно склонились к тому же мнению; проще смириться с утратой своей королевы, если утрата обещает стать недолговечной.

Но проходил час за часом, а сигнал с балкона не подавали, хотя Фиби постоянно поглядывала туда с надеждой. Не прошло мимо лодки, которая доставила бы беглянку обратно, хотя не одна пара глаз следила, не появятся ли где золотистые кудри под круглой шляпкой; настал час заката, но вместо Розы он принес им только яркое зарево в западной части неба.

– Честно говоря, не думал, что она на такое способна. Мне-то показалось, это голая сентиментальность, а она говорила всерьез, да и теперь стоит на том, чтобы принести настоящую жертву. Какая молодец! Я возмещу ей это стократ и теперь очень стыжусь своих мыслей, что она могла так поступить просто из позерства, – покаянно произнес дядя Алек, напрягая в сумерках глаза: ему показалось, что он заметил в саду маленькую фигурку девочки, которая накануне ночью сидела на бочонке и говорила о том, что ей с такой душевной щедростью предстояло совершить.

– Ну, фейерверк она все равно увидит, если только не сообразит спрятаться в каком-нибудь темном чулане, – заявил Арчи, которого сильно раздосадовала проявленная Розой неблагодарность.

– Наш-то увидит прекрасно, а вот большой, на холме, нет; правда, может, папа и вовсе про него забыл, – добавил Стив, прервав ученую лекцию про античные праздники, которую только что начал им читать Мак.

– Что по мне, так увидеть ее мне будет милее, чем самый лучший на свете фейерверк, – заявила Фиби, которая подумывала о бегстве на одной из лодок – если выгорит.

– Сделаем, что можем; и если она сумеет отказаться от изумительного приглашения, которое мы ей отправим, она настоящая героиня, – добавил дядя Алек, втайне надеясь, что не сумеет.

Роза же провела день в немудреных делах: помогала Дебби, обслуживала бабушку Миру и героически сопротивлялась попыткам бабушки Изобилии отправить ее обратно на счастливый остров. Утром ей было непросто повернуться спиной к радостному миру снаружи – там развевались флаги, гремели пушки, взрывались петарды и все готовились к празднику – и встать к тазу мыть чашки под воркотню Дебби и сетования бабушек. Непросто было сознавать, что день проходит, знать, что на другом берегу каждый час его наполнен радостью, что стоит ей сказать слово – и она окажется там, где ей очень хочется оказаться. Но тяжелее всего ей пришлось вечером, когда бабушка Мира заснула, тетя Биби уселась читать журнал в гостиной, Дебби устроилась на крыльце смотреть фейерверк, а маленькой служанке только и оставалось, что коротать время в одиночестве на своем балкончике и следить, как над островом, холмом и городом взмывают яркие ракеты, как гремят оркестры и лодки с веселыми пассажирами снуют туда-сюда в неровном свете.

Не скроем, что слеза-другая затуманили голубые глаза, а в один момент, когда остров озарила особенно яркая вспышка и Розе показалось, что она разглядела палатки, кудрявая головка склонилась на балюстраду и недремлющая настурция услышала тихий шепот:

– Надеюсь, там хоть кто-то по мне скучает!

Однако слезы быстро высохли, и Роза стала наблюдать, как остров и холм перекликаются залпами, как это назвал Джейми, «хлопушков, ракетов и петардов»; она улыбнулась, подумав, как нелегко мальчикам поддерживать такую интенсивность огня, – и тут вдруг появился дядя Мак и торопливо произнес:

– Давай-ка, дитя мое, надевай свою накидку, пелеринку, или как там она называется, – и бежим. Я приехал за Фиби, но тетя сказала, что ее нет, так что ты будешь вместо нее. У меня в лодке Фун, поехали с нами смотреть мой фейерверк. Мы его специально для тебя придумали, так что не пропусти, иначе я очень расстроюсь.

– Но, дядя… – начала было Роза, считавшая, что не должна получить ни капельки удовольствия, – может, лучше…

– Знаю, милочка, знаю; тетя мне все рассказала. Но мне ты сейчас нужнее, чем всем остальным, так что требую, чтобы ты поехала, – отрезал дядя Мак, который явно очень спешил, но при этом проявлял необычайную доброту.

Роза последовала за ним, а в лодке ее ждал маленький китаец со смешным фонариком в руках, и она едва не умерла от смеха, слушая, как он пытается выразить свои эмоции на ломаном английском. Когда они вышли в бухту, городские часы как раз пробили девять, фейерверк на острове, похоже, закончился – в ответ на последнюю римскую свечу, запущенную из Женовейника, никакого залпа не последовало.

– Наши, похоже, всё, но в городе фейерверк продолжается – и какой же он красивый! – восхитилась Роза, расправляя свою мантилью и наблюдая с задумчивым интересом.

– Надеюсь, ребята мои там ничего не напутали, – пробормотал дядя Мак, а потом удовлетворенно усмехнулся, потому что небо озарила вспышка. – Ан нет, вот и начало! Гляди, Рози, – посмотрим, как тебе это понравится; заказано специально в твою честь!

Роза глядела во все глаза, вспышка же превратилась в золотую вазу, потом над вазой распустились зеленые листья, а после этого в темноте расцвел яркий алый цветок.

– Это роза, дядя? – спросила девочка, сжав руки от восторга; дивный цветок трудно было не узнать.

– Ну разумеется! Гляди дальше – узнаешь ли ты остальные, – ответил дядя Мак, посмеиваясь: он явно наслаждался зрелищем, совсем как мальчишка.

Под вазой появился венок, в первый момент показалось, что это какие-то лиловые метлы, но Роза быстро сообразила, что они означают, встала во весь рост, держась за дядино плечо, и восторженно воскликнула:

– Это чертополох[16], дядя! Шотландский чертополох! И цветков там ровно семь – как и мальчиков! Ах, какая красота! – И она так расхохоталась, что плюхнулась на дно лодки, да там и оставалась, пока зарево в небе не погасло.

– Не буду скромничать: ловко придумано, – похвалил себя дядя Мак, очень довольный успехом своей иллюминации. – Ну а теперь куда тебя отвезти, девочка моя хорошая: домой или на остров? – добавил он, поднимая племянницу на ноги, причем в голосе его звучало такое одобрение, что Роза, не удержавшись, чмокнула его в щеку.

– Домой, дядя, если можно, и большое вам спасибо за этот прекрасный фейерверк. Я очень рада, что его увидела, и знаю, что теперь он мне приснится, – твердым голосом произнесла Роза, не удержавшись от того, чтобы бросить тоскливый взгляд на остров: он был так близко, что она чувствовала запах пороха и видела фигуры, двигавшиеся в полутьме.

Они отправились домой, и Роза, засыпая, сказала себе:

– Оно оказалось труднее, чем я думала, но я все равно очень рада, и мне правда не хочется никакой награды, кроме удовольствия Фиби.

Глава одиннадцатая

Бедный Мак

Лишь в одном Розина жертва не увенчалась успехом: да, взрослые сполна оценили ее самоотверженность и старались по мере сил это показать, а вот мальчики отнюдь не проявили того уважения, на которое она втайне надеялась. Более того, Роза страшно обиделась, когда случайно услышала слова Арчи, что он, мол, не видит в этом поступке никакого смысла; Принц тоже подсыпал соли ей на рану, заявив, что в жизни не встречал «этакой чудачки».

Так оно все обычно и бывает, но смириться с этим непросто; да, пусть мы и не хотим, чтобы в нашу честь трубили в фанфары, нам приятно, когда наши добродетели получают должную оценку, а если этого не случается, трудно не испытать разочарования.

Однако через некоторое время Роза, сама того не желая, сумела завоевать не только уважение, но еще и благодарность, и признательность своих двоюродных братьев.

Вскоре после истории на острове Мак получил солнечный удар, и некоторое время ему было совсем плохо. Произошло это так неожиданно, что все страшно перепугались, и несколько дней жизни его действительно грозила опасность; Мак справился с болезнью, но потом, когда все уже успели вздохнуть с облегчением, явилась новая беда, затмившая всякую радость.

У бедного Мака испортилось зрение; ничего удивительного, ведь он постоянно напрягал глаза, а они у него и раньше-то были слабыми, теперь же сдали совсем.

Никто не решился сообщить ему неутешительный прогноз известного окулиста, который приехал его осмотреть, сам же мальчик пытался проявлять терпение, в твердой уверенности, что несколько недель отдыха поправят ущерб, нанесенный несколькими годами безрассудства.

Ему запретили даже смотреть на книги, а поскольку читать он любил больше всего на свете, бедному Червю пришлось тяжко. Все были готовы ему читать, в первое время кузены даже спорили, чья нынче очередь; но неделя проходила за неделей, Мак так и сидел в затемненной комнате, рвение их поутихло, и они один за другим бросили это занятие. Тяжело было энергичным мальчишкам так вот растрачивать время каникул; никто их особо не винил, когда дело стало ограничиваться короткими посещениями, исполнением поручений и горячим сочувствием.

Взрослые тоже старались вносить свою лепту, но дядя Мак был занят на работе, тетя Джейн читала очень заунывно, и слушать ее подолгу было невозможно, а у остальных тетушек и собственных забот хватало, хотя они и закармливали маленького больного всевозможными лакомствами.

Дядя Алек старался изо всех сил, но не мог посвящать племяннику слишком много времени, так что не будь Розы, недужному Червю пришлось бы совсем несладко. Ее приятный голос очень его радовал, терпение ее оказалось неисчерпаемым, времени она не жалела, а неизменная доброжелательность сильно его утешала.

Чисто женская самоотверженность проявилась у Розы в полную силу, и она осталась на посту даже после того, как остальные его покинули. Час за часом просиживала она в затемненной комнате, где единственный луч света падал на книгу, и читала кузену, который лежал, не снимая глазной повязки, и молча наслаждался единственным удовольствием, скрашивавшим ему тоскливые дни. Порой он принимался вредничать и капризничать, иногда ворчал, потому что чтице не по силам оказывались скучные книги, которые он хотел слушать, а иногда впадал в такое исступление, что у нее сжималось сердце. Но Роза выдержала все эти испытания, прибегая ко всем мыслимым уловкам, чтобы порадовать Мака. Он сердился – она не теряла терпения, он ворчал – она отважно продиралась через трудные страницы, причем текст не был сухим как минимум в одном смысле, потому что время от времени на него падала безмолвная слеза; а когда Мака накрывало отчаяние, она утешала его, подбирая все доступные ей слова надежды.

Говорил он мало, но она ощущала, как он ей благодарен: с ней ему было легче, чем с остальными. Если она опаздывала, он начинал нервничать, а когда ей нужно было уходить, расстраивался; если же его усталой голове случалось уж совсем разболеться, Розе всякий раз удавалось его убаюкать старинными колыбельными, которые когда-то так любил ее отец.

– Прямо не знаю, что бы я делала без этого ребенка, – часто повторяла тетя Джейн.

– Она стоит всех этих сорванцов, вместе взятых, – добавлял Мак, проверяя на ощупь, готов ли специальный стульчик к ее приходу.

Награда пришлась Розе по душе – благодарность очень ее воодушевляла; когда усталость брала свое, ей достаточно было взглянуть на зеленую повязку, на кудрявую голову, метавшуюся по подушке, на незрячие руки, шарившие во тьме, – и ее сердечко захлестывала нежность, а усталый голосок обретал новую твердость.

Сама она не понимала, какие ценные уроки извлекает и из прочитанных книг, и из ежедневных жертв. Она любила стихи и романы, Мак же их совсем не ценил, и, поскольку любимые его римляне и греки попали под запрет, он утешался путешествиями, биографиями и историей великих открытий и изобретений. Розе поначалу его вкус был совсем не по душе, но вскоре она заинтересовалась приключениями Ливингстона[17], удивительной жизнью Гобсона[18] в Индии, трудами и подвигами Уотта[19] и Аркрайта[20], Фултона[21] и «горшечника Палисси»[22]. Книги о правде и силе пошли мечтательной девочке на пользу; ее преданное служение и безграничное терпение тронули мальчика и завоевали его симпатии; еще долго потом оба они открывали для себя, какими благотворными оказались эти на первый взгляд тяжелые и безрадостные часы.

Однажды солнечным утром Роза села на свое место и открыла толстенный том под названием «История Французской революции», уже предчувствуя, как будет спотыкаться на длинных именах, но тут Мак, который, точно слепой медведь, шатался по комнате, остановил ее отрывистым вопросом:

– Какое сегодня число?

– Кажется, седьмое августа.

– Больше половины каникул позади, а я отдохнул всего неделю! Вот уж невезение. – И он горестно застонал.

– Верно, но каникулы еще не закончились, может, ты еще успеешь порадоваться.

– Может, успею! Конечно успею! Этот старый клистир действительно думает, что мне еще долго здесь сидеть взаперти?

– Ну, в принципе да, если глаза не будут поправляться быстрее, чем раньше.

– А он в последнее время что-нибудь говорил?

– Я, понимаешь ли, его не видела. Ну что, начнем? По-моему, очень интересная книжка.

– Давай читай. Мне все едино.

И Мак плюхнулся на старенькую кушетку, где можно было поудобнее устроить тяжелую голову.

Роза начала с большим воодушевлением и главу-другую держалась стойко, преодолевая непроизносимые имена с неожиданным успехом (так ей казалось), ибо слушатель ни разу ее не поправил и лежал очень тихо – она решила, что он глубоко заинтересован. Однако потом Мак заставил ее умолкнуть прямо на середине абзаца: он рывком сел, опустил обе ноги на пол и прервал ее, хрипло и взволнованно:

– Стоп! Я ни слова не слышу; чем так бубнить, лучше ответь на мой вопрос.

– Какой? – спросила Роза, немало смутившись, потому что ее одолевала одна мысль и она испугалась, что Мак понял какая. Следующие его слова доказали ее правоту.

– Ну так вот, я хочу знать одну вещь, и ты мне сейчас выложишь все как есть.

– Только, пожалуйста, не надо… – жалобно начала Роза.

– Выложишь, не то я сдерну повязку и буду во все глаза смотреть на солнце. Ну, давай! – И он приподнялся, будто бы собираясь привести угрозу в исполнение.

– Да, конечно! Я все скажу, если только знаю! Но, пожалуйста, не совершай таких безрассудных поступков! – воскликнула Роза, страшно перепугавшись.

– Ладно; тогда слушай, да не увиливай, как все остальные. Доктор ведь сказал, что со зрением у меня хуже, чем когда он приходил первый раз? Мама отмалчивается, но тебе я этого не позволю.

– Кажется, сказал, – пролепетала Роза.

– Я так и думал! И как он считает – я смогу пойти в школу с начала учебного года?

– Нет, Мак. – (Совсем тихо.)

– Ага!

Вот и все, однако Роза заметила, как кузен ее сжал губы и тяжко вздохнул, – похоже, удар оказался болезненным. Тем не менее он выдержал его мужественно, а через минуту почти ровным голосом поинтересовался:

– И как он считает: когда я смогу вернуться к учебе?

– Не раньше чем через несколько месяцев.

– Несколько – это сколько? – уточнил он жалобно и сердито.

– Приблизительно через год.

– Целый год! Но мне через год уже поступать в колледж! – Мак сдернул повязку и уставился на нее испуганными глазами, но тут же моргнул и потупился от первого же лучика света.

– Ну, это еще успеется; сейчас тебе нужно проявить терпение и как следует подлечиться, а то глаза подведут тебя снова, именно тогда, когда будут тебе особенно нужны, – принялась увещевать его Роза, и собственные ее глаза заволокло слезами.

– А я не согласен! Буду заниматься, уж как-нибудь справлюсь. Все это ерунда – что мне нужно постоянно щадить зрение. Все врачи такие: вцепились в пациента и уж не отпустят. Но я этого не потерплю! Ни за что! – И он стукнул кулаком по ни в чем не повинной подушке, как будто решил отмутузить жестокосердого врача.

– Мак, погоди, послушай, – проникновенно произнесла Роза, хотя голос ее подрагивал, а сердце ныло. – Ты сам знаешь, что повредил глаза, потому что читал при свете камина и в сумерках и засиживался допоздна, вот и наступила расплата – так говорит врач. Побереги себя, последуй его советам, а то совсем ослепнешь.

– Нет!

– Но это именно так, он просил нас тебе сказать, что единственное лечение – полный отдых. Я знаю, это страшно тяжело, но мы все будем тебе помогать: я, например, – читать целыми днями, водить тебя за руку, ухаживать за тобой, вообще облегчать тебе жизнь.

Тут она осеклась, осознав, что он не слышал ни звука: похоже, слово «ослепнешь» сразило его окончательно – он зарылся лицом в подушку и остался лежать неподвижно, Роза даже перепугалась. Она долго сидела без движения, думая, как бы утешить кузена, желая одного – чтобы пришел дядя Алек, потому что он раньше обещал сам все рассказать Маку.

И вот из подушки донесся судорожный всхлип, и это рыдание, бесконечно жалобное, поразило Розу в самое сердце, потому что, хотя слезы – самый естественный способ облегчить горе, бедолаге Маку они были противопоказаны: могли навредить глазам. «Французская революция» упала с ее колен, и, подбежав к дивану, Роза встала рядом с кузеном на колени и произнесла с той материнской нежностью, которую вызывает у девочек любое страдающее существо:

– Ах, не плачь, мой хороший! А то совсем глазки испортишь. Ну, подними голову с горячей подушки, дай я тебя остужу. Я понимаю, каково тебе, но все равно не плачь. Лучше уж я за тебя поплачу: мне не вредно.

Тем временем она с нежной настойчивостью отодвинула подушку в сторону и увидела, что зеленая повязка вся измята и запятнана следами от нескольких жарких слезинок – они рассказали ей о том, какой горькой оказалась для него новость. Мак ощутил ее сострадание, однако не поблагодарил, он ведь был мальчиком; он только сел рывком и объявил, пытаясь рукавом курточки стереть с лица предательские капли:

– Да ты не переживай; слабые глаза всегда слезятся. Все хорошо.

Но Роза, вскрикнув, перехватила его руку:

– Не дотрагивайся до глаз грубым шерстяным рукавом! Ложись, и дай я их промою; ну вот и умница. Так тебе не будет никакого вреда.

– Действительно очень жжется. Слушай, не говори ребятам, что я тут хныкал, как маленький, ладно? – добавил он и со вздохом покорился своей сестре милосердия, которая проворно сбегала за лосьоном для глаз и платочком из тонкого льна.

– Конечно же не скажу, тем более что любой бы расстроился, узнав, как обстоят дела. Но я не сомневаюсь, что ты выдержишь все это мужественно, а кроме того, ведь все это дело привычки. И главное – это не навсегда, и хотя, допустим, учиться тебе нельзя, но есть множество других интересных занятий. Возможно, тебе придется носить темные очки, – по-моему, это очень смешно, правда?

Роза утешала Мака, не останавливаясь, говорила все, что могла придумать, и при этом осторожно промывала ему глаза, промокала лоб лавандовой водой, а пациент ее лежал совсем тихо, однако выражение его лица очень сильно ее печалило.

– Гомер был слеп, Мильтон тоже, и все равно они остались у всех в памяти, – произнес Мак, будто бы разговаривая с самим собой, очень серьезным тоном – даже темные очки не вызвали у него улыбки.

– У папы была картина, там Мильтон и его дочери, они записывают его слова[23]. Мне еще тогда показалось, что это очень мило, – заметила Роза внушительно, пытаясь показать Маку, что он не одинок в своих страданиях.

– Может, я еще и смогу учиться, если кто-то будет мне читать и делать за меня все, для чего нужно зрение. Как думаешь, смогу – через некоторое время? – спросил он с внезапным проблеском надежды.

– Думаю, да, только голова у тебя должна немножко окрепнуть. Ты же знаешь, во всем виноват солнечный удар, и врачи говорят, что твой мозг нуждается в отдыхе.

– В следующий раз, когда появится этот старикан, я его расспрошу, что мне можно, – тогда и пойму, на что мне рассчитывать. Каким же я был дураком, что в тот день так прожарил себе мозги и не заметил, что солнце светит прямо в книгу, – в результате все буквы заплясали перед глазами; я и сейчас их вижу, стоит мне зажмуриться, а рядом с ними прыгают черные мячики, звезды и другие странные значки. Интересно, у слепых у всех так?

– Не думай ты про слепых; давай я буду читать дальше, хорошо? Мы скоро доберемся до интересной части, и ты все это забудешь, – предложила Роза.

– Нет, этого я никогда не забуду. Да сдалась она мне, эта «Революция»! Ни слова про нее больше. У меня голова болит, а еще мне жарко. Ах, вот бы сейчас прокатиться на «Буревестнике»! – И бедняга Мак заметался на кушетке, плохо понимая, что с собой делать.

– Давай я спою, может, тебе удастся задремать, тогда день покажется короче, – предложила Роза, взяла веер и села рядом с кузеном.

– Да, пожалуй; ночью я почти не спал, зато, когда засыпал, мне снились интересные вещи. Да, вот еще: скажи родичам, что я все знаю, все понял, но не хочу, чтобы они про это сплетничали и причитали надо мной. Это все; ладно, бубни дальше, а я попытаюсь уснуть. Проспать бы целый год – и проснуться здоровым!

– Ох да, это было бы так здорово!

Эти слова Роза произнесла с таким пылом, что Мак, тронутый, нащупал ее фартучек и уцепился за его край – как будто ему было приятно ощущать ее присутствие. Но сказал он лишь следующее:

– Ты у нас очень славная, Рози. Спой мне песню про «Березки»[24], она задумчивая, я под нее всегда засыпаю.

Роза, которой вполне хватило столь скромной благодарности за ее сочувствие, начала обмахивать Мака веером и мечтательным голоском запела дивную шотландскую песенку с припевом:

Погуляем, мой дружок, мой дружок,

Под березками в Аберфелди?

В песне поется про девушку, но что касается Розиного дружка, он удалился в Страну Грез минут через десять, ибо дурные новости и попытка принять их с мужеством лишили его последних сил.

Глава двенадцатая

«Ребята»

Роза поведала «родичам» что и как, и никто не стал «причитать» над Маком, не побеспокоил его ни единым нечутким словом. Он переговорил с врачом, тому оказалось нечем его утешить: выяснилось, что «мне это можно» равняется практически ничему, и лишь обещание, что рано или поздно он все-таки сможет понемногу вернуться к учебе – если все пойдет хорошо – заставило Мака смириться с его нынешними бедами. Осознав все это, он стал вести себя так хорошо, что окружающие надивиться на него не могли: они и не подозревали, сколько мужества таит в себе тихий Червь.

На мальчиков сильное впечатление произвели и громадность его беды, и его отношение к ней. Они очень старались ему помочь, хотя их попытки позабавить его и поддержать не всегда отличались особой продуманностью, и после очередного визита Клана с целью принести соболезнования Роза часто заставала Мака в совсем подавленном состоянии. Она по-прежнему оставалась его главной сиделкой и основной чтицей, хотя и мальчики старались вовсю, пусть и довольно беспорядочным образом. Иногда их сильно озадачивало то, что Мак предпочитает их обществу общество Розы, и они исподтишка докладывали друг другу, что «старина Мак у нас привык, что с ним сюсюкают». Однако они не могли не заметить, сколько пользы приносила Маку их кузина, а также сознавали, что лишь она не отлынивает от своих обязанностей, – этот факт порой вызывал у них тайные угрызения совести.

И уж в этой-то комнате Роза точно ощущала себя главной, потому что тетя Джейн многое оставила на ее усмотрение, быстро поняв, что ее опыт общения с больным отцом подготовил ее к обязанностям сиделки, а в данном случае ее юный возраст – скорее достоинство, чем недостаток. Мак заметил, что Роза умеет ухаживать за ним лучше всех, а Роза сильно привязалась к своему пациенту, хотя поначалу считала этого кузена наименее привлекательным из семерых. Он не отличался галантностью и утонченностью, как Арчи, или красотой и веселостью, как Принц Чарли, не был элегантным и обходительным, как Стив, или забавным, как Крысята, не излучал приязненности и доверчивости, как маленький Джейми. Мак был неотесанным, рассеянным, небрежным, неловким и довольно самовлюбленным – все это совершенно не привлекало утонченную девочку, любительницу красоты.

Однако, когда на кузена ее свалились все эти беды, она обнаружила в нем множество достоинств и быстро научилась не только жалеть, но и уважать и даже любить бедолагу Червя, который пытался проявлять терпение, отвагу и бодрость духа, но это давалось ему тяжелее, чем думалось всем остальным, кроме его маленькой сиделки, видевшей его в самые тягостные моменты. Роза вскоре пришла к выводу, что друзья всегда его недооценивали, и однажды даже высказала эти свои мысли, что произвело на мальчиков глубочайшее впечатление.

Каникулы подходили к концу, недалек был тот час, когда Мак останется один за пределами счастливого школьного мира, который он так любил. Мак от этого захандрил, и кузены вовсю старались его развеселить – особенно ярко это проявилось однажды днем, когда у них будто бы случился приступ нежности и сочувствия. Джейми притопал с горы с корзинкой ежевики, которую «насобирал совсем сам», о чем явственно свидетельствовали исцарапанные пальчики и перемазанный ротик. Уилл и Джорди привели своих щенков, дабы скрасить тоскливые часы, а трое старших явились поговорить о бейсболе, крикете и иных занятных предметах, прекрасно подходивших для того, чтобы напомнить больному, чего он лишился.

Роза отправилась покататься с дядей Алеком – тот заявил, что она стала бледной, как картофельный проросток, поскольку все дни проводит в темной комнате. Но по ходу прогулки она непрестанно думала о своем пациенте и, едва вернувшись, сразу побежала к нему – и застала в его комнате полнейшее смятение.

Мальчики, руководствуясь самыми лучшими побуждениями, принесли куда больше вреда, чем пользы, и глазам Сиделки Розы предстало весьма плачевное зрелище. Щенки тявкали, малыши носились по комнате, старшие говорили, перебивая друг друга; занавески раздернули, в комнате было душно, повсюду рассыпались ягоды, Мак наполовину сдвинул повязку с глаз, щеки у него горели, он разнервничался и, перекрывая все остальные голоса, спорил со Стивом о том, можно ли взять у него почитать некие ценные книги, которыми сам он пока все равно не может пользоваться.

Роза давно уже считала комнату Мака собственными владениями и накинулась на пришельцев с напором, который немало их изумил и сразу положил конец суматохе. Они еще ни разу не видели ее в гневе, и эффект оказался сногсшибательным, хотя и несколько комичным, потому что она немедленно вытурила их всех из комнаты – так рассерженная наседка обороняет своих цыплят. Мальчики повиновались без единого слова – малыши вовсе сбежали на улицу, а трое старших удалились в соседнюю комнату и остались там сидеть в надежде, что представится случай извиниться и все объяснить и тем самым умилостивить гневную юную особу, которая, к вящему их изумлению, совсем не оценила их усилий.

Дожидаясь, они наблюдали через полуоткрытую дверь, что происходит в соседней комнате, и отпускали короткие, но выразительные замечания: их мучила совесть за собственное безрассудное поведение, поэтому они ненадолго притихли.

– Она в один миг навела в комнате порядок. Ну мы и остолопы, что притащили собак и устроили такой тарарам, – заметил Стив, вглядевшись повнимательнее.

– А бедный старина Червь ведет себя так, будто она топчет его ногами, а не гладит, как любимого котика. Эк он рассердился! – добавил Чарли, услышав, как Мак жалуется, что у него «раскалывается голова».

– Она с ним управится, но все же нехорошо, что мы его взвинтили, а потом оставили ее разбираться. Я бы пошел ей помог, только не знаю чем, – сказал Арчи с унылым видом, потому что, вообще-то, он был мальчиком совестливым и теперь ругал себя за недомыслие.

– И я не знаю. Занятное дело – женщины почему-то лучше нас умеют ухаживать за больными. – И Чарли погрузился в размышления по поводу этого неоспоримого факта.

– Сколько она Маку добра делает… – начал было Стив, и в голосе его звучали угрызения совести.

– Больше, чем его собственный брат, заметьте, – вмешался Арчи, пытаясь облегчить собственную совесть тем, что подмечал недостатки другого.

– Ну, не тебе мне пенять – ты и сам ничего не делал, а мог бы, потому что Мак к тебе относится лучше, чем ко мне. Про меня он вечно твердит, что я его раздражаю, а я не виноват, что я человек неглубокий, – возразил Стив, в свою очередь пытаясь себя выгородить.

– Все мы оказались эгоистами и бросили его, но чем скандалить по этому поводу, давайте попробуем исправиться, – великодушно предложил Арчи, беря на себя часть чужой вины, ибо все же был к Маку внимательнее остальных.

– А вот Роза молодец, она его не бросила; понятное дело, он хочет, чтобы именно она была с ним рядом. Я бы поступил точно так же, если бы и мне не повезло, как ему, – вставил Чарли, сочтя, что недостаточно выразил свое восхищение «девчушкой».

– Я вам вот что скажу, парни: мы очень некрасиво вели себя с Розой и теперь должны это как-то загладить, – заявил Арчи, который, как подобает мужчине, обладал обостренным чувством чести и всегда возвращал свои долги, даже девочке.

– Мне страх как стыдно, что я смеялся над ее куклой, когда Джейми вытащил ее на свет, а еще обозвал Розу «плаксой», когда она оплакивала мертвого котенка. Но девчонки бывают такими слюнтяйками – я просто ничего не могу с собой поделать, – высказался Стив, честно признаваясь в своих прегрешениях и выражая горячее желание их искупить, правда не зная как.

– Я, пожалуй, встану перед ней на колени и попрошу прощения за то, что относился к ней, как к маленькой. Она ведь ужасно на это злилась, помните? А если подумать, она меня младше всего-то на два года. Но она такая маленькая и миленькая, что мне кажется просто куколкой. – И Принц посмотрел вниз с высоты своего роста в пять футов и пять дюймов так, будто перед ним действительно стояла пигмейка Роза.

– Да уж, что говорить: у этой куколки золотое сердечко и светлый ум. Мак мне сказал, что некоторые вещи она понимает даже быстрее его, а мама считает ее необыкновенно доброй девочкой, хотя с мамы, конечно, спрос невелик. И кстати, не воображай себе всякого, Чарли: пусть ты у нас вымахал выше всех, а Арчи нравится Розе больше; она сама об этом сказала и объяснила почему: он относится к ней с уважением.

– Вон, гляжу, как Стив разъярился! Да ты не переживай, приятель, тебе оно не поможет. Понятное дело, Вождь всем нравится больше других, так оно и положено, а у кого это не так, я ему голову оторву. Так что успокойся, Денди, и сперва сам научись себя прилично вести, а уж потом осуждай других.

Словом, Принц, как всегда, действовал с великим достоинством и исключительным добродушием; Арчи, похоже, исподтишка радовался лестным высказываниям своих родичей, а Стив просто примолк, решив, что исполнил свой долг родного и двоюродного брата. Повисла пауза, и в это время в соседнюю комнату вошла тетя Джейн с тяжело нагруженным чайным подносом – она собиралась покормить своего великовозрастного птенчика, что всегда проделывала самолично, не допуская никакой помощи.

– Деточка, если у тебя еще есть минутка, не могла бы ты сделать Маку новую повязку? На этой ягодная клякса, а он у нас должен выглядеть опрятно: завтра, если не будет солнца, мы с ним пойдем погуляем, – сказала миссис Джейн, величественно намазывая тост вареньем; Мак уже успел расплескать чай, но не получил ни слова упрека.

– Да, тетушка, – ответила Роза столь смиренно, что мальчики голову бы отдали на отсечение: это не тот голос, которым она совсем недавно отдала им приказ: «А ну прочь отсюда, все до единого!»

Улизнуть – так, чтобы это не выглядело бегством, – они не успели, Роза вошла в гостиную и без единого слова села за рабочий стол. Уморительно было наблюдать, как трое рослых парней созерцают миниатюрную фигурку, вдевающую в иголку шелковую зеленую нить. Все они хотели как-то выразить свое раскаяние, но ни один не знал, с чего начать, а по холодному выражению Розиного лица было ясно, что она не пойдет на попятный, пока они должным образом не извинятся. Повисла очень неловкая пауза, но вот наконец Чарли, который, как всякий записной шалопай, прекрасно владел искусством убеждения, медленно опустился перед ней на колени, ударил себя в грудь и произнес сокрушенно:

– Умоляю, прости меня в этот раз; я больше так никогда не буду.

Сохранить при этом серьезное выражение лица оказалось непросто, но Роза справилась и сдержанно ответила:

– Прощения вы должны просить у Мака, а не у меня: меня-то вы не обидели, а вот его, полагаю, очень сильно, потому что раздернули шторы, устроили шум и стали говорить о том, что его только расстраивает.

– Ты правда считаешь, кузина, что мы его обидели? – встревоженно спросил Арчи, а Чарли в покаянной позе застыл на полу между ножками стола.

– Да, считаю, потому что теперь у него страшно болит голова, а глаза красные, как вот эта подушечка для иголок, – ответила Роза, подчеркнутым жестом втыкая иглу в пухлую фланелевую клубничину.

Стив принялся рвать волосы на голове, правда лишь в переносном смысле: он ухватился за свой ненаглядный хохолок и совершенно его растрепал – судя по всему, то было самое страшное наказание, которое он сумел с ходу для себя придумать. Чарли распростерся на полу, мелодраматически призывая любого желающего увести его на улицу и повесить, а вот Арчи, у которого на душе было даже гнуснее, чем у остальных, не сделал ничего, лишь дал самому себе обещание, что будет читать Маку целыми днями, пусть даже собственные его глаза приобретут цвет дюжины подушечек для иголок.

Увидев, сколь целительное действие произвело ее лекарство на этих охламонов, Роза решила, что может слегка смягчиться и подарить им проблеск надежды. Да, она раз-другой споткнулась о распростертого Принца – по крайней мере, на уровне слов, – ибо от него обиды терпела чаще, чем он сам это себе представлял; так что она стукнула его наперстком по макушке и произнесла с видом откровенного превосходства:

– Хватит глупостей, лучше вставай, я тебе придумаю дело более полезное, чем валяться на полу и собирать на себя пыль.

Чарли повиновался и тут же уселся на скамеечку у ее ног; прочие грешники тоже придвинулись ближе, дабы не упустить ни единого из слов мудрости, которые слетят с ее губ; Роза, тронутая их смирением, заговорила в сугубо материнском тоне:

– Так вот, мальчики, если вы действительно желаете Маку добра, сделать можно следующее. Не говорите при нем о тех вещах, которые ему сейчас недоступны, не рассказывайте, как вы здорово провели время, кидая эти ваши дурацкие мячики. Отыщите хорошую книгу и тихонько почитайте, подбодрите его касательно школы, пообещайте, что потом поможете ему с учебой; это у вас получится лучше, чем у меня, потому что я девочка, мне не набивают голову греческим, латынью и прочей премудростью.

– Да, но кучу всего ты умеешь делать лучше, чем мы, и ты уже это доказала! – воскликнул Арчи, бросив восторженный взгляд на очень довольную Розу; она, впрочем, не удержалась еще от одной колкости в адрес Чарли и произнесла, мотнув головкой и поджав губу, хотя на деле хотела улыбнуться:

– Рада, что ты так думаешь, хотя и считаешь меня чудачкой.

Язвительное замечание достигло цели – Принц закрыл лицо руками от стыда, а Стив горделиво поднял голову, дабы показать, что этот выпад отнюдь не в его сторону. Арчи рассмеялся, а Роза, увидев, что из-под загорелых ладоней весело поблескивает голубой глаз, дружески дернула Чарли за ухо, после чего протянула оливковую ветвь мира.

– Ладно, давайте все будем хорошими и придумаем всяких интересных дел для бедного Мака, – предложила она, улыбнувшись столь великодушно, что мальчикам показалось: из-за темной тучи выглянуло солнце и озарило весь мир ярким светом.

Пролетевшая буря очистила воздух, за ней последовало прямо-таки райское затишье, которое посвятили составлению чрезвычайно разнообразных и совершенно удивительных планов, ибо все теперь пылали благородным стремлением приносить жертвы на алтарь «бедного Мака», Роза же превратилась в путеводную звезду, на которую остальные смотрели с приличествующим благоговением. Разумеется, столь возвышенное состояние умов оказалось недолговечным, но принесло благотворные плоды, а когда изначальный пыл поугас, выяснилось, что во всех сердцах остался неизгладимый след.

– Так, на завтра все готово – остается надеяться, что день будет пасмурным, – сказала Роза, доделывая новую повязку; мальчики внимательно следили за ходом ее работы.

– Я бы, конечно, не отказался от солнечного денька, но велю распорядителю погоды все поменять. А он у нас малый сговорчивый, все сделает как надо, так что не переживайте, – объявил Чарли, к которому вернулась способность шутить.

– Шути-шути, а вот каково бы тебе было неделю за неделей ходить в такой повязке? – И Роза пригасила его беззаботное настроение, надев повязку ему на глаза, – он так и сидел на подушечке у ее ног.

– Какой кошмар! Сними скорее, сними! Неудивительно, что старина Мак все время куксится! – И Чарли уставился на повязку, которая ему показалась пыточным инструментом, причем вид у него был такой обескураженный, что Роза осторожно забрала у него свое рукоделие и пошла желать Маку спокойной ночи.

– Я провожу ее домой, уже темнеет, а она у нас робкая, – сказал Арчи, начисто позабыв, что часто подсмеивался над этой самой робостью.

– Пожалуй, лучше я, ведь это за моим братом она ухаживает, – вызвался Стив, напоминая о своих особых правах.

– Идем все вместе! Ей это понравится, – предложил Чарли, и этот прилив галантности тут же всех наэлектризовал.

– Давайте! – ответили они дружно – да так и поступили, к великому удивлению и тайному восторгу Розы; впрочем, по сути, провожал ее как раз Арчи, потому что остальные прыгали через изгороди, бегали наперегонки и устраивали показательные поединки.

У дверей, однако, все присмирели; сердечно пожали Розе руки, как можно церемоннее поклонились и удалились восвояси с элегантностью и достоинством, Роза же, входя в дом, отметила с девичьим удовлетворением: «Вот так, знаете ли, со мной и подобает обращаться».

Глава тринадцатая

«Уютный уголок»

Каникулы закончились, мальчики вернулись в школу, бедняга Мак остался скорбеть в одиночестве. Ему разрешили покинуть темную комнату и вместо совсем темных носить очки с синими стеклами – что неудивительно, жизнь сквозь них выглядела весьма удручающе, ибо бедолаге только и оставалось, что бесцельно бродить по дому и придумывать себе занятия, для которых не нужно зрение. Всякий, кому доводилось жить в такой вот насильственной праздности, знает, как это действует на нервы, и способен понять умонастроение Мака; однажды он объявил Розе в полном исступлении:

– Так, послушай, если ты не придумаешь мне какого нового занятия или развлечения, я голову себе расшибу, вот те крест.

Роза помчалась за советом к дяде Алеку, и тот распорядился отправить пациента с сиделкой на месяц в горы, назначив сопровождающими тетю Джесси и Джейми. К компании присоединились Нося и ее мама, и вот погожим сентябрьским деньком счастливая шестерка погрузилась на скоростной поезд до Портленда: две улыбающиеся мамы, нагруженные пледами и корзинками с едой, очаровательная девочка с сумкой, полной книг, высокий худой подросток в шляпе, надвинутой на глаза, и двое малышей, которые сидели, вытянув перед собой ножки, а на пухлых личиках читался первый, еще бессловесный восторг от «настоящего путешествия».

По случаю их прибытия будто бы специально разгорелся особенно великолепный закат, когда, проведя весь день в пути, они въехали в просторный зеленый двор, где радовались жизни белый жеребенок, рыжая корова, две кошки, четыре котенка, множество куриц и дюжина людей, старых и молодых. Все закивали и расплылись в дружелюбнейших улыбках, а бодрая пожилая дама перецеловала всех новоприбывших и сердечно произнесла:

– Ах, и до чего же я вас всех рада видеть! Заходите передохните, я мигом сооружу ужин, вы ведь, наверное, устали. Лиззи, отведи гостей наверх, Китти, ты давай живенько помоги отцу с их багажом, а мы с Дженни накроем на стол – вы как спуститесь, все уже будет готово. Ах, какие малыши славные, котики им приглянулись, – ну, пусть идут смотрят!

Три красотки-дочери «живенько» взялись за дело, и все сразу почувствовали себя как дома в компании этих славных гостеприимных людей. Тетя Джесси восторгалась самодельными коврами, покрывалами и причудливой мебелью; Розу было не оттащить от окон – из каждого открывалась изумительная картина, а малыши тут же перезнакомились с другими ребятишками, насовавшими им в руки цыплят и котят, – так выглядело их торжественное приветствие.

Прогудел рожок, призывая всех к ужину, и очаровательная компания, в которой помимо Кэмпбеллов было еще шестеро детей, собралась за длинным обеденным столом, где ждали горы яств и несказанное радушие. Робеть и стесняться здесь было просто невозможно, потому что вихрь восторга быстренько сдул крахмал даже с самых несгибаемых и развеселил самых грустных. Матушка Аткинсон – так звали хозяйку – оказалась жизнерадостнее всех, хотя все время хлопотала: бегала подложить детям еды, принести новое блюдо, выгнать скотину за дверь – а животные здесь оказались общительные, жеребенок явился прямо в дом и потребовал сахара; кошки расположились у людей на коленях и умильно заглядывали в тарелки, пестрые курочки склевывали крошки с пола и дополняли беседу бодрым кудахтаньем.

После ужина все пошли смотреть закат и вернулись в дом только после того, как последние дивные сполохи красного погасли и комары завели свою докучную песню. Новоприбывших поразили звуки фисгармонии, и, войдя в гостиную, они обнаружили, что папаша Аткинсон премило играет на небольшом инструменте собственного изготовления. Дети сгрудились вокруг и прелестно пели – запевалами выступали музыкальные сестрички, однако кончилось дело тем, что Нося уснула за дверью, а Джейми громогласно зевнул прямо посреди своей любимой песенки:

Видит голубка сладкие сны

Там, на верхушке зеленой сосны.

Путешественники постарше тоже притомились, вместе с маленькими «отправились на боковую» – и прекрасно выспались на домодельных простынях и на соломенных матрасах работы матушки Аткинсон, которая, похоже, добавила в них какое-то сонное зелье, потому что спалось всем на удивление крепко и сладко.

А на следующий день началась для них здоровая жизнь на свежем воздухе, которая способна творить чудеса с перетруженной головой и ослабленным телом. Погода стояла отличная, дети на горном воздухе стали проворными, как ягнята, а взрослые не переставали улыбаться друг другу и повторять: «Ну разве здесь не прелестно?» Даже Мака, «тютю», застукали за тем, что он прыгал через изгородь – просто не смог устоять; а когда Роза бросилась за ним в погоню в своей широкополой шляпке, он ответил ей дерзким предложением отправиться в лес и поохотиться там на дикую кошку.

Джейми и Носю тут же включили в состав легкой пехоты «Уютного уголка», славного воинского отряда, состоявшего из одних офицеров: все они носили береты набекрень, размахивали знаменами, потрясали мечами и били в барабаны. Даже самый бездушный зритель ахнул бы, завидев, когда этот великолепный отряд маршем выходит со двора при полном параде и капитан Клинтух, серьезный большеголовый парнишка одиннадцати лет, с генеральской суровостью чеканит приказы, которые уморительный отряд выполняет с большой готовностью, но без особого умения. Малыши из семейства Снегс управлялись очень хорошо, а на лейтенанта Джека Клинтуха просто приятно было посмотреть, равно как и на Барабанщика Фрэнка, в обычной жизни – мальчика на побегушках: он действовал барабанными палочками во всю широту своей души. Джейми и раньше уже «упражнялся», поэтому его сразу произвели в полковники; но изумительнее всех оказалась Нося – она сорвала громкие аплодисменты зрителей, маршируя в хвосте колонны: беретка сдвинута на один глаз, флаг закинут за плечо, деревянный меч поднят над головой; лицо ее так и сияло, кудряшки плясали от восторга, а пухлые ножки безуспешно пытались по-военному держать шаг.

Мак с Розой собирали в кустах ежевику, и тут мимо них прошел, не заметив их, грозный отряд, так что им удалось стать свидетелями зрелища одновременно и трогательного, и комического. Чуть дальше находилось семейное кладбище – вещь в тех местах обыкновенная, рядом с ним капитан Фред Клинтух отдал приказ остановиться, а причину остановки объяснил таким образом:

– Тут кладбище, когда мимо идем, полагается барабанный бой прекратить и опустить флаги, да и береты, наверное, лучше снять: так оно будет уважительнее.

– Правда, они умнички? – прошептала Роза, когда отряд малышей прошествовал мимо – барабаны рокочут чуть слышно, знамена и мечи свисают до самой земли, головки непокрыты, а детские личики, испещренные тенью листвы, необычайно серьезны.

– Пойдем следом, поглядим, что они задумали, – предложил Мак: сидеть на стене и есть собранную Розой ежевику было, конечно, приятно, но быстро прискучило.

Они пошли следом и услышали, когда кладбище осталось позади, что музыка оживилась, знамена заполоскались на ветерке, а отряд втянулся в обшарпанную старую церковку, стоявшую на пересечении трех проселочных дорог. Потом раздались звуки пения, заставившие наблюдателей ускорить шаг, и вот, подкравшись поближе, они заглянули в разбитое окно.

Капитан Клинтух стоял на старой деревянной кафедре, обводя благожелательным взглядом свой отряд, а его подчиненные, сложив оружие на крыльце, расселись по голым скамьям и с чувством и энтузиазмом распевали гимн, выученный в воскресной школе.

– Давайте помолимся, – предложил капитан Клинтух с благоговением, которое сделало бы честь любому капеллану; после этого он сложил ладони и повторил молитву, которую, по его мнению, должны были знать все: прелестную короткую молитву, правда не совсем уместную в утренний час, потому что начиналась она словами:

Нынче, отходя ко сну…

Однако все стали за ним повторять, и очень славно было смотреть, как малыши склоняют кудрявые головки и картаво выговаривают слова, которые так хорошо знают. У Розы даже слезы навернулись на глаза, а Мак привычно стянул с головы шляпу – правда, потом нахлобучил обратно, словно устыдившись того, что так тронут.

– А теперь я скажу вам короткую проповедь, а название у нее будет такое: «Дети мои, возлюбите друг друга». Я попросил маму придумать мне тему, она предложила вот эту, так что сидите смирно, пока я говорю. Марион, не надо шептаться, ты должна меня слушать. Так вот, мы должны делать друг другу добро, играть по-честному и не ссориться, как вот сегодня поссорились из-за тележки. Джек не должен все время сидеть на козлах и не имеет права сердиться, когда я говорю, что хочу покататься с Фрэнком. Анетта должна иногда быть и лошадью, а не только кучером, а Вилли пусть уж определится, может ли Марион построить свой домик рядом с его, тем более что она его все равно построит, и нечего тут препираться. Джейми, похоже, у нас хороший мальчик, но если нет, я за него помолюсь. Нет, Нося, в церкви нельзя целоваться и шляпы положено снимать. А вы все запомните, что я вам говорил, потому что я ваш командир и меня нужно слушаться.

Тут в отряде случился небольшой бунт: лейтенант Джек воинственно заявил:

– Ну и что, что командир? Ты лучше вспомни, как стащил мои подтяжки, съел самую большую пышку, а когда нас катали на телеге, никого туда не пускал.

– Ага, и еще Фрэнка стукнул, я все видел! – завопил, вскакивая со скамьи, Вилли Снегс.

– А у меня книжку забрал и спрятал, потому что я не шла с тобой качаться на качелях! – добавила Анетта, старшая из троих Снегсов.

– А я не буду строить домик рядом с Вилли, если он этого не хочет, так-то! – присоединилась к мятежу Марион.

– А я хотю цеявать Дейми! И у меня сяпка пойвалась, потому сто меня буявкой укойоли! – выкрикнула Нося, не реагируя на попытки Джейми ее утихомирить.

Капитана Клинтуха явно ошарашил такой разброд в отряде, однако, будучи от природы человеком благородным и сдержанным, он сумел усмирить бунт с величайшим искусством и тактом – он произнес кратко:

– А сейчас споем последний гимн, «Прощай, до новых встреч», вы его все знаете, так что постарайтесь, а потом пойдем домой обедать.

Мир тут же был восстановлен, и невольные смешки, вырвавшиеся у Розы и Мака, потонули в громком пении: последнюю часть этой изумительной службы просто невозможно было слушать спокойно. Члены отряда целых пятнадцать минут просидели на месте, после чего выйти так же спокойно, как и войти, им уже не удалось. Вынуждена сообщить, что обратно домой войско рвануло кто во что горазд и совсем скоро вступило в битву с обедом, напрочь позабыв про то, что Джейми (на которого проповедь произвела глубочайшее впечатление) назвал «ширкарная речь капитана».

Просто невероятно, сколько в «Уютном уголке» нашлось интересных занятий, причем Мак, который поначалу думал, что будет лежать в гамаке и слушать чужое чтение, был занят сильнее всех. Его пригласили осмотреть Скитервиль, городок, который дети строили на черничной поляне, и придумать его планировку; он немало позабавился, расчерчивая миниатюрные улицы, отводя участки под строительство, надзирая за прокладкой водопровода и советуя «городскому комитету», где лучше разместить общественные здания; Мак оставался мальчишкой, несмотря на свои пятнадцать лет и любовь к книгам.

А еще он ходил на рыбалку с неким жизнерадостным джентльменом с Запада, и хотя вместо улова они приносили домой только простуду, им было очень весело гоняться за несуществующей форелью – да и двигаться при этом приходилось немало. Кроме прочего, Мак сильно заинтересовался геологией и постоянно обстукивал валуны и камни, многозначительно рассуждая про «страты, периоды и окаменелости», Роза же собирала листья и лишайники и в обмен на лекции по геологии давала ему уроки ботаники.

Весело им жилось, потому что у девочек Аткинсон их ждал своего рода нескончаемый пикник, и выходило это так здорово, что никого и никогда не утомляло. Гости благоденствовали, и задолго до конца месяца стало ясно, что доктор Алек прописал своим пациентам именно то лекарство, которое нужно.

Глава четырнадцатая

День рождения – день счастливый

Двенадцатого октября у Розы был день рождения, но поскольку, судя по всему, никто не вспомнил этого примечательного факта, а сама она напомнить постеснялась, накануне вечером она подумала, засыпая, что вряд ли приходится ждать хоть каких-то подарков. Ответ она получила с самого раннего утра, потому что разбудило ее легкое постукивание по лицу, и, открыв глаза, Роза обнаружила, что на подушке у нее сидит черно-белое существо и смотрит на нее круглыми, похожими на черничины глазками и одновременно трогает мягкой лапкой ее нос, пытаясь привлечь к себе внимание. То была киска Комета, самая красивая из всех, и ее явно прислали с определенной целью, потому что на шее у нее красовался розовый бантик, а к нему была приколота бумажка с надписью: «Мисс Розе от Фрэнка».

Розу это очень обрадовало, но оказалось, что это только начало, – восхитительные подарки и сюрпризы продолжали сыпаться на нее целый день, потому что девочки Аткинсон были большие выдумщицы, а Роза успела стать их любимицей. Но самый лучший подарок она получила по дороге на вершину горы Ветреной, где решено было устроить пикник в честь знаменательного события. Вскоре после завтрака на гору выдвинулись три повозки с жизнерадостными седоками – поехать решили все, и все явно нацелились прекрасно провести время, особенно матушка Аткинсон, которая надела шляпу с такими широкими полями, что она напоминала зонтик, и взяла с собой рожок, в который трубила перед ужином, чтобы «стадо» ее не разбрелось в разные стороны.

– Я буду за кучера, повезу тетушку и кучу малышни, так что тебе придется ехать верхом на пони. И я тебя очень прошу, поотстань от нас, потому что на станцию должны кое-что доставить, чего ты не должна видеть до вечера. Ты ведь не против, правда? – сказал Мак, доверительно отведя кузину в сторону посреди предотъездной суматохи.

– Нет, конечно, – ответила Роза. – Я обычно очень обижаюсь, когда меня просят не путаться под ногами, но в день рождения и в Рождество быть слепой и глупой и сидеть в углу одно удовольствие. Сама я готова, Мистер Очкарик, жду только вас.

– Остановись под большим кленом и дождись, пока я тебя позову, – тогда ты точно ничего не увидишь, – добавил Мак, подсаживая ее на пони, которого специально прислал его отец. Простак оказался таким незлобивым и «охочим», что Розе было просто стыдно бояться на нем ездить; вот она и выучилась – будет теперь чем удивить доктора Алека по возвращении домой; сама же она тем временем с удовольствием скакала «по горам и долам» с Маком, которому больше всего нравился старенький Щавель мистера Аткинсона.

Наконец они тронулись в путь, и Роза послушно остановилась под красным кленом; впрочем, не удержавшись, она бросила взгляд в запретном направлении еще до того, как ее окликнули. Она заметила, как под сиденье запихивают какую-то корзинку, а потом мельком увидела высокого мужчину, которого Мак поспешил усадить в экипаж. Но одного взгляда ей хватило и, вскрикнув от восторга, Роза во всю прыть погнала Простака по дороге.

«Вот уж я удивлю дядюшку, – думала она. – Примчусь во всей красе, пусть убедится, что никакая я не трусиха».

Воспламененная этой мыслью, она отправила удивленного Простака в галоп, а потом озадачила еще сильнее, предоставив самостоятельно скакать по крутой каменистой дорожке. Появление их стало бы очень эффектным, если бы в тот момент, когда Роза уже собиралась натянуть повод и отсалютовать, три-четыре рассеянные курицы не выскочили с кудахтаньем на дорогу; Простак перепугался и встал как вкопанный, да так внезапно, что беспечная всадница шлепнулась кулемой прямо перед носом удивленного Щавеля.

Роза успела вскочить прежде, чем доктор Алек выбрался из экипажа, обхватила его за шею пыльными ручками и, задыхаясь, воскликнула:

– Ах, дядя, как же я рада тебя видеть! Это даже приятнее, чем получить целый воз подарков, – какой же ты молодчина, что приехал!

– Ты не ушиблась, душа моя? Упала ты здорово и, боюсь, что-то себе повредила, – отозвался доктор, глядя на свою девочку с гордостью, к которой примешивалась отеческая тревога.

– Ну, кости мои не пострадали, а вот самолюбие – да. Какая незадача! Я хотела подъехать покрасивее, а эти дурацкие курицы все испортили, – заявила Роза, не только удрученная, но и напуганная.

– Я глазам не поверил, когда на мой вопрос: «А где Роза?» – Мак указал на маленькую амазонку, несущуюся с холма во весь опор. Ничем ты не могла бы меня сильнее порадовать! Как мне приятно видеть, что ты так хорошо ездишь верхом. Ну как, снова сядешь в седло или попросим Мака найти тебе местечко в экипаже? – спросил доктор Алек, потому что тетя Джесси предложила трогаться – остальные уже вовсю их к этому призывали.

– «Будешь гордиться – недолго свалиться», так что советую больше не хвастаться, мэм, – укорил ее Мак, который, будучи простым смертным, не мог упустить такого случая подразнить кузину.

«Будешь гордиться – недолго свалиться, а вот если еще и лодыжку потянуть и она разболится?» – подумала Роза, мужественно скрывая, как ей больно.

А потом ответила с большим достоинством:

– Я лучше поеду верхом. Вперед – и посмотрим, кто доберется первым.

После чего она тут же вскочила в седло и умчалась прочь, стараясь по мере сил забыть о падении: в седле сидела очень прямо, пониже опустив локти, вытянув шею и подстраиваясь под движения Простака, который шел легким галопом; сидеть на нем было удобно, как в кресле-качалке.

– Вы бы видели, как она прыгает через изгородь и скачет наперегонки, когда мы ездим вместе. А как уклоняется, когда мы играем в пятнашки! Ее ни камушком, ни мячиком не заденешь, почти как меня, – поведал Мак в ответ на дядину похвалу его ученице.

– Боюсь, Алек, ты решишь, что мы сделали из нее настоящего сорванца, но она выглядит такой веселой и здоровой, что мне не хватает духу ее останавливать. Она совершенно неожиданно расцвела и резвится, как жеребенок; постоянно говорит, что чувствует себя полной сил, ей просто необходимо бегать и вопить, вне зависимости от того, прилично это или нет, – добавила миссис Джесси, которая много лет назад тоже не была пай-девочкой.

– Вот и отлично! Просто замечательные новости. – И доктор Алек с довольным видом потер руки. – Пусть бегает и вопит, сколько душе угодно, это показатель доброго здоровья, и для счастливого ребенка это столь же естественно, сколь естественно резвиться для молодого, полного сил животного. Из сорванцов, как правило, вырастают крепкие женщины, а по мне, пусть лучше Роза играет с Маком в футбол, чем чахнет над бисерными вышивками, как эта чопорная кукла Ариадна Блиш.

– Но ей уже недолго играть в футбол, а нам не следует забывать, что она должна осваивать женскую науку, – начала было миссис Джесси.

– Маку тоже уже недолго играть в футбол, но футбол сделает из него хорошего бизнесмена, ибо подарит ему здоровье. Навести лоск на прочную поверхность – дело недолгое, а вот если дерево с гнильцой, не поможет никакая позолота. Я уверен, что прав, Джесси, и если за следующие полгода сделаю для своей девочки не меньше, чем за предыдущие, будем считать, что мой эксперимент удался.

– В этом я не сомневаюсь, потому что, когда я сравниваю это свежее, пышущее здоровьем личико с тем прежним, вялым и бледным, при виде которого сердце у меня всякий раз обливалось кровью, мне начинает казаться, что это настоящее чудо, – сказала миссис Джесси как раз в тот миг, когда Роза обернулась, чтобы показать им красивый вид: щеки, как красные яблоки в соседнем саду, глаза ясные, как осеннее небо над головой, а вся девичья фигура пышет здоровьем.

После беготни по скалам был устроен настоящий бродяжий обед – молодежь с восторгом приняла участие в его приготовлении. Матушка Аткинсон надела передник, закатала рукава и взялась за дело так же бодро, как и у себя на кухне: вскипятила чайник, подвешенный на трех палочках над костром из шишек и еловых ветвей; девочки же расставили на скатерти изо мха всевозможные сельские лакомства, и малыши постоянно путались у всех под ногами, пока не запел рожок – и они все расселись по местам, точно стайка голодных птиц.

После веселой трапезы и короткого отдыха единодушно решили поиграть в шарады. В качестве сцены выбрали ровную лужайку между двумя могучими соснами; повесили шали, собрали реквизит, поделились на актеров и зрителей, придумали слова, которые будут представлять.

В первой сцене появился Мак, в позе отчаяния и в лохмотьях, явно в подавленном настроении. К нему подступило странное существо с бумажным мешком на голове. В дырочку в мешке высунулся розовый носик, в другой блестели белые зубки, а еще выше сверкали гневные глазки. Изо рта в обе стороны торчали травинки, очевидно изображавшие усы; верхние уголки мешка были загнуты в виде ушек – и никто ни на миг не усомнился в том, что приколотый сзади черный шарф – это хвост.

Удивительное животное разыграло целую пантомиму: принялось утешать своего хозяина, давать ему советы, которым тот в конце концов последовал: стянул с себя сапоги, помог зверушке их надеть, подал ему мешок, а потом, с обнадеженным видом поцеловав ему лапку, отпустил прочь – причем зверушка так убедительно мурлыкала, что все тут же закричали:

– Кот в сапогах!

– Слово было «кот», – откликнулся голос, и занавес опустился.

Следующая сцена всех озадачила: перед зрителями явилось еще одно животное, на сей раз на четырех лапах, с другим хвостом и с длинными ушами. Лицо его скрывала серая шаль, однако озорной солнечный лучик блеснул на торчавших из-под нее очках. Верхом на животном сидел маленький джентльмен в восточном наряде, он с явным трудом удерживал на ходу равновесие. Тут вдруг появился дух, весь в белом, с длинными крыльями из газет за спиной – лицо его обрамляли золотые локоны. Что примечательно, животное заметило призрака и отшатнулось, всадник же, судя по всему, ничего не видел и немилосердно его нахлестывал – без всякого успеха, ибо дух перегородил животному дорогу и оно отказывалось двигаться вперед. Воспоследовала оживленная сцена, в результате восточного джентльмена сбросили в заросли папоротника, а его скакун, явно превосходивший всадника воспитанием, почтительно простерся перед блистающей фигурой.

Дети были явно озадачены, поэтому матушка Аткинсон заметила как бы между делом:

– Интересно, что бы это могло быть, кроме валаамовой ослицы? А правда ведь, из Розы получился очень милый ангел?

Слово «ослица» и оказалось разгадкой, и ангел удалился за кулисы, весьма довольный комплиментом, который достиг-таки его ушей, – но не прежде, чем объявил, что из отгаданного слова в целое войдет только последняя буква.

Дальше разыграли милейшую сценку из бессмертных «Деток в лесу». На сцену, рука в руке, рысцой выбежали Джейми и Нося; это представление они репетировали уже не раз и не два, поэтому разыграли его с легкостью и без запинок, правда, по ходу дела иногда давали друг другу указания. Все произошло в свой черед: ягоды собрали, в лесу заблудились, слезы пролили, друг друга утешили, после чего крошечные актеры улеглись под кустом и дружно «умерли», так и не закрыв глаз; носки четырех башмачков жалостно торчали из маргариток.

– Тепей маиновки. Ты, Дейми, лежи совсем мёйтвый, а я поглязю, где они там, – раздался голос одного из «покойных» малышей.

– Ты их там поторопи, потому что я лежу на камне, а по ноге у меня муравьишки ползут, – доложил второй малыш.

Немедленно явились, хлопая крыльями, малиновки: алые шарфики на груди, во рту листья – их аккуратно разложили на самых заметных местах тел двух деток. Колючая ежевика оказалась прямо у Носи на носу, и та чихнула так громко, что обе ножки явственно взбрыкнули; Джейми испуганно ахнул, и сострадательные птички с хихиканьем улетели. После чего Джейми поднялся и с чувством прочитал:

Мы маленькие детки,

Мы умерли в лесу,

Вокруг нас всюду ветки,

Листочки на носу!

Зрители засомневались, какое здесь зашифровано слово: «гибель» или «стих», и стали ждать представления целого, чтобы проверить свою догадку.

Последняя сцена оказалась краткой, но впечатляющей: с двух сторон сцены выехали два ряда повозок и столкнулись друг с другом в лоб посередине сцены; после этого происшествия все догадались, что из слов «кот», последней буквы слова «ослица» и слова «строфа» складывается «катастрофа»; мелкие огрехи в правописании никого не смутили.

– А теперь представим поговорку. Я ее уже подготовила, – заявила Роза, которой не терпелось еще раз отличиться на глазах у дяди Алека.

И вот все, кроме Мака, веселого жителя Запада и Розы, расселись по камням, оживленно обсуждая только что представленную шараду; Нося объявила, что сцена, в которой она участвовала, безусловно, была «лутьшее всех».

Через пять минут занавес подняли заново; за ним обнаружился лишь большой лист оберточной бумаги, прикрепленный булавками к дереву, на нем был нарисован циферблат, часовая стрелка указывала на четыре. Снизу была прикреплена записка с пояснением, что на часах четыре утра. Зрители едва успели оценить важность этого факта, как из-за стоявшего на сцене пенька начала подниматься, раскручиваясь, длинная змея из плащевки. Впрочем, ее правильнее, наверное, было бы назвать гусеницей: она передвигалась, выгибая среднюю часть тела, как это принято у этих милых насекомых. Внезапно к ней приблизилась очень бодрая и деятельная птичка – она клевала, щебетала, скребла коготками. На голове у нее торчал хохолок из зеленых листьев, сзади был приделан хвостик из веток, крылья изображала многоцветная шаль. Птичка оказалась изумительная: она убедительно перебирала ногами, зоркие глаза блестели, а ее голос явно внушил гусеничке неподдельный ужас – если это действительно была гусеничка. Она задергалась, затрепыхалась, поползла как можно быстрее, пытаясь скрыться, но – увы. Птичка с хохолком ее выследила, угрожающе чирикнула, прянула вперед и с торжеством улетела прочь.

– Да, крупный ранней птичке достался червячок – она его едва унесла, – рассмеялась тетушка Джесси, а дети громко выкрикивали поговорку: «Птичке, которая рано встает, Бог червячка подает», – вспомнить которую явно заставило прозвище Мака.

– Дядя очень любит эту поговорку, так что я ее выбрала в его честь, – пояснила Роза, выходя на авансцену вместе с двуногим червяком.

– Отличная выдумка; а что дальше? – поинтересовался доктор Алек, когда Роза села с ним рядом.

– Клинтухи покажут «Эпизод из жизни Наполеона» – так они это называют. Детям ужасно нравится, да и получается у малышей довольно неплохо, – со снисходительным видом сообщил Мак.

На сцене стояла палатка, перед нею вышагивал взад-вперед маленький часовой; он сообщил зрителям, в форме краткого монолога, что в смятении пребывают все стихии, лично он прошел за этот день маршем миль сто и умирает от недосыпа. После этого он сделал паузу, оперся на мушкет и, похоже, задремал; потом, полностью поддавшись сну, медленно сполз на землю, а затем и вовсе растянулся во весь рост рядом со своим мушкетом, что часовому, конечно же, не пристало. Появился Наполеон: плащ, серая треуголка, высокие сапоги, руки скрещены на груди, губы сурово сжаты, шествует театрально. Фредди Клинтух неизменно отличался в этой роли и на сей раз тоже явился перед зрителями с чисто наполеоновским высокомерием, вызвавшим бурный ажиотаж; дело в том, что он был мальчиком большеголовым, со вдумчивыми темными глазами и квадратным лбом – «прям вылитый этот негодник, Бунапартя», как говаривала матушка Аткинсон.

В могучем мозгу императора явно роились грандиозные замыслы: переход через Альпы, сожжение Москвы или небольшая стычка при Ватерлоо, – он вышагивал молча и величаво, но вот негромкое похрапывание рассеяло все его грезы. Он увидел спящего бойца и бросил на него испепеляющий взгляд, а потом произнес жутким голосом:

– Ха! Уснул на посту! За такое карают смертью!

Он поднял мушкет и уже собирался было привести приговор в исполнение – у императоров слово с делом не расходится, – но тут, похоже, нечто в лице спящего часового его глубоко тронуло. Что неудивительно – милягу-часового изображал маленький Джек, кивер его наполовину свалился с головы, на лице он старался сохранять безмятежное выражение, над розовым ротиком были наклеены пышные черные усы. Тут бы дрогнуло сердце у всякого Наполеона, и Маленький Капрал показал свою человечность: он смягчился и произнес, жестом даруя свое прощение:

– Этот храбрец совершенно вымотался. Дам ему поспать, постою на часах за него.

И вот, вскинув мушкет на плечо, благородный повелитель принялся расхаживать взад-вперед с достоинством, совершенно очаровавшим юных зрителей. Часовой пробудился, увидел, что произошло, и мысленно распрощался с жизнью. Однако император вернул ему его оружие и с подкупающей улыбкой произнес, указывая на скалу, на которую как раз села ворона:

– Будь храбр, будь зорок и вспомни, что многие поколения смотрят на тебя вон с той пирамиды!

С этими достопамятными словами он удалился, оставив благодарного бойца стоять по стойке смирно – ладонь прижата к виску, на юном лице выражение бесконечной преданности.

Едва успели стихнуть аплодисменты, вызванные этим великолепным представлением, раздался всплеск и пронзительный крик, после чего все бросились к водопаду, который звонкой струей прядал вниз со скалы. Вслед за ним решила прянуть и Нося – и свалилась в озерцо, куда за ней галантно последовал и Джейми в безуспешной попытке ее выудить, – и теперь оба барахтались там, отчасти перепуганные, отчасти довольные неожиданным купанием.

После этой незадачи стало ясно, что промокших до нитки малышей нужно как можно быстрее доставить домой; тележки загрузили, и все двинулись в путь, веселые и довольные, будто горный воздух и действительно «напитал их легкие целительным кислородом» – так выразился доктор Алек, когда Мак заметил, что чувствует себя на удивление жизнерадостно, будто пил шампанское, а не смородиновый морс, который подали с огромным глазурованным тортом с сахарными розами – его прислала вместе с другими лакомствами бабушка Биби.

Роза участвовала во всех развлечениях и ни разу ни словом, ни взглядом не выдала, какую боль причиняет ей вывихнутая лодыжка. Вечером, впрочем, она измыслила предлог не участвовать в играх, села рядом с дядей Алеком и завела с ним оживленную беседу, содержание которой исполнило его изумления и восторга; Роза сообщила ему, что играла с детьми в лошадки, осваивала строевой шаг с легкой пехотой, лазала по деревьям и вообще каких только не делала ужасных вещей: узнай о них бабушки, они бы страшно разохались.

– Но мне решительно все равно, что они скажут, главное, что ты, дядя, не против, – заявила Роза, когда он обрисовал ей воображаемый ужас пожилых дам.

– Ну, их-то пугать дело нехитрое, но ты стала такой бойкой, что того и гляди и меня напугаешь, и что тогда?

– Ну уж нет! На это я никогда не пойду: ты же мой опекун и, если захочешь, наденешь на меня смирительную рубашку. – И Роза рассмеялась, глядя на него, однако при этом села ближе прежнего с доверительным жестом, доставившим ему огромное удовольствие.

– Скажу тебе честно, Рози: я начинаю чувствовать себя человеком, который купил слона и теперь не знает, что с ним делать. Мне казалось, что у меня появился ручной зверек, игрушка на много лет вперед; но ты растешь стремительнее бобового стебля, я и глазом не успею моргнуть, а уж на руках у меня окажется строптивая юная женщина. Тяжела доля мужчины – и дяди!

По счастью, комическое сокрушение доктора Алека прервал танец гоблинов на лужайке: малыши кружились там, точно маленькие призраки, придерживая на головах тыквы, в которых горели свечки: прощальный сюрприз этого вечера.

Роза легла в постель и вскоре обнаружила, что дядя Алек ее не забыл: на ее столике стоял изящный мольберт, а на нем – две миниатюры в бархатной оправе. Лица были ей прекрасно знакомы, и Роза смотрела на них, пока из глаз не хлынули слезы, одновременно и горькие, и светлые: то были лица ее родителей, дивно скопированные с портрета, который стремительно выцветал.

Роза опустилась на колени, обняла маленькое святилище, поцеловала оба портрета и истово произнесла:

– Я сделаю все, чтобы, когда мы увидимся, они мне обрадовались.

Так звучала Розина молитва в день ее четырнадцатилетия.

Через два дня Кэмпбеллы отправились домой в расширенном составе: их сопровождал доктор Алек, а в просторной корзинке уютно устроилась киска Комета, которую снабдили бутылкой молока, тарталетками и кукольным блюдечком, чтобы из него пить, а также ковровым лоскутом в качестве дворцового ложа – она постоянно высовывалась из корзиночки самым премилым образом.

Конца-краю не было объятиям и поцелуям, повсюду махали платки и звучали слова прощания; а когда процессия двинулась, матушка Аткинсон бегом бросилась вдогонку, всучить горячих, с пылу с жару, пирожков «душенькам моим, которым ведь надоест хлеб с маслом – ехать-то целый день!».

Опять двинулись, опять остановились; их с воплями догнали маленькие Снегсы и потребовали вернуть трех котят, которых Нося бесцеремонно засунула в свой саквояж. Бедных котяток, сильно встрепанных, вызволили и вручили хозяевам под громкие сетования маленькой похитительницы, заявившей, что она «взянула их, потомусьто они хотют ехать с сестьитькой Кометей».

Третья попытка – и вновь остановка: их нагнал Фрэнк с корзинкой, в ней лежал забытый обед, хотя раньше все утверждали, что корзинка точно погружена.

После этого все пошло гладко, длинную дорогу им скрасили Нося и киса, они так забавно играли, что их объявили всеобщими благодетелями.

– А Роза не хочет домой, она знает, что у бабушек не будет ей такой воли, как в «Уютном уголке», – заметил Мак уже на подъезде к дому.

– А вот и будет, если захочу, по крайней мере в первое время, и сейчас объясню почему. Я растянула лодыжку, когда упала с Простака, и она болит все сильнее и сильнее, хотя я, как могла, ее лечила и прятала, чтобы никого не беспокоить, – нахмурившись от боли, прошептала Роза, перед тем как вылезти из экипажа: ей очень хотелось, чтобы дядя отнес в дом ее, а не поклажу.

Она так и не поняла, как Маку удалось затащить ее на крыльцо, а потом на диван в гостиной, – ей и ступить на землю не понадобилось.

– Ты обязательно поправишься при должном уходе; и вот что – если лодыжка будет болеть и тебе придется лежать, я готов быть твоим лакеем. Так будет по-честному: я не забыл твою доброту.

И Мак побежал за Фиби, преисполненный благодарности и желания делать добро, – только очки ярко сверкали.

Глава пятнадцатая

Сережки

Растяжение оказалось серьезным во многом из-за того, что его вовремя не залечили, и доктор Алек велел Розе как минимум неделю лежать на диване; она в ответ горестно застонала, но возражать не решилась, чтобы мальчики не пришли читать ей нотации о пользе терпения, которые она когда-то читала им.

Настала очередь Мака проявить заботу, и он сполна вернул кузине долг; в школу его по-прежнему не пускали, досуга у него хватало, и почти весь его он посвящал Розе. Он готов был на многое, даже позволил ей поучить его вязанию – предварительно заверив себя в том, что многие храбрые шотландцы умеют «стучать спицами». Впрочем, согласился он не раньше, чем Роза дала торжественную клятву держать язык за зубами; пусть прозвище Мистер Очкарик его не обижало, но вот Бабушку его юная душа уже бы не стерпела, и при приближении любого из членов Клана вязанье, как по волшебству, исчезало из его рук, причем такие резкие движения не лучшим образом сказывались на узоре будущего пледа.

Однажды в солнечный погожий полдень Роза усердно трудилась над этим пледом, уютно устроившись на диванчике в зале на втором этаже, Джейми и Нося (которых Розе ссудили для развлечения) играли в уголке в дочки-матери, причем роль дочек исполняли Комета и Розина старая кукла.

Тут вдруг вошла Фиби с визитной карточкой. Роза прочитала ее, сморщилась, потом рассмеялась и объявила:

– Я приму мисс Блиш.

И тут же придала лицу светское выражение, вытащила зеркальце, пригладила кудряшки.

– Ах, милочка, как ты поживаешь? Я что ни день все пыталась к тебе зайти с самого вашего возвращения, но у меня столько визитов, раньше никак не получалось. Я так рада, что ты одна: маман сказала, что я могу остаться подольше, я принесла коклюшки и кружево, хотела тебе показать, получается премиленько! – воскликнула мисс Блиш, наградив Розу поцелуем, который та вернула без особой теплоты, не забыв, впрочем, поблагодарить гостью за внимание и попросить Фиби подвинуть поближе кресло.

– Как прелестно иметь собственную горничную! – заметила Ариадна, суетливо устраиваясь в кресле. – Но полагаю, милочка, тебе очень одиноко, тебе нужна задушевная подруга.

– У меня есть кузены… – с достоинством начала Роза, которую сильно задел покровительственный тон посетительницы.

– Ах, полно, милочка! Как же можно дружить с такими большими мальчиками? Маман считает, что тебе не пристало проводить с ними много времени.

– Мне они как братья, и бабушки не видят в этом ничего предосудительного, – довольно резко ответила Роза, убежденная, что мисс Блиш это решительно не касается.

– Я всего лишь хотела сказать, что буду рада стать твоей задушевной подругой, потому что мы так мерзко поссорились с Хетти Масон и теперь не разговариваем. Она ужасная злюка и мне больше не нужна. Представляешь, съела карамельку, которую я ей дала, а сама взамен ничего, да еще и не пригласила меня к себе на праздник. Карамельку я бы еще простила, но такое грубое пренебрежение – это уж слишком, поэтому я сказала, что видеть ее больше не хочу до самого конца жизни.

– Это очень мило с твоей стороны, но мне, пожалуй, не нужна задушевная подруга, – заметила Роза, когда Ариадна перестала поджимать губы и покачивать белокурой головкой в осуждение невоспитанной Хетти Масон.

В глубине души мисс Блиш считала Розу «задавакой», однако другие девочки мечтали с ней познакомиться, но не имели возможности, а кроме того, наносить визиты в старое поместье было весьма приятно, мальчики слыли очень славными, да и Кэмпбеллы, по словам маман, были «среди первых здешних семейств». Поэтому Ариадна не подала виду, что Розина невозмутимость ее раздражает, и быстренько сменила тему.

– Смотрю, ты изучаешь французский; а кто твой педагог? – спросила она, перелистывая страницы «Поля и Виргинии»[25].

– Я не изучаю; по-французски я читаю не хуже, чем по-английски, нам с дядей случается говорить на французском часами. Для него это почти родной язык, и он считает, что у меня на диво правильное произношение.

Роза не удержалась от хвастовства, потому что гордилась и даже слегка чванилась своим знанием французского, хотя обычно ей удавалось скрывать эту слабость. Но тут она решила, что Ариадну не помешает слегка «срезать», и, не удержавшись, подхватила ее покровительственный тон.

– А, вот как! – без всякого выражения произнесла мисс Блиш, которая была совсем не сильна во французском.

– Через год-другой мы с дядей поедем за границу, так что я понимаю, как важно знать языки. Половина выпускниц после школы говорит по-французски кое-как, а потом они отправляются путешествовать, и все над ними смеются. Если хочешь, я тебе помогу – я понимаю, что дома тебе поговорить не с кем.

Нужно учесть, что, хотя Ариадна и напоминала восковую куклу, в голове у нее были вовсе не опилки, она была весьма чувствительной, и ее задел высокомерный тон Розы. Она подумала, что та «выпендривается» сильнее обычного, но не нашлась, как ее срезать, пусть ей этого и очень хотелось: у нее было такое ощущение, что ее дернули за ухо, и она инстинктивно поднесла к нему руку. Дотронулась до сережки, это ее успокоило – а кроме того, она поняла, как может с Розой сквитаться.

– Спасибо, милочка, я не нуждаюсь в помощи, у нас учитель выписан из Парижа, и, понятное дело, по-французски он говорит куда лучше твоего дяди. – А потом она добавила, тряхнув головой так, чтобы колокольчики в ушах зазвенели: – Как тебе мои сережки? Папа подарил их мне на прошлой неделе.

Тут Роза с почти комической поспешностью пошла на попятный, ибо Ариадна явственно ее переиграла. Роза обожала милые украшения, очень хотела их носить и, как всякая девочка, мечтала проколоть уши, вот только доктор Алек считал это глупостью и не позволил. Роза с радостью отдала бы свой французский щебет за пару золотых колокольчиков с жемчужинами на язычках, которые увидела в ушах у Ариадны; и вот, сжав руки, она ответила, умилив слушательницу до глубины души:

– Ах, какая невероятная прелесть! Если бы дядя мне разрешил носить серьги, я была бы совершенно счастлива.

– А ты не обращай на его слова внимания. Папа надо мной тоже поначалу смеялся, а теперь ему нравится, и он пообещал на восемнадцатилетие подарить мне брильянтики, – заявила Ариадна, весьма довольная своим выпадом.

– У меня уже есть пара сережек, от мамы, из жемчуга с бирюзой, – мне жуть как хочется их носить, – вздохнула Роза.

– Ну так давай. Уши я тебе проколю, нужно будет походить с шелковой ниточкой, пока не заживут; под твоими кудрями ничего не будет видно, а потом в один прекрасный день просто вставь сережки поменьше – вот увидишь, твоему дяде понравится.

– У меня однажды глаза покраснели, и я спросила дядю: если уши проколоть, краснота спадет? – а он только посмеялся. Но ведь больные глаза так лечат, верно?

– Верно, у тебя и сейчас глаза красноватые. Дай-ка погляжу. Да, уверена, что нужно действовать, а то будет хуже, – заявила Ариадна, вглядываясь в большой чистый глаз, предъявленный ей для осмотра.

– А больно будет? – заколебалась Роза.

– Да ну что ты! Будто комар укусил – раз, и готово. Я уже скольким девочкам уши проколола, знаю, как надо. Ну, давай, заправь волосы за уши и неси иголку побольше.

– Мне все-таки не хочется без дядиного разрешения… – начала было Роза, когда все уже было готово для операции.

– Он тебе разве запрещал? – осведомилась Ариадна, вампиром нависнув над своей жертвой.

– Нет, никогда!

– Тогда давай, если только не трусишь! – вскричала мисс Блиш, твердо решив не отступаться.

Последнее слово и решило все дело: Роза закрыла глаза и голосом, каким отдают приказ «Пли!», выпалила:

– Коли!

Ариадна проткнула ей мочку, жертва хранила героическое молчание, хотя и побледнела, а на глаза невольно навернулись слезы.

– Готово! Не забывай протягивать ниточку туда-сюда, по вечерам смазывай кольдкремом – и скоро можно будет надеть сережки, – объявила Ариадна, крайне довольная собой, потому что барышня, хваставшаяся «на диво правильным» французским произношением пластом лежала на диване с видом столь умученным, будто оба уха ей отхватили начисто.

– Очень больно, и я уверена, что дяде это не понравится, – вздохнула Роза, которую начали терзать угрызения совести. – Дай слово, что никому не скажешь, иначе меня задразнят до смерти, – добавила она встревоженно, начисто позабыв про то, что у малышей, которые издалека наблюдали за всей этой сценой, ушки на макушке.

– Никому не скажу. Ах господи, это что такое? – Ариадна так и вздрогнула, услышав снизу топот шагов и громкие голоса.

– Мальчики! Убирай иголку. Я уши хорошо спрятала? И никому ни полслова! – прошептала Роза, суетливо скрывая все следы их преступления от зорких глаз Клана.

Тут явились мальчишки, дружным строем, нагруженные результатами похода за каштанами, – они всегда докладывали Розе обо всех своих подвигах и неизменно отдавали должные почести своей королеве.

– Как много, да какие крупные! Здорово будет их зажаривать после ужина, правда? – восхитилась Роза, погружая обе ладони в мешок с блестящими коричневыми кругляшками; Клан же стоял, будто по команде «Вольно!», и кивал Ариадне.

– Вот эти специально для тебя, Рози. Я их лично собрал, и все отборные. – Мак протянул ей этак с бушель.

– Видела бы ты, как Мистер Очкарик за ними охотился. Сверзился с дерева и сломал бы шею, не поймай его Арчи, – доложил Стив, усевшись в элегантной позе на подоконник.

– Не тебе говорить, Денди, сам-то ты каштана от бука не отличишь – лупил по ним палкой, пока я тебе не сказал, что там нет никаких орехов, – не остался в долгу Мак и, воспользовавшись своим привилегированным положением, взгромоздился на спинку дивана.

– Вот погоди, дружище Червь, я сейчас тебя самого отлуплю; думай, прежде чем говорить, – рявкнул Стив, не выказывая ни малейшего почтения к старшему брату.

– Уже темнеет, мне пора идти, а то мама будет волноваться, – заявила Ариадна, вставая с неожиданной поспешностью, хотя на деле надеялась получить приглашение на забавы с орехами.

Но приглашения не последовало, и пока она собиралась в дорогу и болтала с Розой, мальчики обменивались бессловесными посланиями, имея в виду тот печальный факт, что придется же кому-то проводить барышню домой. Но вызваться на это добровольно мужества не хватило ни у одного из них, даже галантный Арчи уклонился, поведав Чарли, вместе с которым они тихонько ускользнули в соседнюю комнату:

– Неохота мне с нею любезничать. Пусть Стив проводит эту балаболку и блеснет хорошим воспитанием.

– Ну уж только не я! – откликнулся Принц, особо невзлюбивший мисс Блис за то, что она пыталась с ним заигрывать.

– Ладно, тогда я. – И к глубочайшему смущению двух малодушных юношей, доктор Алек отправился предлагать «балаболке» свои услуги.

Он, впрочем, опоздал, потому что Мак, повинуясь красноречивому взгляду Розы, уже принес себя в жертву и покорно шагал прочь, в глубине души желая дивной Ариадне провалиться на самое дно Красного моря.

– Ладно, тогда я доставлю вот эту даму в столовую – для другой уже нашелся джентльмен, чтобы доставить ее домой. Вижу, что внизу зажгли лампы, а судя по запаху, тетушка приготовила нынче что-то на редкость аппетитное.

С этими словами доктор Алек изготовился отнести Розу вниз, как это делал обычно; однако к ней разом ринулись Арчи и Принц, с покаянным пылом выпрашивая право отнести ее вместе с креслом. Роза согласилась из страха, что дядя, с его зорким взглядом, приметит предательские шелковинки; мальчики скрестили руки, и Роза, старательно придерживая на местах свои завитки, поплыла вниз; остальные съехали вслед по перилам.

Ужин подали раньше обычного, чтобы Джейми и его куколка смогли хоть немного поучаствовать в летнем развлечении: им позволили не ложиться до семи и забрать с собой по дюжине жареных каштанов – под честное слово, что съедят они их только завтра.

С ужином по этой причине расправились быстро, а потом все собрались у большого камина в столовой – и вот каштаны уже весело плясали на раскаленных противнях или перелетали от одного зрителя к другому, вызывая среди малышей восторженный переполох.

– А ну-ка, Рози, расскажи нам историю, пока мы заняты делом, от тебя-то помощи мало, так что пособи нам развлечением, – предложил Мак, который сидел в уголке и колол орехи, – он по собственному опыту знал, что кузина его ничуть не хуже любой Шехерезады.

– Верно, чтобы мы, бедные обезьянки, знали, что не зазря обжигаем свои лапки, – подхватил Чарли, бросив ей на колени несколько горячих орешков и дуя после этого на пальцы.

– Ну, мне действительно пришла в голову одна история, да еще и с моралью, ее я и расскажу, хотя, вообще-то, она для детишек помладше, – откликнулась Роза, которая любила назидательные истории.

– Валяй, – сказал Джорди, что она и сделала, ничуть не подозревая, каким ужасом для нее это обернется.

– Жила-была девочка, и пошла она однажды в гости к молодой даме, которая ее очень любила. А дама была хромоножкой, да еще и ногу ей приходилось перебинтовывать каждый день, поэтому она держала под рукой полную корзинку аккуратно свернутых бинтов. Девочке нравилось играть с этой корзинкой, и в один прекрасный день, решив, что никто не видит, она без спросу взяла оттуда один бинт и положила в карман.

Тут Нося, которая до того любовно ощупывала пять теплых орешков, лежавших у нее в кармане, вдруг вскинула головку и испуганно ахнула, как будто эта история с моралью вдруг страшно ее заинтересовала.

Роза видела и слышала, как выдала себя малолетняя грешница, и продолжила очень внушительным тоном – мальчишки же пихали друг друга локтями и перемигивались, сообразив, в чем соль шутки.

– Но один глаз все-таки следил за маленькой проказницей – и чей, как вы думаете, это был глаз?

– Гьяз Пога, – пробормотала смущенная Нося, уткнувшись круглым лицом в две пухлые ладошки – вот только они были малы, чтобы это лицо спрятать.

Розу этот ответ ошарашил, однако, почувствовав, что произвела сильное впечатление, она назидательно добавила:

– Да, Бог все видел, видела и молодая дама, только она ничего не сказала: она решила выждать и посмотреть, как же девочка поступит дальше. Прежде чем сунуть бинт в карман, девочка чувствовала себя очень счастливой, но тут погрустнела, а затем и вовсе бросила играть и уныло уселась в уголке. Подумала несколько минут, а потом подошла к корзинке и тихо положила бинт на место, и после этого личико ее прояснилось и она снова стала счастливым ребенком. Молодая дама очень обрадовалась и стала гадать, что же заставило девочку положить бинт на место.

– Ее соесть замусила, – раздался покаянный голосок из-под ладошек, плотно прижатых к зардевшемуся личику Носи.

– А как вы думаете, почему она вообще взяла этот бинт? – учительским голосом осведомилась Роза, ощущая, что зрителей очень заинтересовали и ее рассказ, и его неожиданная правда жизни.

– А он свёйнутый был осень кьясивый, осень ей поньявился, – пояснил голосок.

– Ну, лично я очень рада, что она оказалась такой совестливой девочкой. А мораль состоит в том, что, если ты что-то украл, ты не получишь от этого удовольствия и не будешь счастлив, пока не вернешь на место. И чего эта девочка прячет от нас лицо? – поинтересовалась Роза, закончив рассказ.

– Носе осень стыдно, – всхлипнула маленькая грешница, терзаясь смятением и угрызениями совести.

– Да будет тебе, Роза, негоже раскрывать перед всеми ее маленькие хитрости и вот так вот ее воспитывать; самой тебе это наверняка бы не понравилось, – начал доктор Алек, сажая хнычущую страдалицу на колени и утешая ее с помощью орехов и поцелуев.

Роза не успела выразить свое сожаление, потому что Джейми, который уже несколько минут сидел красный и встопорщенный, точно индюшонок, возмущенно выпалил, желая отомстить за обиду, нанесенную его ненаглядной куколке:

– А я зато знаю, что ты тоже нехорошо поступила, вот сейчас всем и скажу. Ты думала, мы ничего не видим, а мы все видели, а ты еще сказала, что дяде это не понравится и мальчишки будут дразниться, и велела Ариадне пообещать, что она никому не скажет, а она тебе дырки сделала в ушах, чтобы туда сережки вставить. Так-то! А это гораздо хуже, чем украсть какой-то бинтик, и вообще ты плохая, потому что из-за тебя моя Нося плачет.

Эта не слишком связная речь произвела такое впечатление, что о мелком прегрешении Носи тут же забыли, а Роза поняла, что пришел и ее час.

– Что? Что? Что? – хором выкрикнули мальчики, побросали противни и ножи и столпились вокруг Розы, а она выдала себя с головой, виноватым жестом прикрыв уши, а потом слабо вскрикнула:

– Это Ариадна меня заставила!

И спрятала голову в подушках, как какой-то нелепый страус.

– И что, она теперь будет ходить с птичьими клетками, корзинками, тележками и свиньями в ушах, как все остальные девчонки? Вот с таким вот дурацким видом? – осведомился один из мучителей, дернув за высунувшуюся из подушек кудряшку.

– Вот уж не думал, что она такая глупая, – заявил Мак, и в голосе его звучало такое разочарование, что Роза тут же поняла: она утратила значительную часть уважения своего головастого кузена.

– Эта Блиш вообще язва, нечего ее было сюда пускать с этими ее глупостями, – заметил Принц, которому очень хотелось как следует тряхнуть эту зловредную особу – так сердитая собака трясет шкодливого котенка.

– И как, дядя, тебе все это нравится? – осведомился Арчи: и сам будучи главой семьи, он считал, что нужно любой ценой поддерживать дисциплину.

– Я крайне удивлен, однако я понимаю: она как-никак девочка и, как и все они, склонна к самолюбованию, – ответил, вздохнув, доктор Алек, как будто раньше видел в Розе этакого ангела, не подвластного никаким мирским искушениям.

– И что вы с этим собираетесь делать, сэр? – поинтересовался Джорди, которому не терпелось узнать, какое наказание настигнет ослушницу.

– Раз ей так нравятся украшения, стоит, наверное, вставить ей еще и кольцо в нос. У меня оно есть – его раньше носила одна красавица с Фиджи. Пойду поищу. – И, оставив Носю на попечение Джейми, доктор Алек встал, будто всерьез собираясь привести свою угрозу в исполнение.

– Ага, здорово! Прямо сейчас и вставим! Вот шило, а ну держите ее, ребята, а я сейчас вам предоставлю ее носик! – вызвался Чарли, откидывая подушку в сторону; кузены выплясывали вокруг дивана, прямо как настоящие жители Фиджи.

Роза замерла от ужаса – ведь с больной ногой даже не убежишь, – а потом схватилась одной рукой за свой драгоценный нос, другую вытянула и вскричала в отчаянии:

– Ах, дядюшка, спаси меня, спаси!

Понятное дело, он ее спас, и, оказавшись под защитой его сильной руки, Роза созналась в своем проступке, продемонстрировав столь искреннее раскаяние, что мальчики, от души над ней посмеявшись, решили ей все простить и возложить вину на искусительницу Ариадну. А доктор Алек и вовсе предложил подарить ей две золотые сережки для ушей вместо одной медной для носа – чем в очередной раз было доказано, что если Роза, подобно всем представительницам ее пола, крайне падка на украшения, то и дядюшка ее достаточно непоследователен, чтобы дать потачку малолетней грешнице вопреки доводам собственного рассудка.

Глава шестнадцатая

Хлеб и петельки для пуговиц

– И о чем, интересно, моя девочка размышляет с таким серьезным выражением на лице? – поинтересовался доктор Алек в один из дней ноября; он вошел в кабинет и обнаружил, что Роза сидит, сложив руки на коленях, с видом крайней сосредоточенности.

– Дядя, если у тебя есть время, я хотела бы серьезно с тобой поговорить, – ответила девочка, выходя из задумчивости, – похоже, она даже не расслышала его вопроса.

– Я к твоим услугам и с радостью тебя выслушаю, – ответил дядя, стараясь соблюдать все правила вежливости, потому что, когда Роза начинала разыгрывать из себя маленькую даму, он неизменно отвечал на это шутливым почтением, что чрезвычайно ей нравилось.

Он сел с ней рядом, а она очень по-взрослому объявила:

– Я думаю, какое бы ремесло мне освоить, и была бы рада твоим советам.

– Ремесло, моя душа? – Вид у доктора Алека стал такой озадаченный, что Роза поспешила объясниться:

– Я забыла, что ты не слышал, как мы говорили об этом в «Уютном уголке». Мы там часто сидели с другими дамами под соснами, шили и много разговаривали, и мне это очень понравилось. Матушка Аткинсон считает, что каждая женщина должна знать хоть одно ремесло, чтобы, если что, заработать на жизнь, потому что богатым ведь случается обеднеть, а бедняки вынуждены работать. Ее дочки очень толковые и много что умеют, и тетя Джесси сказала, что она с этим совершенно согласна; и вот, увидев, какие эти юные барышни счастливые и самостоятельные, я тоже решила научиться ремеслу, тогда богатство не будет иметь для меня особого значения, хотя я от него и не откажусь.

Доктор Алек выслушал ее откровения со странной смесью удивления, удовольствия и озорства – все это отразилось у него на лице – и посмотрел на маленькую племянницу по-новому, так, будто она внезапно превратилась во взрослую девушку. За последние полгода она сильно выросла, а ум в ее молодой головке все это время работал с таким напряжением, что дядя немало бы удивился, знай он все подробности, ибо Роза была из тех детей, которые склонны наблюдать и осмыслять, а потом они внезапно поражают своих друзей исключительно мудрым или необыкновенным замечанием.

– Я совершенно согласен с этими дамами и буду рад по мере сил помочь тебе принять верное решение, – произнес доктор серьезным тоном. – А к чему ты испытываешь склонность? Мне кажется, при выборе нужно учитывать природный вкус и дарование.

– Никаких особых дарований у меня нет, да и вкуса тоже, именно поэтому, дядя, я и не могу определиться. Вот я и решила: лучше выбрать какое-нибудь полезное дело, его и освоить, потому что я же не ради удовольствия, а в рамках своего образования, а еще на случай, если вдруг обеднею, – ответила Роза с таким видом, будто не возражала бы против кратковременной бедности – только бы применить на деле свои полезные навыки.

– Ну вот что: есть одно отличное, полезное и очень женское дело, которому должна выучиться каждая девочка, потому что эти умения нужны и богатым, и бедным, а еще именно от него зависит благосостояние семьи. В наши дни этим ценным талантом принято пренебрегать, его считают старомодным, но мне это представляется печальной ошибкой, и я не собираюсь ее допускать при воспитании моей девочки. Это дело должна освоить каждая, и я знаю одну очень искусную даму, которая поможет тебе в учебе, да так, что будет и интересно, и толково.

– Что это за дело? – тут же спросила Роза, очень довольная, что дядя откликнулся на ее просьбу с таким участием и сердечностью.

– Ведение домашнего хозяйства! – ответил дядя Алек.

– Но разве это ремесло? – спросила Роза, и личико у нее вытянулось, потому что она-то грезила о всяких смутных, но великолепных вещах.

– Да, это очень полезное и совершенно изумительное искусство, которым должна владеть всякая женщина. Может, оно не столь романтично, как пение, живопись, писательство и даже преподавание, но именно оно обеспечивает счастье и уют других, а еще дом – это лучшее место на земле. Да, можешь распахивать глаза, сколько тебе вздумается, но скажу тебе честно: мне приятнее будет видеть в тебе толковую домохозяйку, чем первую красавицу города. Я не собираюсь препятствовать развитию иных твоих талантов, но это ремесло ты обязательно должна освоить, и очень надеюсь, что ты приступишь к учебе незамедлительно, пока у тебя есть здоровье и силы.

– А какую даму ты имеешь в виду? – спросила Роза, на которую пылкая дядина речь произвела сильное впечатление.

– Тетушку Изобилию.

– Разве она искусная? – начала было Роза с сомнением, потому что ей двоюродная бабушка казалась человеком весьма незамысловатым.

– Чрезвычайно искусная, в добром старомодном смысле слова, именно благодаря ей в этом доме всегда, сколько мы себя помним, было опрятно и уютно. Она не отличается элегантностью, но по-настоящему добра, а еще пользуется такой любовью и уважением, что, если когда-то место ее опустеет, все вокруг будут по ней скорбеть. И занять ее место будет некому, потому что простые домашние добродетели нашей дорогой тетушки нынче вышли из моды – о чем я уже сказал, – а ничто из новинок не в состоянии их заместить, по крайней мере в моих глазах.

– Как бы мне хотелось, чтобы и про меня думали так же. А она научит меня тому, что знает, я смогу достичь тех же высот? – спросила Роза, почувствовал легкие угрызения совести за то, что раньше считала бабушку Биби человеком совершенно обыкновенным.

– Да, главное – относись без пренебрежения к ее незамысловатым урокам. И нашей милой старушке будет очень приятно и отрадно сознавать, что кто-то готов у нее учиться, ибо сама она думает, что ее время уже прошло. Попроси научить тебя тому, что она так хорошо умеет: исполнять обязанности искусной, экономной, неунывающей домохозяйки, создательницы и хранительницы счастливого домашнего очага – и ты постепенно поймешь, какой это бесценный урок.

– Обязательно, дядя. Но с чего мне начать?

– Я с тетушкой поговорю, а она уладит дела с Дебби, потому что одна из первейших вещей – научиться готовить.

– Безусловно! И тут я совершенно не против, мне нравится возиться на кухне, и раньше, дома, я не раз пыталась; вот только учить меня было некому, и я разве что пачкала передники. Печь пироги очень весело, вот только Дебби такая злюка – она меня и в кухню-то ни за что не пустит.

– Тогда будем готовить в гостиной. Но я думаю, что тетя Биби ее уговорит, так что об этом не переживай. Вот только учти: по мне, важнее научиться печь хлеб, чем самые изысканные пироги. И когда ты принесешь мне безупречный, полезный для здоровья каравай твоей, и только твоей, работы, я обрадуюсь сильнее, чем если ты вышьешь мне домашние туфли по самой последней моде. Не хочу тебя подкупать, но наградой тебе станет самый сердечный мой поцелуй, а еще я обещаю съесть весь каравай до последней крошки.

– Договорились! Договорились! Пойдем, поговори с тетей, я хочу начать прямо сейчас! – воскликнула Роза и, пританцовывая, устремилась в гостиную, где мисс Биби сидела в одиноком умиротворении и вязала, готовая при этом устремиться на помощь в любую часть дома при первом же призыве.

Словами не описать, с каким удивлением и удовлетворением отреагировала она на просьбу обучить девочку приемам ведения хозяйства, которые составляли единственное ее жизненное достижение, не передать, с какой энергией приступила она к выполнению этой приятной задачи. Дебби и рта не решалась раскрыть, ибо мисс Биби была единственной, кому она повиновалась, Фиби же не скрывала своей радости, потому что эти занятия сильнее прежнего сблизили ее с Розой и, в глазах славной девочки, озарили кухню лучами новой славы.

Говоря откровенно, пожилые бабушки частенько сетовали на то, что маловато общаются с двоюродной внучкой, уже давно успевшей завоевать их искреннюю любовь и ставшей солнечным лучиком в их доме. Они часто толковали на эту тему, но всегда сходились в одном: отвечает за девочку Алек, он имеет право на львиную долю ее любви и времени, а им следует довольствоваться теми утешительными крохами, которые им достаются.

Доктор Алек уже некоторое время назад разгадал их секрет и, упрекнув себя за эгоизм и слепоту, попытался придумать, как можно поправить положение, никому не причинив вреда, – и вот новая причуда Розы стала прекрасным ответом на вопрос, как несколько отлучить ее от себя. Он и сам не подозревал, как сильно к ней привязан, пока не препоручил ее новой наставнице, и частенько, не удержавшись, заглядывал в дверь посмотреть, как у нее продвигаются дела, украдкой подглядывал, как она месит тесто или внимательно выслушивает содержательную лекцию бабушки Биби. Несколько раз его застукали и немедленно выдворили за дверь под дулом скалки; впрочем, если дело шло необычайно гладко и настроение у хозяюшек было посговорчивее, доктора выманивали в другие части дома имбирным печеньем, маринованным огурчиком или пирожком, недостаточно симметричным, чтобы отвечать всем строгим требованиям.

Разумеется, дядя Алек добросовестно присутствовал за обильными трапезами и старался есть побольше; изысканные яства теперь подавали на стол каждый день. Причем особенно вкусной еда ему казалась в тех случаях, когда в ответ на его искреннюю похвалу Роза заливалась краской девичьей гордости и скромно сообщала:

– Я это сама приготовила, дядя, и очень рада, что тебе нравится.

Надо сказать, что идеальный каравай появился на столе далеко не сразу, ибо искусству выпечки хлеба в одночасье не выучишься, а бабушка Биби оказалась дотошным учителем: сперва Роза освоилась с дрожжами, потом прошла через несколько стадий пирогов и печенья и наконец увенчала свою карьеру «безупречным, полезным для здоровья караваем». Его вынесла к столу за ужином, на серебряном блюде, сияющая от гордости Фиби, которая, не удержавшись, прошептала, ставя его перед дядей Алеком:

– Правда ведь, чудо, сэр?

– Изумительный каравай! И что, моя девочка сама его испекла? – спросил дядюшка, рассматривая ароматное округлое чудо с неподдельным интересом и удовольствием.

– Полностью, ни у кого ни совета, ни помощи не просила, – ответила тетя Изобилия, складывая руки на груди с видом полнейшего удовлетворения, ибо ученица ни в чем ее не посрамила.

– Я столько раз все путала и портила, что уж решила, что никогда сама не справлюсь. Один, совершенно безупречный, сгорел, потому что я о нем забыла, а Дебби мне не напомнила. Рядом была, все чуяла, но ничего не предприняла – сказала, что если уж я взялась печь хлеб, то отвлекаться негоже. Сурово, правда? Могла бы хоть позвать меня, – сказала Роза, вспоминая со вздохом этот мучительный эпизод.

– Она сочла, что ты должна учиться на горьком опыте, как Розамунда в той истории с алым кувшинчиком[26].

– Я всегда считала, что мама Розамунды поступила очень нехорошо, когда ничего ей не сказала; и показала себя уж полной злюкой, когда Розамунда попросила чашечку, чтобы вылить оттуда алую жидкость, а она ей в ответ, с такой надменностью: «Я не обещала дать тебе чашку, однако дам, милочка». Фу! Мне всегда хотелось тряхнуть эту грымзу за плечи, пусть она и была такой высоконравственной матерью.

– Да ну ее совсем, лучше расскажи мне про каравай, – попросил дядя Алек, которого немало позабавила эта вспышка негодования.

– Да нечего говорить, дядя, кроме разве того, что я очень старалась, как следует сосредоточилась и, пока он пекся, сидела рядом – сама едва не спеклась. На этот раз все получилось как надо, он оказался ровный, круглый, с хрустящей корочкой – ну, сам видишь. А теперь попробуй и скажи, так ли он хорош на вкус, как и на вид.

– А его обязательно резать? Может, лучше положить под стеклянный колпак и поставить в столовой среди всех этих восковых цветов и памятных безделушек?

– Скажешь тоже, дядя! Он заплесневеет и испортится. А потом, над нами будут смеяться, вышучивать мои старомодные достижения. Нет, ты обещал его съесть, вот и ешь; не весь сразу, конечно, но побыстрее – тогда я тебе новый испеку.

Дядя Алек торжественно отрезал себе горбушку и столь же торжественно съел; потом вытер губы и, откинув Розе волосы, торжественно поцеловал ее в лобик и от всей души произнес:

– Душа моя, хлеб великолепный, и ты – гордость твоей учительницы. Когда мы с тобой откроем нашу образцовую школу и назначим награду за лучший каравай, она точно достанется тебе.

– Да я ее уже получила и очень этим довольна, – сказала Роза, возвращаясь на свое место и пряча правую руку, на которой горел ожог.

Доктор Алек все заметил, догадался о его происхождении и после ужина настоял на том, чтобы смягчить боль, в которой племянница отказывалась признаваться.

– Тетушка Клара говорит, что я себе руки испорчу, но мне все равно, потому что нам так хорошо с бабушкой Биби, и ей, похоже, это нравится не меньше, чем мне. Меня смущает только одна вещь, дядя, и я хотела с тобой об этом поговорить, – начала Роза, когда в сумерках они вдвоем прогуливались по большому залу; забинтованная рука уютно устроилась на локте доктора Алека.

– Как, очередные признания? Говори, душа моя, они меня очень радуют.

– Видишь ли, мне кажется, что бабушка Мира тоже хотела бы что-то для меня сделать, и я придумала одну вещь. Как ты знаешь, бегать по дому, как бабушка Биби, она не может, а мы сейчас целыми днями заняты, и ей, боюсь, немножко скучно. Я бы хотела брать у нее уроки шитья. У нее так хорошо получается, а это полезная вещь, я же должна стать хорошей швеей, а не только хорошей хозяйкой, правда?

– Какое же доброе у тебя сердечко! Я как раз об этом думал на днях, когда тетя Мира сказала, что очень редко видит тебя в последнее время, потому что ты занята; я хотел с тобой об этом поговорить, а потом подумал, что у тебя и так забот полон рот. Милой тетушке будет очень приятно, если ты освоишь всякое тонкое рукоделие, особенно обметывание петель, – на мой взгляд, с этим вы, дамы, не всегда справляетесь должным образом; по крайней мере, такие до меня доходили слухи. Так что займись-ка петельками, и если тебе нужно практиковаться, можешь наделать их по всей моей одежде. Я все пущу в дело.

Роза рассмеялась в ответ на столь смелое предложение, однако дала обещание освоить это важное искусство, хотя и вынуждена была признать, что в штопке довольно слаба. После этого дядя Алек выдал ей солидный запас носков разной степени дряхлости, а также несколько пар совершенно новых, чтобы она подшила к ним пятки в качестве незамысловатого начала.

После этого они пошли подобающим образом попросить бабушку Миру об одолжении, та пришла в полный восторг и страшно обрадовалась, что они будут рукодельничать вместе: она пополнила запас иголок и собрала своей ученице премиленькую штопальную корзинку.

Целыми днями Роза была очень занята и очень счастлива: по утрам она занималась хозяйством с бабушкой Биби: инспектировала кладовые и бельевые, готовила соленья и маринады, проверяла, все ли в порядке в подвале и на чердаке, училась, в добром старомодном стиле, держать в порядке все домашнее хозяйство.

А днем, после прогулки пешком или в экипаже, она сидела рядом с бабушкой Мирой и орудовала иголкой, а бабушка Биби, у которой начали сдавать глаза, вязала и оживленно болтала, рассказывая интересные истории из старинной жизни, в результате все трое заливались смехом или слезами, ибо проворные иголки вышивали яркие узоры на жизненной канве мастериц, пусть на первый взгляд они всего лишь подрубали платки или чинили чулки.

Отрадно было смотреть на розовощекую девочку, которая сидела между двумя пожилыми дамами, внимательно выслушивая их наставления и расцвечивая уроки оживленной болтовней и беззаботным смехом. Доктора Алека и в кухню-то тянуло, когда там трудилась Роза, а уж комната швей оказалась совершенно неодолимым искушением, однако вел он себя так галантно, что ни у кого не хватало духу его изгонять, особенно если он брался читать вслух или сматывать пряжу.

– Вот, смотри! Я сшила тебе несколько новых ночных сорочек с четырьмя петельками в каждой. Проверь, хорошо ли, – попросила Роза через несколько недель после начала новой учебы.

– Ровно – не придерешься, и на обоих концах поперечные стежки, чтобы я не порвал петлю, когда буду расстегивать пуговицу. Отличная работа, мадам, я глубоко вам признателен; собственно, так сильно, что пуговицы пришью сам – не хочу, чтобы ты еще больше исколола уставшие пальчики.

– Сам пришьешь? – воскликнула Роза, широко открыв глаза от удивления.

– Погоди, сейчас принесу нитки-иголки, а там ты увидишь, на что я способен.

– Он правда умеет? – обратилась Роза к бабушке Биби, когда дядя Алек с шутливо-серьезным видом зашагал прочь.

– Да, я его научила много лет назад, еще до того, как он ушел в море; ну а с тех пор ему ведь во многом пришлось самому себя обслуживать, вот он и не разучился.

Сразу стало ясно, что не разучился: дядя Алек вернулся со смешным мешочком, из которого достал наперсток и, вставив нитку в иголку, так ловко пришил пуговицы на место, что Роза не смогла сдержать восторг.

– Есть ли на свете хоть что-то, чего ты не умеешь? – поинтересовалась она с благоговением.

– Парочку вещей я пока еще не освоил, – ответил дядя Алек, смеясь уголками глаз; одновременно он мастеровито вощил нитку.

– И что это за вещи?

– Хлеб и петельки для пуговиц, мадам.

Глава семнадцатая

Выгодные сделки

В то воскресенье шел дождь, и четверо мальчишек пытались спокойненько посидеть в «бибитеке» – так Джейми называл комнату в доме у тети Джесси, предназначенную для книг и мальчиков. Уилл и Джорди растянулись на диване, с головой уйдя в приключения бездельников и оборванцев, которые нынче в такой моде. Арчи развалился в кресле, зарывшись в кучу газет; Чарли стоял на ковре в любимой позе любого англичанина; оба, к величайшему моему прискорбию, курили сигары.

– Лично мне сдается, что день этот не кончится никогда, – заметил Принц и зевнул так, что едва не развалился на две половины.

– Читай, сын мой, пополняй свои знания, – ответил Арчи, назидательно глянув на него поверх газеты, под которой дремал.

– Не тебе мне проповеди читать, святой отец, лучше надень-ка ботинки, пойдем прогуляемся, а то сидишь тут у очага, как старушка.

– Ну уж нет, прогулки в такую погоду – развлечение не по мне. – Тут Арчи вдруг осекся и поднял руку, потому что снаружи долетел приятный голосок:

– Тетушка, а мальчики в библиотеке?

– Да, милочка, и ждут хоть лучика солнца; беги туда, озари им денек, – отозвалась миссис Джесси.

– Роза! – И Арчи швырнул сигару в камин.

– Ты это чего? – удивился Чарли.

– Джентльмены не курят в присутствии дам.

– Верно. Но я добро разбазаривать не стану. – И Принц ткнул свою сигару в пустую чернильницу, которую использовал вместо пепельницы.

В дверь негромко постучали, ответом стало дружное «Входи!», и появилась Роза, свежая и румяная, прямо с холода.

– Если я вам помешала, так и скажите, я уйду, – начала она, с приличествующей нерешительностью застыв на пороге, потому что выражение лиц старших кузенов показалось ей любопытным.

– Разве ты можешь нам помешать, кузина? – воскликнули курильщики, а читатели оторвались от историй про героев пивных и сточных канав, чтобы любезно кивнуть гостье.

Роза нагнулась к огню, желая согреть руки, и увидела, что из углей торчит кончик сигары Арчи, она вовсю дымит и противно воняет.

– Ах вы, негодники, как можно! Да еще и сегодня! – воскликнула она с упреком.

– А что такого? – понаведался Арчи.

– Да вы это не хуже меня знаете: маме вашей это не по душе, а еще это дурная привычка, трата денег и вред для здоровья.

– Чушь какая! Мужчины все курят, даже дядя Алек, которого ты считаешь идеалом, – с обычной своей насмешливостью начал было Чарли.

– А вот и не курит! Он бросил, и ты прекрасно знаешь почему! – запальчиво перебила его Роза.

– Да, если подумать, я с самого его приезда не видел эту его пенковую трубку. Он что, ради нас бросил? – поинтересовался Арчи.

– Да. – И Роза пересказала ему разговор на морском берегу во время похода.

На Арчи это явно произвело впечатление, и он откликнулся, как подобает мужчине:

– Нельзя, чтобы его усилия пропали втуне, – по крайней мере, я так считаю. А курить мне, вообще-то, не нравится, так что я брошу запросто, даю тебе такое обещание. Я и курю-то от случая к случаю, ради развлечения.

– А ты? – И Роза посмотрела на элегантного Принца, который сейчас выглядел особенно элегантно, потому что в очередной раз затянулся – только ради того, чтобы ее помучить.

Чарли курить нравилось не больше, чем Арчи, но сдаваться сразу он не хотел, поэтому качнул головой, выпустил большое облако дыма и назидательно произнес:

– Вы, женщины, вечно требуете, чтобы мы отказывались от маленьких радостей жизни только потому, что вам они не по душе. А допустим, мы к тебе с тем же пристанем, а?

– Если я делаю что-то глупое или вредное, я буду вам только благодарна за то, что вы мне на это укажете, и попытаюсь исправиться, – произнесла Роза от всей души.

– Ну вот и поглядим, всерьез ты это или нет. Если я брошу курить, чтобы доставить тебе удовольствие, придется тебе сделать что-нибудь, чтобы доставить удовольствие мне, – заявил Принц, увидев удобную возможность возобладать над слабым без особого для себя ущерба.

– Я согласна, если речь идет о чем-то таком же глупом, как и сигары.

– Даже глупее.

– Тогда обещаю; ну, о чем ты? – И Роза, трепеща от волнения, стала ждать, какой из любимых привычек или вещичек ей предстоит лишиться.

– Тогда сними сережки. – И Чарли коварно рассмеялся, твердо уверенный в том, что на эту сделку она не пойдет никогда.

Роза вскрикнула и прижала ладошки к ушам, украшенным золотыми колечками.

– Ох, Чарли, а что-нибудь другое не подойдет? Я столько снесла насмешек и боли, что теперь мне очень хочется порадоваться – ведь я уже могу носить сережки спокойно.

– Ну, носи на здоровье, а я буду спокойно курить, – ответил вредный мальчишка.

– А больше тебя ничего не устроит? – (Умоляющим тоном.)

– Ничего. – (Сурово.)

Роза минутку постояла молча, вспоминая слова тетушки Джесси: «Твое влияние на мальчиков сильнее, чем ты сама думаешь; употреби его во благо, и я буду признательна тебе по гроб жизни». Вот появилась возможность сделать добро, отказавшись от мелкой прихоти. Роза понимала, как нужно поступить, но решение далось ей тяжело, и она уточнила с тоской в голосе:

– То есть мне никогда их больше не носить, Чарли?

– Никогда, если не хочешь, чтобы я закурил.

– Значит, не буду.

– Ладно, договорились.

Он думать не думал, что она сдержит слово, и страшно удивился, когда она быстрым движением вынула из ушей свои любимые сережки и протянула ему, проговорив так, что его смуглые щеки залились краской, столько мягкости и доброжелательности было в ее тоне:

– Двоюродные братья мне важнее сережек, так что я даю слово и обязательно его сдержу.

– Принц, как тебе не стыдно! Да пусть она носит свои дурацкие безделушки, не торгуйся ты, ведь знаешь, что она права! – воскликнул Арчи, выныривая из-под газетного спуда одним возмущенным прыжком.

Но Роза уже бесповоротно решила доказать тетушке Джесси, что может использовать свое влияние на кузенов во благо, и твердо произнесла:

– Сделка справедливая, и я не отступлюсь, мне важно, чтобы вы сознавали серьезность моих намерений. Вот, держите, и прикрепите по одной к цепочкам своих часов, на память. А я уж точно сдержу слово, потому что скоро не смогу носить сережки, даже если захочу.

И с этими словами Роза протянула кузенам по сережке, а мальчики, видя ее неколебимость, молча повиновались. После того как они закрепили ее дары на цепочках, Роза протянула обоим руку, и они пылко ее пожали, одновременно и довольные, и пристыженные тем, какую роль сыграли в этом соглашении.

Тут вошли доктор Алек и миссис Джесси.

– Что тут такое? Воскресные пляски на троих? – воскликнул дядя Алек, с изумлением уставившись на трио.

– Нет, сэр, мы учреждаем Антитабачную лигу. Присоединитесь? – спросил Чарли.

Роза подбежала к тетушке, а Арчи спрятал обе сигары за поленом в камине.

Старшие порадовались, когда им объяснили, что к чему, Розу искренне поблагодарили, после чего она почувствовала себя так, будто сослужила великую службу родной стране – ведь из мальчика, выросшего без вредных привычек, обязательно получится достойный гражданин.

– Хорошо бы Роза заключила сделку еще и с Уиллом и Джорди: мне кажется, для маленьких мальчиков эти книжки так же вредны, как сигары для больших, – заметила миссис Джесси, присаживаясь на диван между двумя читателями, которые воспитанно поджали ноги, освобождая ей место.

– А мне казалось, эти книжки сейчас в большой моде, – откликнулся дядя Алек, устраиваясь вместе с Розой в просторном кресле.

– Так и курение в моде, но вреда от них немало. Убеждена, что эти популярные романы пишутся с наилучшими побуждениями, вот только результат противоположный, потому что девиз у героев такой: «Ловчи – и станешь богатым», а по-хорошему должно бы быть: «Будь честным – и станешь счастливым». И это не поспешное суждение, Алек, я сама прочитала их с десяток: там много такого, что мальчикам покажется привлекательным, но много и вредоносного, причем то же самое я слышала и от других родителей.

– Ну зачем ты, мама! Они обалдеть какие прекрасные! Умереть не встать! – воскликнул Уилл.

– Книжки – блеск, и я не вижу в них никакого вреда, – присоединился к нему Джорди.

– Пример вреда вы только что продемонстрировали, я имею в виду сленг, – тут же ответила их мама.

– Ну а куда без этого? Вот радость-то была бы читать, если бы герои говорили, как все! – возмутился Уилл.

– Чистильщик сапог грамматике не учился, а газетчик иногда употребляет плохие слова, иначе будет не по правде, – пояснил Джорди; оба мальчика, похоже, готовы были стоять горой за своих любимцев.

– Но мои сыновья не газетчики и не чистильщики сапог, и я не хочу слышать от них «обалдеть» и «умереть не встать». Более того, я не вижу никакой пользы в том, чтобы писать книги про таких людей – по крайней мере, в подобном ключе. Вряд ли эти книжки сделают уличных мальчишек воспитаннее, даже если они их и прочитают, а что до мальчиков более высокого положения, им такое чтение тоже не на пользу: им не обязательно знать во всех подробностях, что происходит в полицейских участках, притонах контрабандистов, игорных домах, салунах и других злачных местах.

– Мам, но там есть совершенно первоклассные мальчики! Они учатся, становятся матросами, путешествуют по всему свету – и все это так весело!

– Я про это слышала, Джорди, и хотя такие книги вызывают у меня меньше нареканий, я не в восторге от этих оптических искажений, как я это называю. Вот скажите сами, друзья мои: часто ли случается мальчикам пятнадцати-восемнадцати лет командовать кораблями, побеждать пиратов, обводить вокруг пальца контрабандистов и покрывать себя славой – так, что адмирал Фаррагут[27] приглашает их к себе на ужин и говорит: «Благородный юноша, вы – гордость своей страны!» Или, например, герой служит в армии, и от его приключений на волосок от смерти любой бы поседел на протяжении первого же тома, а он под конец еще и отправляется в Вашингтон, потому что президент или главнокомандующий решил осыпать его с ног до головы почестями и наградами. И даже если герой – всего лишь обычный честный мальчик, пытающийся заработать себе на хлеб, ему не дают это сделать нормальным способом – упорным трудом и долгими годами терпения; его вдруг усыновляет миллионер, которому он вернул потерянную записную книжку, или в самый подходящий момент из-за моря вдруг является богатый дядя; а еще этому удивительному юнцу случается заработать пару долларов, после чего он начинает спекулировать орехами или галстуками и богатеет так стремительно, что Синдбад в его долине алмазов рядом с ним выглядит просто нищим. Или не так, мальчики?

– Ну, согласен, героям этих книг здорово везет, потому что они очень смекалистые, – ответил Уилл, разглядывая иллюстрацию на целый разворот: стоя у барной стойки, мелкий, но добродетельный юноша повергал на землю подвыпившего гиганта – под картинкой виднелась элегантная надпись: «Бесстрашный Билл врезал Сэму Слабаку по кумполу».

– В результате у мальчиков складываются совершенно превратные представления о жизни и зарабатывании денег; в этих книгах полно зла и пошлости, про которые детям знать совершенно не обязательно, в них героем предстает тот, кто способен разбогатеть, жениться на аристократке и покрыть себя мирской славой, но все эти романы не стоят затраченного на них времени. А ведь, казалось бы, можно писать истории с занимательным и правдоподобным сюжетом, на хорошем английском языке, с внятным нравственным посылом, да и чтобы персонажей можно было полюбить, несмотря на все их недостатки. Мне, право же, мучительно видеть, как такие вот юнцы толпами устремляются в библиотеки, чтобы читать подобную чепуху: книги слабые и даже вредоносные, представляющие собой совершенно неподходящую пищу для юных умов, которые упиваются ими за отсутствием чего-то более пригодного. Ну ладно! Все, что я хотела, я сказала; а теперь послушаем, что на это ответите вы, джентльмены. – И тетушка Джесси умолкла, прелестно зардевшись, – ее переполняла материнская тревога за сыновей.

– Вот Том Браун[28] маме нравится, и мне тоже – хорошо бы мистер Хьюз написал еще одну историю ничем не хуже, – заметил Арчи.

– В книгах про Тома Брауна вы ничего такого не увидите, а этот хлам есть даже в библиотеках воскресных школ. – И миссис Джесси зачитала из книги, которую только что взяла у Уилла: – «И там мы видали зуб Иоанна Крестителя. Бен сказал, что своими глазами видел, что к нему прилипают дикий мед и кузнечики. Сам я не видел. Похоже, Иоанн взял щепку от истинного креста себе вместо зубочистки».

– Ну, мам, это совсем глупый мальчишка говорит, да и вообще, мы пропускаем те места, где они рассказывают, что видели в разных странах! – воскликнул Уилл.

– Сдается мне, что эти описания, целиком взятые из путеводителей, – единственные стоящие части этих книг. А все остальное – проделки всяких дурных мальчиков, но именно ради них вы, боюсь, эти книги и читаете, – ответила ему мама, отбрасывая волосы с честного личика, на котором от ее упреков появилось искренне виноватое выражение.

– А еще, мама, полезно то, где рассказывается про суда, потому что мы учимся ими управлять, – пригодится, когда мы станем моряками, – вставил свое слово Джорди.

– Вот как? Тогда объясните мне суть этого маневра. – И миссис Джесси зачитала с еще одной страницы следующий занимательный пассаж: – «Ветер дует на юго-юго-запад, возьмем на четыре румба ближе к ветру, но все равно будем идти шестью полными румбами. А как пойдем бейдевинд, спустим фок и грот и ослабим наветренные брасы».

– Ну, я бы объяснил, если бы тут не было дяди. Он так хорошо в этом разбирается, что станет надо мной смеяться, – начал было Джорди, явно озадаченный маминой просьбой.

– Ага, да ты прекрасно знаешь, что ничего у тебя не получится, чего притворяться-то? Мы половину морского языка не понимаем, мам, – да и вообще я думаю, тут все не так написано! – воскликнул Уилл, внезапно переметнувшись на сторону противника, к величайшему возмущению Джорди.

– Вот еще бы мальчики со мной не разговаривали так, будто я какой-то корабль, – вставила Роза, вспомнив свою обиду. – Когда мы сегодня шли утром из церкви, на меня налетел порыв ветра, и Уилл как крикнет на всю улицу: «Бери фок на гитовы и крепи бом-кливер, а то снасти снесет!»

Услышав, каким жалобным голосом Роза повторяет эти слова, мальчишки подняли дружный крик, а Уилл без особого успеха попытался объяснить, что просто предлагал кузине потуже затянуть кушак плаща и подвязать перья на шляпе от порывов ветра.

– Говоря по-честному, если уж вы хотите употреблять какой-нибудь жаргон, «морской язык», как это называет Уилл, устраивает меня больше любого другого. Когда сыновья мои говорят: «Крепи бом-кливер», для меня это не так мучительно, как «чертовски здорово», а «трави канат» намного лучше, чем «потроши карманы». Я когда-то ввела в доме правило: никакого жаргона. Теперь я собираюсь от него отказаться в силу его невыполнимости. При этом глупых книг я не потерплю, так что, Арчи, пожалуйста, отправь эту парочку в огонь вслед за твоими сигарами.

Мисс Джесси крепко ухватила обоих малышей руками за шею – после чего им оставалось только отчаянно корчиться.

– Да-да, в камин, и подальше, – продолжала она решительно. – Ну, морские волки (нравится вам морской жаргон – вот и получите), а теперь дайте слово месяц не читать всякой галиматьи – я же обещаю предложить вам интересные книги.

– Как, мама, вообще ничего? – воскликнул Уилл.

– Ну эти-то хоть можно закончить? – взмолился Джорди.

– Ваши братья выбросили недокуренные сигары; ваши книги должны за ними последовать. Неужели вы позволите «старшим», как вы их называете, вас превзойти – или покажете, что слушаетесь свою мамочку хуже, чем они – Розу?

– Нет, конечно! Давай, Джорди! – И Уилл, маленький герой, дал честное слово. Брат его повиновался со вздохом, но про себя решил, что как только месяц истечет, он тут же дочитает историю.

– Нелегкую ты взяла на себя задачу, Джесси, если собираешься снабдить мальчиков, начитавшихся модных романов, стоящей литературой. Это как перейти с ягодных пирожков на хлеб с маслом; зато ты наверняка спасешь их от разлития желчи, – заметил доктор Алек, которого сильно позабавила вся эта затея.

– Помнится, дедушка говорил, что любовь к хорошим книгам – самый надежный оберег, – начал было Арчи, задумчиво обводя взглядом стены прекрасной библиотеки.

– Да, вот только в наше время ни у кого нет времени читать; нужно крутиться, деньги зарабатывать, иначе будешь пустым местом, – тоном видавшего виды человека заметил Чарли.

– Алчность к деньгам – проклятие Америки, люди готовы продать честь и совесть, так что уж и не знаешь, кому можно доверять, есть единственный гений, Агассиc[29], который говорил: «Мне некогда тратить время на то, чтобы богатеть», – грустно заметила миссис Джесси.

– Мама, так ты хочешь, чтобы мы были бедными? – удивленно спросил Арчи.

– Нет, дружок, да вы и не будете, если научитесь работать руками; но меня пугает жажда наживы и связанные с нею искушения. Ах, дети мои! Я трепещу при мысли о том дне, когда вы вылетите из родного гнезда, потому что, если вы потерпите крах, который терпят многие, сердце мое не выдержит. Мне легче будет, если вы погибнете, но при этом про вас можно будет сказать, как про Самнера[30]: «Никто не решился бы его подкупить».

И столь искренними были материнские тревоги миссис Джесси, что голос ее пресекся, она крепче прежнего прижала к себе белокурые головки, как будто боялась отпускать их из тихой гавани в бескрайний океан, где тонет столько маленьких суденышек. Малыши приникли к ней, а Арчи произнес своим твердым невозмутимым голосом:

– Мама, я не могу тебе обещать, что стану Агассисом или Самнером, но я обещаю, что, волей Господа, стану честным человеком.

– Этого мне довольно! – И, крепко сжав руку, которую он ей протянул, миссис Джесси скрепила клятву сына поцелуем, в который вложила всю материнскую веру и надежду.

– Вряд ли из них вырастут плохие люди, ведь она их так любит и ценит, – прошептала Роза, очень тронутая этой сценкой.

– А ты должна помочь ей сделать их теми, кем им стать должно. И ты уже вступила на этот путь, и, когда я вижу твои сережки там, где им быть положено, мне моя девочка кажется прекраснее, чем если бы в ушах у нее блистали самые крупные бриллианты на свете, – ответил доктор Алек, глядя на племянницу с несказанным одобрением.

– Я очень рада, что ты ценишь мой вклад, потому что мне ужасно хочется быть полезной; ведь все ко мне так добры, особенно тетя Джесси.

– Мне кажется, Рози, сегодня ты многое сделала для того, чтобы закрыть свои долги, ибо, когда девочки отказываются от мирского тщеславия, а мальчики – от мелких пороков и все они одновременно пытаются укрепить друг друга в стремлении к добродетели, жизнь идет так, как должна идти. Трудись, душа моя, помоги их матери сделать из сыновей подходящих спутников жизни для какого-нибудь невинного создания вроде тебя самой; я тебя уверяю – мужественности в них от этого только прибудет.

Глава восемнадцатая

Мода и физиология

– Сэр, я вас очень прошу, вмешайтесь, пожалуйста, прямо сейчас, а то поздно будет, потому что я слышала, как мисс Роза говорит, что вам точно не понравится и она ни за что не решится выйти к вам в таком виде.

Фиби выпалила все это, засунув голову в кабинет, где доктор Алек сидел за новой книгой.

– А, так они на нее насели? – спросил он, тут же подняв глаза и встряхнувшись, как будто перед суровой битвой.

– Да, сэр, прямо все хором уговаривают, а мисс Роза, похоже, не знает, как ей быть, потому что оно все такое модное и выглядит очень элегантно. Хотя, как по мне, в старом куда лучше, – объявила Фиби.

– Ты у нас девочка разумная. Пойду-ка я вызволять Рози, а ты мне поспособствуй. У нее в комнате все готово? Ты поняла, что к чему?

– Ох уж, да, сэр, но они прямо такая умора! Мисс Роза наверняка решит, что это шутка. – И Фиби рассмеялась, будто от щекотки.

– Что она решит, не так важно, главное, чтобы послушалась. Скажи, что это нужно сделать ради меня, тогда она поймет, какая это замечательная шутка. Нам, конечно, придется нелегко, но мы обязательно одержим победу, – провозгласил доктор и двинулся наверх с книгой в руке; на лице у него играла загадочная улыбка.

В швейной стоял такой гвалт, что его стука никто не услышал, поэтому он просто распахнул дверь, вошел и принялся наблюдать. Бабушка Изобилия, тетя Клара и тетя Джесси сосредоточенно рассматривали Розу, а та медленно кружилась между ними и высоким зеркалом, облаченная в зимний наряд по самой последней моде.

«Ну и ну! Даже хуже, чем я думал», – беззвучно простонал доктор, потому что, на его непросвещенный взгляд, девочка сильно напоминала птичью тушку со связанными ножками и крылышками, а в ее дивном новом наряде он не видел ни элегантности, ни красоты, ни тем более удобства.

Костюм был пошит из синей ткани двух разных оттенков: чередование светлого и темного вызывало рябь в глазах. Верхняя юбка была так присобрана, что в костюме можно было разве что семенить, а нижнюю украшало столько складочек и рюшечек, что она нелепо «вихлялась» – другим словом не описать – взад-вперед. Сзади на талии громоздились пышные сборки, увенчанные колоссальным бантом. Жакетик из того же материала был обильно присборен на спине, а спереди не сходился, зато из-под него торчали волны кружева и медальон. Довершали картину многочисленные оборочки, ленточки, складочки, отвороты – голова шла кругом при мысли, сколько усилий потрачено зря, ибо не было здесь ни единой изящной линии, а красота материи терялась в избытке декора.

Высокая бархатная шляпа – переднее поле залихватски подвернуто вверх, сверху букетик роз и огромное перо – была сдвинута набок, Розины кудри собрали в узел на затылке – в результате она стала похожа на молодого щеголя, а не на скромную девочку. Роза подалась вперед, пытаясь устоять на высоких каблуках, ладошки затиснула в крошечную муфту, а последний абсурдный штрих ее облику придавала густая вуаль, так плотно прилегавшая к лицу, что у девочки загнулись ресницы.

– Вот теперь она похожа на всех других девочек, и мне это очень нравится, – удовлетворенно заметила миссис Клара.

– Да, она похожа на модную молодую барышню, но мне все-таки не хватает моей Рози: в мои времена дети одевались, как дети, – ответила бабушка Биби, понуро разглядывая внучку сквозь очки, – ей трудно было себе представить, что стоящее перед ней создание когда-то сидело у нее на коленях, бегало по ее мелким поручениям, наполняло дом особым детским весельем.

– С ваших времен, тетушка, в мире многое поменялось, а к новому сразу не привыкнешь. А вот тебе, Джесси, наверняка этот костюм нравится больше, чем те нелепые наряды, в которых Роза ходила все лето. Ну, отвечай честно: ведь так? – осведомилась миссис Клара, которой не терпелось, чтобы хоть кто-то похвалил ее рукоделие.

– Ну, дорогая моя, если честно, так, на мой взгляд, просто ужас, – ответила миссис Джесси с прямотой, заставившей Розу испуганно замереть.

– Верно, верно! – раздался мужской голос, и дамы, дружно вздрогнув, поняли, что враг уже совсем рядом.

Роза покраснела до самых полей шляпы, ибо не только выглядела, но и чувствовала себя совершенно по-дурацки.

Миссис Клара поспешила пояснить:

– Твоего одобрения никто и не ждал, Алек, но не тебе, как я считаю, судить, как пристало одеваться элегантной юной барышне. Именно по этой причине я и сшила Розе этот миленький костюмчик для прогулок. Но если ты против, она не обязана его носить, ибо я помню: мы обещали тебе на год полную свободу в обращении с несчастным ребенком.

– Костюм для прогулок? – смиренно переспросил доктор Алек. – Надо же, никогда бы не подумал, что он подходит для зимней погоды и стремительных движений. Пройдись-ка, Рози, дай мне оценить удобство и красоту.

Рози сделала было несколько привычных ей машистых шагов, но запуталась в нижней юбке, поняла, что верхняя слишком узка для нормальной ходьбы, а на таких каблуках держать прямую осанку решительно невозможно.

– Я просто пока не привыкла, – пояснила она досадливо, пнула ногой шлейф, развернулась и заковыляла обратно.

– А если, допустим, за тобой погонится бешеная собака или беглая лошадь – сможешь ли ты отскочить в сторону и не грохнуться? – поинтересовался доктор, рассматривая ее щегольскую шляпку, – глаза его блестели.

– Не уверена, но попробую. – И Роза пустилась бегом через комнату. Зацепилась каблуками за ковер, порвала несколько тесемок, шляпа съехала на глаза, а Роза рухнула в кресло и так заразительно захохотала, что к ней присоединились все, кроме тети Клары.

– Что-то мне кажется, Клара, что костюм для прогулок, в котором не погуляешь, и зимний наряд, не прикрывающий горло, голову и лодыжки от холода и сырости, не самая практичная вещь, тем более что он не искупает своей непригодности красотой, – заметил доктор Алек, помогая Розе выпутаться из вуали; потом он негромко добавил: – То, что нужно для глаз. И дня не пройдет, как перед глазами у тебя начнут кружиться пятнышки, и когда эта штука надета, и когда нет, и рано или поздно не избежать лечения у окулиста.

– Не искупает красотой? – возопила миссис Клара. – Господи, как же мужчины слепы! Да это лучший шелк и верблюжья шерсть, настоящие страусиные перья, дорогущая горностаевая муфта. Все подобрано с большим вкусом. Что может лучше подойти для девушки?

– Сейчас я тебе покажу, если Роза будет так любезна сходить к себе в комнату и надеть то, что ее там дожидается, – с неожиданной готовностью ответил доктор Алек.

– Алек, если ты имеешь в виду шаровары, я решительно против. Я этого ждала, но я напрочь отказываюсь приносить миловидную девочку в жертву твоим представлениям о здоровом образе жизни. Скажи сразу, что не шаровары! – И миссис Клара просительно сжала руки.

– Не шаровары.

– Слава тебе господи! – Миссис Клара облегченно вздохнула, явно готовая теперь уж согласиться на что угодно. – Но я все-таки надеялась, что тебе понравится мой костюм; бедняжка Роза столько вынуждена была носить совершенно ужасную одежду, что, боюсь, вкус ее испортился бесповоротно.

– Ты ругаешь меня за то, что я порчу ребенка, а сама делаешь из нее беспомощную клушу! – ответил доктор, указывая на малолетнюю картинку из модного журнала, которая со всех ног улепетывала прочь.

И он, передернув плечами, закрыл дверь. Никто и слова не успел сказать, как взгляд его упал еще на один предмет, при виде которого он нахмурился и с возмущением произнес:

– И после всех наших разговоров ты действительно собиралась искушать мою девочку этой дрянью?

– Нет, я его собиралась убрать – она его носить отказывается, – пробормотала миссис Клара, с виноватой поспешностью пряча подальше маленький корсет. – Я его принесла так, примерить: Роза набрала вес, и если этим не заняться, не будет у нее изящной фигуры, – добавила она с уверенностью и хладнокровием, от которых доктор вскипел сильнее прежнего, ибо речь шла о вещи, его особенно возмущавшей.

– Набрала вес! Да, слава богу, набрала, пусть набирает и дальше, ибо природа куда лучше всяких корсетных дел мастеров знает, как вылепить настоящую женщину, и я не позволю ей мешать. Клара, дорогая, или ты окончательно ума лишилась, что надумала затиснуть растущую девочку в это орудие пытки? – Доктор резким движением выхватил ненавистный корсет из-под диванной подушки и поднял повыше, глядя на него так, будто держал в руке какие-нибудь пыточные щипцы.

– Не говори глупостей, Алек. Никакая это не пытка, в наше время никто уже туго не затягивается, корсеты теперь удобные, разумные. Все их носят: даже младенцам затягивают талию, чтобы укрепить слабую спинку, – начала было миссис Клара, бросаясь на защиту любимого заблуждения большинства женщин.

– Это я знаю, и потом бедняжки на всю жизнь остаются со слабой спинкой – как до них оставались их матери. Спорить бесполезно, я даже и пытаться не стану, но хочу вам объявить окончательно и бесповоротно, что, если я увижу рядом с Розой хоть один корсет, я сожгу его немедленно – можете потом присылать мне счет.

И с этими словами он стал было разворачиваться к камину, но миссис Джесси перехватила его руку и жизнерадостно воскликнула:

– Алек, ради бога, не надо его жечь! Там же китовый ус – знаешь, какая от него будет вонь? Лучше отдай мне. Я прослежу, чтобы от него не было вреда.

– Действительно, китовый ус! Целый плетень из китового уса, да еще и с металлической калиткой. Как будто нам мало наших собственных костей – они удержат нас без всякого труда, если им только позволить, – проворчал доктор, с последним презрительным содроганием вручая сестре яблоко раздора. А потом лицо его вдруг прояснилось, он поднял палец и с улыбкой произнес: – Слышите, как смеются девочки? Стиснутые легкие не способны издавать столь здоровую музыку.

Из комнаты Розы доносились взрывы хохота, и на лицах у всех, до кого долетали эти отголоски счастья, невольно затеплились улыбки.

– И что еще ты учудил, Алек? – добродушно поинтересовалась тетушка Изобилия – она давно уже уверилась в правоте почти всех странных нововведений племянника, ведь результаты их были совершенно неоспоримы.

– Сейчас увидите мое последнее чудачество, мадам, и я очень надеюсь, что вам понравится. Я случайно выяснил, что затеяла Клара, и подготовил к сегодняшнему дню еще один наряд. Я не стану смущать ребенка, пусть сама выбирает, что ей больше нравится, и если только я не заблуждаюсь вконец, она выберет мой вариант. А пока мы ждем ее возвращения, позвольте вам все объяснить – тогда вы лучше оцените конечный результат. Мне в руки попала вот эта книжечка, и меня приятно поразили благоразумие и вкус автора: в ней рассказано о том, как сделать женскую одежду одновременно и красивой, и полезной для здоровья – это отличное сочетание. В ней все рассказано с самых основ – вы это сами поймете, если посмотрите на картинки, – и я считаю, что женщины должны радоваться тому, что кто-то решил облегчить их долю.

С этими словами доктор Алек положил книжечку перед тетушкой Биби, которая послушно надела очки и принялась разглядывать иллюстрации; после долгой паузы она подняла на доктора ошарашенный взгляд и воскликнула:

– Господи, твоя воля, да это какие-то ночные сорочки вроде тех, которые носит Джейми! Неужели ты хочешь, чтобы Роза показывалась в этом на людях? Это же неприлично, я никогда на такое не соглашусь!

– Именно этого я и хочу, и я уверен, что моя рассудительная тетушка со мной согласится, когда поймет, что эти вещички – я назову их так, как их называют индийцы, пижамами, – всего лишь нижнее белье, а сверху Роза может надевать любые милые платьица. Вот эти два фланелевых костюмчика, каждый из цельного куска ткани, к свободной талии прикреплена юбка, предназначены для того, чтобы ребенку было тепло, при этом он не будет обременен поясами, сборками, пряжками, складками на поясе – мышцы останутся на свободе, а им для работы нужно много места. Я не допущу, чтобы у Розы болела спина и чтобы она обзавелась длинным списком недугов, которые вы, милые мои дамы, считаете неизбежными.

– Мне это не кажется пристойным, и я уверена, что Роза будет возмущена, – начала было миссис Клара, но тут же осеклась, потому что в дверях показалась Роза, без тени возмущения на лице.

– Ну, иди сюда, образец гигиенического подхода, дай на тебя посмотреть. – Дядя одобрительно окинул взглядом вошедшую племянницу, у нее же на лице сияло такое радостное озорство, что всем стало ясно: ей тоже по душе дядино чудачество.

– Лично я не вижу в этом ничего особенного. Костюм простой, аккуратный, ткани добротные, и он тебе вполне к лицу – если ты хочешь выглядеть как школьница-младшеклассница; вот только стильности в нем не чувствуется вовсе, и заглядываться на тебя никто не станет, – рассудила миссис Клара, твердо уверенная, что последней репликой подписала костюму смертный приговор.

– Именно этого я и добивался, – заявил несговорчивый доктор, удовлетворенно потирая руки. – В этом костюме Роза похожа на саму себя: скромную девочку, которой ни к чему, чтобы на нее таращились. Впрочем, полагаю, ей перепадет немало одобрительных взглядов от людей, которые предпочитают разумную простоту вычурности и перьям. Повернись, моя Геба[31], освежи мне взор своим видом.

Смотреть, впрочем, было особо не на что: слегка приталенное платьице теплого кофейного оттенка доходило до верхней кромки аккуратных башмачков на низком каблуке. Наряд дополняли котиковое пальто с неброской красной отделкой у ворота, шапочка и перчатки; мягкие кудри были подвязаны лентой того же цвета, но более насыщенного, – в результате Роза напоминала снегиря: теплый зимний вид.

– Тебе нравится, Рози? – спросил доктор, понимая, что, если он хочет преуспеть в своем начинании, ее мнение важнее, чем мнение целого муравейника тетушек.

– Довольно странное ощущение: такая легкость, при этом очень тепло и ничто нигде не мешает, – ответила Роза, подпрыгнув и продемонстрировав изящные гетры, благодаря которым ножки ее оставались столь же подвижными и свободными, как и у мальчиков, лишь скромно прикрытыми женской юбкой.

– Полагаю, в этом ты сможешь бегать от бешеных собак и быстро ходить, не падая при этом носом вниз?

– Еще бы, дядя! Я только завижу собаку – прыг через изгородь, а в холодный день шагать буду вот так.

Впечатлившись дядиной идеей, Роза перепрыгнула через высокую спинку дивана с той же легкостью, с какой прыгали ее кузены, а потом зашагала по длинному залу так, будто ее крепкие башмачки были знаменитыми сапогами-скороходами.

– Ну вот! Сам видишь, к чему идет дело: одел ее под мальчика, она и вести себя будет соответственно. Ненавижу я все эти выдумки разбитных женщин! – воскликнула миссис Клара, когда Роза бегом примчалась обратно.

– Должен заметить, что многие эти разумные изобретения придуманы известной модисткой, которая умеет добиваться «стильности» снаружи и удобства внутри. Миссис Ван Рюшкинс уже сделала заказ мадам Кремень и теперь ходит в похожем наряде. Ван сам мне сказал, когда я осведомился о самочувствии его жены, что она больше не лежит на диване и стала очень подвижной – и это при ее-то слабом здоровье!

– Да что ты говоришь! Дай-ка и мне взглянуть на эту книжку. – И тетя Клара принялась с новообретенным уважением рассматривать новые фасоны, ибо раз уж известная модница миссис Ван Рюшкинс собирается носить эти «ужасы», негоже от нее отставать, несмотря на все предубеждения.

Доктор Алек посмотрел на миссис Джесси, и оба улыбнулись, потому что «мамочка» была заранее посвящена в тайну и теперь от души наслаждалась происходившим.

– Я так и думал, что это решит дело, – добавил, кивнув, доктор.

– А я не стала дожидаться, когда миссис Ван введет новую моду, и впервые в жизни опередила на этой стезе Клару. Мне уже шьют мой «костюм свободы», и недалек тот час, когда вы увидите, как я играю с Розой и мальчиками в пятнашки, – вступила в разговор миссис Джесси, кивнув доктору.

Тем временем тетушка Биби разглядывала Розин наряд – девочка уже сбросила пальто и шляпку и с жаром объясняла, что на ней надето под платьем.

– Вот, смотрите, бабушка, какая дивная алая фланель и цветастая нижняя юбочка, а еще длинные чулки – ах, до чего же они теплые! Мы с Фиби чуть от смеха не умерли, когда я все это надела, но теперь мне так нравится! В платье очень удобно, к нему не надо ни кушака, ни пояса, в нем можно сидеть и не бояться, что сомнешь всякие рюшечки, а это так облегчает жизнь! Мне нравится быть опрятной, а вот как разнаряжусь, только и думаю что о своей одежде, а это такая докука! Ну пожалуйста, скажи, что тебе нравится. Я с самого начала решила, что мне понравится, – хотелось порадовать дядю, потому что ведь никто на свете не знает о здоровье столько же, сколько он, – я бы и в мешок вырядилась, если бы он попросил.

– Этого я, Роза, у тебя просить не буду, я хочу другого: чтобы ты оценила и сравнила оба костюма, а потом выбрала тот, который тебе покажется лучше. А дальше думай своей головкой, – ответил доктор Алек, полностью уверенный в своей победе.

– Дядя, ну разумеется, я выбираю этот. Тот, другой, очень модный и – да, я не стану спорить, что он весьма красив, но он очень тяжелый, в нем я чувствую себя какой-то ходячей куклой. Я от души признательна тетушке за заботу, но, если можно, все-таки стану носить этот.

Роза говорила мягко, но решительно, и когда она взглянула на второй костюм – его принесла Фиби, – в глазах ее мелькнуло сожаление; ведь нет ничего естественнее желания быть похожей на других девочек. Тетя Клара вздохнула; дядя Алек улыбнулся и сердечно произнес:

– Благодарствуй, моя душа; а кроме того, прочитай эту книгу – тогда ты поймешь, почему я у тебя этого прошу. А потом, если хочешь, я преподам тебе еще один урок; ты о нем просила вчера, и мне кажется, этот предмет даже важнее французского и умения вести хозяйство.

– Правда? Какой? – И Роза перехватила на лету книгу, которую миссис Клара отшвырнула, точно какую-то гадость.

Хотя доктору Алеку уже исполнилось сорок лет, он не утратил мальчишеской страсти к поддразниванию и теперь, упиваясь своей победой, не удержался от искушения шокировать миссис Клару самыми ужасными предположениями, а потому ответил полушутя-полусерьезно:

– Урок физиологии, Роза. Не хотела бы ты стать ненадолго студенткой-медичкой? Тогда твой дядя-доктор выступит в роли преподавателя, а ты будешь готова вести его практику, когда он вынужден будет уйти на пенсию. Если согласишься, отыщу завтра свой скелет.

Это для тети Клары оказалось уж слишком, и она торопливо ретировалась в состоянии горестного смятения по поводу нового наряда миссис Ван Рюшкинс и новых ученых занятий Розы.

Глава девятнадцатая

Братец Костяк

Роза приняла дядино предложение – тетя Сара убедилась в этом три дня спустя. Она приехала к тетушкам с ранним визитом, услышала в кабинете голоса, открыла дверь, вскрикнула и тут же ее затворила – вид у нее был перепуганный. Из кабинета незамедлительно вышел сам доктор и поинтересовался, в чем дело.

– И ты еще спрашиваешь! Что это за длинный ящик, прямо как гроб? И эта страхолюдина уставилась на меня, как только я открыла дверь! – откликнулась миссис Сара, указывая на скелет, который болтался на люстре и бодро скалился в лицо всем зрителям.

– У нас работает медицинский колледж, куда принимают всех женщин; так что прошу, мадам, входите и окажите мне честь вступить в число студенток, – пригласил доктор, сопроводив свои слова церемонным поклоном.

– Давайте, тетушка, это так здорово! – воскликнул Розин голосок, а потом между ребрами скелета показалось румяное Розино личико – она улыбалась и очень весело кивала.

– Ты что тут делаешь, дитя? – осведомилась тетя Сара, опускаясь в кресло и начиная озираться.

– Сегодня мы изучаем кости, и мне очень нравится. Представляете, у человека двенадцать ребер, два нижних называются подвижными, потому что не прикреплены к грудине. Вот почему, если крепко затянуть талию, они легко втягиваются внутрь, сдавливают легкие, сердце и эту… сейчас вспомню это трудное словосочетание… полость грудной клетки. – Роза так и сияла от радости, излагая свои новообретенные знания.

– И ты разрешаешь ей трогать эту штуку? Она у нас ребенок нервный – боюсь, ей это не пойдет на пользу, – объявила тетя Сара, глядя, как Роза пересчитывает позвонки и заинтересованно крутит бедренный сустав в суставной ямке.

– Прекрасное наглядное пособие, ей очень нравится, а я намерен научить ее владеть своими нервами, чтобы они не стали ее проклятием, как стали для многих женщин по причине невежества и недомыслия. Превращать эти вещи в загадку или источник ужаса большая ошибка, и я очень надеюсь, что Роза научится понимать и уважать свое тело, чтобы впоследствии не проявлять к нему небрежения, как это делают большинство женщин.

– Ты хочешь сказать, ей это нравится?

– Еще как, тетушка! Тут все так прекрасно, так продуманно – прямо глазам своим не веришь! Вы только представьте себе: в одной паре легких шестьсот миллионов штуковин, которые называются альвеолами, а еще две тысячи пор на квадратный дюйм; сразу становится понятно, сколько нам нужно воздуха и как нужно заботиться о своей коже, чтобы эти крошечные дверцы отворялись и затворялись правильно. А мозг, тетушка! До чего же любопытная штука! Мы до него пока не дошли, но очень хочется, и дядюшка обещал показать мне манекен, который можно разбирать на части. Представляешь, как здорово будет увидеть все органы на своих местах? Жалко, что нельзя показать их работающими – прямо как у нас в теле!

Занятно было смотреть на лицо тети Сары, пока Роза оживленно произносила свою речь, самым дружелюбным образом положив руку скелету на плечо. Каждое сказанное доктором Алеком и Розой слово попадало этой славной даме в самое больное место – она смотрела и слушала, а перед глазами вставал длинный ряд пузырьков и коробочек с пилюлями, явственно упрекая ее за «невежество и недомыслие», каковые превратили ее в нервическую несчастную пожилую женщину, страдающую несварением желудка.

– Ну, даже не знаю, может, Алек, ты и прав, но я не стала бы заходить слишком далеко. Вряд ли женщины нуждаются в большом объеме подобных познаний, да и голова у них к такому не приспособлена. Я бы ни за что не решилась дотронуться до этого страшилища, а от разговоров про «органы» у меня мурашки по коже, – поведала тетя Сара, вздохнув и прижав ладонь к боку.

– А разве не проще стала бы ваша жизнь, когда бы вы знали, тетушка, что печень у вас расположена справа, а не слева? – поинтересовалась Роза с озорным блеском в глазах – она не так давно выяснила, что больная печень тети Сары находится совсем не там, где должна быть.

– Мир катится к закату, дитя, совершенно не важно, где и что у нас болит, рано или поздно все мы покинем эту юдоль и бесследно исчезнем, – оптимистично откликнулась тетя Сара.

– Ну, лично я все-таки предпочту узнать, что именно меня убивает, а пока мир еще не закатился, я хочу порадоваться жизни. Очень хочется, чтобы и вы тоже порадовались, так что приходите поучиться у дяди – я уверена, что вам это пойдет на пользу! – И Роза возобновила подсчет позвонков, причем с таким счастливым выражением на лице, что тете Саре не хватило духу погасить ее пыл очередным упреком.

– Может, и действительно лучше позволить ей делать, что хочется, она ведь у нас ненадолго. Вот только умоляю, Алек, будь с ней осторожнее, не дай ей перетрудиться! – прошептала тетушка, выходя.

– Именно это я и пытаюсь сделать, мадам, только оно мне пока не по плечу, – откликнулся дядя Алек, запирая дверь, ибо славные Розины тетушки иногда ему страшно мешали.

Через полчаса урок снова прервали – явился Мак и возвестил о своем появлении краткой, но изысканной фразой:

– Привет-приветик! Что за новая игра?

Роза все ему разъяснила, Мак удивленно присвистнул, потом обошел скелет по кругу и серьезно отметил:

– Экий у нас Братец Костяк бравый, а вот красавцем его не назовешь.

– Не смейся над ним, он у нас хороший, а ты без мяса будешь таким же уродом, – запальчивым тоном заявила Роза, вступившись за своего нового приятеля.

– Это верно, так что я не стану спешить расставаться со своим мясом. Ты у нас нынче занята, читать мне не будешь? – осведомился Мак: зрение его частично восстановилось, но читать он еще не мог.

– Давай лучше ты поучишься вместе со мной. Дядя нам все объяснит, а ты сможешь смотреть на картинки. Мы сегодня вместо костей займемся глазами, потому что это тебе интереснее, – добавила Роза, не заметив на лице кузена особого энтузиазма по поводу познаний в физиологии.

– Роза, нецелесообразно перескакивать с одного на другое… – начал было доктор Алек, но она торопливо прошептала, кивнув в сторону Мака, который с тоской устремил скрытые очками глаза в сторону запретных книг:

– Он сегодня в дурном настроении, нужно его развеселить; расскажи про глаза – ему это явно понравится. А мною потом займешься, дядя.

– Ну хорошо. Садитесь, пожалуйста, господа студенты. – И доктор звучно постучал пальцем по столу.

– Давай, дружок, устраивайся со мной рядом, тогда нам обоим будет видно картинки, а если головка устанет, можешь прилечь, – заворковала Роза, с присущей ей душевной щедростью открывая свой колледж для родственника и не забыв принять в расчет слабости, свойственные всему роду человеческому.

И вот, сидя бок о бок, они выслушали очень простое объяснение того, как устроен глаз; им оно показалось занимательнее любой сказки, ибо рассказ дополняли замечательные картинки, а чрезвычайно благорасположенный учитель пытался сделать урок как можно интереснее.

– Ух ты! Если бы я знал, как неаккуратно обращаюсь с таким хрупким механизмом, не стал бы читать у камина или подставлять книгу под яркое солнце, – произнес Мак, внимательно вглядываясь в увеличенное глазное яблоко, а потом, отпихнув картинку, он возмущенно добавил: – И почему человека не учат, из чего он состоит, как за этим следить? А ты потом поди разберись со всеми своими бедами! А как машинка испортилась, так и учить поздно: он уже сам все узнал и никому не скажет спасибо.

– Ах, Мак, я постоянно это твержу, только никто не слушает. Вам, молодежи, знания эти просто необходимы, и, по идее, сообщать их вам должны отцы и матери. Только они и сами ничего не знают, вот и бредем мы в потемках, как ты и сказал. Будь у меня сыновья, я бы не пичкал их греческим и латынью, а обучал бы законам здоровья. Математика вещь полезная, но мораль еще полезнее – и как же сильно мне хочется, чтобы это поняли и учителя, и родители.

– Некоторые-то понимают; тетя Джесси беседует со своими сыновьями о важных вещах, вот бы и нам так же! Но мама постоянно занята по хозяйству, папа на работе, на это времени и не остается, а если бы и оставалось, вряд ли бы из разговоров получилось что-то толковое, потому как мы к этому совсем не привыкли.

Тут бедолага Мак был совершенно прав и всего лишь высказал то, чего не хватает очень многим мальчикам и девочкам. Отцы и матери слишком заняты работой и домашним хозяйством, некогда им изучать своих детей, взращивать то прекрасное естественное доверие, которое лучше всего прочего охранит ребенка от бед, ибо в нем – самая надежная родительская сила. Вот юные души и носят в себе свои беды и искусы, пока не случится беда, – тут всех охватывает сожаление, вот только уже поздно. Большое счастье, если мальчик или девочка может, не таясь, делиться с родителями всеми своими тревогами и знает наверняка, что ответом станут сочувствие, помощь и прощение; еще большее счастье, когда родители, черпая из закромов собственного опыта и добродетели, способны наставить и воодушевить тех, за кого несут всю полноту ответственности.

Именно о таком доверии втайне мечтали Роза и Мак и, повинуясь безотказному чутью, обратились к доктору Алеку, поскольку в нашем непостижимом мире часто бывает, что отцовское или материнское сердце стучит именно в груди дядюшки-холостяка или незамужней тетушки; признаться честно, я считаю, что эти достопочтенные создания – бесценный дар природы, великое благо для чужих детей. Причем этим наставникам детское доверие в утешение, а еще на их долю достается крепкая и невинная привязанность, которая в противном случае была бы растрачена втуне.

Доктор Алек был именно таким дядюшкой, и в сердце у него нашлось место для всех племянников, но особенно для сиротки Розы и хворого Мака; и вот когда мальчик высказал, сам того не сознавая, упрек своим родителям, а Роза добавила, вздохнув: «Как же, наверное, замечательно, если у тебя есть мама!», добрый доктор был несказанно тронут, решительно захлопнул книгу и сердечным тоном произнес:

– Ну вот что, дети: вы всегда можете прийти ко мне и поведать обо всех своих невзгодах, а я, с Божьей помощью, помогу вам с ними разобраться. Ведь именно за этим я, как мне представляется, сюда и приехал, так что ваше доверие будет мне величайшей наградой.

– Знаем, дядя, и обязательно придем! – откликнулись они хором, и сердечность их тона согрела ему душу.

– Вот и отлично! Ну что ж, занятия окончены, советую вам проветрить ваши шесть миллионов альвеол, всласть побегав по саду. Мак, приходи снова в любое время, мы подробно тебе объясним, как устроены твои «машинки», как ты их называешь, и позаботимся, чтобы они работали без сбоев.

– Обязательно, сэр, премного вам благодарен.

И студенты-физиологи отправились на прогулку.

Мак действительно пришел – ему было приятно, что он может учиться, несмотря на слабые глаза, – и усвоил множество вещей куда более полезных, чем те, которым его учили в школе.

Разумеется, остальные мальчишки подняли вокруг этой истории страшный шурум-бурум и засмеяли двух студентов до полусмерти. Те, однако, не отступались, и вот случилось одно происшествие, после которого озорники утихомирились раз и навсегда.

Дело было в каникулы; Роза сидела у себя в комнате, ей показалось, что она услышала голоса двоюродных братьев, она выбежала им навстречу, но никого не обнаружила.

«Ну ничего, скоро они заявятся, тут-то и повеселимся вволю», – подумала Роза и, решив, что ошиблась, пошла дожидаться в кабинет. Она присела у стола и принялась разглядывать карту, но тут до ее ушей донесся непонятный звук. Легкое постукивание – она прислушалась и поняла, что доносится оно из длинного ящика, в котором в часы, свободные от профессиональных обязанностей, обитал скелет. Ящик стоял стойком в нише между двумя книжными шкафами в дальнем, довольно темном углу комнаты – там Братец Костяк, как его прозвали мальчишки, никому не мешал.

Роза замерла, глядя в ту сторону и гадая, не попала ли в ящик крыса; и тут крышка ящика медленно открылась, и Роза, вздрогнув всем телом, увидела, как поднимается костяная рука, как костяной палец манит ее к себе. В первый миг она испугалась и с бьющимся сердцем кинулась к дверям кабинета, но в тот самый момент, как ладонь ее легла на ручку двери, до ушей ее долетел приглушенный смешок, после чего она остановилась и покраснела от гнева. Чуть-чуть постояла, собираясь с мыслями, а потом неслышно подошла к ожившему скелету. Вблизи стали видны черные ниточки, привязанные к руке и пальцам, – концы их исчезали в дырках, пробуравленных в задней крышке ящика. Заглянув в темную пустоту, Роза приметила локоть, прикрытый грубой серой тканью, ей прекрасно известной.

Роза в миг поняла суть розыгрыша, страх ее испарился, и, коварно улыбнувшись, она выхватила из кармана ножницы и перерезала ниточки – костяная рука, загремев, резко опустилась. Роза не успела сказать: «Эй, Чарли, не смей трогать мой скелет!», как отовсюду высыпали, с трудом сдерживая смех, мальчишки, и спрятавшемуся озорнику стало ясно, что шутка его провалилась.

– Я ему говорил: не надо, потому что ты можешь перепугаться, – объявил Арчи, вылезая из шкафа.

– А я принес флакон с нюхательными солями, на случай, если ты упадешь в обморок, – добавил Стив, выскакивая из-за кресла.

– Очень обидно, что ты не взвизгнула и не убежала; было бы весело повыть тебе вслед, – посетовали Уилл и Джорди, шаловливым клубком выкатываясь из-под дивана.

– Больно ты стала храбрая, Роза; любая другая девчонка орала бы как резаная, если бы этот дружище погрозил ей пальцем, – укорил двоюродную сестру Чарли, вылезая из своего тесного убежища, весь в пыли и в расстроенных чувствах.

– А я уже привыкла к вашим розыгрышам, поэтому всегда начеку. Вот только не позволю я смеяться над Братцем Костяком. Я знаю, что дядя этого не любит, так что не надо, пожалуйста, – обратилась к ним Роза.

Тут вошел дядя Алек и, сразу же увидев, как изуродовали его ящик, негромко произнес:

– Выслушайте, откуда у меня этот скелет, и я уверен, что после этого вы будете обращаться с ним уважительно.

Мальчики тут же утихомирились, уселись на подвернувшиеся под руку предметы мебели и приготовились слушать.

– Много-много лет назад, когда я работал в лечебнице, туда привезли одного бедолагу, страдавшего редким и крайне мучительным недугом. Надежды на исцеление не было, но мы сделали все, что могли, а он был так за это благодарен, что завещал нам свое тело, чтобы мы смогли постичь тайну его болезни, а потом помочь другим, страдающим тем же. Это действительно помогло, а он проявил такое мужество и терпение, что память о нем сохранилась надолго. Я, по его словам, проявил к нему доброту, вот он и сказал одному из студентов, моих коллег: «Ты дохтуру скажи, чтобы забрал мои кости, больше-то у меня ничего за душой, а как меня эта болесть доконает, так они мне и вовсе ни к чему будут». Так вот они и попали мне в руки, именно поэтому я так бережно их храню, ибо Майк Нолан был человеком бедным и невежественным, но знал, как важно помогать другим и выказывать признательность тем, кто пытается тебе помочь.

Тут дядя Алек умолк, а Арчи закрыл крышку ящика с таким почтением, будто внутри находилась мумия египетского фараона; Уилл и Джорди растроганно переглянулись, а Чарли задумчиво произнес с угольного ящика, на котором сидел:

– Много я слышал про скелеты в шкафу, но вряд ли у кого есть скелет полезнее и интереснее нашего.

Глава двадцатая

Под омелой

Роза взяла с Фиби слово, что рождественским утром та принесет свой чулок в «будуар» – так она называла свою миленькую комнатку: ведь в два раза отраднее шуршать оберточной бумагой, если хотя бы две полуночницы одновременно открывают свои подарки и два счастливых голоса охают и ахают в унисон.

Так что когда в то утро Роза открыла глаза, то сразу увидела свою верную Фиби: та сидела, завернувшись в шаль, на коврике перед пылающим камином, а рядом с нею лежал пока нетронутый чулок.

– Счастливого Рождества! – с радостной улыбкой воскликнула маленькая хозяйка.

– Счастливого Рождества! – отозвалась маленькая служанка, да так сердечно, что слушать ее было одно удовольствие.

– Скорее неси чулок, Фиби, и давай смотреть, что нам подарили! – попросила Роза, усаживаясь среди подушек, нетерпеливая, как маленький ребенок.

И вот на покрывале разложили два длинных, плотно набитых чулка и принялись с азартом рассматривать их содержимое, притом что каждая досконально знала, что находится в чулке у другой.

Что именно – не так важно; было совершенно очевидно, что обе не обманулись в своих ожиданиях, потому что, вновь откинувшись на подушки, Роза произнесла с долгим умиротворенным вздохом:

– Кажется, теперь у меня есть все, чего мне когда-либо хотелось.

А Фиби ответила ей с улыбкой – на коленях у нее лежала целая груда сокровищ:

– У меня с самого рождения не было еще такого прекрасного Рождества! – Потом она прибавила с важным видом: – Нет, пока у вас есть не все, уж я-то знаю, что за дверью вас дожидаются еще два подарка.

– Господи, какая же я богатая! – воскликнула, не скрывая волнения, Роза. – Я когда-то мечтала о хрустальных башмачках, как у Золушки, но таких не бывает, так что теперь я, право же, и не знаю, чего мне еще желать.

Фиби, хлопнув в ладошки, спрыгнула с кровати и побежала к дверям, весело заметив:

– Один подарок тоже вроде как башмачки. Не знаю, что вы скажете про второй, но что по мне, он очень элегантный.

Роза от всей души с ней согласилась, когда в комнате появились коньки и прелестные саночки.

– Их дядя прислал – я знала, что так будет! Вот увидела и вспомнила, что мне очень хотелось кататься на коньках и с горки. Правда, красота? Смотри, они мне точно по ноге! – И, усевшись на новые санки, Роза надела конек на босу ногу, Фиби же стояла рядом и любовалась прелестной картинкой.

– Ну а теперь нужно быстренько одеться, дел сегодня невпроворот, а я хочу все успеть, чтобы перед ужином покататься на санках.

– Ох боженьки, а мне-то положено сейчас пыль вытирать в гостиной! – И хозяйка со служанкой разошлись с выражением такого счастья на лице, что всякий бы понял без лишних слов, какой день на дворе.

– Бирнамский лес пошел на Дунсинан[32], Роза, – заметил дядя Алек, когда они встали после завтрака из-за стола, открыли дверь и в нее вступила целая процессия ветвей омелы, кедра и болиголова – она маршировала вверх по лестнице.

Несколько минут в воздухе тут и там летали снежки и возгласы: «Счастливого Рождества!» А потом все принялись за дело – украшать старый дом, ибо в этот вечер семейство всегда ужинало вместе.

– Я покрыл сто мильских миль – так наш Бен говорит, – чтобы раздобыть эту замечательную веточку, и повешу ее вон туда, чтобы праздник уж совсем удался, – объявил Чарли, привязывая невзрачную зеленую ветку к люстре в передней гостиной.

– Не больно-то она красивая, – заметила Роза, украшавшая каминную трубу гирляндой из остролиста с блестящими ягодами.

– А это и не важно! Это омела, и кто под ней встанет, должен поцеловаться, хочет он того или нет. Так что готовьтесь, барышни, – ответил ехидный Принц, не сходя с места и не сводя сентиментального взгляда с девочек, которые немедленно отступили подальше от опасного места.

– Меня не поймаешь! – с достоинством провозгласила Роза.

– А вот поглядим!

– Лично мне хочется поцеловать Фиби, – заметил Уилл тоном столь покровительственным, что все рассмеялись.

– Ах ты, милочек; так разве ж я против? – откликнулась Фиби с материнской заботливостью, от которой вся галантность Уилла увяла на корню.

– Ах ты, ветка омелы, – пропела Роза.

– Ах ты, ветка омелы! – откликнулись хором мальчики и тут же перестали дразниться, запев печальную балладу, которую все они так любили[33].

Времени попробовать новые коньки до ужина осталось с избытком, и первый урок Роза получила в небольшой бухточке, которая, казалось, замерзла именно с этой целью. Поначалу она то и дело падала и вставала, отчего здорово разгорячилась, но, поскольку в учителях у нее было целых шестеро двоюродных братьев, она под конец научилась стоять самостоятельно и, удовлетворенная таким успехом, вознаградила себя тем, что раз десять скатилась с горы на «Амазонке» – так нарекли ее новые саночки.

– Ах, фатальный румянец! Вижу его – и сердце кровью обливается! – посетовала тетя Сара, когда Роза вернулась домой с небольшим опозданием, – щеки у нее были цвета ягод остролиста на стене, а кудри ей как могла пригладила дотошная Фиби.

– Я рада, что Алек позволил бедной девочке одеться понаряднее, несмотря на все эти его абсурдные представления, – вставила тетя Клара, которой тот факт, что на синем шелковом платье Розы имеются три рюшечки, доставил несказанное наслаждение.

– Она девочка умненькая, да и манеры у нее милые, пусть и своеобразные, – с необычайной благожелательностью заметила тетя Джейн, ибо Роза только что вручила Маку новый экран – заслонять глаза от яркого пламени камина.

«Будь у меня такая дочь, которую я могла бы показать Джему, когда он приедет домой, как бы я была горда и счастлива!» – подумала тетя Джесси и тут же упрекнула себя за то, что ей будто бы мало ее четверых славных сыновей.

Бабушка Изобилия была слишком занята приготовлением ужина и не замечала ничего вокруг; в противном случае от нее бы не укрылось, какое впечатление произвел на мальчиков ее чепец. Добрая старушка и не спорила с тем, что «уважает нарядные чепчики», и нынешний ее головной убор был совершенно великолепен: целая башня из кружева была усеяна пышными бантами так густо, что казалось: на голову славной старушки опустилась целая стая желтых мотыльков. Тетушка семенила из комнаты в комнату, рюши колыхались, бантики вставали торчком, а ленты так комично разлетались на ветру, что Арчи пришлось завернуть Крысят в занавеску, чтобы они там смогли отсмеяться.

Дядя Мак привез к ужину Фун-Ши – и это пришлось очень кстати, потому что старшие мальчики выпустили пар неуемного веселья, подшучивая над тем, насколько внешность молодого китайца изменилась к лучшему. Он обзавелся американским костюмом, шляпой с низкой тульей и за полгода пребывания в школе выучился очень складно говорить по-английски; и все равно его желтоватое лицо и темные глазки ярко контрастировали с окружившими его блондинами Кэмпбеллами. Уилл прозвал его Магнит (он имел в виду «Магнат»), и прозвище пристало – к величайшему возмущению молодого китайца.

Тетушку Миру привели вниз и пригласили занять почетное место за столом – она неизменно присоединялась в этот день ко всей родне и сидела, благожелательно улыбаясь, «будто воплощение мира на земле», отметил дядя Алек, занимая место с ней рядом; дядя Мак сидел на другом конце и ухаживал за тетушкой Изобилией.

– Я почти не завтракал и весь день изо всех сил старался проголодаться, но мне все равно все это не съесть, а то пуговицы отскочат, – прошептал Джорди Уиллу, разглядывая расставленные перед ними бесконечные яства и испуская безнадежный вздох.

– Настоящий мужчина не сдается, пока не приложит все силы, – откликнулся Уилл и принялся опустошать полную до краев тарелку: он явно решил исполнить свой мужской долг сполна.

Всем известно, что такое рождественский ужин, так что не будем тратить слова на его описание – перейдем прямиком к тому, что случилось в самом конце. Кстати, конец наступил очень не скоро, и еще прежде, чем подали десерт, пришлось зажечь газовые рожки, потому что поднялась метель, зимний день стремительно угасал. За столом царило веселье, а особенно бодрым выглядел Арчи – Чарли даже поделился с Розой своими подозрениями в том, что Вождь добрался до графина с вином.

Роза с возмущением отвергла эти инсинуации, потому что, когда подняли тост «за здоровье» – старшее поколение не могло поступиться этой традицией, – она заметила, что сыновья тети Джесси наполнили бокалы водой, и последовала их примеру, игнорируя шутки Принца по поводу того, что ей стоит быть «порозовей».

Но Арчи действительно пребывал в необычайном возбуждении, а когда кто-то припомнил, что нынче годовщина свадьбы дяди Джема, и пожалел, что дядя не с ними и не может сказать речь, сын, наэлектризовав всю семью, попытался выступить за отца. Речь вышла не слишком связной и довольно цветистой – с первыми в жизни выступлениями такое бывает, – но все сочли ее великолепной, тем более что в конце Арчи повернулся к маме и, слегка задохнувшись, объявил, что она «заслужила в этой жизни мира и благополучия, достойна увенчания розами и сыновнею любовью, и ей надлежит принять груз счастья, который сейчас плывет к дому, преодолевая шторма и бури, и будет ей кусок сдобной булки, намазанный любимым джемом».

Имя бравого капитана, который сейчас находился в пути домой, заставило миссис Джесси заплакать в салфетку – мальчики же дружно закричали: «Ура!» И тут, будто не удовлетворившись уже произведенной сенсацией, Арчи пулей вылетел за дверь, – казалось, у него помутился разум.

– Застеснялся, видно, не хочет слушать, как его будут хвалить, – начал было Чарли, стремясь как настоящий верноподданный оправдать странности своего Вождя.

– Его Фиби позвала, я видела! – воскликнула Роза и уставилась на дверь.

– А что, еще подарки будут? – осведомился Джейми, и тут вернулся его брат, взволнованный пуще прежнего.

– Да, подарок для мамы – вот он! – взревел Арчи, распахивая настежь дверь и впуская в комнату рослого мужчину, который тут же воскликнул:

– И где же моя женушка? Сперва я поцелую ее, а остальные могут подходить в порядке очереди!

Он еще не успел договорить, а миссис Джесси уже наполовину скрылась под его грубым бушлатом, а четверо мальчишек запрыгали вокруг, требуя своей доли отцовской ласки.

Понятное дело, некоторое время не стихал счастливый переполох; Роза проскользнула в оконную нишу и оттуда наблюдала за происходящим – ей это казалось главой из рождественской книжки. Было приятно видеть, как могучий дядя Джем с гордостью смотрит на рослого сына, как ласково обнимает маленьких. Еще приятнее было видеть, как он пожимает руки братьям, будто никуда и не уезжал, и целует сестер, да так, что даже угрюмая тетя Сара на миг расцвела улыбкой. Но приятнее всего было смотреть, как он в конце концов уселся в покойное кресло, рядом со своей «женушкой», пристроив троих младших себе на колени, Арчи же возвышался над ним, будто херувим-переросток. В результате получился, как это назвал Чарли, «согревающий душу пейзаж».

– Все, слава богу, здоровы, все на месте! – возгласил капитан Джем в первой же паузе и с благодарностью на лице обвел родных взглядом.

– Все, кроме Розы, – откликнулся верный маленький Джейми, сообразив, кого не хватает.

– Ух ты, а я про нее и забыл! И где малышка Джорджа? – спросил капитан, видевший Розу только в младенчестве.

– Правильнее сказать – барышня Алека, – поправил его дядя Мак, который не скрывал, что страшно завидует брату.

– Вот я, сэр. – И Роза вышла из-за занавески; по виду ее было понятно, что она предпочла бы остаться в укрытии.

– Святой Джордж Джермейн, а малявка здорово подросла! – воскликнул капитан Джем, смел мальчишек с коленей и поднялся поприветствовать большую девочку – ведь он был настоящим джентльменом.

И вот он пожал ей руку – а ее ладошка показалась такой маленькой в его большой ладони, а лицо ее так сильно напоминало лицо его покойного брата, что он не смог удовлетвориться холодным приветствием, острый взгляд внезапно смягчился, он заключил девочку в объятия и прошептал, коснувшись шершавой щекой ее гладкой щечки:

– Благослови тебя Господь, дитя! И прости, что я забыл о тебе на минутку, – на самом-то деле никто из родни так не рад тебя видеть, как дядя Джем!

Этим он все поправил, и лицо у Розы, отпущенной из его объятий, просияло так, что стало ясно: дядя неведомыми чарами сумел прогнать ощущение отверженности, из-за которого она так долго промаялась за занавеской.

И вот все расселись и стали слушать про то, как капитан добирался домой, как поставил себе твердую цель успеть к Рождеству, как все обстоятельства были решительно против него и как в самый последний момент он сумел их одолеть, как отправил Арчи телеграмму с просьбой хранить секрет, но приготовиться, что отец может приехать в любую минуту: судно пришлось отвести в другой порт и он мог опоздать.

Потом Арчи рассказал, что за ужином телеграмма так и жгла ему карман, но открылся он только Фиби, а она придумала очень умную штуку – задержала капитана до окончания речи, чтобы появление оказалось особенно эффектным.

Взрослые просидели и проговорили бы весь вечер, но молодежи не терпелось приступить к обычным рождественским забавам, и вот, с приятностью поболтав около часа, они начали ерзать, а потом, уговорившись без всяких слов, одними глазами, придумали отличный способ прервать семейный совет.

Стив выскользнул за дверь, и почти сразу же – мальчики не поняли, как это Денди так быстро обернулся, – в зале раздались стенания его волынки, а потом славный волынщик показался в дверях и повел Клан Кэмпбеллов на празднество.

– Угомонись, Стив! Играть ты горазд, но очумеешь тут от этого воя! – воскликнул дядя Джем, зажав уши руками: ему музыкальное увлечение сына было в новинку и, по его же словам, «убило наповал».

Стив как мог тихо загудел танец горцев, и мальчики пустились в пляс, окруженные восторженными родственниками. Капитан Джем показал себя настоящим моряком – не мог он просто стоять, когда вокруг такое оживление, поэтому, когда волынщик все-таки выдохся, он грациозным прыжком вылетел в центр зала и осведомился:

– Ну, кто умеет танцевать «До и после»?

И, не дожидаясь ответа, принялся насвистывать мелодию так соблазнительно, что миссис Джесси «вышла» к нему, смеясь девичьим смехом; Роза и Чарли встали во вторую пару, и вся четверка пустилась в пляс с воодушевлением и мастерством, заставившими остальных, недолго думая, к ним присоединиться.

За этим великолепным началом последовало еще множество танцев, но вот наконец танцоры вынуждены были признать, что устали. Даже Фун-Ши отличился, танцуя с бабушкой Изобилией, – она вызвала особое его восхищение, будучи самой дородной дамой во всей компании, а в его стране пышные формы считаются эталоном красоты. Славная дама заявила, что его восхищение очень ей льстит, мальчики же подозревали, что она «положила на него глаз», иначе он ни за что не осмелился бы подловить ее под омелой и, встав на цыпочки, галантно приложиться к ее пухлой щеке.

Как хохотали они над ее изумлением, как сверкали черные глазки Фуна, совершившего этот подвиг! На эту шалость его толкнул Чарли, а сам Чарли так хотел поймать Розу, что постоянно расставлял ей всевозможные ловушки, а других умолял ему посодействовать. Но Роза не теряла бдительности и ни разу не попалась в силки, заявив по ходу дела, что к столь глупой традиции относится с глубоким презрением. А вот бедняжке Фиби повезло меньше, и Арчи не преминул безжалостно воспользоваться тем, что она, ничего не подозревая, встала прямо под злосчастной веткой, откуда протягивала чашку чая тетушке Саре. Если бы благородного Вождя так не взбудоражило появление любимого папы, вряд ли бы он на это решился, да и тут извинился с присущей ему галантностью и подхватил поднос, который Фиби едва не выронила.

Джейми решительно предложил всем дамам добровольно подходить к нему целоваться; что же до дяди Джема, он вел себя так, будто зал превратился в омеловую рощу. Дядя Алек сумел тайком положить веточку на чепец тете Мире, а потом ласково ее поцеловал – ей, похоже, шутка пришлась очень по душе, потому что ей всегда нравилось участвовать в мелких семейных проделках, а Алек был ее любимым племянником.

Один лишь Чарли так и не поймал пугливую птичку, и чем ловчее она уворачивалась, тем упорнее он пытался затянуть свои силки. Когда все его уловки ни к чему не привели, он заставил Арчи предложить игру в фанты.

«Понимаю, к чему он клонит», – подумала Роза и насторожилась пуще прежнего: скоро собрали целую кучу вещиц, но ее фанта среди них не было.

– Ну ладно, сейчас выполним задания и поиграем во что-нибудь еще, – предложил Уилл, понятия не имевший обо всех этих сложных кознях.

– Еще один раунд – и поиграем, – ответил Вождь, расставивший силки снова.

И вот пришел Розин черед отвечать на вопрос – и в тот же миг издалека раздался перепуганный голос Джейми:

– Сюда, скорей, скорей!

Роза вздрогнула, прослушала вопрос, и тут же раздалось дружное: «Фант! С тебя фант!» – причем к остальным присоединился и маленький предатель.

«Все, попалась», – подумал юный озорник – его склонная к шалостям душа так и пела.

«Все, пропала», – подумала Роза, со строгой неприступностью, которая отпугнула бы всякого, кроме бесшабашного Принца, подавая ему подушечку для иголок. Собственно, даже он немного смутился и решил «не очень-то мучить» ловкую Розу.

– Ну и что сделать этому красивому фанту? – спросил Стив, поднимая подушечку у Чарли над головой: Стив вызвался раздавать фанты и Розин приберег под конец.

– Очень красивый?

– Очень.

– Ладно, тогда этому фанту отвести старину Мака под омелу и ласково его поцеловать. То-то он взбесится, а? – И негодник захихикал, понимая, как сильно смутит двух безобидных родичей.

Среди молодых друзей, стоявших в уголке, повисла многозначительная пауза: все знали, что Мак «взбесится», поскольку он терпеть не мог подобного вздора и, как только началась игра, ушел разговаривать со старшими. Вот и сейчас он стоял у камина и слушал разговор отца с дядями, причем вид у него был мудрый, как у молодого филина; он понятия не имел, что против него замышляют.

Чарли думал, что Роза откажется, и очень удивился, а отчасти и обрадовался, когда, глянув на вторую жертву, она вдруг рассмеялась, подошла к компании джентльменов и, поманив дядю Мака под омелу, сердечно его поцеловала – к величайшему его изумлению.

– Спасибо, душенька, – поблагодарил ее ничего не подозревающий джентльмен, явно польщенный столь неожиданной честью.

– Да ну! Так нечестно… – начал было Чарли.

Но Роза оборвала его, присев в реверансе и заявив:

– Ты сказал «старина Мак», вот я и выбрала старшего, хотя это и неуважительное обращение. У вас был последний шанс, сэр, и вы его прохлопали!

В этом сомневаться не приходилось, потому что в тот же миг Роза дернула на себя ветку омелы и бросила ее в огонь; мальчики радостно завопили, глядя на сокрушенного Принца и довольную своей сообразительностью Розу.

– Что там за шутки? – осведомился младший Мак, которого смех вывел из глубокой задумчивости, навеянной беседой со старшими.

Но самый громкий вопль раздался после того, как Мак, которому объяснили, что к чему, задумчиво уставился на Розу сквозь очки и философически изрек:

– Ну, даже не знаю, могла бы и попробовать, я не сильно бы возражал.

Тут мальчики так разгорячились, что их уже было не унять, – они задразнили беднягу Червя, который не видел решительно ничего смешного в том, что проявил отменную самоотверженность в непростой жизненной ситуации.

Вскоре после этого обнаружилось, что Джейми свернулся в уголке дивана и крепко спит; стало ясно, что пора по домам, и все начали прощаться.

Они стояли в прихожей, не спеша пожелать друг другу спокойной ночи, и тут вдруг негромкий голос завел «Дом, милый дом» – все замерли и вслушались. Пела Фиби, бедная маленькая Фиби, у которой никогда не было своего дома, которая никогда не знала ни материнской, ни отцовской, ни братской, ни сестринской любви, которая была одинока в этом мире, но никогда не поддавалась страху и грусти, каждую толику счастья принимала с благодарностью и пела за работой, даже и не помышляя роптать.

Думаю, что все счастливые члены собравшейся вместе семьи вспомнили об этом и прочувствовали красоту ее пения, потому что, когда одинокий голосок стал стихать под бременем душевного волнения, мелодию подхватили другие голоса и довели ее до конца так проникновенно, что слово «дом» зазвучало эхом и по всему старому дому, и в ушах у двух девочек-сироток, которые только что встретили первое свое Рождество под этой гостеприимной крышей.

Глава двадцать первая

Беда

– Братец Алек, неужели ты позволишь ребенку гулять в столь морозный день? – осведомилась миссис Сара, заглядывая февральским утром в кабинет, где доктор сидел, читая газету.

– А почему нет? Тебе, хрупкой и болезненной, это действительно не по силам, но моей крепкой девочке ничего не будет, особенно если она оденется потеплее, – ответил доктор Алек заговорщическим тоном.

– Господи, сегодня такой пронизывающий ветер! Заледенил меня до мозга костей! – сообщила тетя Сара, прикрывая кончик покрасневшего носа приличествующе-темной перчаткой.

– В этом я не сомневаюсь, мадам, если носить креп и шелк вместо фланели и меха. Рози ходит гулять в любую погоду, и часик активного движения на коньках ей совершенно не повредит.

– Ну, я лишь хочу тебя предупредить, что шутить с детским здоровьем – дело опасное, и пусть тебя не вдохновляет то мнимое улучшение, которое мы наблюдали в этом году. Роза остается хрупким ребенком и падет жертвой первого же серьезного напряжения сил, как пала ее несчастная мать, – проскрипела тетушка Сара, удрученно покачивая огромным капором.

– И все же я готов рискнуть, – ответил дядя Алек, нахмурив брови, – он всегда хмурился, когда при нем упоминали про ту, другую Розу.

– Ты еще об этом пожалеешь, вот попомни мои слова. – И, обронив это зловещее пророчество, тетушка Сара черной тенью выплыла за дверь.

Нужно вам сказать, что среди недостатков доброго доктора – а они у него, как у всякого, имелись – была чисто мужская неприязнь к непрошеным советам. Он всегда с уважением выслушивал тетушек и часто советовался с миссис Джесси, а вот другие три дамы изрядно измотали ему нервы своими постоянными пророчествами, жалобами и поучениями. Тетя Сара докучала ему сильнее других, и стоило ей открыть рот, в нем немедленно вспыхивал дух противоречия. Он ничего не мог с собой поделать и порой даже подсмеивался над этим с комической прямотой. Только что произошел именно такой случай, потому что до беседы с тетей Сарой он и сам подумывал, что лучше бы Розе подождать, пока ветер уляжется и солнце поднимется повыше. Но раз уж тетя Сара влезла со своим советом, доктор не удержался от искушения махнуть на него рукой и позволил Розе выйти на холод. Он не ждал от этого никакого вреда – она гуляла каждый день, вот и сегодня он с большим удовлетворением проследил, как она пробежала по главной дорожке парка с коньками в руках, напоминая розовощекую эскимоску в костюме из тюленьей кожи; на бегу Роза улыбнулась тете Саре, которая вышагивала торжественно, точно крупная ворона.

«Надеюсь, девочка ненадолго – ветер такой, что проберет до мозга и кости помоложе Сариных», – подумал доктор Алек через полчаса по дороге в город – ему нужно было навестить нескольких пациентов, которых он теперь пользовал по просьбе знакомого.

Мысль эта возвращалась к нему несколько раз за утро, ибо день выдался на редкость студеный и доктор продрог даже в своей медвежьей шубе. Но он твердо верил в трезвомыслие своей племянницы, ему и в голову не пришло, что она решит повторить подвиг Касабьянки[34], правда замерзнув, а не сгорев на своем посту.

Дело в том, что они с Маком договорились встретиться в определенном месте и покататься всласть после того, как закончатся те несколько уроков, которые все же были ему дозволены. Роза пообещала дождаться кузена и дожидалась с твердостью, которая очень дорого ей обошлась, потому что сам Мак после уроков позабыл об их договоренности из-за увлекательного химического опыта – а очнулся, только когда из-за противного запаха газа ему пришлось бежать из лаборатории. Тут он внезапно вспомнил про Розу и сразу же припустил бы на назначенную встречу, но ему запретила мама из страха, что резкий ветер может повредить ему глаза.

– Мама, но она будет ждать меня и ждать, она всегда держит слово, а я велел ей никуда не уходить! – увещевал ее Мак, перед мысленным взором которого встала дрожащая фигурка на ветреной вершине холма.

– Я убеждена, что твой дядя никуда ее не отпустит в такой-то мороз. А если и отпустит, ей хватит ума прийти сюда или, поняв, что тебя нет, вернуться домой, – ответила миссис Джейн, возвращаясь к чтению книги Уоттса о совершенствовании разума[35].

– Ну, раз мне нельзя выходить, пусть Стив сбегает посмотрит, там ли она, – не унимался Мак.

– Ну уж нет, Стив никуда не пойдет. Он и так уже ноги заморозил, да еще и проголодался, – откликнулся Денди, который только что вернулся из школы и торопливо стягивал сапоги.

Мак сдался, а Роза честно ждала до самого обеда, только тогда поняв, что ожидание тщетно. Она как могла старалась согреться, бегала на коньках, пока не устала и не разгорячилась, потом стояла и смотрела, как катаются другие, пока не заледенела; попыталась согреться снова, походив взад-вперед по дорожке, но у нее ничего не получилось; в конце концов она присела под сосной, съежилась и стала смотреть и ждать. Когда она наконец решила вернуться домой, руки и ноги у нее уже онемели от холода и она с трудом преодолевала напор студеного ветра, который немилосердно трепал схваченную морозом розу.

Доктор Алек, вернувшись из города, грелся у камина в кабинете, и тут до него донесся приглушенный всхлип – он тут же бросился к дверям и выглянул в прихожую. Роза, не успев раздеться до конца, осела у печки; она ломала руки и пыталась сдержать крик – такую мучительную боль причиняли ей пальцы, в которых восстанавливалось кровообращение.

– Что с тобой, душа моя? – Дядя Алек с ходу подхватил ее на руки.

– Мак не пришел, а мне не согреться, и от печки только больнее! – Роза вздрогнула, из глаз ее хлынули слезы, зубы застучали, а бедный носик так посинел, что даже смотреть на него было больно.

Дядя Алек в полсекунды перенес ее на диван и завернул в медвежью шубу, Фиби растирала озябшие ножки, он растирал ноющие ручки, бабушка Биби приготовила горячее питье, а бабушка Мира прислала «милочке» сверху свою грелку и вышитое одеяло.

Дядя Алек, преисполненный нежности и угрызений совести, трудился над своей новой пациенткой, пока она не объявила, что все с ней хорошо. Он не позволил ей встать к ужину, покормил ее сам, не проглотив при этом ни кусочка: сидел и смотрел, как она погружается в дрему – подействовало успокоительное бабушки Биби.

Роза несколько часов то дремала, то проваливалась в сон, а дядя Алек, не покидавший своего поста, с тревогой подмечал, что на щеках ее вспыхнул лихорадочный румянец, дыхание сделалось быстрым и неровным, и время от времени она стонала, будто от боли. Потом она, вздрогнув, проснулась, увидела, что над ней склонилась бабушка Биби, вытянула руки, как вытягивает больной ребенок, и усталым голосом прошептала:

– Можно мне, пожалуйста, лечь в кровать?

– Там тебе самое место, душенька. Отнеси ее наверх, Алек, я налью горячую ванну, приготовлю ей чашечку чая с шалфеем, а потом завернем ее в одеяло – она поспит и проснется здоровенькой, – бодро откликнулась пожилая дама и отправилась отдавать приказания.

– У тебя что-нибудь болит, дружок? – спросил дядя Алек, пока нес ее наверх.

– В боку больно, когда я дышу, и вообще все тело какое-то странно-деревянное; но ничего страшного, не переживай, дядя, – прошептала Роза, положив ему на щеку горячую ладошку.

Судя по виду, бедный доктор переживал, и сильно, и у него были все к тому основания, потому что, когда в комнату влетела Дебби с грелкой, Роза попробовала рассмеяться, но не смогла – от резкой боли у нее перехватило дыхание, она вскрикнула.

– Плеврит, – вздохнула бабушка Биби из глубин ванной.

– Пнюмония! – простонала Дебби, засовывая поглубже в постель грелку на длинной ручке, как будто пыталась заодно выудить оттуда эту противную болячку.

– Что, плохо дело? – поинтересовалась Фиби и от расстройства едва не выронила ведро с горячей водой: про болезни она не знала ровным счетом ничего, но произнесенное Дебби слово нагнало на нее страха.

– Цыц! – прикрикнул доктор, оборвав этот поток мрачных предсказаний и заставив всех делать свое дело.

– Устройте ее как можно удобнее; как уложите, я приду пожелать ей спокойной ночи, – добавил он, когда ванну наполнили, а одеяла уже прожаривались у огня.

Потом он отправился к тетушке Мире, объявил ей, чтобы не пугать, что речь идет «лишь о простуде», после чего принялся мерить шагами большой зал, потягивая себя за бороду и плотно сдвинув брови, – а это верные знаки глубокого смятения.

«Я так и думал: слишком уж гладко проходит у нас этот год. И виновато во всем мое стремление делать по-своему! Ну что мне стоило послушаться Сару и оставить Розу дома? А теперь бедный ребенок страдает из-за моей неумеренной самонадеянности. Нет, не будет она страдать! Пневмония, видишь ли! Это мы еще поглядим!» – И он потряс кулаком в лицо уродливому индийскому идолу, как раз оказавшемуся у него на пути, как будто этот страхолюдный бог имел что-то личное против его маленькой богини.

Но как бы доктор ни бодрился, сердце у него упало, когда он снова увидел Розу: боль усилилась, не помогли ни ванна, ни одеяла, ни грелка, ни очень горячий чай. Несколько часов бедняжка беспокойно металась, а тех, кто стоял у ее постели с тревогой и нежностью на лице, одолевали мрачные предчувствия.

В середине самого тяжелого приступа боли явился Чарли – он принес сообщение от мамы – и увидел Фиби, которая понуро спускалась с лестницы с горчичным пластырем в руке: пластырь не принес облегчения.

– Что тут у вас такое приключилось? Почему ты мрачная, как покойник? – поинтересовался он и хотел было жизнерадостно присвистнуть, но она остановила его движением руки:

– Мисс Роза у нас расхворалась.

– Ах ты черт!

– Не богохульствуйте, мистер Чарли, она правда очень больна, а виноват во всем мистер Мак. – И Фиби в нескольких словах поведала грустную историю, не скрывая своего возмущения, ибо сейчас вся мальчишеская раса казалась ей врагами.

– Ну, об этом не переживай, он у меня схлопочет, – посулил Чарли, недвусмысленно сжимая кулак. – А что, Роза опасно больна? – спросил он взволнованно, так как заметил, что сверху через зал просеменила бабушка Биби, энергично встряхивая какую-то бутылку.

– Да уж еще как. Доктор особо не распространяется, но уже не говорит, что это простуда. Говорит, плеврит нынче, а завтра, боюсь, будет пнюмония! – поведала Фиби, бросив удрученный взгляд на пластырь.

Чарли невольно хихикнул над тем, как она произнесла слово «пневмония», чем страшно возмутил Фиби.

– Да как вам не стыдно, она у нас так мучается! Вон, послушайте, а там глянем, будет ли охота смеяться! – объявила Фиби, трагически поведя рукой; ее черные глаза так и горели.

Чарли вслушался, до него долетели негромкие стоны – и лицо его стало столь же угрюмым, как и у Фиби.

– Ах, дядя, пожалуйста, уймите эту боль, дайте мне отдохнуть немного! Не говорите мальчикам, что я такая слабовольная. Я стараюсь терпеть, но мне так больно, вот я и плачу.

Заплакал и Чарли, едва услышав надломленный голосок кузины; но, будучи мальчиком, он в этом не признался, лишь досадливо произнес, проводя рукавом по глазам:

– Да не держи ты эту гадость у меня под носом – у меня от горчицы глаза слезятся.

– Ну уж не знаю, как оно так, в этой штуке крепости не больше, чем в столовой горчице. Доктор так сказал, я иду купить чего посильнее… – начала было Фиби, совершенно не стесняясь собственных слез, которые так и капали на негодный пластырь.

– Я сам куплю! – И Чарли умчался прочь, радуясь предлогу скрыться на несколько минут с чужих глаз.

К возвращению он сумел побороть все неподобающие чувства и, отдав доктору пачку самого едкого горчичного пластыря, какой удалось отыскать, отправился «отволтузить» Мака, считая, что в этом и состоит следующая его прямая обязанность. За дело он принялся с такой энергией и дотошностью, что бедный Червь погрузился в пучину отчаяния и угрызений совести – и лег в тот день спать с чувством, что он отвержен всем человечеством и на челе у него печать Каина.

Благодаря умелым действиям доктора и старательности его помощников к полуночи Розе стало легче – появилась надежда, что худшее позади. Фиби готовила ужин в камине в кабинете – с тех пор как Роза заболела, доктор ничего не ел и не пил, и тетя Биби настаивала на том, чтобы он «основательно закусил» после такого душевного напряжения. Услышав стук в окно, Фиби вздрогнула и, подняв глаза, увидела за стеклом чье-то лицо. Испугаться она не успела, потому что почти сразу поняла, что это не призрак и не вор, а всего лишь Мак, бледный и очумелый, явившийся из ветреной зимней ночи.

– Ну же, впусти меня, – произнес он негромко, а оказавшись в прихожей, сжал Фиби локоть и хрипло зашептал:

– Как Роза?

– Благодарение Господу, получше, – ответила Фиби с улыбкой, которая солнечным светом озарила смятенную душу несчастного парнишки.

– То есть завтра она поправится?

– Да нет, куда там! Дебби говорит, у нее наверняка будет ревматическая лихорадка, а то и немония! – ответила Фиби, тщательно выговаривая на этот раз шкодливое слово.

Мак тут же повесил голову, его снова начали терзать угрызения совести; потом он тяжко вздохнул и поинтересовался:

– Мне ведь, наверное, к ней нельзя?

– Да уж куда там, прямо среди ночи – мы ее пытаемся усыпить!

Мак раскрыл было рот, но тут у него немилосердно защекотало в носу, и громкое «Апчхи!» эхом разнеслось по всему притихшему дому.

– А удержаться нельзя было? – с упреком поинтересовалась Фиби. – Наверняка ж ее разбудили.

– Да я сам не ожидал. Все у меня сегодня наперекосяк! – простонал Мак и развернулся к двери, не желая нанести еще какого-нибудь вреда своим присутствием.

Но тут сверху долетел негромкий голос:

– Мак, поднимись, Роза хочет тебя видеть.

Мак взлетел по ступеням, наверху его ждал дядя.

– Ты чего в такое время явился, приятель? – шепотом спросил доктор.

– Чарли сказал, что это я во всем виноват и если она умрет, то я убийца. Я не мог заснуть, вот и пришел выяснить, как она, и никто об этом не знает, кроме Стива, – сообщил Мак с такой тревогой на лице и в голосе, что доктору не хватило духу в чем-то его винить.

Больше Мак ничего сказать не успел – до них донеслось слабое: «Мак!», после чего доктор торопливо прошептал:

– Давай, но только на минутку, чтобы она не переживала, а потом сразу уходи, ей нужно поспать.

И доктор отвел племянника в комнату больной.

Лицо на подушке было совсем бледным и детским, улыбка, которой Роза встретила двоюродного брата, слабой – девочка обессилела от боли, но не могла заснуть, не рассеяв его тревогу.

– Я узнала твой смешной чих и поняла, что ты пришел обо мне справиться, хотя уже совсем поздно. Не переживай, мне лучше, и я сама виновата, что заболела, ты ни при чем; глупо было стоять на холоде только потому, что я что-то пообещала.

Мак тут же все объяснил, обильно посыпал голову пеплом, стал умолять, чтобы она ни в коем случае не умирала, – тирада Чарли произвела на бедолагу сокрушительное впечатление.

– А я и не знала, что могу умереть. – Роза снова подняла на него большие серьезные глаза.

– Ой, только не это; но ведь люди иногда умирают прямо ни с того ни с сего, вот я и не мог уснуть, не попросив у тебя прощения, – забормотал Мак, думая про себя, что Роза уже очень похожа на ангела, с этими ее золотистыми локонами, рассыпавшимися по подушке, и печатью покорности и страдания на бледном личике.

– Ну, я вряд ли умру, мне дядя не позволит, но если вдруг – помни, что я тебя простила.

Она ласково глянула на него просиявшими глазами и, увидев, как жалок он в своем бессловесном горе, мягко добавила, притянув к себе его голову:

– Под омелой я тебя целовать отказалась, а сейчас поцелую: хочу, чтобы ты точно знал, что я тебя прощаю и по-прежнему очень люблю.

Все это перевернуло душу бедному Маку; он смог лишь пробормотать слова благодарности и тут же ретировался, пробрался на ощупь до кушетки в дальнем конце зала и лежал там, пока не уснул, обессиленный попытками «вести себя как взрослый».

Глава двадцать вторая

Чем бы заняться

Какими бы опасностями ни грозила внезапная болезнь, они скоро миновали, хотя тетя Сара, разумеется, отказывалась в это верить, а дядя Алек еще много месяцев пестовал свою девочку с удвоенной бдительностью и нежностью. Розе очень понравилось болеть, потому что, как только ушла боль, начались всяческие приятности: неделю-другую она вела жизнь маленькой принцессы, не покидая «будуара», а все остальные ее баловали, развлекали и лечили самым умилительным образом. Потом доктору пришлось уехать – тяжело заболела его давняя приятельница, – и тут Роза почувствовала себя птенчиком, лишенным ласкового материнского крыла; особенно остро она ощутила это однажды днем, когда тетушки прилегли отдохнуть, а в доме повисла полная тишина – лишь снег тихо падал снаружи.

«Пойду отыщу Фиби, она всегда такая жизнерадостная и деловитая, а еще ей нравится, когда я ей помогаю. Если Дебби не запретит, можно наготовить карамелек – будет мальчикам сюрприз, когда они придут», – подумала Роза, откладывая книгу; она очень соскучилась по обществу.

Прежде чем войти в кухню, она осторожно заглянула туда через окошко для подачи блюд, потому что, когда Дебби была на месте, она не дозволяла никакого «баловства». Оказалось, что путь свободен, лишь Фиби сидит за столом, опустив голову на руки, и, видимо дремлет. Роза как раз собиралась громко сказать: «Бу!», но тут Фиби подняла голову, вытерла синим фартучком мокрые глаза и с решительным видом продолжила трудиться над чем-то, что ее явно очень занимало. Над чем именно, Розе было не разглядеть, поэтому ее начало разбирать любопытство: Фиби писала стареньким плюющимся пером на обрывке оберточной бумаги – что-то копировала из неведомой книжки.

«Нужно узнать, чем наша лапушка занимается, почему она плакала, почему так поджала губы и снова изо всех сил взялась за дело», – подумала Роза, тут же забыв про карамельки.

Она подошла к двери, шагнула в кухню и непринужденно произнесла:

– Фиби, мне нечем заняться. Может, тебе как-то помочь или я только помешаю?

– Да что вы, душенька, конечно нет; я люблю, когда вы приходите, особенно ежели у меня все прибрано. Чего хотите поделать? – откликнулась Фиби, открывая ящик с явным намерением припрятать свои вещички; Роза, однако, ее остановила, воскликнув, как любопытный ребенок:

– Ну-ка дай посмотреть! Что там у тебя? Я Дебби не скажу, если ты не хочешь.

– Да вот пытаюсь маленько поучиться, только голова глупая, ничего не выходит, – неохотно ответила девочка и показала молодой хозяйке свои жалкие каракули.

Сломанная черепица вместо грифельной доски, огрызок карандаша, старенький альманах вместо букваря, несколько клочков пожелтевшей или оберточной бумаги, тщательно разглаженные и сшитые в тетрадку, несколько рецептов, переписанных опрятным почерком бабушки Изобилии. Вот из этого, да еще из пузырька с чернилами и состоял школьный набор Фиби, поэтому не было ничего удивительного в том, что у нее «ничего не выходит», несмотря на все упорство, которое осушило слезы отчаяния и заставило ее вновь взяться за непослушное перо.

– Вы вот хоть смейтесь, мисс Роза, знаю я, что у меня все коряво, потому и прячусь; но вам мне не стыдно показать, и я совсем не стесняюсь, вот разве что того, что уже такая взрослая и такая безграмотная, – смиренно произнесла Фиби и густо покраснела, одновременно смывая парочку совсем уж увечных прописных букв, еще не высохших на черепице.

– Смеяться над тобой! Да мне плакать хочется от того, какая я ужасная эгоистка: у меня же куча книг и учебников, а я не сообразила с тобой поделиться! А ты чего ж не пришла не попросила – сидишь тут одна и мучаешься? Это неразумный поступок, Фиби, и я тебя ни за что не прощу, если ты так же поступишь снова, – ответила Роза, положив руку Фиби на плечо, а другой мягко переворачивая страницы бедной тетрадочки.

– Да куда ж еще чего просить, вы и так ко мне ух как добры, мисс моя милая… – начала Фиби, глядя на хозяйку благодарными глазами.

– Какая ты у нас гордая! Так я только порадуюсь тому, что могу с тобой поделиться! Ну, смотри, я уже все придумала, а ты только не отказывайся, не то буду тебя бранить. Я все думала, чем бы заняться, вот и выучу тебя всему, что сама знаю; много времени это не займет. – И Роза, рассмеявшись, обняла Фиби за шею и опустила ей на гладкие черные волосы свою добрую руку, так любившую бескорыстно давать.

– Ой, это будет просто божественно! – От одной мысли лицо Фиби просияло, но потом снова вытянулось, а сама она уныло произнесла: – Вот только боюсь, негоже мне вам это позволять, мисс Роза. Времени оно отберет, да и доктору может не понравиться.

– Он мне сказал, чтобы я поменьше училась, но ни слова не говорил о том, чтобы поменьше учить, и я уверена, что он будет не против. В любом случае можем попробовать до его возвращения, так что бери свои вещички, идем ко мне в комнату, начнем прямо сейчас; мне и самой очень хочется, и нам будет весело, сама увидишь! – с нетерпением воскликнула Роза.

Умилительно было смотреть, как Фиби складывает свои скромные школьные принадлежности в передник, а потом вскакивает с таким видом, будто осуществилось самое сокровенное ее желание; еще умилительнее было смотреть, как Роза весело шагает впереди, с улыбкой доброй феи, маня за собой спутницу, напевая по ходу дела:

В комнатку мою ведет лесенка крутая,

Сколько там диковин, я и сам не знаю,

Посмотреть не хочешь ли, Фиби дорогая?

– Ну еще бы! – с пылом откликнулась Фиби, а когда они вошли в «будуар», добавила: – Вы самый славный на свете паучок, а я – самая счастливая мушка!

– Я буду очень строгой учительницей, так что садись вон туда, на стул, и ни слова, пока класс не будет готов к уроку, – распорядилась Роза, страшно довольная, что теперь ей очень даже есть чем заняться.

Фиби покорно сидела не шевелясь, пока ее новая учительница раскладывала грифельные доски и книги, доставала изящную чернильницу и маленький глобус; отрывала кусочек от своей большой губки, точила карандаши – столь же старательно, сколь и неумело, – а когда все было готово, аж подпрыгнула от удовольствия, вызвав смех у своей ученицы.

– Ну, школа открылась; послушаем, как вы читаете, мисс Мур, чтобы понять, в какой класс вас определить, – начала Роза с большим достоинством.

Она положила перед ученицей книгу, а сама опустилась в большое кресло, держа линейку в руке.

Фиби справилась недурно, лишь иногда спотыкалась на сложных словах – «презрительно» произнесла как «перзительно» – и выглядела при этом так серьезно, что Роза едва сдерживала смех, однако ни разу даже не улыбнулась. Потом был урок правописания, тут дело пошло хуже; представления о географии у Фиби были самые смутные, а о грамматике не было и вовсе никаких, хотя сама ученица настаивала, что изо всех сил пытается говорить «как всякие ученые» – Дебби даже обзывает ее за это «наглой выскочкой, не знающей своего места».

– Дебби невежда, не обращай на нее внимания, она до самой смерти будет говорить «ихний», «ходивши» и «ложить» – да еще и утверждать, что так и надо. Ты, Фиби, очень красиво говоришь, я это уже заметила, а знания по грамматике помогут тебе говорить еще более красивее, вернее, просто красивее: в смысле, ты будешь понимать, где правильно, а где нет, – торопливо поправила себя Роза, понимая, что теперь и ей придется внимательно следить за своей речью, чтобы служить Фиби достойным примером.

Когда дело дошло до арифметики, маленькая учительница обнаружила, что с некоторыми вещами ученица ее справляется не хуже ее самой: Фиби столько сводила счета от мясника и булочника, что научилась складывать быстро и правильно – Роза удивилась и поняла, что по этой части Фиби того и гляди ее превзойдет. Фиби сильно приободрилась от похвалы, и они решительно двинулись дальше, причем так увлеклись, что время пролетело незаметно, и вот появилась бабушка Изобилия, увидела две склоненные над грифельной доской головки и воскликнула:

– Господи, твоя воля, что вы еще задумали?

– Открыли школу, бабушка. Я учу Фиби, и это ужасно весело! – воскликнула Роза, поднимая на нее сияющее личико.

Фиби сияла еще сильнее, хотя и добавила смиренно:

– Мне, наверное, нужно было спросить разрешение, вот только как мисс Роза предложила, я так обрадовалась, что и забыла. Нам бросить, мадам?

– Нет, конечно, дитя мое; я очень рада, что тебе нравится учиться, а Роза готова тебе помогать. Помню, моя мамочка – благослови, Господи, ее душу – сидела за работой со своими горничными и, по старому доброму обычаю, какого нынче уж и не сыщешь, учила их всяким полезным вещам. Вот только работой не пренебрегай, деточка, смотри, чтобы книги не отвлекали от прямых обязанностей.

Бабушка Биби говорила, и на ее приятном лице читалось искреннее одобрение; но тут Фиби глянула на часы, увидела, что стрелка подошла к пяти, вспомнила, что Дебби вот-вот спустится и к этому времени нужно начать готовить ужин, выронила карандаш, вскочила и произнесла:

– Можно, я, пожалуйста, пойду? Как с делами управлюсь, все тут приберу.

– Занятия окончены! – возгласила Роза.

Фиби торопливо произнесла:

– Ох, спасибо вам, просто спасибище!

И помчалась вниз, и все время, накрывая стол к ужину, распевала таблицу умножения.

Так все и началось, и целую неделю занятия проходили с большой приятностью и пользой для всех участников: ученица оказалась толковой, на уроки шла, как на праздник, а юная учительница изо всех сил старалась не уронить себя в ее глазах: Фиби была твердо убеждена в том, что про преподавание мисс Роза знает все на свете.

Мальчики, разумеется, быстро проведали что и как и стали поддразнивать девочек по поводу их «семинарии» – так они прозвали новую затею; в целом, однако, они сочли ее очень полезной, предложили бесплатно давать Фиби уроки греческого и латыни и вообще пришли к выводу, что «Рози у нас молодчина, что решила вправить мозги славной птичке Фиби».

Роза, правда, сомневалась, что дядя одобрит ее инициативу, и даже приготовила цветистую речь, которая должна была с ходу его убедить, что это самая полезная, правильная и приятная затея на свете. Но выступить ей так и не удалось – дядя Алек появился настолько неожиданно, что у Розы все выскочило из головы. Она сидела в библиотеке на полу и перелистывала толстую книгу, которую пристроила на коленях, а потому о долгожданном приезде узнала только тогда, когда две сильные теплые руки встретились у нее под подбородком и мягко завели ее голову назад, для сердечного поцелуя в обе щеки, после чего отеческий голос с упреком произнес:

– И чего это моя девочка грустит над пыльной энциклопедией, хотя ей полагалось бы выбежать навстречу пожилому джентльмену, который ужасно по ней соскучился?

– Ах, дядя! Как я рада! И прости меня! Что ж ты не предупредил, к которому часу приедешь, и не позвал меня сразу? Ты думаешь, я по тебе не тосковала? Какое же счастье, что ты вернулся, вот она твоя милая кудрявая голова – прижимай к себе сколько хочешь! – воскликнула Роза, энциклопедия тяжело шлепнулась на пол, а сама девочка одним прыжком очутилась в объятиях доктора Алека – и он обнял ее так, как мужчины обнимают самое дорогое на всем свете существо.

И вот он уселся в любимое кресло, Роза устроилась у него на коленях и, лучась улыбкой, начала свою длинную повесть – он же смотрел на нее с выражением несказанного довольства на лице, иногда поглаживал гладкую округлую щечку, сжимал маленькую ладошку, радовался тому, какая щечка румяная, какая ладошка крепкая и наливная.

– Ты хорошо провел время? Спас эту бедную даму? Рад вернуться домой, где твоя девочка будет опять тебя мучить?

– Ответ на все вопросы – «да». Ну а теперь докладывай, чем ты тут занималась, маленькая грешница. Тетушке Биби не терпится со мной поговорить о какой-то твоей новой, совершенно необычной затее, на которую ты решилась в мое отсутствие.

– Надеюсь, она ничего тебе не рассказала?

– Ни словом не обмолвилась, лишь уточнила, что ты сомневаешься, одобрю я ее или нет, – вот я и хотел, чтобы ты сама мне выложила что и как, а потом, по своему обычаю, попыталась бы обвести меня вокруг пальца, – правда, тебе это редко удается. Ну, крепись и принимай неизбежное.

Тут Роза в своей славной бесхитростной манере рассказала ему про школу, подчеркнув, как Фиби хотелось учиться, какое счастье ей помогать, а потом добавила, кивнув с многомудрым видом:

– Мне это тоже на пользу, дядя, потому что она очень старательная и сообразительная, мне приходится подтягиваться, а то в некоторых вещах она меня обойдет. Вот сегодня нам встретилось слово «хло`пок», она спросила, что это такое, а я, к стыду своему, обнаружила, что почти ничего про него не знаю, могу лишь сказать, что это такое растение, которое выращивают на юге, что у него есть коробочка и из него делают ткань. Именно про хлопок я и читала, когда ты вошел, и завтра все расскажу Фиби, а еще и про индиго. Видишь, я сама многому учусь, а заодно вспоминаю и то, что уже знала, причем так вспоминать куда интереснее, чем в одиночестве.

– Ах ты, маленькая хитрюга! Вот как ты собиралась обвести меня вокруг пальца! То есть это, значит, не учеба?

– Нет, сэр. Это обучение. И должна тебе сказать, что учить куда интереснее, чем развлекаться в одиночестве. А еще – ты же знаешь, мы с Фиби породнились, я обещала быть ей сестрой, так, значит, теперь нужно держать слово, верно? – ответила Роза с видом одновременно тревожным и решительным: она ждала дядюшкиного приговора.

Было совершенно очевидно, что дядя Алек уже сдался, ибо Роза так жалостно и живописно описала старую черепицу и тетрадку из оберточной бумаги, что этот великодушный джентльмен тут же решил, что нужно рано или поздно отправить Фиби в школу, а заодно и упрекнул себя за то, что, преисполнившись любви к одной девочке, забыл о своем долге перед другой. Поэтому, когда Роза попыталась сделать покаянный вид и решительно в этом не преуспела, он рассмеялся, ущипнул ее за щеку и ответил с простотой, которая всегда добавляет тепла и благородства любому доброму поступку:

– Разумеется, у меня нет никаких возражений. Я, собственно, и сам хотел позволить тебе вернуться к занятиям, пусть и постепенно: ведь ты, безусловно, поправилась, а преподавание – замечательный способ испытать твои силы. Фиби у нас храбрая и толковая, и, если мы ей поможем, она получит шанс отлично устроить свою жизнь, так что если когда-то у нее появятся друзья, им не придется ее стыдиться.

– Мне кажется, друзья у нее уже появились, – с пылом произнесла Роза.

– Правда? Неужели? Кто-то сюда приехал после моего отбытия? – тут же уточнил дядя Алек, ибо в семье твердо верили: Фиби рано или поздно станет стоящим человеком.

– Нет, дядюшка, ее лучший друг появился с твоим прибытием, – ответила Роза, одобрительно погладив его по руке, а потом с благодарностью добавила: – Я-то плохо себе представляю, как тебя отблагодарить за твою доброту к Фиби, а вот сама она отблагодарит точно, потому что станет женщиной, которой можно гордиться, она такая сильная, порядочная, любящая.

– Да господь с тобой, я пока еще ничего не сделал – и очень этого стыжусь! Но я это исправлю, и, как только она немного подучится, мы отправим ее в школу – пусть остается там, сколько захочет. Как тебе для начала такой план?

– Это было бы «просто божественно», как говорит сама Фиби, потому что главная ее мечта – «как следует поучиться», и она будет ужасно рада, когда я ей об этом скажу. Ведь можно же, да? Ох, как будет замечательно, когда наша милочка вытаращит глаза и захлопает в ладоши, услышав такую новость!

– Предоставим это счастье тебе одной, никто не станет вмешиваться, вот только не надо спешить, моя душа, не стоит строить слишком много воздушных замков; в данном случае для достижения счастья потребуется и время, и терпение.

– Да, дядюшка, но зато это будет настоящее счастье! – рассмеялась Роза и, не сдержав восторга, от которого глаза ее засияли, затанцевала по комнате. А потом вдруг остановилась и серьезно спросила: – Но если Фиби уедет в школу, кто будет делать ее работу? Могу я, если справлюсь.

– Иди сюда, я открою тебе один секрет. Дебби все сильнее беспокоят ее «косточки», да и нрав у милой старушки стал слишком вздорным, поэтому тетушки решили отправить ее на пенсию – жить она будет у дочери, которая весьма удачно вышла замуж. Я встречался с ней на этой неделе, она будет очень рада приезду матери, так что весною грядут большие перемены, у нас появятся новая кухарка и горничная – если найдем таких, которые подойдут нашим почтенным родственницам.

– Ах, ну надо же! Как же я теперь без Фиби? А может, она останется здесь, со мной? Я буду платить за ее проживание, только пусть не уезжает, я к ней так привыкла!

На это дядя Алек громко расхохотался, а Роза осталась совершенно довольна, когда он объяснил ей, что Фиби останется ее личной горничной, но у нее не будет других обязанностей, кроме тех, которые она с легкостью сможет выполнять не в ущерб учебе.

– Она у нас хоть и скромного происхождения, но очень гордая и не примет одолжения даже от нас, если не сможет так или иначе его отработать. А если сделать так, как я предложил, всем будет спокойно и удобно – она будет оплачивать обучение в школе тем, что станет подвивать твои золотые локоны по двадцать раз на дню – если ты ей позволишь.

– Дядя, как хорошо и мудро ты всегда все придумываешь! Поэтому, видимо, все потом так славно и получается, поэтому все и позволяют тебе делать с ними все, что ты хочешь. Прямо уж не знаю, как другие девочки управляются без собственного дяди Алека! – ответила Роза, вздохнув из сожаления к тем, кому в жизни не выпало подобного счастья.

Когда Фиби узнала прекрасные новости, она не «перекувырнулась от восторга», как предполагал Чарли, а выслушала все с большой сдержанностью, потому что не было у нее слов «таких больших и красивых, чтобы поблагодарить» за этакое счастье – так она сама сказала; но теперь каждая минутка ее жизни была озарена тем, что мечты ее сбылись, и она употребляла все свое время на преданное служение людям, даровавшим ей этот шанс.

Радость переполняла ее сердце, и из него изливалась музыка – прелестный голосок, звеневший по всему дому, столь искренне повествовал о признательности, что уже не нужно было никаких слов. Резвые ножки неустанно носились по лестницам, чтобы дать покой тем, кто проложил для девочки новый жизненный путь; ловкие ручки неустанно трудились на их благо, а на личике, становившемся все миловиднее, появилось почти взрослое выражение привязанности, доказывавшее, что Фиби уже усвоила величайший из жизненных уроков: научилась быть благодарной.

Глава двадцать третья

Миротворица

– Стив, скажи-ка мне одну вещь, – обратилась Роза к Денди, строившему себе рожи в зеркале, дожидаясь ответа на записку, которую принес от матери бабушке Биби.

– Может, скажу, а может, и нет. Ну, чего там?

– Правда, что Арч и Чарли поссорились?

– Ну, было дело; так мы вечно то поцапаемся, то помиримся; ой, похоже, у меня на правом глазу ячмень вскакивает. – И Стив сделал вид, что тщательно разглядывает свои светлые ресницы.

– Нет, так дело не пойдет; я хочу знать все подробности. У меня такое ощущение, что они не просто «поцапались». Давай, Стиви, не молчи, будь другом.

– Да чтоб вам всем! Ты что, хочешь, чтобы я сплетни распускал? – проворчал Стив, дергая себя за хохолок, как он делал всегда, когда нервничал.

– Да, хочу, – решительно ответила Роза, ибо по его поведению поняла, что совершенно права, и решила всеми правдами и неправдами вытянуть из него секрет. – Я, понятное дело, не подбиваю тебя рассказывать всем подряд, но мне можно и даже нужно, потому что я имею право знать. За вами, мальчишками, нужен глаз да глаз, и это мое дело, потому что из девочек получаются хорошие миротворицы, мы умеем уговаривать. Так дядя сказал, а он всегда прав.

Стив уже собирался презрительно фыркнуть в ответ на то, что «за ними нужен глаз да глаз», но его остановила одна внезапная мысль – она же указала, как выполнить просьбу Розы не без выгоды для себя.

– А что ты для меня сделаешь, если я тебе кое-что расскажу? – сказал он, разом покраснев от смущения – ему стыдно было собственных слов.

– А чего ты хочешь? – спросила Роза, сильно удивленная этим вопросом.

– Хочу взять у тебя денег в долг. Вообще-то, просить у тебя неправильно, да только Мак вечно без гроша с тех пор, как завел эту свою химическую лабораторию, вместе с которой рано или поздно взлетит на воздух, – то-то вы с дядей поразвлекаетесь, собирая его обратно по кусочкам! – И Стив сделал вид, что его все это страшно забавляет.

– Я с удовольствием одолжу тебе денег, так что давай говори, – ответила Роза, твердо вознамерившись выведать тайну.

Стив выдохнул с неприкрытым облегчением, еще раз поправил хохолок и вкратце изложил, что к чему.

– Ну, ты сама сказала, что тебе-то можно открыться, но ты все равно другим ни гу-гу, а то Принц мне голову оторвет. Понимаешь, Арчи не нравятся кое-какие ребята, с которыми водится Чарли, и он их в упор не видит. А Принц от этого просто бесится и не бросает их только ради того, чтобы позлить Арчи, – короче говоря, они теперь почти не разговаривают, вот такая вот история.

– А это действительно плохие мальчики? – встревоженно поинтересовалась Роза.

– Да в общем, нет, просто немного буйные. Они наших постарше, но Принц им нравится, а он же у нас весельчак: хорошо поет, танцует джигу, готов играть в любую игру. Он даже Морса победил в бильярде, а это тебе не какой-то там пустяк: Морс считает, что знает все на свете. Я сам присутствовал – было очень здорово!

Стив разошелся, пересказывая подвиги Чарли, – он горячо восхищался двоюродным братом и старался ему подражать. Роза плохо себе представляла, какие опасности могут таить в себе способности и пристрастия Чарли, но чутьем угадала, что, раз Арчи это не нравится, здесь что-то не то.

– Если первый попавшийся игрок в бильярд нравится Принцу больше, чем Арчи, я невысокого мнения о его здравом смысле, – произнесла она сурово.

– Да я бы не сказал, что больше, просто, видишь ли, Чарли и Арчи у нас оба страшные гордецы, ни один другому не уступит. Арч, мне кажется, прав, но и Чарли я не буду осуждать за то, что ему иногда хочется пообщаться с другими парнями – тем более с такими отличными. – И Стив назидательно покачал головой, хотя глаза у него так и искрились – он явно припоминал какие-то проделки «отличных парней».

– Ах ты господи! – вздохнула Роза. – Даже не знаю, что я тут могу сделать, мне одного хочется – чтобы они помирились, потому что, если Арчи рядом, с Принцем не случится ничего дурного, Арчи у нас такой хороший и рассудительный.

– Да в том-то и беда: Арчи вечно читает Принцу нотации, а тот бесится. Он уже обозвал Арчи занудным святошей, а Арч на это сказал, что Принц не джентльмен. Ух, ну они тогда оба и рассвирепели! Я даже подумал – сейчас врежут один другому, мало не покажется. Да уж лучше бы врезали, чем как сейчас: ходят мрачные и надутые. Мы с Маком, как повздорим, треснем друг друга по затылку – и делу конец.

Роза невольно рассмеялась, когда Стив, дабы проиллюстрировать свой метод примирения, саданул кулаком по диванной подушке, обрушив на нее несколько продуманных ударов; он поправил манжеты и улыбнулся двоюродной сестре, демонстрируя снисходительную жалость к ее женскому неведению касательно этого общеизвестного способа улаживания конфликтов.

– Какие вы, мальчишки, странные! – произнесла она со смесью восхищения и озадаченности – Стив принял это за комплимент сильному полу.

– Да уж, мисс, нас явно не зря изобрели, и вы без нас точно не справились бы, – ответил он, задрав нос повыше. А потом, явно вспомнив о насущном, добавил: – Ну как, ссудишь мне немного денег? Я все сказал, теперь расплачивайся.

– Да, конечно! Сколько тебе нужно? – Роза вытащила свой кошелечек.

– Пять долларов у тебя найдется? Мне нужно уплатить долг чести, причем безотлагательно. – И Стив напустил на себя очень комичный вид житейской искушенности.

– Разве не всякий долг – долг чести? – поинтересовалась неискушенная Роза.

– Да, разумеется, но тут речь идет о пари, и погасить его нужно незамедлительно… – начал было Стив, которому неловко было вдаваться в подробности.

– Ах, не заключал бы ты пари, это нехорошо, и я уверена, что папа твой этого не одобрит. Пообещай, что больше не будешь, ну пожалуйста! – И Роза ухватила его за руку, в которую только что вложила деньги.

– Ну ладно, не буду. Мне оно доставило немало беспокойства, но втянули меня в это шуткой. Весьма признателен, кузина, а теперь я пойду. – И Стив поспешно удалился.

Роза решила, что обязательно выступит в роли миротворицы, стала ждать возможности – и та не замедлила представиться.

Она на целый день отправилась к тетушке Кларе: к той приехали юные гости и тетя пригласила Розу с ними познакомиться – она считала, что племяннице давно пора побороть свою стеснительность и начать вращаться в обществе. Ужин закончился, гости уехали. Тетя Клара отдыхала перед тем, как отправиться на вечеринку, а Роза дожидалась, пока придет Чарли и проводит ее домой.

Она сидела одна в элегантной гостиной, чувствуя себя необычайно нарядной и хорошенькой: она надела лучшее платье, пару золотых браслетов – недавний подарок тетушки, к поясу был приколот бутон чайной розы, прямо как у красавицы мисс Ван Рюшкинс, которой все восхищались. Роза поизящнее расправила широкую юбку и, откинувшись в роскошном кресле, сидела и любовалась своими ногами в новеньких туфельках с розетками почти размером с далии. И вот в гостиную прибрел Чарли, Роза сразу заметила, что вид у него какой-то странный и сонный. Впрочем, увидев ее, Чарли взбодрился и произнес с улыбкой, которая превратилась в зевок:

– А я думал, ты с мамой, вот и вздремнул, как проводил этих барышень. Ну, Розамунда, я к твоим услугам, проси чего хочешь.

– Судя по виду, у тебя голова болит. Если да, не обращай на меня внимания. Я спокойно сама добегу до дому, час еще не поздний, – ответила Роза, заметив раскрасневшееся лицо и тяжелые веки кузена.

– Ну, пожалуй, я возражать не стану. У меня от шампанского всегда болит голова, а на воздухе станет только хуже.

– Зачем же ты его пьешь? – встревоженно поинтересовалась Роза.

– А куда деваться, если ты хозяин дома? Только не читай мне нотаций, мне надоели старомодные представления Арчи, я их больше не придерживаюсь.

Чарли говорил сварливо, да и все его поведение так не походило на его обычное добродушие, что Роза сразу сникла и смиренно ответила:

– Я не собиралась читать тебе нотации, просто когда один человек хорошо относится к другому, ему тяжко смотреть, как тот другой терпит боль.

Тут Чарли разом сменил тактику, потому что губы у Розы дрогнули, хотя она и попыталась это скрыть, понюхав цветок, который сняла с пояса.

– Ой, ну я просто медведь какой-то! Прости, Рози, что так разворчался! – сказал он с обычной своей открытостью, способной завоевать любого.

– Ты б еще и у Арчи попросил прощения – станете снова друзьями. Пока вы не поссорились, ты никогда не сердился, – заметила Роза, глядя на двоюродного брата, который наклонился к ней, одновременно опершись локтями о низкую каминную полку.

Стоило ей это произнести – он резко распрямился, будто какой-то солдафон, из-под набрякших век блеснула сердитая искра, после чего он произнес веско и высокомерно:

– Советую не вмешиваться в дела, в которых ты не понимаешь, кузина.

– Да все я понимаю, и мне мучительно смотреть, как вы холодны и неестественны друг с другом. Раньше все время вместе проводили, а теперь почти не разговариваете. Ты вот готов просить у меня прощения – так лучше попроси его у Арчи, если перед ним виноват.

– А вот и нет! – Это Чарли выпалил так резко и отрывисто, что Роза вздрогнула, Чарли же добавил, спокойнее, но столь же высокомерно: – Джентльмену полагается просить у дамы прощения за свою глупость, но мужчине не положено извиняться перед другим мужчиной, который его оскорбил.

«Ах ты ж господи, какой задиристый!» – подумала Роза.

А потом, в надежде его рассмешить, коварно добавила:

– Я не про мужчин говорила, а про мальчиков, причем один из них Принц, ему полагается подавать достойный пример своим подданным.

Но Чарли оказался несгибаем и постарался сменить тему; сняв золотое колечко с цепочки для часов, он мрачно произнес:

– Я нарушил слово, так что возвращаю тебе это и освобождаю тебя от всех обязательств. Ты уж прости, но мне кажется, это дурацкое обещание, я не намерен его держать. А чтобы загладить вину, предлагаю тебе выбрать любую пару сережек. Теперь ты имеешь полное право их носить.

– А вот и нет, я получила право только на одну, от которой никакого толку, потому что Арчи свое слово сдержит, я в этом не сомневаюсь! – Розу так огорчило и даже ошарашило крушение всех ее надежд, что слова прозвучали резко; взять у отступника сережку она отказалась.

Он передернул плечами, бросил сережку ей на колени с напускной беспечностью и равнодушием, но вышло совсем неестественно, потому что на деле ему было очень стыдно, и вообще он был в крайнем смятении. Роза хотела заплакать, но гордость ей этого не позволила; ее обуревала злость, поэтому она решила, что лучше выговориться, чем лить слезы. Бледная и взволнованная, она встала с кресла, отбросила серьгу в сторону и заговорила, безуспешно пытаясь сдержать дрожь в голосе:

– Оказывается, ты совсем не тот, кем я тебя считала, и я совершенно тебя не уважаю. Я пыталась тебе помочь быть хорошим, но ты не принял моей помощи, и больше я пытаться не стану. Ты часто говоришь о том, что ты джентльмен, но на деле это не так, потому что ты нарушил слово, и я больше никогда не смогу тебе доверять. И не вздумай провожать меня домой. Пусть лучше меня сопроводит Мэри. Спокойной ночи.

И, нанеся этот последний сокрушительный удар, Роза вышла из комнаты, оставив Чарли в полном онемении – как если бы один из его ручных голубей клюнул его прямо в лицо. Роза очень редко злилась, и, когда страсти все же брали верх над благоразумием, на мальчиков это производило сильнейшее впечатление, потому что, как правило, речь шла о праведном гневе по поводу некой несправедливости или дурного поступка, а вовсе не о ребяческой обиде.

Душевная буря разрешилась всхлипом-другим, пока Роза одевалась в гардеробной; потом она вышла, точно омытая ливнем. Торопливо попрощавшись с тетей Кларой, которую уже пользовала парикмахерша, Роза спустилась вниз – отыскать горничную Мэри. Но Мэри на месте не оказалось, другого слуги тоже, поэтому Роза выскользнула из дома через заднюю дверь, теша себя надеждой, что сумела избежать страшной неловкости – идти домой в сопровождении Чарли.

Тут, впрочем, она ошиблась, потому что, как только за ней стукнула калитка, раздались знакомые шаги и Принц оказался рядом. Он произнес с покаянной вежливостью, от которой гнев Розы волшебным образом испарился:

– Можешь, если не желаешь, со мной не говорить, но я должен проводить тебя домой, кузина.

Она тут же обернулась, протянула ему руку и сердечно откликнулась:

– Я сама зря разозлилась. Прости меня, пожалуйста, будем опять друзьями.

Это подействовало лучше, чем дюжина проповедей о прощении, и принесло Чарли явственную пользу, ибо Роза наглядно продемонстрировала ему, сколь обаятельным бывает смирение и как мало слова ее расходятся с делом.

Он приязненно пожал ей руку, потом положил ее ладонь себе на локоть и произнес, как будто спеша восстановить ее о себе доброе мнение, которое едва не утратил:

– Вот что, Рози: колечко я прицепил на место и попробую еще раз. Но ты не представляешь себе, как это тяжело, когда над тобой смеются!

– А вот и представляю! Ариадна измывается надо мной при каждой встрече, потому что я не ношу серег, хотя с таким трудом вымолила позволение проколоть уши.

– Знаю я эту зануду, но надо мной измываются еще хуже! Попробуй сдержись, когда тебя дразнят маменькиным сынком и подкаблучником.

– Мне казалось, ты у нас достаточно сдержанный. Все мальчики говорят, что из них семерых ты самый хладнокровный.

– В определенных вещах да, но я терпеть не могу, когда надо мной смеются.

– Да, это неприятно, но разве насмешки не проще терпеть, если сознаешь свою правоту?

– Всяким святошам вроде Арчи – да, а мне нет.

– Ну, не надо обзываться. Я бы сказала, он наделен нравственной отвагой, а ты – физической. Мне дядя объяснил разницу, и нравственная отвага куда важнее, хотя на первый взгляд может показаться иначе, – задумчиво произнесла Роза.

Чарли это совсем не понравилось, и он запальчиво ответил:

– Вот накинулись бы на него эти парни – он бы не меньше моего взбесился!

– Полагаю, именно поэтому он и держится от них подальше, чего и тебе советует.

Тут Роза его поддела, и Чарли сразу это осознал, но в первый момент не подал виду, хотя его понимание ситуации стремительно менялось: почему-то некоторые вещи он увидел в темноте куда отчетливее, чем при свете, да и говорить искренне в присутствии «одной Розы» оказалось гораздо проще.

– Ну, если бы он был мне родным братом, у него бы еще было право вмешиваться, – начал Чарли неуверенным тоном.

– Жаль, что он тебе не родной брат! – воскликнула Роза.

– Очень жаль, – согласился Чарли, и они хором рассмеялись над его непоследовательностью.

Смех пошел обоим на пользу, и когда Принц заговорил снова, тон его стал совсем другим – вдумчивым, а не задиристым и высокомерным.

– Мне, понимаешь ли, очень тяжело оттого, что у меня нет ни братьев, ни сестер. Другим повезло больше – им не приходится искать приятелей на стороне. А я совсем один, мне б ну хотя бы сестричку…

Роза тут же прониклась к нему жалостью и, будто бы не услышав неприятного «хотя бы» в последней фразе, ответила застенчиво, но серьезно – и этим тут же покорила своего кузена:

– А давай я понарошку буду твоей сестренкой. Да, я совсем глупенькая, но это все же лучше, чем вовсе ничего, – и мне будет очень приятно!

– И мне тоже! Так и сделаем, потому что ты никакая не глупенькая, ты ужас какая славная и рассудительная, мы все так считаем, и для меня будет большой честью, если ты станешь моей сестренкой. Ну, давай! – И Чарли с особой приязнью посмотрел с высоты своего роста на покачивавшуюся с ним рядом кудрявую головку.

Роза подпрыгнула от радости, положила ему на локоть ладошку в лайковой перчатке, сверху вторую и радостно произнесла:

– Ах, как ты здорово придумал! Тебе больше не будет одиноко, а я постараюсь занимать место Арчи до тех пор, пока он не изменит свое к тебе отношение – а он точно изменит, как только ты ему позволишь.

– Ну, скажу честно, пока мы с ним дружили, я не переживал о том, что у меня нет братьев и сестер, – мне больше никто не был нужен; но вот как только он дал мне от ворот поворот, мне все время чертовски одиноко – прямо как бедолаге Робинзону Крузо до появления Пятницы.

Это откровение стало для Розы очередным доказательством того, что Чарли необходимо вернуть его ментора, но свои мысли она оставила при себе – она и без того была довольна результатом. Расстались они добрыми друзьями, Принц зашагал к дому, ломая голову, почему это «парню так просто говорить девочке или женщине те вещи, которые другому парню он не скажет под страхом смерти».

Роза тоже крепко задумалась над случившимся и заснула с мыслью, что в мире этом немало всяческих диковин и, похоже, она начинает некоторые из них для себя открывать.

На следующий день она отправилась на гору повидаться с Арчи и, пересказав ему ту часть своей беседы с Чарли, которую, по ее мнению, ему следовало знать, обратилась к нему с просьбой забыть и простить.

– Да я уж и сам об этом думал, хотя и считаю, что прав. Чарли-то отличный, добрый парень, второго такого не сыскать, но он никому не в состоянии сказать «нет», и это не доведет его до добра, если он не поостережется, – с обычной своей сердечностью и серьезностью проговорил Арчи. – Просто пока папа был дома, я отвлекся, и Принц связался с компанией, которая мне совсем не нравится. Они выпендриваются и считают, что мужчинам так и положено, они ему льстят, заставляют его играть на деньги, заключать пари, вообще тратиться. Мне это страшно не по душе, я пытался его остановить, но, видимо, взялся за дело не с того конца – вот мы и поругались.

– Он готов с тобой помириться, если ты не станешь его поучать, а сам он мне уже признался, что был не прав; тебе, правда, боюсь, он этого не скажет, – начала Роза.

– Это не важно! Пусть только перестанет водиться с этими хулиганами и возвращается к нам – я тогда рот на замок, ни словом его не упрекну. Боюсь, он задолжал этим типам денег и не хочет рвать с ними, пока не расплатится. Надеюсь, что это не так, но спрашивать боюсь; может, Стив знает, он же во всем подражает Принцу, и в данном случае в этом нет ничего хорошего. – Вид у Арчи был встревоженный.

– Думаю, что Стив знает, потому что он говорил про долг чести, когда я дала ему… – Роза осеклась и густо покраснела.

Но Арчи не отстал от нее, пока не выудил всю правду – на это ему хватило пяти минут, потому что перечить Вождю не смел никто. Потом он смутил Розу еще сильнее, силой засунув ей в карман пятидолларовую банкноту, – вид у него был возмущенный и решительный. Управившись с этим, он произнес:

– Никогда больше так не делай! А Стива пришли ко мне, если он боится пойти с этим к отцу. Чарли тут ни при чем: он никогда и пенса не возьмет в долг у девочки, даже и не думай о нем такого. Зато он своим поведением портит Стива, который его обожает и стремится во всем ему подражать. Никому ни слова, я со всем разберусь, и ты уж точно не будешь ни в чем виновата.

– Ах ты ж господи! Вечно я хочу как лучше – и все порчу! – вздохнула Роза, сильно огорченная тем, что наговорила лишнего.

Арчи успокоил ее, высказав свежее мнение, что всегда лучше говорить правду, чем лгать, а потом еще и поднял ей настроение, пообещав как можно скорее помириться с Чарли.

Слово свое он сдержал наилучшим образом. Уже на следующий день, когда Роза выглянула в окно, глазам ее предстало утешительное зрелище: Арчи и Принц плечом к плечу шагали по аллее, как в добрые старые времена, и вовсю болтали, словно вознаграждая себя за вынужденное молчание длиной в несколько недель.

Роза бросила рукоделие, подбежала к дверям, распахнула их настежь и смотрела на двоюродных братьев с такой счастливой улыбкой, что у мальчиков просветлели лица и они вприпрыжку взбежали по лестнице, дабы показать, что у них все хорошо.

– А вот и наша маленькая миротворица! – воскликнул Арчи, с пылом пожимая ей руку.

А Чарли добавил, взглянув на Розу так, что она засветилась от радости и гордости:

– И моя любимая сестренка!

Глава двадцать четвертая

Кто?

– Дядя, я поняла, для чего существуют девочки, – заявила Роза на следующий день после примирения Арчи и Принца.

– И для чего же, душа моя? – осведомился доктор Алек, который «нарезал круги по палубе» – так он называл свои ежедневные променады по большому залу.

– Чтобы заботиться о мальчиках, – ответила Роза, так и лучась удовлетворением. – Я сказала об этом Фиби, но она только рассмеялась и заметила, что девочкам для начала нужно научиться блюсти собственные интересы. Но это только потому, что у нее нет семи двоюродных братьев.

– Тем не менее, Рози, она права, хотя и ты права тоже, потому что одно непосредственно связано с другим: заботясь о семерых парнишках, ты, сама того не сознавая, очень многое делаешь для одной барышни, – кивнул доктор Алек, с улыбкой глядя на девчушку с ясным лицом, которая устроилась на старом бамбуковом стуле после энергичных упражнений с ракеткой и воланом – они стали заменой прогулке, на которую их не пустила непогода.

– Правда? Это очень хорошо; но действительно, дядя, я считаю, что должна заботиться о мальчиках, потому что они вечно идут ко мне со своими неприятностями и просят совета, и мне это очень нравится. Вот только я не всегда понимаю, как поступить, поэтому потихоньку иду к тебе – а потом изумляю их своей мудростью.

– Ну хорошо, душа моя; и что тебя в этом тревожит? Вижу, что в головке у тебя что-то происходит, – давай говори дяде всю правду.

Роза взяла его под руку и, прогуливаясь по залу, поведала историю про Чарли, а потом спросила, как она может помочь ему больше не сбиваться с пути, – как оно и положено настоящей сестренке.

– А согласна ли ты поехать пожить месяц у тети Клары? – поинтересовался доктор, когда она закончила.

– Да, сэр, хотя и без особого желания. А ты правда этого хочешь?

– Лучшим лекарством для Чарли станет ежедневная доза розовой воды – или воды с Розой, или Розы с водой; согласна снабдить его этим лекарством? – рассмеялся доктор Алек.

– Ты хочешь сказать, что, если я туда поеду и ему будет дома хорошо, он перестанет оттуда рваться и не попадет в беду?

– Совершенно верно.

– Но будет ли ему со мной хорошо? Он захочет к мальчикам.

– Не переживай, без мальчиков он не останется: они же роятся вокруг тебя, точно пчелы вокруг пчелиной матки. Или ты этого не заметила?

– Да, бабушка Биби упоминала, что до моего приезда они бывали здесь гораздо реже, но я никак не думала, что это как-то связано со мной, – для меня их присутствие совершенно естественно.

– Наша маленькая скромница действует как магнит, но даже и не догадывается о собственной притягательности – ничего, рано или поздно все ей станет ясно. – Доктор ласково погладил заалевшую щечку – мысль о том, как сильно ее любят, доставила Розе огромное удовольствие. – Так вот: если я перемещу магнит к тете Кларе, мальчики устремятся туда, как вот железо устремляется к стали, и Чарли будет дома так хорошо, что он сразу забудет об этих своих неприятных знакомцах, – по крайней мере, я очень на это надеюсь, – добавил доктор, вспомнив о том, как непросто отлучить семнадцатилетнего мальчишку от того, что он называет «пожить настоящей жизнью», но что, увы, зачастую оборачивается самой настоящей смертью.

– Дядя, я готова ехать прямо сейчас! Тетя Клара постоянно меня к себе зовет – она будет очень рада. Там мне придется наряжаться, поздно ужинать, постоянно общаться с гостями и всячески модничать, но я постараюсь сделать так, чтобы на мне это не отразилось; а если что-то меня встревожит или озадачит, я сразу же прибегу к тебе, – ответила Роза, в которой желание делать добро пересилило стеснительность.

На том и порешили: Розу переселили к тете Кларе, не вдаваясь в объяснения зачем, – она же была убеждена, что ей предстоит тяжелая работа, и собиралась выполнить эту работу на совесть.

Насчет пчел дядя Алек не ошибся: мальчики действительно последовали за пчелиной маткой и, к вящему изумлению тети Клары, начали добросовестно ее навещать: являлись к ужину, устраивали посиделки по вечерам. Чарли оказался радушным хозяином и всячески демонстрировал свою признательность, проявляя особую доброту к своей «сестренке»: сам-то он догадался о причине ее переезда и был до глубины души тронут ее безыскусным стремлением «склонить его к добру».

Розу часто тянуло назад в старый дом – удовольствия там были не столь утонченными, зато жизнь проходила с большей пользой, но она, не слушая Фиби, твердо убедила себя в том, что «девочки существуют, чтобы заботиться о мальчиках», и ее юная душа, исполненная материнской доброты, радовалась этой новой задаче.

Отрадно было видеть скромную миловидную девочку в компании рослых мальчиков – она постоянно пыталась понять, помочь и порадовать, проявляя при этом терпеливую благожелательность, которая на каждом шагу творила малые чудеса. Грубые слова и манеры, небрежные привычки исчезали или приобретали приемлемую форму в присутствии нашей маленькой леди; многочисленные мужские добродетели, которые постепенно занимали их место, она встречала чистосердечным восхищением, особо ценным по причине того, что ее добрым мнением дорожили несказанно; Роза и сама пыталась подражать тем благим свойствам, которые хвалила в других: боролась с девическим тщеславием и страхами, старалась быть сильной и справедливой, отважной и откровенной, а кроме того, скромной, доброй и красивой.

Все столь блистательно прошли это испытание, что по завершении месяца Мак и Стив, в свою очередь, потребовали, чтобы она погостила у них, – и Роза не отказала, потому что знала: ей приятно будет, если угрюмая тетя Джейн скажет ей на прощание, как уже сказала тетя Клара:

– Хоть всю жизнь у нас живи, душечка.

После гощения у Мака и Стива ее затребовали к себе на насколько недель Арчи и компания; у них ей было так весело, что хотелось остаться навсегда, если туда же приедет еще и дядя Алек.

Разумеется, оставить за бортом тетю Сару было бы совсем уж некрасиво, и Роза с тайным отчаянием отправилась в «Мавзолей» – так ее кузены называли это угрюмое жилище. По счастью, оттуда до дома было рукой подать, и доктор Алек заходил в гости так часто, что визит оказался вовсе не таким удручающим, как Роза думала поначалу. Им даже несколько раз удалось совместными усилиями рассмешить тетю Сару, а кроме того, Роза впустила в дом солнечный свет, заполнила молчаливые комнаты песнями, стала готовить здоровую еду и развлекать пожилую тетушку лекциями по физиологии – в результате та повадилась забывать о приеме таблеток и даже отказалась от «Матушкиного эликсира», ибо и без него прекрасно спала после длинных прогулок и поездок в экипаже, на которые Розе удавалось ее заманить.

Весна шла своим чередом, и домой Роза вернулась только в мае. Ее прозвали «Розой на месяц», потому что у каждой из тетушек она прогостила по месяцу, оставив по себе столь приятные отзвуки цветения и аромата, что каждый хотел заполучить обратно этот семейный цветок.

Дядя Алек от души радовался возвращению своего сокровища, но год, предоставленный ему для его эксперимента, подходил к концу, и его терзали тайные сомнения, что на следующие двенадцать месяцев Роза решит обосноваться у тетушки Джесси или даже у тетушки Клары – последнее ради Чарли. Доктор ничего не говорил вслух, однако с немалой тревогой дожидался того дня, когда предстояло принять окончательное решение, а пока что пытался сделать все возможное, чтобы завершить дело, которому положил столь успешное начало.

Роза была бесконечно счастлива – почти каждый день она выходила из дома, чтобы наблюдать дивное пробуждение мира, ибо весна пришла ранняя и дружная, как будто стремясь внести свой вклад в доброе дело. На каштанах у Розы под окнами набухли почки, в саду, за которым она ухаживала, из-под земли, будто по волшебству, выскакивали зеленые ростки, бесстрашные цветки тут же распускали свои бутоны, птицы безмятежно распевали над головой, и каждое утро родные голоса выкрикивали хором:

– Доброе утро, кузина, правда нынче отличная погода?

Никто не помнил даты того вечернего разговора, с которого начался эксперимент доктора (то есть никто, кроме него самого), поэтому, когда однажды вечером тетушек пригласили на чай, они явились, ничего не подозревая, уселись в кружок и завели общую беседу; и тут вошел их брат Алек с двумя фотографиями в руках.

– Помните? – спросил он, показывая одну из них тете Кларе – та сидела ближе других.

– Ну разумеется; такой она и была, когда приехала. Печальное, недетское личико, впалые щечки, большие темные глаза.

Фотографию пустили по кругу, и все сошлись на том, что «такой-то Роза и была год назад». Когда все пришли к единому мнению, доктор представил на обозрение вторую фотографию, которую приняли с величайшим одобрением и похвалили за «очаровательное сходство».

Сходство действительно имелось, как имелся и яркий контраст с первым изображением: на втором запечатлелось цветущее, улыбающееся личико, так и лучащееся здоровьем и девичьим лукавством, без тени меланхолии, хотя глаза не утратили мягкости и приобрели вдумчивость, а складочки у рта свидетельствовали о душевной чуткости.

Доктор Алек поставил обе фотографии на камин и, отойдя на пару шагов, несколько минут вглядывался в них с величайшим удовлетворением, после чего развернулся и отрывисто произнес, указывая на два личика:

– Ну, час настал. Что скажете, дамы: мой эксперимент увенчался успехом?

– Господи, твоя воля, да кто б в этом сомневался! – воскликнула бабушка Изобилия, спустив от изумления петлю на вязанье.

– Полнейшим успехом, – подтвердила бабушка Мира, улыбаясь с явственным одобрением.

– Она действительно поздоровела, вот только внешность обманчива – из такой конституции ничего путного не выйдет, – проскрипела тетя Сара.

– Не могу не признать, что в том, что касается здоровья, эксперимент оказался успешным, – великодушно отметила тетя Джейн, которая не могла забыть, с какой добротой Роза относилась к ее Маку.

– Согласна, я даже больше скажу: на мой взгляд, Алек сотворил чудо – через два-три года из нее выйдет настоящая красавица, – добавила тетя Клара, убежденная, что лучшего комплимента не найти.

– Я с самого начала чувствовала, что все у него получится, и очень рада, что вы позволили ему попробовать, а теперь он достоин куда более громких похвал и более высоких наград! – воскликнула тетя Джесси и с энтузиазмом захлопала в ладоши – красный чулочек Джейми в результате заполоскался в воздухе, точно красное знамя.

Дядя Алек отвесил им грациозный поклон и произнес благодарно, но сдержанно:

– Благодарю вас. Теперь главный вопрос: стоит ли мне продолжать? Дело в том, что это только начало. Вы плохо себе представляете, сколько препятствий я преодолел, сколько ошибок наделал, сколько времени потратил на осмысление, сколько испытал волнений. Сестра Сара совершенно права: у Розы хрупкое здоровье, она стремительно расцветает при свете солнца, но без него столь же стремительно увянет. У нее нет явных слабостей, но она унаследовала материнскую чувствительность, а потому нуждается в мудрой заботе и ласковом обращении – иначе пылкая душа быстро истощит силы тонко организованного тела. Мне кажется, я нашел верный способ лечения, и мне кажется, что совместными усилиями мы с вами сумеем вырастить из нее добропорядочную и славную женщину, которая станет нам всем утешением и отрадой.

Тут доктор Алек прервал свою речь, чтобы перевести дух, ибо говорил с большим душевным волнением и слегка охрип на последних словах. Негромкий гомон тетушек придал ему сил, и он продолжил, очаровательно улыбаясь, ибо этот хитрец пытался заставить их всех отдать голоса в его пользу, когда настанет время.

– Я не хочу действовать эгоистически или произвольно на основании только лишь того, что я ее опекун: пусть Роза сама принимает все решения. Всем нам приятно ее общество, и если она решит поселиться не у меня, а у кого-то из вас, так тому и быть. Собственно, я сам подбил ее зимой на эти визиты, чтобы она составила представление, что ее ждет в каждом доме, и выбрала для себя тот, где ей лучше всего. Ведь это совершенно справедливо, не так ли? Подчинитесь ли вы, как и я, ее выбору?

– Разумеется! – подтвердили тетушки, немало взволнованные мыслью, что Роза может поселиться у них на целый год.

– Вот и отлично! Она сейчас появится, тогда и решим насчет следующего года. Года, кстати, чрезвычайно важного, потому что после столь благоприятного начала расцветать она будет стремительно – к тому все предпосылки. Так что прошу об одном: не разрушьте результаты моего труда, проявите мудрость и ласку в обращении с моей девочкой, ибо, если с ней что-то случится, сердце мое будет разбито.

После этих слов доктор Алек резко повернулся ко всем спиной и сделал вид, что продолжает разглядывать фотографии, но все дамы поняли, насколько дорога эта девочка одинокому мужчине, который много лет назад был влюблен в ее мать, а теперь нашел свое счастье в заботе о маленькой Розе, так разительно на нее похожей. Славные дамы вздохнули, подали глазами друг другу знаки, что ни одна из них не станет сетовать, если ее не выберут, ни одна не попытается лишить братца Алека «отрады его сердца» – так мальчики называли Розу.

И тут из сада раздался радующий душу гул веселых голосов, и на всех серьезных лицах расцвели улыбки. Доктор Алек тут же повернулся к родным, закинул голову и произнес:

– Она идет. Ну, начинаем!

Двоюродные ходили петь майские песни и теперь ввалились в гостиную, нагруженные полученными подарками.

– Ну вот и наша славная шотландская розочка со своими шипами, – произнес доктор Алек, глядя на Розу с необычайной гордостью и нежностью: она как раз показывала тетушке Мире свою корзинку с весенними первоцветами, молодыми листьями и занятными мхами.

– Мальчики, оставьте вещи в прихожей, а если хотите присутствовать, сидите тихо – мы заняты делом, – объявила бабушка Биби, грозя пальцем неуемному Клану: мальчишки роились вокруг, разбрызгивая веселье, порожденное весенним солнышком и упражнениями на свежем воздухе.

– Разумеется, мы хотим присутствовать! Как же без субботнего ужина? – осведомился Вождь и навел порядок в рядах своих соратников: кому кивнул, на кого прикрикнул, кого встряхнул.

– А что тут такое? Трибунал? – поинтересовался Чарли, глядя на дам с притворным почтением и искренним любопытством – ведь, судя по лицам, происходило нечто занимательное.

Доктор Алек изложил суть в нескольких словах, стараясь говорить кратко и сдержанно; речь его тем не менее произвела сильное впечатление – мальчики тут же принялись посулами, подкупом и призывами заманивать кузину каждый к себе.

– Давай к нам, ради мамы – она наверняка по горло сыта мальчишками, – высказался Арчи, пустив в дело самый неоспоримый аргумент, какой сумел с ходу придумать.

– Да, давай! Мы не будем на тебя рычать и напрыгивать и даже пугливой кошкой тебя обзывать не станем! – на свой лад убеждали ее Джорди и Уилл, растягивая губки в неправдоподобно сладких улыбках.

– А я всегда буду мыть руки, прежде чем тебя потрогать, и ты будешь моей куколкой, потому что Нося уехала и я тебя буду страшно-страшно любить! – воскликнул Джейми и прижался к ней с выражением бесконечной приязни на пухлом личике.

– Братья и сестры должны жить вместе, особенно если одному из братьев очень важно, чтобы дома ему было хорошо, – добавил Чарли просительным тоном, которому Роза никогда не могла противиться.

– Она у вас и так уже долго жила, теперь наша очередь! Маку она, Принц, нужнее, чем тебе, – она «свет его очей», он сам так говорит. Давай, Роза, выбирай нас – и я больше никогда в жизни не буду мазать волосы этой мускусной помадой, которая тебе так не нравится! – пообещал Стив со свирепым выражением на лице, ибо приносил тяжкую жертву.

Мак тоскливо глядел сквозь стекла очков, а потом произнес с необычайной проникновенностью:

– Да, давай, кузина, мы тогда сможем вместе заниматься химией. У меня теперь взрывы случаются совсем редко, да и газы не так уж противно воняют, если привыкнуть.

Роза же стояла неподвижно, роняя цветы, и глаза ее перебегали с одного выжидательного лица на другое, да и на собственном ее личике лучилась улыбка – ответ на все эти посулы и искушения. Когда после щедрого предложения Мака все расхохотались, она взглянула на дядю – тот смотрел на нее неотрывно с любовью и тоской во взоре, от которых сердце ее растаяло.

«Да-да! – подумала Роза. – Ему я нужнее всего! Я давно мечтала подарить ему что-то ценное – наконец-то возможность представилась!»

И вот, когда после повелительного жеста бабушки Изобилии в комнате наступила тишина, Роза произнесла с расстановкой, очаровательно зардевшись и обведя комнату смущенным взглядом, будто прося у мальчиков прощения:

– Очень сложно сделать выбор, ведь вы все так меня любите, а поэтому я буду жить у того, кто, похоже, больше всех во мне нуждается.

– Нет, душа моя, выбери того, кого ты сильнее любишь и с кем тебе будет лучше всего, – поспешно поправил ее дядя Алек, услышав, как тетя Сара трагически шмыгнула носом и пробормотала: «Святая Каролина!» – в результате Роза посмотрела в ее сторону.

– Не спеши, кузина, выбирать нужно осмотрительно, и помни, что я твой лучший друг, – добавил, не теряя надежды, Чарли.

– А я и не спешу! Я прекрасно знаю, кого люблю сильнее всех и с кем мне будет лучше всего: с дядей. Ты согласен? – воскликнула Роза, и интонация ее заставила всех затрепетать от радости, ибо в Розином голосе прозвучали безграничная любовь и доверие.

Если и были у Розы какие сомнения, они тут же испарились без следа, стоило ей увидеть лицо доктора Алека, который широко распахнул свои объятия, – и она бросилась туда, зная, где ее настоящий дом.

Минуту стояла тишина, потом тетушки взволнованно загомонили, а мальчики встрепенулись, стараясь не допустить потока растроганных слез. Они схватились за руки и запрыгали вокруг дяди и племянницы, распевая незамысловатую детскую песенку:

Роза, цветик роза!

Это, понятно, положило конец всем сантиментам, Роза со смехом выскользнула из дядюшкиных объятий – на левой щеке у нее явственно отпечаталась пуговица от его жилетки. Он это заметил и произнес, весело ее поцеловав и почти стерев вмятинку поцелуем:

– Овечка моя майская, вот я и поставил на тебя клеймо, теперь тебя никто не похитит.

Это раззадорило мальчишек сильнее прежнего, и они дружно грянули:

Есть у дядюшки овечка!

Но Роза быстро их угомонила, шагнув в их круг и начав приличный и изящный танец, какой юноши и девушки танцуют у майского столба; тут вошла Фиби с вазой, полной свежей воды, она начала чирикать, щебетать и ворковать – как будто все до одной лесные птицы влетели в дом, чтобы вместе с кузенами и кузиной спеть свою майскую песню.

Примечания

1

Речь идет о серии книг для воскресной школы «Цыганочка Брейнтон» («Gypsy Breynton») американской писательницы Элизабет Стюарт Фелпс Уорд (1844–1911). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Персонажи поэмы Вальтера Скотта (1771–1832) «Дева озера» (1810).

3

Уильям Уоллас (1270–1305) – шотландский рыцарь, предводитель шотландцев в первой войне за независимость от Англии; хранитель Шотландии в 1297–1298 гг.; по приказу короля Эдуарда I был казнен.

4

Джеймс Грэм, первый маркиз Монтроз (1612–1650) – шотландский полководец, командующий войсками короля Карла I в период гражданской войны в Шотландии 1644–1646 гг.; после поражения роялистов был казнен.

5

Баллада на слова Вальтера Скотта, посвященная Джону Грэму, лэрду Клеверхауса, шестому виконту Данди (1648–1689), национальному герою Шотландии, возглавившему восстание якобитов, сторонников Якова II Стюарта.

6

Персонажи романа английского писателя Чарльза Диккенса (1812–1870) «Домби и сын».

7

Андирон – металлическая подставка для дров в камине.

8

Ловкая и хитрая девочка-невольница из арабской сказки «Али-Баба и сорок разбойников», входящей в сборник «Тысяча и одна ночь».

9

«Bonnie Belle» (букв. «прекрасный звон») – название стихотворения шотландского поэта Роберта Бёрнса (1759–1796).

10

Отрывок из стихотворения «Джамбли» английского поэта Эдварда Лира (1812–1888).

11

«Потерянный рай» (1667) – эпическая поэма английского поэта Джона Мильтона (1608–1674).

12

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – английский философ, историк и государственный деятель.

13

Уильям Кидд (1645–1701) – шотландский моряк и английский капер, казненный за пиратские нападения на союзные корабли; согласно легенде, зарыл сундук с сокровищами, которые кладоискатели ищут до сего дня.

14

Чаудер – густой рыбный суп со сливками, традиционное блюдо американских рыбаков.

15

Джеймс Кук (1728–1779) – британский моряк, картограф и первооткрыватель.

16

Чертополох – национальный символ Шотландии; согласно легенде, он спас шотландских воинов, когда ночью к ним подбирались викинги; сняв обувь, враги рассчитывали подкрасться незаметно, но один из них наступил на чертополох и вскрикнул от неожиданности, разбудив шотландцев.

17

Дэвид Ливингстон (1813–1873) – шотландский миссионер, исследователь Африки.

18

Вероятно, речь идет о сэре Генри Юле (1820–1889) – шотландском востоковеде и географе, авторе словаря разговорных англо-индийских слов и фраз «Гобсон-Джобсон».

19

Джеймс Уотт (1736–1819) – шотландский инженер и изобретатель, именем которого названа единица мощности – ватт.

20

Ричард Аркрайт (1732–1792) – английский текстильный промышленник и изобретатель, родоначальник промышленного способа производства.

21

Роберт Фултон (1765–1815) – американский инженер и изобретатель, создатель одного из первых пароходов и проекта подводной лодки.

22

Бернар Палисси (ок. 1510 – ок. 1589) – французский ученый-естествоиспытатель, художник, керамист.

23

Речь идет о картине швейцарского художника Генри Фюсли (1741–1825) «Мильтон диктует дочерям» (1794), изображающей ослепшего в сорок лет Мильтона, который диктует поэму «Потерянный рай».

24

Песня на слова Роберта Бёрнса «Березки Аберфелди» (1787).

25

«Поль и Виргиния» (1788) – сентиментальная повесть-притча французского писателя Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814), пользовавшаяся в свое время большой популярностью.

26

«Алый кувшин» («The Purple Jar») – рассказ англо-ирландской писательницы Марии Эджуорт (1767–1849), в котором мать позволяет дочке вместо нужных туфелек купить алый кувшинчики, к большому разочарованию девочки, он оказывается прозрачным, после того как из него выливают ликер.

27

Дэвид Глазго Фаррагут (1801–1870) – первый адмирал военно-морского флота США.

28

Речь идет о романе «Школьные годы Тома Брауна» английского писателя Томаса Хьюза (1822–1896).

29

Луи Агассис (1807–1873) – американский ученый-естествоиспытатель швейцарского происхождения, биолог, основоположник гляциологии, науки о природных льдах.

30

Чарльз Самнер (1811–1874) – американский государственный деятель, лидер антирабовладельческого движения в Массачусетсе.

31

Геба – в древнегреческой мифологии богиня юности.

32

Уильям Шекспир. Макбет. Акт V, сцена V.

33

Речь идет о балладе на стихи английского поэта Томаса Бэйли (1797–1839) и музыку Генри Бишопа (1787–1855), в ней повествуется о невесте лорда, которая в день свадьбы предлагает жениху сыграть в прятки, забирается в старинный сундук и не может из него выбраться, жених так и не сумел ее отыскать; через несколько лет в сундуке обнаруживают скелет, одетый в свадебное платье.

34

Жокант Касабьянка – сын французского адмирала Люка Касабьянки, командовавшего флагманским кораблем «Ориент» во время битвы на Ниле между английским и французским флотом (1 августа 1798); мальчик не покинул свой пост даже после того, как пламя охватило судно, и погиб при взрыве корабля.

35

«Совершенствование разума» (1741) – книга теолога, логика и поэта Исаака Уоттса (1674–1748), посвященная вопросам логики.

Content

Луиза Мэй Олкотт
Роза и ее братья

Предисловие

Глава первая Две девочки

Глава вторая Клан

Глава третья Дядюшки

Глава четвертая Тетушки и бабушки

Глава пятая Пояс и сундук

Глава шестая Комната дяди Алека

Глава седьмая Путешествие в Китай

Глава восьмая И чем это закончилось

Глава девятая Секрет Фиби

Глава десятая Самопожертвование

Глава одиннадцатая Бедный Мак

Глава двенадцатая «Ребята»

Глава тринадцатая «Уютный уголок»

Глава четырнадцатая День рождения – день счастливый

Глава пятнадцатая Сережки

Глава шестнадцатая Хлеб и петельки для пуговиц

Глава семнадцатая Выгодные сделки

Глава восемнадцатая Мода и физиология

Глава девятнадцатая Братец Костяк

Глава двадцатая Под омелой

Глава двадцать первая Беда

Глава двадцать вторая Чем бы заняться

Глава двадцать третья Миротворица

Глава двадцать четвертая Кто?

Примечания