Валери Перрен

Забытые по воскресеньям

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

Перевод с французского Елены Клоковой

Художественное оформление Алексея Гаретова

В оформлении полусупера и внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© aksol, Elala / Shutterstock.com и фотография:

© Marcin-linfernum / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Фото автора © Valentin Lauvergne

* * *

Валентину, Тесс, Эмме и Габриэль

Быть старым – значит оставаться молодым дольше других.

Филипп Гелюк[1]

Глава 1

Я купила у папаши Проста тетрадь в синей обложке. Не стану набирать роман об Элен на компьютере – хочу носить ее историю в кармане халата.

Я вернулась домой. Написала название «Дама с пляжа» и начала так:

Элен Эль – дважды рожденная. Первый раз она появилась на свет 20 апреля 1917 года в Клермене, что в Бургундии, а второй – в конце мая 1933-го, когда встретила Люсьена Перрена.

Я засунула тетрадь под матрас, как часто делают героини черно-белых картин, которые показывают по телевизору воскресными вечерами в программе «Полуночное кино». Дедуля их обожает.

А потом вернулась на работу, потому что в этот день была моя смена.

Глава 2

Мое имя Жюстин Неж[2]. Мне двадцать один год. Я уже три года работаю сиделкой в доме престарелых «Гортензии». Привычнее для подобных заведений названия вроде «Липы» или «Каштаны», но мое построили, выкорчевав заросли гортензий, вот никто и не стал заморачиваться, хотя здание стоит на опушке леса.

В этой жизни моему сердцу милы две вещи – музыка и третий возраст[3]. Каждую третью субботу я хожу на танцы в клуб «Парадиз» в тридцати километрах от «Гортензий». Это бетонный куб посреди луга, окруженный стихийной стоянкой. Иногда я, будучи под хмельком, часов в пять утра, целуюсь там взасос с представителями противоположного пола.

А еще я, конечно же, люблю моего брата Жюля (вообще-то мы кузены) и бабушку с дедушкой, родителей моего покойного отца. Я выросла с людьми третьего возраста и в детстве не общалась ни с кем, кроме Жюля, перескочив словно через ступеньку этап общения с ровесниками.

Моя жизнь делится на три части: днем я ухаживаю за постояльцами, ночью читаю вслух старикам, а вечером по субботам танцую, чтобы заново приручить беззаботность, утраченную в 1996-м из-за представителей второго возраста – это родители, мои и Жюля. Им в голову пришла идиотская идея насмерть разбиться на машине воскресным утром. Я прочла заметку, которую бабуля вырезала из газеты и прячет среди своих вещей. Была там и фотография изуродованной машины.

Из-за наших родителей мы с Жюлем каждое воскресенье проводили на городском кладбище, клали свежие цветы на широкую могильную плиту с двумя ангелочками и фотографиями новобрачных: отца рядом с брюнеткой и дяди с блондинкой. Наши с Жюлем отцы похожи как две капли воды – у них одинаковые костюмы, галстуки и даже улыбки. Отец и дядя были близнецами, и мне непонятно, как они могли влюбиться в совершенно не похожих друг на друга девушек, а те втюрились в фактически одного и того же парня. Эти вопросы я неизменно задаю себе, входя в ворота кладбища. На них некому ответить. Думаю, я утратила беспечность именно потому, что не знаю ответов о Кристиане, Сандрин, Алене и Аннет Нежах.

На кладбище давно умершие мертвецы похоронены в земле, в то время как новые заперты в небольшие ниши и стоят в отдалении, будто опоздавшие. Моя семья лежит в пятистах метрах от дома бабушки с дедушкой.

Наша деревня называется Милли, в ней около четырехсот жителей. Решите отыскать ее на карте – вооружитесь лупой… Торговая улица носит имя Жана Жореса. В центре – площадь с церковью в романском стиле. У нас есть бакалея папаши Проста, тотализатор и гараж, был и салон красоты, но в прошлом году закрылся. Парикмахеру надоело красить волосы и делать укладки. Магазин одежды и цветочный уступили место банкам и лаборатории, где берут анализы. Некоторые витрины заклеили газетами, в других живут люди, отгородившиеся от мира белыми шторками. Занавески вместо штанов…

Табличек «Продается» в Милли ровно столько же, сколько домов, но никто ничего не покупает, ведь до ближайшего шоссе семьдесят километров, а до ближайшего вокзала – пятьдесят.

Еще в Милли есть начальная школа, где учились мы с Жюлем.

До коллежа, лицея, кабинета доктора, аптеки, обувного магазина нужно ехать автобусом.

После бегства парикмахера я сама делаю бабуле укладку. Она мочит волосы, садится в кухне на табурет и подает мне бигудюшки, а я накручиваю седые пряди на трубочки и прижимаю пластиковым зажимом, после чего надеваю на голову сеточку. Под колпаком сушки бабуля через пять минут задремывает. Потом я снимаю бигуди, и прическа держится целую неделю.

Не помню, чтобы после гибели родителей я когда-нибудь замерзала. В наших краях температура не опускается ниже 40°. А что было до аварии, я не помню. Но об этом потом.

В детстве мы с братом ходили в немодной, но удобной одежде, которую бабуля стирала с кондиционером. Нас не пороли, не отвешивали затрещин, а в подвале разрешили поставить микшерный пульт и слушать виниловые пластинки, чтобы отвлечься от шарканья войлочных подметок по натертому паркету.

Я мечтала поздно ложиться спать, не чистить ногти, гулять по пустырям, разбивая коленки и локти, мчаться с холма на велосипеде с закрытыми глазами, болеть и писаться в кровать, но… бабушка ничего подобного не допускала. Она всегда была тут как тут с пузырьком йода наготове.

Все детские годы она чистила нам уши ватными палочками, дважды в день купала, растирая жесткой рукавичкой, и запрещала все, что, по ее мнению, представляло хоть малейшую опасность, например переходить дорогу без взрослых. А еще со дня смерти сыновей ждала, когда я или Жюль станем похожи на наших отцов. Не дождалась. Жюль – копия Аннет, а в моем лице нет сходства ни с одним членом семьи.

Бабуля и дедуля по возрасту моложе большинства обитателей «Гортензий». Я не знаю, с какого момента человек становится старым. Моя начальница мадам Ле Камю считает, что это происходит, когда ты больше не можешь сам наводить порядок в доме. Когда машина остается в гараже, потому что, сев за руль, ты либо калечишь окружающих, либо ломаешь шейку бедра. Я не согласна. Старость начинается с одиночества. Когда уходит твой спутник. На небеса или к другому человеку.

Моя коллега Жо полагает, что любой, кто начинает заговариваться и нести всякий вздор, попадает в категорию «Старики». Впрочем, эта ужасная болезнь поражает и молодые мозги. Другая моя коллега, Мария, как-то заявила, что старость наступает, когда ты начинаешь хуже слышать и десять раз на дню ищешь ключи от дома.

Мне двадцать один, и с ключами у меня напряженные отношения.

Глава 3

1924

Элен до поздней ночи работает при свечах в швейной мастерской родителей.

Она растет среди костюмов и платьев. У нее нет ни сестры, ни брата.

Она любит показывать театр теней на стене, всегда одни и те же фигуры. Соединяет ладони, сгибает указательный палец, и получается птица, которая ест у нее с ладони. Птица похожа на чайку. Если она решает улететь, девочка сводит вместе большие пальцы, растопыривает остальные и машет «крыльями», но, прежде чем отпустить ее, шепчет просьбу – всегда одну и ту же, – чтобы чайка унесла ее слова на небо и передала эти слова Богу.

Глава 4

– Бабуля…

– Ммм?

– Куда ехали папа с мамой тем утром, когда погибли?

– На крестины.

– Чьи?

– Сына друга детства твоего отца.

– Бабуля…

– Что?

– Почему случилась авария?

– Я тебе сто раз говорила. Был гололед. Их занесло. Потом… они врезались в дерево. Если бы не это дерево… они бы никогда… все, хватит!

– Почему?

– Почему – что?

– Почему ты никогда не хочешь об этом говорить?

Глава 5

Я полюбила стариков, когда учительница французского мадам Пти повела наш пятый класс в «Три ели» («Гортензии» в Милли построили позже). После уроков нас накормили в школьном буфете, мы сели в автобус и поехали. Дорога заняла около часа, и меня два раза стошнило в бумажный пакет.

Постояльцы «Трех елей» ждали нас в столовой. Пахло супом и лекарствами. Дурнота снова подступила к горлу, а когда нам велели поздороваться со стариками, я перестала дышать носом. В довершение всех бед их щеки кололись.

Мой класс подготовил выступление – мы должны были исполнить песню группы ABBA Gimme! Gimme! Gimme![4] в костюмах из белой лайкры и париках, одолженных в театральном кружке коллежа.

Потом мы все вместе ели блины. Каждый обитатель дома сжимал в заледеневшем кулаке бумажный носовой платочек. Для меня все началось, когда я слушала их истории. Старикам нечем себя занять, поэтому они лучше всех описывают прошлое. Ни книги, ни фильмы с ними не сравнятся.

В тот день я поняла: достаточно коснуться старого человека, взять его за руку – и он начинает рассказывать. С такой же легкостью вода заполняет ямку, вырытую в песке на морском берегу.

У меня есть в «Гортензиях» любимая история по имени Элен. Так зовут даму, живущую в девятнадцатом номере. Только она устраивает мне настоящие передышки, что для сиделки нашего гериатрического заведения является настоящей роскошью.

Персонал окрестил Элен «дамой с пляжа».

Когда я поступила на работу в «Гортензии», мне сразу объяснили: «Все дни она проводит на пляже, под зонтиком…» – а после ее появления в доме на крыше поселилась чайка.

В нашей местности чайки не водятся. В Центральной Франции полно дроздов, воробьев, скворцов и ворон, но чаек нет. Кроме той, что живет у нас над головами.

Только Элен я называю по имени.

Каждый день, после утреннего туалета, ее усаживают в кресло, стоящее перед окном, и уверяю вас, она видит не крыши Милли, а что-то сказочно прекрасное вроде небесно-голубой улыбки, хотя глаза у нее в точности такие, как у всех остальных постояльцев, – цвета застиранной простыни. И все-таки, если на меня нападает хандра, я прошу жизнь подарить мне зонт вроде того, который есть у Элен. Этот зонт – ее муж по имени Люсьен. Вернее будет сказать – почти муж, поскольку официально он так никогда на ней и не женился. Элен пересказала мне всю свою жизнь. Всю – но частями, как пазл, словно подарила самую прекрасную вазу или статуэтку из своего дома, предварительно разбив на тысячу осколков. Случайно.

Уже несколько месяцев Элен говорит все меньше, будто песня ее жизни заканчивается и звучит все тише.

Каждый раз, выходя из комнаты, я накрываю ноги Элен пледом, и она говорит: «У меня будет тепловой удар». Элен не бывает холодно, она даже зимой позволяет себе роскошь нежиться на солнце, пока мы греем задницы на дряхлых приютских радиаторах.

Насколько мне известно, у Элен есть только дочь, других родственников нет. Роза – художница и рисовальщица. Она сделала много портретов родственников углем, пишет моря, порты, сады и букеты цветов. Все стены комнаты Элен завешаны ее работами. Роза живет в Париже. Каждый четверг она приезжает поездом, берет напрокат машину и отправляется в Милли. При каждой встрече повторяется один и тот же ритуал. Элен смотрит на дочь издалека, оттуда, где сейчас живет.

– Кто вы?

– Это я, мама.

– Не понимаю, мадам.

– Это я, Роза.

– Нет… моей дочке семь лет, они с отцом пошли купаться…

– Вот как… купаться…

– Да, с ее отцом.

– А когда они вернутся?

– Скоро. Сейчас. Я их жду.

Потом Роза открывает книгу и читает матери отрывки какого-нибудь романа. Чаще всего она выбирает любовные… Закончив, Роза оставляет книжки мне, это ее способ выразить мне благодарность. За то, что забочусь о ее матери, как о своей.

Самая безумная глава моей жизни началась в прошлый четверг, около трех часов дня. Я толкнула дверь комнаты № 19 и увидела его возле кресла Элен. С портретов, написанных Розой, на нас смотрит Люсьен. А сейчас он сидит рядом с Элен. Я смотрю на них, разинув рот, как полная дура, и не смею шевельнуться: Люсьен держит Элен за руку. Я ни разу не видела у нее такого выражения лица, кажется, что она открыла нечто невероятное. Он улыбнулся. И сказал:

– Здравствуйте, вы Жюстин?

Я подумала: «Надо же, Люсьен знает, как меня зовут. А что, это нормально. Призракам известны все имена живых и много такого, о чем мы понятия не имеем. Теперь я сообразила, почему Элен ждала его на пляже и остановила время!»

Ясно, что встретить такого мужчину – все равно что выиграть миллион по трамвайному билету.

Его взгляд… Никогда не видела подобной сини. Даже в каталогах, по которым бабуля заказывает товары на дом.

– Вы приехали за ней?

Он не отвечает, Элен тоже молчит, но как она на него смотрит, с ума сойти! Куда только девался выцветший цвет глаз!

Я подошла, поцеловала Элен в лоб, и он показался мне горячее обычного. Мое состояние можно сравнить с небом, о котором говорят: «Дьявол выдает замуж дочь…» – у меня в душе шел дождь и светило солнце. Люсьен наконец-то вернулся на морской берег, чтобы увести любимую в рай. Я больше ни разу не видела Элен такой.

Я взяла ее за руку.

– Чайку тоже заберете? – сдавленным от волнения голосом спрашиваю я у Люсьена.

Он отвечает недоумевающим взглядом. Он не понимает, о чем я говорю. Этот человек – не призрак.

Никогда за всю жизнь мне не было так страшно, как в то мгновение. Он был живой, настоящий. Я резко повернулась и сбежала из комнаты № 19, как воровка, застигнутая на месте преступления.

Глава 6

Люсьен Перрен родился 25 ноября 1911 года в Милли.

В его семье наследственная слепота передавалась от отца к сыну и поражала только мужчин. Они начинали слепнуть уже в раннем детстве. Ни один Перрен не увидел огоньков двадцати свечей на именинном торте.

Отец Люсьена, Этьен Перрен, встретил свою жену Эмму, когда она была маленькой девочкой. Он узнал ее, когда был зрячим, но постепенно Эмма исчезала из поля его зрения, ее лицо словно бы запотевало, как стекло. Этьен любил жену по памяти.

Он испробовал все средства и способы, чтобы спасти глаза: закапывал разные эликсиры, целебную воду из источников Франции и других стран, сыпал волшебные порошки, лил розовую и васильковую воду, крапивный и ромашковый отвары, спитой чай и воду всех «мастей»: святую и соленую, ледяную и горячую.

Рождение Люсьена было случайностью.

Его отец не хотел детей – не желал длить семейное проклятие. Узнав, что на свет появилась не девочка, а мальчик, которому суждено вскоре ослепнуть, он впал в совершеннейшее отчаяние.

Эмма рассказала мужу, что у мальчика черные волосы и большие голубые глаза.

Ни у кого в семье Перрен не было голубых глаз – все рождались с черными, да такими, что цвет радужки был неразличим. С годами они светлели и становились сероватыми, как крупная соль.

У Этьена появилась надежда: возможно, голубые глаза защитят Люсьена от неизбежности. Этьен был органистом и настройщиком, как отец, дед и прадед, его приглашали играть Баха на церковных службах и настраивать органы в местных церк-вях.

В будни Этьен обучал желающих азбуке Брайля. Книги для него делал двоюродный брат, тоже незрячий, в маленькой мастерской в V округе Парижа.

Однажды утром 1923 года Эмма ушла от Этьена. Он не услышал, как она бесшумно закрыла за собой дверь, потому что был занят с учеником, не слышал он и голоса мужчины, который ждал Эмму на противоположной стороне улицы. А вот Люсьен видел, как уходила мать.

Он не попытался задержать ее, подумав, что она скоро вернется. Покатается на красивой машине незнакомца и вернется, ничего ведь страшного в этом нет? Отец никогда не сможет доставить жене такое удовольствие, а она имеет право немножко развлечься.

Глава 7

Раньше бабуля была склонна к самоубийству. Месяц, иногда дольше, она вела себя нормально, а потом вдруг глотала три упаковки таблеток, совала голову в духовку, выбрасывалась из окна второго этажа или пыталась повеситься в сарае. Говорила нам: «Спокойной ночи, детки!» – а два часа спустя мы с Жюлем слышали из нашей комнаты, как в дом врываются медики или пожарные.

Свести счеты с жизнью бабуля пыталась по ночам, будто ждала, пока домашние заснут, чтобы положить всему конец. При этом она с завидным постоянством забывала, что сон дедуля теряет так же часто, как свои очки.

Последний раз это случилась семь лет назад. Вышедший на замену врач не удосужился прочесть запись, сделанную красным фломастером на медкарте пациентки: «Хроническая депрессия, склонна к суициду!» – и выписал ей две упаковки транквилизаторов. Все аптекари в наших местах знают, что лекарства по рецепту бабуле можно отпускать, только если ее сопровождает дедуля.

Папаша Прост ни за что не продаст ей крысиную отраву, средство для прочистки труб или для борьбы с ржавчиной. Бабуля делает уборку и все чистит уксусом, но вовсе не потому, что заботится об экологии, просто все боятся, что она глотнет жидкости для мытья посуды или средства для обезжиривания плиты.

В последний раз она почти преуспела, но слезы Жюля (я была слишком потрясена и даже плакать не могла) заставили ее пообещать, что следующей попытки не будет. И все-таки в аптечном шкафчике в ванной нет ни бритвенных лезвий, ни средств на спирту крепостью 90°.

Она несколько раз ходила к психиатру. Но так как ближайший мозгоправ принимает в 50 километрах от Милли, а на то, чтобы записаться, уходят месяцы, она говорит, что будет легче увидеться и побеседовать с ним на Небесах, когда она умрет! А до тех пор она клянется, что больше не будет и пытаться наложить на себя руки: «Это мое обещание, мои маленькие, клянусь, я умру естественной смертью, если такая существует». Она никогда ничего не обещает дедуле, а только нам с Жюлем, своим внукам.

В десятую годовщину смерти моих родителей она спрыгнула с чуть большей высоты, чем обычно, и повредила бедро, поэтому теперь слегка прихрамывает и ходит с тростью, которая всегда висит у нее на запястье.

Я только что сделала ей укладку. Жюль рядом, на кухне, он ест «Нутеллу», зачерпывает из банки и намазывает на багет. Дедуля сидит в торце стола и листает «Пари Матч». В столовой, перед пустым диваном, орет телевизор, звук такой громкий, что разобрать слова невозможно.

– Дедуля, ты был знаком с Элен Эль? – спрашиваю я.

– С кем?

– С Элен Эль. Она была хозяйкой кафе папаши Луи до 1978 года.

Мой печальный молчаливый дед закрывает журнал, прищелкивает языком и произносит с местным говором:

– Я никогда не бывал в бистро.

– Но каждый день проходил мимо по дороге на завод.

Дедуля ворчит что-то нечленораздельное. Если после смерти близнецов бабуля, периодически пытаясь свести счеты с жизнью, все же надеялась когда-нибудь разглядеть черты своих мальчиков во мне и Жюле, то дед в тот день, когда погибли его сыновья, перестал ждать чего бы то ни было вообще. Я ни разу не видела улыбки на его лице, хотя на детских фотографиях моего отца и дяди Алена дед одет в яркие футболки и, судя по выражению лица, отпускает глупые шуточки. Теперь он совершенно облысел, а в те времена, когда они втроем забирались на самый высокий холм у Милли, у него была роскошная шевелюра. Мой любимый снимок помечен июлем 1974 года. Деду тридцать девять, волосы жгуче-черные и очень густые, он в красной тенниске, на губах рекламная улыбка. Когда дед был папой, он был очень красивым. От него прежнего остался только рост – 193 сантиметра. Он такой высокий, что похож на трамплин для прыжков в воду.

Дед возвращается к журналу, и я спрашиваю себя, зачем ему это чтиво, что там может понять человек, так отдалившийся от мира, от нас, от себя самого? Увидит ли он разницу между землетрясением в Китае и катаклизмом на собственной кухне?

– Я помню ее пса. Он напоминал волка.

Волчицу… Дедуля помнит Волчицу.

– Ты помнишь Волчицу! Значит, должен помнить и Элен!

Он встает и выходит из кухни. Ненавидит, когда я начинаю задавать вопросы. Боится своей памяти. Память – это дети, и он похоронил ее вместе с ними – в одной могиле.

Мне ужасно хочется спросить, помнит ли он чайку, жившую в поселке, когда он был мальчиком, но я заранее знаю ответ: «Чайку? Как я могу помнить чайку? Тут они не водятся…»

Глава 8

В воскресный день старая кобыла Бижу везет Люсьена и его отца в Турнюс, Макон, Отён, Сен-Венсен-де-Пре или Шалон-сюр-Сон. Пункты назначения зависят от времени года. Зимой всегда меньше похорон и свадеб.

Люсьен провожает отца к большим местным органам, заменяя белую тросточку, усаживает за клавиатуру. Делает прежнюю работу Эммы – своей матери, так и не вернувшейся с автомобильной прогулки.

Люсьен присутствует на мессах, венчаниях, крещениях и отпеваниях.

Когда Этьен играет или настраивает инструмент, сын стоит рядом и наблюдает за молящейся и поющей толпой.

Он неверующий, религия ассоциируется у него с красотой музыки, чем-то таким, что порабощает людей. Он так и не решился поделиться этой мыслью с отцом и каждый вечер, не моргнув глазом, читает молитву перед ужином.

Этьен не хотел учить сына ни азбуке Брайля, ни музыке – боялся, что эти умения принесут ему несчастье, – и умолял Люсьена заняться всем, что недоступно незрячему, словно надеялся таким образом отпугнуть угрозу слепоты. Заставить ее бежать прочь от мальчика. Люсьен, ради спокойствия отца, участвует в велосипедных гонках, бегает кроссы и плавает.

В муниципальной школе он учится читать и писать – как все остальные дети, но, в отличие от отца, предугадывает, что однажды это станет для него совершенно бесполезным. Вот почему он самостоятельно, тайком, учит азбуку Брайля, когда Этьен занимается с учениками.

В тринадцать лет Люсьен сопровождает отца в Париж, где Этьен собирается купить у кузена новые книги. Но главная цель поездки – показать Люсьена офтальмологу. Врач долго изучает глазное дно мальчика и с полной уверенностью заявляет, что Люсьен не является носителем дефектного гена. Он унаследовал глаза матери. Этьен ликует. Люсьен притворяется ликующим.

Однажды настанет его черед передвигаться с белой тростью, поэтому мать и ушла. Однажды окружающие будут называть его слепым, а не сыном слепого. У него тоже появится помощник или помощница, чтобы все за него делать. Вот почему Люсьен втайне от всех учится навыкам незрячих.

После ухода матери Люсьен научился делать все на свете с закрытыми глазами. Чистить костюм, мыть пол, доставать воду из колодца, косить траву, работать в огороде, колоть дрова, доставать из погреба бутылки вина, ходить вверх и вниз по лестницам. Их с отцом дом всегда погружен в темноту. Люсьен научился задергивать шторы бесшумно, чтобы не услышал отец. Из-за недостатка света у них не выживает ни одно домашнее растение.

Привезя из Парижа чемоданы новых книг, он будет по одной незаметно таскать их у отца. Люсьен всегда верен своим привычкам.

Глава 9

– Расскажи мне историю.

– Я думала, тебе не нравятся стариковские байки.

Жюль гримасничает, делает затяжку и выпускает колечки дыма в сторону обклеенной обоями стены. Он поставил для меня трек Subzero Бена Клока, самого раскрученного диджея из легендарного берлинского клуба «Бергхайн». Мне часто кажется, что мой брат – инопланетянин.

Когда Жюль узнал, что меня взяли на работу в «Гортензии», он вопил как потерпевший. Впервые в жизни. В нашем доме никто никогда не повышал голоса – только телевизор.

Сильнее всего Жюля бесило, что «Гортензии» находятся в пятистах метрах от дома. Преуспеть для него значило покинуть Милли. В сентябре, после сдачи бакалавриатского экзамена, он уедет в Париж, которым бредит. Только о нем и говорит.

– Открой окно! Ненавижу запах твоего табака…

Он распрямляет свои метр восемьдесят семь, встает и приоткрывает створку. Я люблю брата, хотя иногда мне кажется, что он нас стыдится. Стыдится своей семьи. Я восхищаюсь его пластикой танцора и руками пианиста. Будто он упал с неба, а дедуля просто подобрал его в саду. Будто он родом не из Милли, а из большой столицы, где его воспитывали отец-астроном и мать, преподающая филологию в университете. В Жюле столько грации, что предметы словно бы танцуют вокруг него. Он мне больше чем брат – наверное, потому, что не родной. При всем том Жюль ходит шумно, никогда ничего не кладет на место, он эгоист, лунатик, сноб и фантазер. А еще – дымит как паровоз, причем в моей комнате!

Думаю, я не расстроюсь, если не сумею завести детей, ведь у меня есть Жюль. Он недопустимо, немыслимо хорош собой. Словно пытаюсь компенсировать те поцелуи, на которые поскупились бабушка и дедушка. В нашей семье целуют, едва касаясь губами щеки, когда получают подарок в день рождения или на Рождество. Ни в коем случае не просто так – и все из-за чертова сходства, которого никогда не было. А еще, думаю, бабуля с дедулей не могли заставить себя клюнуть в щечку Аннет, мать Жюля. Бабуля не любит блондинок – даже тех, что в телевизоре, каждую удостаивает презрительной гримаски, незаметной для всех, кроме меня.

Жюлю было два года, когда погибли родители. Он считает, что его отец был богаче моего, и думает, что учиться в Париже будет на деньги, лежавшие на банковском счете дяди Алена, которого числит героем. На самом деле, у того не было ни гроша, а деньги на Сорбонну начала откладывать я, поступив на работу в «Гортензии». Жюль никогда не узнает моей тайны. В месяц мне платят 1480 евро, с суточными дежурствами выходит чуть больше. Из этих денег 600 евро я кладу на счет и уже скопила 13 800 для брата. 500 евро получают от меня бабуля с дедулей, а тринадцатую зарплату я спускаю в «Парадизе».

Жюль мечтает стать архитектором. Думаю, когда он начнет строить свои замки, мы его больше не увидим. И даже если он будет приезжать сюда раз в году, то только потому, что ему этого хочется, а не ради нас. Я точно знаю, как мыслит и поступает Жюль, могу разложить по полочкам, объяснить в деталях.

Жюль ни к чему не привязывается, потому живет сегодняшним днем и плюет на вчерашний, а завтрашним пока не интересуется. Утром он отправляется в лицей, закрыв за собой дверь, забывает о нас, а когда возвращается вечером, бывает вполне рад нас видеть, хотя ни разу за день ни о ком даже не вспомнил.

Полиция так и не определила, кто из двух отцов был за рулем в тот страшный день, их не смогли отличить друг от друга. Эксперты не выяснили, что именно вышло из строя в то воскресенье. Машина у близнецов была общая, но кто кого убил, мы так и не знаем.

Жюль устраивается на моей кровати, взглядом подает привычный сигнал: «Ну, давай, рассказывай!» – и я начинаю:

– Мадам Эптинг собралась переехать в «Гортензии» в день смерти своей собачонки, решив, что больше ни на что не годна. Она сказала, что за годы жизни держала псин всех мастей. Пережила войну, лишения, ужас перед бошами[5] и несчастную любовь, но смерть песика, которому она дала кличку Ван Гог – прежние хозяева отрезали ему ухо с клеймом, – отправила ее в нокаут.

– Мерзавцы… – Жюль закуривает.

– Ну вот, такова история дня… – говорю я.

– Все? Конец? – спрашивает он.

– Вообще-то нет. Я спросила: «Расскажете мне вашу печальную историю, мадам Эптинг?» Она расхохоталась, и ей даже пришлось придерживать зубной протез пальцем, чтобы не вылетел изо рта. «Его звали Мишель…» – начала она. «Красивое имя, – ответила я, – но мне пора, я уже опаздываю». Она не поняла и спросила: «Куда?» – «На рабочее место. Утром я сильно опоздала, поэтому о Мишеле вы мне расскажете во второй половине дня!» Она кивнула и осталась в комнате № 45 наедине с воспоминаниями о былой любви и усопшей собаке. Когда я зашла вечером, кресло и кровать пустовали – у нее случился удар. Вот такая у меня повседневность. Слушать нужно сразу, ведь тишина подстерегает всех нас.

– Жуткий мрачняк!

– Не спорю – и все-таки я почти каждый день хохочу до упада.

– Между сменой памперсов и ралли на кресле-каталке?

Я смеюсь, а Жюль умолкает. Встает и как любой уважающий себя принц не замечает, что живет один в своих владениях, высовывается в окно и щелчком отправляет окурок в сад. Я рявкаю: «Свинтус!»

Глава 10

1926

Всевышний не ответил на мольбы Элен – она так и не научилась читать.

Этим вечером она решила умереть.

Элен слышала разговоры о самоубийстве – год назад один житель деревни отравился таблетками. Для нее отрава – большая черная доска.

После уроков она прячется в чулане, где хранятся мел, чернила, бумага и дурацкий колпак[6]. Сердце у нее колотится, она слышит, как дети выходят из класса, как покашливает учитель мсье Трибу, как щелкают замки его портфеля, как он спускается с возвышения, как выходит и дверь закрывается. Коридоры и двор затихают.

Элен сует в карман колпак, возвращается в класс и чувствует себя странно, хотя для нее это привычно: на переменах ее часто оставляют одну – в качестве наказания или из-за недоделанного на уроке задания. Обычно она слышит крики других детей, а сейчас вокруг только тишина.

Элен смотрит на книги, сложенные аккуратной стопкой на краю большого учительского стола. Как бы она хотела вырвать из каждой все страницы, порвать их на мелкие клочки, раскидать, нарушив идеальный порядок. Увы, она никогда не осмелится.

Элен смотрит на черную доску и в отчаянной надежде старается прочесть первую фразу параграфа, которую мсье Трибу написал цветными мелками, подчеркнув некоторые слова: ОНА РАЗБИЛА МАЛЕНЬКИЙ ГОРШОЧЕК МОЛОКА.

ОНРАЗБИМАЛЕГОРМОКА.

Вот что читает Элен.

Мсье Трибу больше не пытается изменить ее восприятие букв. Вначале он произносил слова по слогам, просил по десять раз переписывать одно и то же, но у Элен все равно не получалось, как будто ее слова все время колыхал ветер.

В этом году он посадил ее одну, в глубине класса. Кто захочет делить парту с человеком, у которого даже списать нельзя? Раньше учитель на нее колпак надевал, теперь все гораздо хуже. Элен чувствует, что он ее жалеет и больше не надеется.

ОНРАЗБИМАЛЕГОРМОКА.

Глаза у Элен сухие.

Она давно перестала плакать. Она выплакала все слезы в первом классе.

Элен прижимается губами к доске, поднимается на цыпочки и начинает лизать ее, как зверек, но понимает, что фраза написана слишком высоко, и залезает на учительский стул. Она слизывает буквы всех цветов – красные, синие, зеленые – и глотает их, чтобы отравиться их ядом. Она плюет на доску. Чтобы буквы легче проскальзывали в горло, трется губами о заглавные буквы, точки и запятые.

Доска чиста, рот Элен окрасился во все цвета радуги, она возвращается за свою парту у дальней стены класса. Напротив дровяной печи. Элен ждет смерти. Она сидит с прямой спиной и ждет, чтобы проглоченные слова убили ее. Навсегда. Завершив работу, начавшуюся в первый день в школе.

На Элен тогда было прелестное, как у Красной Шапочки, платье (так сказала мама, сидя за швейной машинкой), но она не знала, что Злой Волк превратится в Большую Черную Доску.

Смерть так и не приходит за девочкой. ОНРАЗБИМАЛЕГОРМОКА не имеет силы смертоносной таблетки, а Элен думала, что оно прикончит ее так же быстро, как свинью, которую соседи забивают раз в год ударом в затылок.

Она не уйдет из класса, пока не умрет.

Элен решает выпить чернила из всех чернильниц, стоящих на партах, а закончить чернильницей учителя. Тогда она уж наверняка умрет. А если не выйдет, придется проглотить швейные иголки, которые она всегда носит в кармане, чтобы сильно уколоть себя в ногу, если станет невмоготу с животом.

Она встает, откидывает крышечку чернильницы с первой парты, где сидит лучшая ученица Франсин Перье. Ей все удается, и она не делает помарок. Ни одной. Учитель всегда улыбается этой девочке, ее почерк напоминает полет птицы, а голос – мелодию, когда она читает вслух, не запинаясь и правильно интонируя каждую запятую.

Элен касается губами чернильницы Франсин Перье с мыслью о еще двадцати семи и внезапно вздрагивает, испугавшись непонятного звука. Что-то ударилось о стекло одного из окон. Камень? За ней наблюдают? У Элен заходится сердце. Она ставит чернильницу на место и прячется под учительский стол.

Проходит десять минут. Ни звука.

В конце концов она вылезает из укрытия и подходит к окну. Снаружи никого. Двор пуст. Со старого дуба облетают последние листья. Элен провожает взглядом полет одного из них. Он спускается на землю одновременно с наступлением ночи. Листок касается белой лужицы. Элен смотрит на нее несколько секунд и понимает, что это птица, упавшая на землю. Она еще жива. Девочка бежит во двор по коридору с пустыми вешалками. Сегодня она не надела плащ, чтобы не пришлось оставлять его в коридоре, ведь так кто-нибудь обязательно заметил бы, что она задержалась после уроков.

Под дубом Элен останавливается в нескольких сантиметрах от птицы. Это чайка. Ее чайка! Та, что с детства тенью следует за ней. Та, на которую она смотрит в небе, когда хочет отмыть глаза от нечитаемых фраз. Та, которую она показывает в своем театре теней на стене мастерской. Чайка существует. Она не плод ее воображения. Чайка ранена, но жива. Она смотрит на Элен, приоткрыв клюв, и дышит прерывисто, как будто не может совладать с сердцебиением. Кажется, чайка больна, а Элен вдруг понимает, что птичка бросилась на стекло, вызволяя ее из проклятой школы. А может, решила умереть одновременно с ней.

Чайка и девочка смотрят друг на друга. Элен опускается на коленки, но не решается коснуться маленького тельца, боится сделать еще хуже, но и оставить ее не может.

У Элен нет ни братьев, ни сестер. Нельзя бросать своего двойника.

В конце концов она осторожно берет чайку в ладони и опускает в большой внутренний карман блузы, поближе к сердцу.

Глава 11

Комната № 19.

Голубоглазый призрак здесь, сидит рядом с Элен. Он закрывает книгу, которую читал ей.

– Еще раз – последний – прошу прощения за то, что приняла вас за Люсьена.

– Бывает, я тоже путаю людей.

Ему не кажется странным, что я могла принять его за человека, которому, будь он жив, исполнилось бы… сто два года. Он проводит рукой по волосам – я впервые вижу этот жест, но он мне кажется привычным.

– Откуда вам известно, день сейчас на ее пляже или ночь? Мне она сегодня не сказала ни слова. Похоже, спит.

– На пляже Элен всегда белый день.

– Давно она… Ну, на…

– В отпуске? По-моему, они гуляли там с Люсьеном в 1936 году.

Он долго молча смотрит на нее, потом переводит взгляд голубых глаз на меня. Голову даю на отсечение, что море Элен в точности того же цвета, что его глаза, поэтому она никогда не вернется.

– Откуда вы знаете?

– Она много со мной разговаривает.

– Правда? И что еще вы от нее слышали?

– На пляже… отцы семейств бегают за мячиками, а матери пьют прохладительные напитки. Взрослые ребята слушают модные хиты или проматывают кассеты… Иногда она спотыкается о гальку и шепчет: «Ай, больно! Какие они сегодня горячие!» или «Черт, я наглоталась песка!». Бывает, Элен общается с окружающими – мороженщиком или женщиной, расстелившей полотенце рядом с ней. Элен спрашивает: «Вы часто сюда приходите?» Отвечают ей редко.

Призрак молчит, пока я наливаю в графин свежую воду.

– Не мы должны читать ей романы, а она нам, – говорит он.

Звучит забавно, но я не смеюсь – уж слишком впечатлили меня его голубые глаза. Обычно к такому привыкаешь, но мое смятение только усиливается.

– А… что она делает на пляже?

– Читает любовные романы, пока Люсьен с малышкой купаются.

Он в изумлении – не ждал, что я отвечу, а вопрос задавал «в никуда».

– С малышкой?

– С Розой. Вашей матерью. Ведь Роза – ваша мать?

– Да.

Я осторожно, по глоточку, помогаю Элен утолить жажду, думая: «Он наверняка считает нас обеих сумасшедшими…»

– Какие именно любовные романы?

– Те самые, которые ваша мать читает ей, когда приходит сюда.

– Вы будто зарифмованную инструкцию сейчас произнесли.

Да, он из нашего мира, где не принято верить своим глазам. Из мира идиотов, наивных простаков, оптимистов.

Глава 12

Элен толкает дверь родительской лавочки и видит в примерочной клиентку и свою мать, которая подкалывает подол, стоя на коленях.

Сидящий за кассой отец сдавленно вскрикивает при виде дочери.

Элен врет ему. Все лодыри врут. Ложь – их вторая натура, потому у них и воображение богаче. Она говорит, что другие дети завязали ей глаза и заставили глотать мелки, что она больше никогда не пойдет в школу, что все там ужасно жестокие и не нужно ее уговаривать! Элен заявляет, что будет работать в мастерской и вести себя послушно, а если отец откажет, она себя убьет.

Пусть родители посоветуются между собой. Элен прекрасно знает, что они друг другу скажут, – сумела подслушать:

«Мсье Трибу уверен, что аттестата ей не видать… Даже если останется на второй год… Не сумеет… Ни за что… Она даже время определять не умеет… В девять-то лет…»

Она поднимается по лестнице, чувствуя, как чайка трепыхается в кармане. Элен трогает тельце кончиками пальцев и чувствует, какое оно горячее. Сердце бьется спокойно. Крылья целы. Девочка вымачивает хлеб в молоке и кормит птицу. Она не видела существа красивее этой белой чайки с оранжевым клювом. Даже деревья не так прекрасны. Даже подвенечное платье. Даже графиня, которая иногда приезжает в мастерскую на красивой машине, хотя у нее потрясающие ноги и кукольное личико. Ни один пейзаж не сравнится с чайкой Элен, и она открывает окно, чтобы отпустить ее на волю.

– Ты летаешь в небесах, так попроси Бога починить мои глаза и научить меня читать. Пожалуйста!

Птица выпархивает из комнаты и летает кругами. В свете полной луны она кажется еще одной сияющей звездой.

Глава 13

Этим утром призрак ждал меня у двери комнаты № 19. Я удивилась – почти неприятно. Иногда все, что слишком, раздражает, даже красивое лицо и яркая голубизна глаз. Я предчувствую чертову прорву проблем с этим человеком, он способен переменить ваши привычки щелчком пальцев.

– Здравствуйте, Жюстин, уделите мне пять минут?

Я слышу за спиной хихиканье моей коллеги Жо, она не дает мне ответить, сказав:

– Я тебя подменю, Жюжю…

Жюжю. Она это сказала. Жюжю. Подлость какая! Когда мы сталкиваемся с кем-то, кто нам нравится, всегда начинаем ненавидеть тех, кого обожаем. Из-за близости, которая их связывает, а мы не хотим, чтобы связывала, особенно в неудобный момент.

– Только ненадолго, по утрам у нас каждая минута на счету.

Я покраснела. Ох, какой кошмар… я зацепилась за тележку и чуть не грохнулась. Стыдоба!

Я предложила ему пройти в комнату персонала рядом со справочным бюро, там есть кофемашина, микроволновка, холодильник, стол и несколько стульев. Обычно мы не пускаем ни постояльцев, ни родственников в наше «гнездышко», но «он» не из их числа. С такой внешностью у него пожизненный допуск.

Мы прошли тремя коридорами, преодолели два этажа, и я пригласила его войти.

По утрам в коридорах всегда шумно. Двери комнат открыты – персонал снует туда-сюда. Бывает, наши «зависимые» подопечные бредят, ругаются или зовут на помощь. Некоторые старожилы похожи на призраков – они смотрят не в окно, а в персональную бездну.

Шарль Бодлер описал приют безумных, который становится пугающим с наступлением ночи из-за раздающихся внутри криков. В домах престарелых души впадают в тревожность по утрам.

В комнате никого не было, я вставила фильтр в кофемашину, налила воды. Он сел. Я уверенной рукой разлила кофе по кружкам с выщербленными краями.

– Сахар?

– Спасибо, нет.

Я положила себе две ложки и села напротив. Он бросил взгляд на постеры и старый календарь 2007 года, для которого пожарные снимались «ню» в благотворительных целях.

– Можете сказать, что лежит на прикроватном столике моей бабушки? Назовете по памяти все, что находится на нем и внутри?

Я закрываю глаза и начинаю:

– Фотографии Люсьена, Розы, Джанет Гейнор, графин с водой, шоколадки, которые она не ест, гортензии в хрустальной вазе.

– Кто такая Джанет Гейнор?

Я все еще сижу с закрытыми глазами, но чувствую, как его взгляд проникает сквозь мои веки. Так бывает, когда яркое солнце светит в лицо.

– Актриса, первая обладательница премии «Оскар», получила награду в 1929 году.

– А в ящике… знаете, что в ящике?

– Свернутые в трубочку листы бумаги, закрепленные резинкой для волос, наперсток, снимок Волчицы, белое перо, бумажные носовые платочки и сорокапятка[7] Жоржа Брассенса[8] «Башмаки Элен».

– Запишете для меня все, что знаете о ней?

Я открыла глаза, встретилась взглядом с бесконечной синью его очей и покраснела.

– Загадайте желание.

– Зачем?

– У вас на щеке ресничка.

Я провела ладонью по левой щеке, и ресница упала на стол.

В этот момент вошла запыхавшаяся мадам Ле Камю, посмотрела на нас невидящим взглядом, ринулась к кофемашине и принялась пить мелкими глотками, приговаривая:

– Снова. Семья внизу. Хочет объяснений, а у меня их нет. Снова-здорово.

Я спрашиваю:

– Опять кому-то позвонили?

Мадам Ле Камю делает глубокий вдох, шумно выдыхает и говорит, словно бы себе самой:

– Да. Вчера вечером. В 23:00! Сказали: «Мсье Жерар скончался от легочной эмболии».

Призрак поднимает брови и молча допивает кофе. Я объясняю, что некто неизвестный звонит родственникам «забытых по воскресеньям» и сообщает о смерти близкого человека. Призрак изумляется еще сильнее, я пожимаю плечами.

Уходя, он смотрит на меня, как на волшебницу, посадившую его бабушку в ящик фокусника, и я остаюсь наедине с начальницей, разглядывающей мускулистый торс пожарного на январском листе старого календаря.

С прошлого Рождества мадам Ле Камю напоминает бегунью на финише. Она страшно недовольна, что вечно ничего не успевает, курсирует между комнатами и дирекцией, то и дело закатывая глаза, словно пытается найти ответы на важнейшие вопросы на бледных потолках с трубками дневного света. Все началось 25 декабря прошлого года. Трем семьям сообщили о смерти старейших постояльцев «Гортензий», а когда родные явились 26-го, чтобы организовать похороны, живые, как никогда, старейшины улыбались, осчастливленные неожиданным посещением.

Эта история повторяется пятый раз, администрация ведет расследование, пытаясь найти автора злосчастных звонков – так написано в объявлениях, расклеенных в процедурной, комнате отдыха и гардеробе.

Звонят каждый раз из комнаты № 29, где обитает мсье Поль. Уже три года он почти все время спит, и врачи категоричны: он никак не мог совершить эти… деликты. Никто не заметил ничего необычного, никто не просачивался к старику, чтобы втихаря набрать номер. У всех «оповещенных» семей было нечто общее: они не навещали своих родственников. Выглядело все так, словно кто-то подсчитывал число посещений на одного резидента и звонил, чтобы вызвать гостей в комнаты без цветов.

И вот подозреваются все, и получается какая-то Агата Кристи, только без трупа. Забавно было бы прочесть ее роман о «Гортензиях», где мисс Марпл расследует, почему никто не умер…

Что бы она сказала обо мне? Что за мои «библиотеки» со всеми историями приходится платить дорогую цену? Что я слишком молода, чтобы заботиться о таких старых людях?

Глава 14

1930

Люсьен в саду, прилегающем к дому, нюхает пышную красную розу. Это его любимый запах – напоминание о матери.

Каждое утро Эмма протирает лицо розовой водой собственного приготовления. Осенью она собирает лепестки, весь год вымачивает их в белой эмалированной миске, наливает душистый лосьон в бутылочку, чтобы вновь и вновь пополнять ее.

Иногда Люсьен окунает ладони и предплечья в вязкую жидкость, и обрывки лепестков цепляются за волоски, как осколки звезд. Отец сразу замечал, что он «надушился», – от слепого ничего не скроешь. Даже ложь имеет запах. Отец говорил: «Душатся только девушки, но никак не мужчины…»

Ему не хватало матери.

Люсьен открывает глаза, смотрит на красные, как кровь, лепестки. Интересно, это цвет делает аромат цветка таким изумительным? Кровь его матери пахла розами?

У него и правда ее глаза? Глаза уходящего? Люсьен считает, что мать оставила их с отцом, потому что жизнь с незрячим – это не жизнь, что однажды у человека неизбежно возникает желание оказаться рядом с тем, кто смотрит на тебя и видит тебя.

Глава 15

У нас в «Гортензиях» три штатных врача (плюс те, кто работает временно, выходя на замену), два кинезитерапевта, один дежурный доктор, две кухарки, двенадцать сиделок, пять медсестер и заведующая медицинским отделением. Вороном[9], само собой, может оказаться человек извне: кюре, водитель или санитар «Скорой помощи», пожарный, парикмахерша, гробовщик или один из волонтеров. Сын или дочь кого-то из постояльцев – большинство всю жизнь провели в Милли, где все друг друга знают. Даже одна из медсестер, которые сами не водят стариков в сортир, а вызывают звонком нас – как домашнюю прислугу. У них обязанности по большей части медицинские, но я предпочитаю мою работу, потому что сиделки держат своих подопечных за руку.

Весь персонал носит униформу разных цветов, чтобы родственники сразу понимали, кто есть кто. У медсестер она розовая, у начальства – белая, а у сиделок – зеленая, «цвета помойки».

Я обожаю двух моих коллег Жо и Марию. Мы – команда. Мадам Ле Камю называет нас Тремя Мушкетершами, а мадемуазель Моро из комнаты № 9 – Тремя Божьими Коровками, потому что руки у нас вечно в пятнышках от йода и эозина. Она говорит, если их пересчитать, можно узнать возраст каждой из нас. Жо отвечает: «Это к удаче, ведь на божьих коровок не покушается ни один хищник, даже птицы их выплевывают, из-за того что крылья горчат».

Я потеряла родителей, когда была совсем маленькой девочкой, и, наверное, стала такой горькой, что даже сама жизнь меня выплевывает.

Персонал «Гортензий» окрестил меня Цветочком, потому что я слишком чувствительная и часто дежурю задарма. В первые годы, видя, что я оплакиваю уход очередного постояльца, Жо повторяла: «Побереги слезы для своих, по ним, кроме тебя, никто рыдать не станет». А я думала, что большинство своих я давно оплакала.

Уже три дня стоит жуткая жара, и мы потеряли мадам Андре из № 11. По иронии судьбы, она имела прозвище Метеодама, потому что, встречая кого-нибудь в коридоре, с пафосом произносила: «Антициклон!» У жизни жестокое чувство юмора! Никогда бы не подумала, что ее убьет глобальное потепление.

Дети мадам Андре приехали сегодня утром. Опоздали и не успели проститься. Впрочем, они не виноваты: в какой-то момент наши старики слишком далеко уходят от нас, причем стартуют так стремительно, что угнаться за ними нет никакой возможности.

Жо не увидела этого антициклона на ладони старушки. У Жо – дар. Она предсказывает будущее по линиям на руке, и наши резиденты регулярно с ней консультируются. Жо уверяет, что старческая рука «нечитабельна» и напоминает пластинку на 33 оборота, а потому сочиняет.

Весь этот «репертуар» – мои сеансы массажа, гадание Жо, благословения кюре, повторяющего всем и каждому: «Живите! Радуйтесь каждому мгновению!» – нисколечко не уменьшает желания стариков вернуться домой. Они часто сбегают, но мы все равно не запираем решетки – это было бы расценено как плохое обращение и насильственное удержание.

Да, они совершают побеги, но не знают, куда идти. Забыли обратную дорогу. «Их» жилье продали, чтобы вносить ежемесячную плату за место в «Гортензиях». Цветочные ящики пусты, коты – пристроены. Родной дом существует лишь в их воображении, в их личных библиотеках. Именно там я и люблю проводить время.

Я ужасно расстраиваюсь, когда вижу, как старики толпятся с десяти утра у стойки администратора и глаз не сводят со створок главного входа, которые то открываются, то закрываются.

Они ждут.

В хорошую погоду мы выводим (или вывозим) наших подопечных в парк, чтобы они погрелись на солнце, сидя под липами. Ветер, шумящий в кронах деревьев, пчелы, бабочки и птицы доставляют им несказанную радость. Мы даем им кульки с хлебными крошками – некоторые обожают кормить воробьев и голубей, кто-то их боится, есть и такие, кто отгоняет пернатых ногой, иногда из-за этого начинается громкая ссора, и никто не стесняется в выражениях. Но главное, что, ругаясь, они перестают ждать, а хорошая погода везде одинакова, будь они дома или в другом месте.

Устав, я поднимаюсь на последний этаж, сажусь спиной к витражному окну, выходящему на крышу, закрываю глаза и задремываю минут на десять. В ясную погоду солнце греет мне затылок – я это обожаю.

Чайка часто взлетает и смотрит на меня из поднебесья.

Потом я возвращаюсь к делам и не всегда сразу понимаю, утро сейчас, день или вечер. Я сегодня не работаю сверхурочно, просто не хочу возвращаться домой. Не могу смотреть в тоскующие глаза дедули, в которых всегда зима. Не хочу видеть бабулю, ищущую в моем лице отцовские черты, не желаю стучать в дверь комнаты Жюля, окуклившегося в молчании, погруженного в онлайн-игры или окопавшегося на Beatport[10], платформе дистанционной загрузки электронной музыки.

Я снимаю с Элен компрессионные чулки и массирую ей ноги. А она снова рассказывает мне о пляже, о высокой блондинке в цельном купальнике, сидящей рядом в шезлонге и натирающей себя душистым маслом монои.

Случается, что одна из сиделок отсутствует и работать приходится в адском темпе. Это нелегко, и, если я чувствую, что готова сорваться на грубого или капризного постояльца, сопротивляющегося моим попыткам привести его в порядок или с гаденькой ухмылкой писающего под себя, я на пять минут сбегаю в комнату № 19 и прошу Элен рассказать мне о Люсьене или клиентах бистро. Она часто вспоминает человека, прозванного Бодлером.

Он родился в Париже. После смерти бабушки унаследовал ее дом в Милли и в сорок один год поселился там в гордом одиночестве. Несколько раз в неделю, по просьбе мэра, давал уроки в местной школе – знал стихи всех поэтов любых национальностей. Но больше всего любил Бодлера. У него была заячья губа, и дети над ним смеялись, а некоторые боялись, вот родители и потребовали его уволить. Он был постоянным посетителем бистро папаши Луи – часами сидел у стойки и декламировал.

Элен читает мне стихотворение, которое Бодлер бормотал с утра до вечера между двумя глотками спиртного:

Временами хандра заедает матросов,

И они ради праздной забавы тогда

Ловят птиц Океана, больших альбатросов,

Провожающих в бурной дороге суда.

Грубо кинут на палубу, жертва насилья,

Опозоренный царь высоты голубой,

Опустив исполинские белые крылья,

Он, как весла, их тяжко влачит за собой.

Лишь недавно прекрасный, взвивавшийся к тучам,

Стал таким он бессильным, нелепым, смешным!

Тот дымит ему в клюв табачищем вонючим,

Тот, глумясь, ковыляет вприпрыжку за ним.

Так, Поэт, ты паришь под грозой, в урагане,

Недоступный для стрел, непокорный судьбе,

Но ходить по земле среди свиста и брани

Исполинские крылья мешают тебе[11].

Глава 16

1933, конец весны

День свадьбы в Клермене. На площади перед церковью длинные столы уже накрыты белыми скатертями. Все жители деревни собрались, чтобы отпраздновать бракосочетание сына мэра Юго с рыженькой Анжель, дочерью кузнеца.

Она стесняется своего цвета волос – виной тому роман Жюля Ренара «Рыжик»[12] – и потому попросила портниху Элен Эль сшить очень плотную фату, а веснушки закрасила белым мелом.

Этот день должен был стать счастливейшим в ее жизни, но Анжель неуютно. Дело не в волосах и не в коже. Кузен Юго Фредерик все время на нее пялится. Анжель пьет вино, чтобы отвлечься, но, стоит ей повернуть голову, и она натыкается на его отвратно масляный взгляд. Даже в этот торжественный день он не оставляет ее в покое.

Преследование длится много месяцев.

Фредерик ждет ее у дома, тенью следует за Анжель по улице. Она всякий раз обдает мерзавца холодом, но он все никак не успокаивается: «Здравствуйте, вы такая хорошенькая! Добрый вечер, мне нравятся ваши волосы! Добрый день, какая приятная неожиданная встреча! Доброе утро, у вас потрясающие глаза…»

Анжель так и не осмелилась поговорить с Юго. Во время церемонии она жутко боялась, как бы Фредерик не помешал свадьбе. Ничто не предвещало скандала, но на душе было тревожно.

Юго куда-то отходит, и Фредерик направляется к ней. Анжель не успевает поймать мужа за руку и удержать при себе, а улыбающийся Фредерик все ближе. Его улыбка навязчива, как дурной запах. Анжель закрывает глаза и делает большой глоток вина, ухитрившись обжечь горло. Фредерик рядом, и ей хочется отхлестать его по щекам, расцарапать шею, вцепиться в волосы и вырвать сколько сумеет. Жалко, что она не мужчина и не может исколошматить его до полусмерти. Она слышит его шепот:

– Мне очень нравится красный водопад ваших волос.

Не выдержав, Анжель резко вскакивает, цепляется платьем за гвоздик, и платье рвется на талии. Ей кажется, что треснула не ткань, а кожа, и удивляется, почему не потекла кровь. На землю падает несколько белых жемчужин, сердце вот-вот выскочит из груди, Анжель поднимает голову и говорит молящим тоном:

– Исчезните…

А потом просит мать привести портниху, живущую в двух шагах от церкви, а она подождет их в доме священника. Слава богу, никто ничего не заметил, даже Юго. Мать бежит к мастерской, закрытой, как всегда по воскресеньям, но она толкает приоткрытую калитку и попадает на дорожку, ведущую к стеклянному строению на заднем дворе.

Элен сидит на деревянном столе по-турецки, как делают мужчины-портные, и громко с кем-то разговаривает. Мать Анжель стучит, какая-то птица вспархивает и улетает. Сквозь застекленную дверь женщина замечает, что Элен смотрит на нее, но не видит. И вдруг делает приглашающий жест.

Мать Анжель приняла за собеседника молодой швеи… тряпичный манекен, девушка одна, но с кем-то ведь она разговаривала!

Час спустя платье новобрачной выглядит целёхоньким. Элен прошлась по всем швам. Они с Анжель стоят лицом к узкому коридору, рядом с вешалкой, соединенной с зеркалом. Элен открыла дверь дома, чтобы впустить свет. Юная жена восхищается работой швеи, как чудом.

– Простите меня, Элен…

– Но за что? Я не понимаю…

Анжель вглядывается в лицо собеседницы: Элен моложе на три года, но возраст по лицу не определяется. У нее очень светлая кожа, заколотые в пучок волосы растрепались, голубые глаза, крупный рот и высокие скулы придают ей неотразимую прелесть. Элен принадлежит к тому типу славянских красавиц, в которых кто-то влюбляется с первого взгляда, а кто-то презрительно фыркает: «Ну и что в ней хорошего? Все слишком, все карикатурно большое! Вон, глазищи, аж до висков достают!»

В Клермене люди называют Элен Эль сумасшедшей, а дети ее боятся.

Анжель берет Элен за руки.

– На первых примерках вы мне не нравились. Мама решила, что платье сделаете вы, и только вы… А я вас боялась.

– Ничего страшного, – отвечает Элен. – Я тоже себя боюсь.

Анжель улыбается молодой женщине, которая словно бы где-то витает. Она привлекательна, но есть в ней нечто тревожащее душу. Элен смотрит не на окружающий мир, взгляд ее обращен в себя. А еще она никогда не улыбается. Даже когда отвечает «да».

– Пальчики у вас, как у феи, – говорит Анжель, Элен смущенно опускает глаза, они обнимаются и расстаются. Фредерика не видно, и Анжель облегченно вздыхает.

Элен остается одна. Она несколько секунд разглядывает свои пальцы, потом берется за уборку. Дверь так и стоит открытая – Элен приманивает солнце, где бы она ни находилась.

Назад в мастерскую она идет мимо кладбища и пытается читать фамилии на надгробных плитах. Элен толкает низкую боковую дверь церкви, входит в тихую пустоту, опускается на колени и обращается к Богу, повторяя одну-единственную фразу: «Научи меня читать!»

– Что делаешь?

Я вздрагиваю от неожиданности и захлопываю тетрадь.

– Пишу.

– Вообразила себя Маргерит Дюрас?[13]

– Откуда тебе известно о Маргерит?

– Из курса французского. Нудятина. Очень надеюсь, ты пишешь по-другому.

– Если бы я умела как она… Открой окно.

– А ты что такая смурная?

– Терпеть не могу, когда ты куришь в моей комнате!

– При чем тут комната? Тебя бесит, что я курю… И зря, ты же мне не мамочка.

Жюль открывает окно, высовывает голову. Вид у него обиженный, и я сообщаю:

– Вчера вечером снова был анонимный звонок из «Гортензий».

Он оборачивается, прищуривается и спрашивает:

– Какое семейство «осчастливили»?

– Тебе пора к парикмахеру… Родственников Жизель Дионде, крошечной галантерейщицы с сиреневыми волосами. Я рассказывала тебе о ней на прошлой неделе.

– Помню.

– Раньше она много времени проводила за игрой в карты и ходила на мастер-классы во все мастерские, но с начала лета кучкуется с остальными у главного входа, так что имела счастье лицезреть заплаканных родственников в трауре.

Жюль щелчком отправляет окурок в сад. Завтра утром дедуля подберет его, ворча себе под нос, потом бросит в таз с водой, которой будет поливать розовые кусты и травить всяких букашек.

Жюль садится рядом со мной на кровать.

– И что они сказали, когда увидели старушку… живой?

– Вообрази себе потрясение бедолаг! Вообще-то мне показалось, что они были разочарованы.

– Что значит разочарованы?!

– Понимаешь, смерть старого человека кладет конец чувству вины. Это очень сложно… Печаль пополам с облегчением.

– А «покойница» что сказала?

– Она их не сразу узнала, но потом выглядела довольной. Тем более что в полдень они повели ее в ресторан. Знаешь, старики часто бывают неприветливы с членами семьи, но если их вдруг начинают навещать, что-то меняется. Тоска и тревога отступают. Вот и Жизель во второй половине дня вернулась к карточной игре – после трехнедельного перерыва!

– Значит, звонки Анонима приносят какую-то пользу?

– Мадам Ле Каню только что объявила персоналу, что полиция проведет расследование внутри дома престарелых, – я передразниваю интонацию начальницы, надеясь развеселить Жюля, – чтобы раскрыть тайну анонимных телефонных звонков.

Но Жюль не удостаивает меня улыбкой.

– К вам заявятся настоящие легавые с экспертами?

– А как же! – хохочу я в ответ. – Дело поручено Старски и Хатчу[14].

Жюль хихикает. Старски и Хатч – два жандарма из Милли, все называют их «ковбойцами». До отставки обоим осталось несколько лет, а когда они уйдут, других не будет. Кажется, прозвища существовали всегда и появились задолго до моего рождения. Раньше один жандарм был блондином, другой – брюнетом. Сейчас у обоих светлые волосы. Дедуля считает, что эта парочка – последние, кого следует звать на помощь в случае несчастья. В Милли их не любят – глупость труднообъяснима, а у них она написана на лицах. Наши Старски и Хатч спесивы и никогда ни с кем не здороваются, а руку протягивают, только чтобы вручить штрафную квитанцию. За неправильную парковку. Да разве в Милли можно кому-то помешать, припарковавшись как-то не так?! Улицы пустынны. Лично меня они не только смешат, но и вызывают опаску – все-таки люди с оружием!

Жюль, правда, утверждает, что пушки у них игрушечные, но я не верю.

– Кто, по-твоему, звонит родственникам? – спрашивает брат.

Я смотрю на его идеальный профиль: никогда не видела никого красивее, хотя волосы могли бы быть короче.

– Не знаю. Кто угодно. Но у него есть доступ к личным данным, и он знает фамилии и привычки «забытых по воскресеньям».

– Это кто еще такие?

Глава 17

Воскресенье.

Жара, длившаяся шесть дней, наконец спа́ла. Я смертельно устала. Выдохлась. Мало того что я перестала считать свои переработки, но в случае подобного кризиса время начинает управлять нами.

Я заступила на дежурство в восемь, а до того не спала всю ночь – до пяти утра танцевала в «Парадизе». Мне нужно было почувствовать себя молодой, напиться, нести чушь, накраситься, кокетничать, надеть платье с декольте, танцевать, закрыть глаза и поверить в свою красоту.

С прошлой осени я часто заканчиваю ночи в объятиях одного и того же человека. Он старше – ему двадцать семь (скорее всего), а зовут его Я-уж-и-не-помню-как. Иногда – для разнообразия – случается интрижка на одну ночь, но мы неизменно сходимся, как издания, выходящие дважды в месяц.

Воскресенье – день посещений. Не для всех. Я выпила пять чашек кофе, чтобы заняться теми, к кому не приходят. Воскресенье – сложный день. Он наполнен печалью. В «Гортензиях», скажете вы, каждый день похож на воскресенье, но тут уж ничего не поделаешь – как с биологическими часами. Каждое воскресенье старики точно знают, какой день недели наступил.

После умывания мы смотрим трансляцию мессы по телевизору, потом съедаем «улучшенную» трапезу. Авокадо с креветками, переименованными в «дары моря под соусом майонез», и шоколадные эклеры «сахарное объедение с начинкой».

Каждый день наш повар варит овощной суп, но именует его по-разному: по понедельникам – «сезонный суп», по средам – «суп-пюре из сада», по пятницам – «вишисуаз». Обитатели «Гортензий» обожают изучать меню на неделю. Только эта карта сокровищ еще способна их заинтересовать – помимо рубрики «Некрологи» в местной газете.

По воскресеньям к вину добавляется кир[15], помогая «переварить» утро, только нельзя терять бдительность, чтобы кто-нибудь не выпил чужую порцию, иначе разразится скандал, а то и потасовка. Столовая заменяет обитателям школьный двор, где очень удобно сводить счеты. Даже мне доставалось несколько раз.

В середине дня мы с коллегами накрываем столы белыми скатертями и меняем стаканы на бокалы. Как в ресторане.

После еды некоторые старики возвращаются к себе – ждать посетителей или из-за Мишеля Друкера[16]. Других мы чем можем развлекаем в карточной комнате: разыгрываем сценки, поем в караоке, играем в лото и белот[17], смотрим кино. Больше всего им по душе фильмы Чаплина, они очень их веселят.

Обожаю, когда они поют «Маленький потерянный бал»[18] в микрофон, подсоединенный к двум колонкам. Это их любимая песня. Иногда мы даже танцуем. У нас, конечно, не «Грязные танцы»[19], но нам нравится.

Сегодня мы пригласили всегдашнего мага-волонтера, который живет в нашем квартале и притаскивает с собой кучу голубей и белых кроликов. Фокусы почти никогда ему не удаются, потому что руки у него растут не из того места. Все понимают, как он это делает, но для «забытых по воскресеньям» живой голубь или кролик в цилиндре – настоящее чудо, которое помогает им пережить очередной день.

Около 14:00 я спиной почувствовала взгляд голубых глаз Призрака. Я рассаживала моих подопечных на стульях – через несколько минут должно было начаться представление, – когда услышала его «здравствуйте!». Одна из горлиц вырвалась на свободу из левого рукава горе-артиста.

Он стоял за мной. Он мне улыбнулся. Он мне улыбнулся. Он мне улыбнулся. Он держал в руке книгу. Он был в джинсах и футболке «на вырост».

– Хотел поздороваться, прежде чем идти к бабушке. Собираюсь ей почитать.

Установленный факт: стоит мне увидеть этого мужчину – и я теряю голову.

У него невероятно нежная улыбка. Светлая кожа и изящные руки придают ему сходство с девушкой. В его присутствии я, Жюстин, исчезаю. Я нормальная. Земная. Краснеющая по поводу и без. И слишком проницательная, чтобы вообразить, будто такой мужчина может увидеть во мне не благовоспитанную девушку, внимающую рассказу бабушки о море, а кого-то совсем другого.

– Здравствуйте, рада вас видеть и удачного вам чтения, – ответила я и отвернулась, сделав вид, что помогаю искать пернатую беглянку, а он продолжил гипнотизировать мою спину. Что ему нужно? Прожечь мне затылок? Как делает солнце через огромные окна последнего этажа?

После спектакля я заглянула к Элен. Постучала в дверь, вошла и увидела, что Призрак сидит на стуле и держит на коленях раскрытую книгу.

Он читал:

По утрам они сходились в столовой, где подавали завтрак. Тот, кто вставал первым, ел медленно, чтобы дать время другому присоединиться, и каждый раз бабушка боялась, что Уцелевший ушел, не предупредив ее, или что ему надоела ее компания, он пересел за другой стол и сейчас пройдет мимо и холодно поздоровается, как поступали в прежние годы другие мужчины…

У него был красивый голос, негромкий, но сильный. Он напоминал пальцы пианиста на клавишах, переходящие от низких нот к высоким. Вообще-то я плохо разбираюсь в пианинном искусстве и еще хуже – в подобных инопланетянах. Нет, одного я понимаю. Жюля. Но он мой брат, ему я даже волосы могу взлохматить.

Он отложил книгу и посмотрел на меня.

– Что вы ей читаете? – спросила я, глядя в пол.

– «Каменную болезнь» Милены Ангус, – ответил он.

Я решила не говорить, что она ее читала. То есть Роза ей читала. Я посмотрела на Элен, увидела, как она улыбается на своем пляже, и произнесла – как реплику-апарт:

– Кажется, ей нравится.

Он кивнул. Во всяком случае, мне так показалось. И я тихо вышла. Почему? Меня нет, когда он рядом. Больше в тот день мы не виделись. Я бросила взгляд на крышу – чайка была на месте и вроде бы дремала.

Он оставил книгу на тумбочке, между фотографиями Джанет Гейнор и Люсьена, написав мое имя чернильной ручкой. Почерк у него оказался красивый. Я никогда не видела своего имени на бумаге в таком изящном исполнении.

Для Жюстин

Он подписался: «Роман».

Его зовут Роман. Такое не выдумаешь…

Сейчас 21:00. У меня ломит все тело. Мсье Вайян попросил помассировать ему руки. «Сегодня вечером…» – пообещала я. Элен я займусь позже. Мне очень нравится мсье Вайян. Он недавно к нам присоединился и не выглядит не то что счастливым – даже довольным. По родному дому он тоскует сильнее, чем по жене. Он повторяет мне эти слова каждый день. Закончив с ним, я пойду и выключу телевизоры в комнатах тех, кто уснул.

Управившись с делами, я сначала перечту «Каменную болезнь», а потом открою синюю тетрадку, которую из-за жары совсем забросила.

Глава 18

1933, канун лета

Этим утром Этьен играл на венчании «Воздух»[20] и прелюдии Баха. Играл впервые в церкви Клермена.

Люсьен, как обычно, довел отца до органа, держа его за левую руку, сел и стал слушать с закрытыми глазами. Ноты всегда ассоциировались у него с садовыми розами. Даже до ухода матери. Он на минутку взглянул на жениха с невестой и их гостей, тесно сидевших на церковных скамьях. Обычно Люсьен почти никогда не смотрит – предпочитает ощущать.

Дома он не зажигает верхний свет, живет в темноте, а Этьен ничего не замечает.

Люсьену двадцать два года, и у него идеальное зрение, но он никак не может привыкнуть к мысли, что не ослепнет, и убеждает себя: «Болезнь просто запаздывает».

После церемонии отец и сын садятся за большой праздничный стол, накрытый на церковной площади.

Люсьен обожает свадьбы по двум причинам: их часто приглашают на торжественную трапезу и Этьен может обойтись без помощи.

Люсьен вслушивается в гул голосов – люди пьют, смеются, и Этьен вместе с остальными, – а он с удовольствием угощается, то и дело проверяя, на месте ли книга, не исчезла ли из кармана, одна из тех, что он читает тайком от отца. Все они на Брайле.

Сидящая рядом толстуха пытается завязать разговор, но Люсьен не слишком расположен к общению. Когда он с отцом, приходится «смотреть вслух»: «Осторожно, ступенька, справа, нет, чуть левее, небо нахмурилось, в этом месте большая протечка, нужно перекрасить дверь, сорная трава снова пробилась между камнями, мимо палисадника прошла мадам Шоссен, твой стакан полон, не трогай, горячо, твои белые рубашки лежат на полках слева, хлеб порезан, яблоко червивое, твой ученик входит в сад, осторожно, сейчас будет шумно». Люсьен вежливо улыбается соседке и молча кивает.

Он никогда не женится. Никогда не наденет кольцо женщине на палец. Никогда не попросит невесту дать обет верности. Ни-ког-да – после случившегося между родителями. Никто никогда не будет пировать на его свадебном банкете. Отец часто называет его анархистом за критику армии, политиков, смертной казни, кюре и церковного брака.

Гости едят, пьют, смеются, и никто, кроме Люсьена, не услышал треска рвущейся ткани. Даже Этьен не обратил внимания на посторонний звук. Люсьен впервые за день поднимает глаза и смотрит на новобрачную. На ее лице ужас, она отмахивается от наклонившегося к ней мужчины, и он отходит, а молодая что-то шепчет на ухо женщине в лиловом, и та со всех ног мчится в сторону деревни. Героиня торжества ускользает за церковь, прижимая к себе платье. Никто ничего не заметил.

Несколько минут спустя дама в лиловом возвращается – не одна, а с девушкой, которая держит в руке швейный сундучок, она не смотрит на окружающих. Обе направляются за церковь.

Впервые после ухода матери Люсьен ощущает безразмерную печаль. Так иногда случается осенним вечером, под тяжелым, низко нависающим над землей небом без единой прорехи для луча света. Люсьен вдруг осознает, что, ослепнув, не увидит девушек с потупленными глазами. Как же он тогда будет узнавать изящество и милоту? Даже запас красок, накопленный им благодаря музыке Баха, не в состоянии дать ответ на этот вопрос.

Слезы подступают к глазам Люсьена, и тут что-то шмякается ему на голову. Он проводит рукой по волосам, смотрит на ладонь – на пальцах белая, горячая, липкая субстанция. Птичий помет! Он поднимает глаза – в небе никого – и выходит из-за стола, чтобы вымыть руку в фонтане, бьющем в центре площади.

Люсьен опускает голову в ледяную воду, а «вынырнув», видит человека, стоявшего рядом с невестой, когда у той порвалось платье. Он курит и разглядывает его.

– Вы брат новобрачной?

– Нет. Я сын органиста.

– Слепого?

– Да.

– Знакомы с Анжель?

– С кем?

– С Анжель, это героиня дня.

– Нет.

– Я в нее влюблен. Но я не ее муж.

Люсьен молчит и спрашивает себя, была ли мать влюблена в другого мужчину, когда выходила замуж за его отца. «Интересно, – думает он, – как человек заражается любовью и могут ли подхватить ее сразу несколько человек?» Он пользовался услугами проституток, но любил только розы, книги и музыку, зато прочел много книг «на тему», последним по времени был роман Жоржа Сименона «Помолвка мсье Гира», его он проглотил за ночь. Незнакомец удаляется в сторону деревни.

Люсьен идет к церкви и пересекается с новобрачной. Солнце шпарит вовсю, и он ныряет в прохладу храма, устраивается в тенистой исповедальне и открывает книгу. Кюре на банкете, так что Люсьена никто не потревожит – ни клирик, ни прихожане. Люсьен опускает кончики пальцев на страницу.

«Бог передает людям свою волю посредством событий – это неясный текст, написанный на таинственном языке. Люди тотчас же делают с этого текста переводы – переводы торопливые, неправильные, полные ошибок, пропусков и противоречий. Очень немногие способны понять божественный язык»[21].

Люсьен очень скоро засыпает, убаюканный доносящимся откуда-то шепотом. Он идет босиком вдоль берега моря. Солнце стоит высоко в небе, все вокруг купается в свете дивной красоты. Синяя вода сверкает, бликует под днищами яхт и лодок. Рядом, держа Люсьена за руку, идет девушка и улыбается. Ему хорошо, он больше не страшится тьмы. Она опускает глаза, но он не боится, что в какой-то момент утратит способность любоваться ею.

Время от времени тонкие пальчики ласкают его ладонь. Вокруг полно детей, одни играют, другие купаются. До воды осталось несколько шагов. Шепот звучит ближе – это голос волн, музыка, которую никогда не играл в церкви отец Люсьена.

Он просыпается. В исповедальне. Девушка исчезла. Книга упала на пол. Он снова закрывает глаза, мечтая вернуться в свой сон, но ничего не выходит. Сон – не чтение, которое легко начать с того места, на котором остановился. В церкви слышен едва различимый шум. Сначала ему кажется, что это какое-то насекомое машет крылышками, бьется о витражи. Нет, это шепот. Волны из сна подают голос. Нет, не волны – человек. Люсьен толкает дверцу исповедальни и замечает коленопреклоненную тень в нескольких метрах от себя.

Он подходит. Приближается, как к морю в своем сне, и начинает разбирать слова:

– ЧИТАТЬ. МЕНЯ. ЧИТАТЬ. МЕНЯ. ЧИТАТЬ. НАУЧИ МЕНЯ ЧИТАТЬ. НАУЧИ МЕНЯ ЧИТАТЬ.

Люсьен стоит за спиной молящейся. Она поворачивает голову и долго на него смотрит. Это девушка из сна. Та, которую привела дама в лиловом. Лицо девушки частично освещено тремя свечами, одна из которых догорела до основания. Она немножко похожа на одну из девиц в отёнском борделе. Странно, что он вспомнил о ней в церкви. О борделе, расположенном в зауряднейшем из домов с цветами на окнах. Там он глаз не закрывает – разглядывает женские тела, как сейчас стоящую на коленях девушку.

Он не решается посмотреть ей в глаза, как будто боится обжечься, поэтому смотрит на руки. На ее сплетенные пальцы.

– Почему ты просишь свечи научить тебя читать?

Глава 19

– Как вы сегодня, месье Жирардо?

– Моя жена умерла.

– Давным-давно.

– Когда теряешь самого любимого человека на свете, теряешь его каждый день.

– Как чувствуете себя, месье Дюкло?

– Заткнись, дурища.

– Чего это вы с утра развоевались?

– А не задавай глупых вопросов. Как я могу себя чувствовать?

– Как в конце лета.

– Идиотка несчастная.

– Да, со мной такое случается. Ну, встаем, встаем!

– Какого черта?!

– Нужно привести вас в порядок, месье Дюкло.

– Да пошла ты на хрен.

– Я бы пошла.

– Шлюшка.

– Вот спасибо так спасибо.

– Как поживаете, мадам Бертран?

– Анни умерла.

– Ах ты господи… Кто такая Анни?

– Моя подруга. Она приходила ко мне и сразу говорила: «Налей-ка мне пивка…» По-вашему, у доброго Бога на небесах есть бистро?

– Если Рай существует, бистро там точно имеется.

– Как вы сегодня, мадемуазель Адель?

– Хорошо. Скоро придет внучка, принесет оладушки.

– Вы везучая, она навещает вас каждый день.

– Я знаю.

– Ну, что у нас сегодня, месье Мурон?

– Ноги болят… не спал всю ночь.

– Попрошу доктора зайти к вам попозже, хорошо?

– Как скажете…

– Включить вам телевизор?

– Нет, утром идут только дамские передачи.

– Как дела, мадам Менже?

– У меня украли очки.

– Правда? Вы хорошо искали? Везде посмотрели?

– Везде. Уверена, это сделала мамаша Удно.

– Зачем ей красть ваши очки?

– Чтобы мне нагадить, зачем же еще?

– Как поживаете, месье Теркетиль?

– Где я?

– В вашей комнате.

– Вот уж нет, это не моя комната!

– Ваша, ваша, сейчас приведем вас в порядок, а потом, если захотите, прогуляемся внизу.

– Уверены, что это моя комната?

– Да. Посмотрите на фотографии на стенах – это ваши дети и внуки.

– А мама? Где мама?

– Отдыхает.

– И отец с ней?

– Да, он тоже отдыхает.

– Они зайдут ко мне после обеда?

– Возможно, завтра, когда как следует отдохнут.

– Здравствуйте, мадам Сабан. Я конфискую сыр и ветчину, которые вы припрятали в стенном шкафу. Они уже попахивают, ими можно отравиться.

– Все из-за немцев, они реквизируют еду.

– Успокойтесь, сударыня, немцы давно вернулись к себе домой.

– Уверены? Странно, я вчера вечером их видела.

– Где же это, скажите на милость?

– В ванной.

– Доброе утро, мадам Эсм, надеюсь, новости только хорошие?

– Нет, деточка, и я бы очень хотела занять место этих детишек.

– Каких детишек?

– Ненормально, когда старики вроде нас живут, а детки умирают, если верить разделу некрологов в газете.

– Ничего не поделаешь, такова жизнь.

– Лучше бы Господь собирал урожай в домах вроде нашего, где живут бесполезные старики и старухи.

– Ну, как дела, моя прекрасная Элен?

– Когда Люсьен увидел, что я молюсь в церкви в день свадьбы Анжель, он спросил, почему я умоляю свечи научить меня читать. Он был похож на мальчишку. Я приняла его за певчего из хора. Он был красивый и высокий. Намного выше меня – пришлось задрать голову, чтобы разглядеть его лицо. Сначала он не смотрел мне в глаза, разговаривал с… руками, а когда мы наконец встретились взглядом, я узнала этот цвет. В его глазах плескалась берлинская лазурь. У меня в шитье лежали такие нитки. Я практически никогда их не использовала. Он смотрел на меня, как на фантазерку или помешанную, и тогда я взяла со скамьи требник, открыла наугад и начала читать, подумав: «Пусть поймет, что я вижу». Должна я была прочесть: «И вот какова воля Господа…» – а прочла: «Ивоковаляпода»!

Он закрыл книгу и сказал: «Я не Господь, но могу научить тебя читать пальцами…» Сразу перешел на «ты», как с давней знакомой. Я вспомнила слова Анжель – «у тебя пальчики, как у феи…» – и подумала: «Вот ведь как странно – за последний час двое упомянули мои пальцы!» Я давно ни с кем не обсуждала свой возраст – ни с кем, кто беседовал бы со мной не о подкладке и не о позументе. Бросив школу, я рассталась и с чужой молодостью.

Мы устроились на скамье, лицом к алтарю. Он открыл книгу, которую держал в руке, и я не увидела никакого текста. Он протянул ее мне и сказал, что это «Отверженные» Виктора Гюго. Томик ничем не напоминал школьные учебники, я смотрела на белые страницы и не чувствовала паники.

Люсьен взял мою руку и погладил моими пальцами бумагу, напоминавшую кожу ребенка с маленькими твердыми прыщиками. Потом он поставил мой указательный палец на одну определенную точку и спросил: «Чувствуешь “а”?» Следом за первой буквой я почувствовала под подушечкой пальца три бугорка, букву «и». Потом «о» и «ю». Он перевернул несколько страниц, и я познакомилась с «р». Мы все повторили, и я ничего не перепутала и впервые в жизни поняла, что читаю. Чудо наконец-то свершилось.

Через три дня Люсьен пришел в мастерскую моих родителей и остановился перед ростовым зеркалом. Глаза у него были небесно-голубого цвета, черные волосы лежали волосок к волоску благодаря бриллиантину, и только одна непокорная прядь падала на лоб, как запятая между бровями. Увидев меня, он улыбнулся, а я улыбнулась в ответ. В Люсьене было изящество застенчивых людей, скрывающих эту черту характера.

Он заговорил, и я подумала: «Губы у него пухлые, как у херувима…» Он заказал костюм из фланели. Вообще-то я не шила на мужчин, их обслуживал мой отец, но на этот раз настояла, что буду работать сама. Мама согласилась, поняв, что молодой красавец появился тут из-за меня, хотя никогда не надеялась, что за ее неграмотной, вечно растрепанной дочкой кто-нибудь захочет поухаживать.

Мой отец все-таки попросил задаток – уж больно молодо выглядел Люсьен – и получил три мятые банкноты.

Я показала Люсьену модели костюмов в журнале выкроек, он щупал образцы тканей и шептал, что, если я соглашусь спать с ним, он никогда не ослепнет, что эта напасть его минует. Люсьен признался, что с воскресенья только обо мне и думает, а я ответила, что с воскресенья не думаю ни о чем, кроме «Отверженных» Гюго, и даже сходила к господину Трибу, моему бывшему учителю, чтобы выяснить, существует ли такая книга на самом деле.

Люсьен выбрал темно-синюю фланель.

Я спросила, женится ли он на мне, и он ответил, что нет, не женится, потому что в их семье брак всегда приносит несчастье. Я ответила, что согласна спать с ним, если за это он научит меня читать.

Девушек, которые спят с чужими мужчинами, называют шлюхами, но я плевать на это хотела, лишь бы научиться читать. В 1933-м об «этих вещах» не принято было говорить. Когда начинались месячные, мы думали, что кровь вытекает из того же отверстия, что и моча. Женщины выходили замуж, и вскоре животы у них округлялись, этого было не скрыть, но никто из нас не знал, что происходит в родительской спальне. В школе, в каждом классе, находится девочка постарше, которая объясняет младшим, что такое французский поцелуй, но я в школу не ходила и к моменту встречи с Люсьеном думала, что умру старой девой. Так называли клерменских дам, которые никогда не были замужем. Я была уверена, что все «старые девы» не умеют читать.

Я велела Люсьену разуться, встать к стене и держаться очень прямо, взяла сантиметр и начала снимать мерки: объем запястья и шеи, длину руки, ширину плеч, спины, глубину проймы, высоту от талии до колена, высоту от талии до пола, расстояние от основания шеи до начала линии плеча, объем бедер, длину ног от промежности до голени и икры. Обмер занял много времени. Я придумала параметры, которые никогда бы не понадобились при шитье костюма, потому что ужасно боялась, что Люсьен передумает и не станет учить меня читать. Я стояла на маленькой скамеечке и работала, а Люсьен закрыл глаза (как будто не хотел, чтобы я узнала их цвет) и дрожал всем телом. Я всю жизнь снимала мерки, но в ту среду чувствовала себя начинающей портняжкой. 181, 40, 80, 97, 81, 36, 13… Помню эти цифры, как любимое стихотворение.

Годы спустя Люсьен признался, что в тот день он словно бы лишился девственности благодаря моему сантиметру.

Я не решилась спросить: «С какой стороны носите?» – хотя этот вопрос непременно задает мужчине любой мастер, чтобы не ошибиться, выстраивая промежность. Я просто решила, что Люсьен «носит» слева.

В следующее воскресенье мы встретились в церкви Клермена. Он назначил свидание на 16:00, в этот час там никого не должно было быть. Благодаря отцу-органисту Люсьен знал все церкви в округе и расписание служб в каждой. Он не ошибся – когда я вошла, увидела только его.

Он ждал меня несколько часов на той же скамье, что и в последний раз. На скамье, куда мы присели, чтобы читать молитвенник. Я почувствовала, как у него заледенели руки, когда он передал мне дощечку с азбукой Брайля, и сразу узнала букву «а». Я никогда не получала подарка дороже и сразу поцеловала Люсьена. Это был мой первый поцелуй с парнем. Он сказал: «Я хочу прикоснуться к тебе. Умоляю, позволь мне дотронуться до твоего тела!» Я расстегнула платье. Да, да, расстегнула. Белое платье, бывшее мамино, которое я ушила в талии. Люсьен долго смотрел на меня, как на какую-нибудь потрясающую панораму. От холода я вся покрылась мурашками, но точно знаю, что Люсьену моя кожа показалась невероятно нежной. Я взяла его руку и приложила к своей груди, потом к губам…

– Как вы сегодня, мадам Лопез?

Глава 20

Я не кажусь себе красивой, когда смотрюсь в зеркало в ванной. Брови у меня прямые, а должны выгибаться двумя полукружиями над глазами, как у Джанет Гейнор.

Мое лицо словно бы еще не сделало выбора, не оформилось окончательно. Все некрасивое во мне кто-нибудь однажды сочтет красивым. Тот, кто полюбит меня и станет моим живописцем. Он продолжит меня. Превратит из наброска в шедевр – если у меня случится великая история любви. У всех есть свой Микеланджело, проблема в том, чтобы встретить его.

Жюль называет меня слишком наивной и говорит, что я мыслю по-книжному.

Так и есть – когда я ложусь в постель с мужчиной! – но эту книгу не в каждые руки стоит давать.

Как бы объяснить, чтобы вы поняли… Я никогда не сплю с мужчиной, с которым… сплю. Тот, кого я держу в объятиях, не тот, кого я обнимаю мысленно. Я думаю о ком-то другом, вернее о многих других. Сценарии меняются, иногда их бывает штук пять. Пять мужиков в моей воображаемой постели, если я в форме. В реальной жизни ничего подобного не устроишь, во всяком случае в моей.

Мне очень нравится идея любви, но я скучаю, занимаясь любовью, мне требуется переключать воображение. Однажды я прогоню всех моих никчемных кавалеров и займусь любовью с тем, с кем сплю сейчас.

Когда Люсьен впервые поцеловал Элен, он почувствовал, что его губ коснулись трепещущие крылышки. Я жду того, кто ощутит то же со мной, но это все никак не случается. Так можно всю жизнь провести в ожидании.

Вчера вечером я снова занималась любовью с парнем двадцати семи лет. С тем, кого зовут Я-уж-и-не-помню-как.

У меня одно нерушимое правило поведения: никогда не спать с человеком из Милли. Это все равно что спать с коллегой. Неизбежно будешь встречаться каждый день. Я-уж-и-не-помню-как живет рядом с «Парадизом», в 30 километрах отсюда. У меня было второе правило, которое я тоже не нарушала – до встречи с ним: не ложиться в постель дважды с одним и тем же человеком. Теперь я от него отступила и уже довольно давно сплю с ним. Я даже дала ему номер телефона. Он меня раздражает, но в то же время мне с ним хорошо, когда он меня не раздражает. С тех пор как мы спим вместе, он задает вопросы.

Обычно мои любовники «на одну ночь, не больше» одеваются быстро и молча. Своей квартиры у меня нет, так что обычно я занимаюсь «этим» в машине, но у нынешнего есть студия, и он не совершает никаких движений… после. Не закуривает. Смотрит на меня – долго, пристально – и задает кучу вопросов.

– Чем ты занимаешься в жизни? А чем хотела бы заняться, будь у тебя выбор?.. Правда, что ли? Не может быть!.. Дашь послушать?.. Ты все еще живешь с родителями? Ах вот как, мне очень жаль, прости. Как это случилось? Значит, живешь одна? Я однажды видел твоего брата.

– Он мне не брат, а кузен.

– Но вы очень похожи.

– Неужели? Я считала, что ни на кого не похожа. Наши отцы были близнецами. И росли мы вместе. Наши родители ехали в одной машине.

– Черт, ну и жизнь у тебя! Просто кинодрама. Думаешь о родителях?

– Каждый день.

– Помнишь их?

– Нет, мои воспоминания потеряли память.

– Тогда как же тебе удается…

– Думать об отце помогает музыка. Ставлю пластинки Боуи[22] и Башунга[23]. А о маме напоминают Вероника Сансон[24] и Франс Галль[25]. А еще я ищу запахи, например долго искала крем, которым она пользовалась, перенюхала все существующие, еще и сегодня коллекционирую образцы и иногда… Не знаю. Иногда чудится, что запах вернулся.

Я впервые рассказала о заветном любовнику, а не Жюлю и не Жо.

Я не влюблена в него. Я это точно знаю, потому что никогда о нем не думаю. С ним все только в настоящем. Не помню, как давно мы знакомы, в прошлом нет никаких зацепок. И никаких планов на будущее тоже нет. Я никогда не говорю ему «до завтра», или «до следующей недели», или «созвонимся».

Глава 21

1933, начало осени

Отец Люсьена женился второй раз благодаря «Искусству фуги»[26] Иоганна Себастьяна Баха, Контрапункту 3, который играл в церкви Сен-Венсан-де-Пре. После службы какая-то женщина изъявила желание встретиться с великолепным интерпретатором и пошла по лестнице к органу, а час спустя сделала Этьену предложение. Он ответил «да». И переехал к ней в Лилль.

Этьен оставил дом, мебель, постельное белье, посуду и книги шрифтом Брайля сыну, поскольку Люсьен отказался менять место жительства. На вопрос: «Зачем тебе книги для слепых?» – он ответил: «Чтобы сохранить твои следы…» Этьен сел в красивую машину новой жены, Люсьен обнял его на прощание и в последний раз сообщил отцу то, чего тот не мог увидеть:

– Ты выглядишь счастливым.

После расставания с отцом Люсьен стал работать в кафе папаши Луи, единственном в Милли. Он подает еду, разгружает ящики с бутылками, перетаскивает бочонки с пивом, передает напившихся с рук на руки женам, моет полы, окна и стаканы. Еще в его обязанности входит помощь Луи в дни наплыва, чего, правда, никогда не случается.

Со дня снятия мерок Люсьен раз в неделю, по субботам, садится в поезд и едет к Элен в Клермен. Иногда он седлает велосипед, неизменно в синем фланелевом костюме, и направляется прямо в церковь, нигде не останавливаясь, смотрит на статую, перед которой в их первую встречу молилась Элен, потом прячется в исповедальне. Около шести вечера появляется Элен, и они в тишине ждут момента, когда можно будет запереть дверь и отгородиться от мира.

Люсьен кладет недельные чаевые в ящик для пожертвований, освещает тело Элен свечами и направляет пальцы Элен к буквам, а свои – к любви. Она больше всего любит истории, происходящие на берегу моря, хотя никогда его не видела.

С момента встречи Элен очень переменилась. Чтение раскрыло, распахнуло ее, наполнило светом дня. Двигается она, как женщина, надевшая легкое платье после затяжной зимы.

Когда они начинают засыпать, она рассказывает о своем детстве, как будто напевает колыбельную. Описывает школу для девочек, где она все время была как в лихорадке из-за слов, скрывавшихся от ее взгляда за мешаниной букв, языка, невесть что произносившего, и отчаяния одиночества. Она говорит о единственном, что умела делать «до него», о платьях и брюках.

Элен вспоминает вечер, когда слизывала буквы с доски и думала, что отравлена, маленькую чайку, кинувшуюся на стекло и спасшую ей жизнь. Она заявляет, что каждый человек связан с птицей и у многих одна и та же птица. Достаточно вглядеться в небо и убедиться, что твоя крылатая подруга недалеко. Птицы не умирают, а уходят в бесконечность, а если одну из них запереть в клетке, ее человек сойдет с ума.

Люсьен отвечает: «Люблю тебя». Он в жизни не слышал голоса красивее, чем у нее.

– Расскажи еще что-нибудь…

Она рассказывает, а он дышит ею. От этой девушки пахнет розами и боярышником. Аромат одновременно домашний и дикий. Стоит Элен умолкнуть, и Люсьен снова зажигает свечи, чтобы видеть ее наслаждение.

Утром в воскресенье они уходят очень рано, потому что в восемь начинается служба. Иногда Элен провожает Люсьена на вокзал, а если он уезжает на велосипеде, она смотрит, как его принимает в свои объятия горизонт.

Оставшись одна, Элен возвращается домой, минуя мастерскую, где теперь работает редко. Она часто врет родителям – совсем как в школьные годы, когда была прогульщицей: жалуется на мигрень, остается в своей комнате и часами читает пальцами.

Элен не влюблена в Люсьена, она ему благодарна: он спас ее от пожизненного заключения в тюрьме. Благодаря ему она чувствует ветер в волосах, солнце на коже и улыбки, от которых обветриваются губы. Люсьен – ее лучший друг, брат, которого у нее никогда не было, посланник Провидения. Ей улыбнулась удача – благодаря Люсьену, и каждую субботу она улыбается ей снова и снова.

Красота, опыт и нежность Люсьена дарят ей наслаждение, механическое, не любовное. То, что она испытывает, это не любовь, какой она себе воображала это чувство, она не кружит голову, не сбивает с ног. Люсьен – не прекрасный принц, он – королевство, а она готова исполнить любое его желание.

Он влюблен без памяти. Думает только о ней. Ему хочется дышать ее ароматом днем и ночью, осязать бедра, ягодицы, руки, пальцы, смотреть в глаза, слушать голос. Она заместила собой все. Вытеснила даже страх перед слепотой. Он больше не читает, не слушает музыку, не плавает. Почти не ест и так похудел, что фланелевый костюм висит на нем как на вешалке.

В кафе он по много раз моет полы и окна, чтобы чем-нибудь занять руки и не сойти с ума. Он может думать только о субботе. О том, как она придет в церковь и он сразу узнает ее шаги, как опустит пальчики в чашу со святой водой и перекрестится, потом откроет дверь исповедальни, улыбнется и поднимет юбку, ожидая одного: новой книги на языке слепых.

В борделе Люсьен платит девицам деньгами, Элен – книгами. Он знает, что она его не любит и отдается в точности как местные шлюхи. Любовь – искусство быть эгоистичным.

В последнюю субботу 1933 года, 30 декабря, Люсьен Перрен делает Элен Эль не-предложение.

Глава 22

– Ты читаешь свой гороскоп, Арман?

Дедуля пожимает плечами, Жюль обходит его сзади, склоняется, читает через плечо:

– «Овна ждет судьбоносная встреча».

Дедуля снова пожимает плечами, бурчит раздраженно:

– Я этими глупостями не интелесуюсь.

Жюль не отстает:

– Но встреча все равно случится!

Бабуля увещевает его:

– Доедай картошку и не морочь голову деду.

Жюль возвращается за стол, поливает яичницу кетчупом. Мы всегда ужинаем в 18:30. Как куры. Ненавижу это сравнение: в детстве подружки издевались надо мной, обзывая курицей. Ну, не подружки – девчонки, приезжавшие на каникулах к соседям.

За столом я всегда сидела напротив бабули, Жюль – слева от меня, дедуля – справа. Таков был заведенный порядок. Менять его ни к чему, иначе дедуля будет недоволен. Когда у меня появится свой дом, я буду есть за кофейными столиками из светлого дерева, без дурацких клеенок, а сидеть – на разных стульях. У нас вся мебель сделана из дуба темно-коричневого цвета. Дедуля говорит, что это красиво, потому что дерево благородное, а мне оно кажется уродливым. В нашем доме все чем-нибудь защищено. На диванах лежат покрывала. На креслах – тоже покрышки, на всех столах – скатерти, будто дому есть что прятать.

Каждый вечер, после еды, Жюль поднимается к себе, чтобы позаниматься, я иду в свою комнату (если не дежурю) и пишу в тетрадь. Дедуля остается у телевизора. Бабуля в спальне открывает роман Даниэлы Стил, который будет читать год, по две страницы перед сном. На каждое Рождество я дарю ей несколько штук, некоторые из них – с обложками пастельных тонов и названиями типа: «Отныне и вовек», «Сезон страсти», «Кольцо». Не знаю, о чем мечтает за чтением бабуля, наверное, ей просто нравятся светлые тона (как и мне!).

К шести годам я узнала, что у бабули и дедули есть имена. Эжени и Арман. Жюль иногда их так называет: «Эжени, корнишоны закончились!», «Арман, я нашел твои очки!».

Жюль гораздо нахальнее меня.

Я всегда удивлялась, глядя на свадебную фотографию бабули с дедулей: оба такие молодые, а на Эжени приталенное платье. Теперь осиная талия исчезла, бабуля стала похожа на ствол дерева, не поймешь, где грудь, где талия (как у лабрадора!), где бедра, где ягодицы. Она не толстая, а какая-то… раздутая, монолитная. Бабуля даже летом носит специальные чулки – ей приходится беречь вены на ногах. А руки у нее такие шершавые, словно никто никогда их не целовал и не гладил. Я представить не могу, что дедуля когда-то обхаживал бабулю и они кувыркались на широкой кровати. Не могу увидеть внутренним взором, как бабуля делает дедуле… сами понимаете что. Зато легко воображаю всякое разное, когда Элен рассказывает мне о Люсьене.

Дедуля с бабулей почти не разговаривают, а вместе только за покупками ходят. Они никогда не ссорятся, как будто условились раз и навсегда оставить друг друга в покое. Я ни разу не видела, чтобы они целовались в губы, – только в щеку на Рождество, благодаря за подарки, и то только потому, что мы смотрим. Некоторые прячутся, чтобы поцеловаться, наверное, от застенчивости. Они поступают прямо противоположным образом.

Нельзя сказать, что бабуля с дедулей плохо с нами обращаются, они просто отсутствуют. Находятся дома – и никогда в комнатах. Всегда за столом, но не с нами.

По вечерам дедуля присоединяется к бабуле в спальне ровно в 22:30. Но не по воскресеньям. Каждый воскресный вечер дедуля смотрит «Полуночное кино» на «Франс-3». Бабуля уже спит, когда он ложится. Ее палка стоит у тумбочки, вставная челюсть опущена в стакан с водой и шипучей таблеткой, на голове сеточка. Жуткое зрелище… В детстве меня пугала одна только мысль о том, чтобы ночью войти к ним в комнату. Даже с температурой 40° я ждала утра, чтобы иметь дело с «правильной» бабулей.

Я не верю, что она была молодой и жила, не пытаясь покончить с собой, а под ее кроватью не стоял ночной горшок.

Два года назад я вернулась с работы раньше обычного. Дедуля уехал в Макон. На бесплатное медицинское обследование (страховая компания сделала ему такой подарок к семидесятилетию). Из верхней ванной доносился какой-то шум. Стучал молоток, как будто кто-то долбил по трубам. Утром случилась сильная протечка между душем и раковиной, и я решила, что явился слесарь, пошла посмотреть и увидела бабулю в голубом комбинезоне, лежащую на спине под раковиной. Палку она пристроила рядом с ванной, на ногах были незнакомые ботинки, похожие на мужские, но ее размера, под рукой стоял ящик с инструментами, которыми она орудовала с необыкновенным проворством. Я наблюдала, как бабулина рука хватает ключи разного размера и отвертки и ни разу не ошибается. Бабуля меня не заметила, и я оказалась в положении девочки, обнаружившей, что ее бабушка ведет двойную жизнь. Читает сентиментальные романы в одной, а в другой работает водопроводчицей. Сильнее всего меня поразили ее раздвинутые ноги в брюках и удивительная гибкость, наводящая на мысль о том, что не такая уж она и старая. Я тихонько ретировалась и вышла из дома – смущенная, растерянная, словно застала бабулю с любовником. Я зашла в кафе в помещении тотализатора, выпила кофе и вернулась через час, стараясь шуметь погромче. Бабуля была на кухне, одетая в серое платье, которое три года назад заказала по каталогу Blancheporte[27]. Я посмотрела на ее ноги, и она тут же поинтересовалась, с чего это я вдруг уставилась на старые войлочные тапки.

Ванная выглядела как новенькая.

Вечером Жюль спросил, может ли он принять душ наверху, и бабуля соврала, не моргнув глазом. Сказала, что водопроводчик был и неполадку устранил. Дедуля поинтересовался, во сколько обошлась работа, и она ответила: в тридцать евро без квитанции. Я искала «набор идеального маленького мастера» в садовом сарае и подвале, но ничего не нашла и подумала, что во всем виноваты богатое воображение или глюки. Если только водопроводчик из Милли не близнец бабули!

Я больше не слушаю музыку в подвале – с тех пор как начала писать в синюю тетрадь. Теперь там распоряжается Жюль – играет онлайн или записывает техно.

Думаю, с возрастом я надела траур по музыке, как когда-то по родителям. Мне кажется, раньше я микшировала, надеясь, что их голоса зазвучат вокруг меня, ведь все пластинки принадлежали им. Они продавали пластинки.

После их смерти дедуля с бабулей отказались от помещения, которое наши отцы снимали в Лионе, а весь винил и диски перевезли в подвал своего дома. Музыка ждала в коробках, чтобы мы с Жюлем выпустили ее на волю. Сначала мы купили проигрыватель – слушать пластинки, потом появился микшерный пульт. Его подарили нам Магнус и Ада, бабушка и дедушка Жюля, когда он еще разговаривал с ними.

В следующем году Жюль уедет. Я пока в это не верю. Как и в то, что дедуле предстоит встреча, которая изменит всю его жизнь.

Глава 23

Я возвращаюсь в комнату № 19. Роман сидит рядом с Элен.

– Добрый день.

Он встает:

– Здравствуйте, Жюстин.

Он кивает на «Каменную болезнь». Я оставила книгу на тумбочке, чтобы он забрал ее, когда придет.

– Вам понравилось?

– До безумия.

Он улыбается:

– Надеюсь, чтение не слишком вас расстроило?

Я краснею:

– Нет. Но мне очень захотелось поехать на Сардинию.

Он смотрит на меня:

– У меня там маленький домик, на юге острова, рядом с Мураверой. Я дам вам ключи, когда захотите.

Я опускаю глаза:

– Правда?

– Правда.

Пауза.

– Там можно встретить персонажей книги? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня:

– Каждый день.

Я смотрю на него:

– Даже Уцелевшего?

– Особенно Уцелевшего.

Он берет книгу и тут же кладет обратно. Потом встает:

– Я опаздываю, мне пора, если не хочу пропустить последний поезд. Элен сегодня не сказала мне ни слова.

Я смотрю на Элен, думаю о домике на Сардинии и отвечаю:

– В следующий раз скажет.

– Да, – печальным тоном отвечает он. – Может быть. До свидания.

– До свидания.

Он выходит, и в комнате как будто становится темнее. Он никогда не спрашивает, начала я писать для него или нет.

Элен поворачивает голову и улыбается мне.

– Итак, моя прекрасная дама, вы сегодня изображаете молчунью?

– Люсьен не женился на мне 19 января 1934 года в Милли, своей родной деревне. Тот день был очень снежным. Он специально выбрал самый холодный день зимы, чтобы никто не смог прийти… Жюстин…

– Да?

Я подхожу, беру ее за руку.

– Знаешь, почему Люсьен не захотел на мне жениться?

– Потому что кольцо надевают на единственный палец, от которого идет вена к сердцу.

Элен хихикает, как ребенок.

– Безымянный, на левой руке.

Я сажусь рядом, и она продолжает свой монолог:

– Дом папаши Луи замаскировали под мэрию – большой, четырехэтажный, квадратный, прямо напротив вокзала. Люсьен приставил к стене стремянку и повесил сине-бело-красный флаг на водосточную трубу и большую вывеску со словом «МЭРИЯ» над входной дверью. Мои родители никогда раньше не бывали в Милли и ничего не могли заподозрить, а снег скрыл все следы.

Улицы были пусты. Мы ждали родителей перед псевдомэрией, я надела белое платье, очень простое, без кружев.

Родителям мы сказали, что обвенчаемся позже, весной или летом, и тогда я добавлю кружево и фату. Мама огорчилась, что единственная дочь клерменских портных выходит замуж в таком простом наряде. Люсьен выглядел очень авантажно в темно-синем фланелевом костюме, который мне пришлось ушить, так сильно он похудел.

Люсьен взял меня за руку и обнял взглядом. Мы вошли. В тот день я отдала ему обе руки, которыми теперь самостоятельно читала книги шрифтом Брайля. Я была обязана Люсьену всем… Жюстин…

– Да?

– Ты понимаешь, что это такое?

– Я понимаю значение слов, но не встречала человека, о котором могла бы сказать то же самое.

Пауза.

– На первом этаже дома папаша Луи сдвинул мебель и поставил большое бюро и несколько стульев. Люсьен прикрепил к стенам фальшивые муниципальные распоряжения, а на запертую дверь пристроил табличку «Регистрация актов гражданского состояния». Луи обожал играть в мэра, к роли он подошел очень серьезно, хоть и не понимал, зачем Люсьен тратит столько сил на не-женитьбу, а когда тот попытался объяснить, что брак мешает крови свободно циркулировать и превращает мужчин и женщин в рабов клятв, которые невозможно сдержать, просто отмахнулся от него.

Папаша Луи был крупным мужчиной с низким голосом и прекрасно выглядел с трехцветным шарфом через плечо.

Он зачитал выдержки из Гражданского кодекса. Статья 212: Супруги обязаны хранить верность и помогать друг другу. Статья 213: Супруги совместно осуществляют моральное и материальное руководство семьей, обеспечивают детям доступ к образованию и подготавливают их будущее.

Мои родители отбыли сразу после церемонии, памятуя, как рано темнеет зимой.

Она замолчала.

– Элен…

– Да?

– Почему вы сегодня ни слова не сказали Роману?

Она пожимает плечами в знак полного недоумения и сообщает перед возвращением на свой пляж:

– Мы поцеловались, и наш не-свидетель Бодлер прочел стихотворение.

Дитя, Сестра моя, уедем в те края,

Где мы с тобой не разлучаться сможем,

Где для любви – века, где даже смерть легка,

В краю желанном, на тебя похожем[28].

Глава 24

В 1935 году папаша Луи за символическую плату продает свое кафе Люсьену и Элен. Название остается тем же. Зачем ломать традицию? Никто ведь не меняет имя старику и не заставляет его отказываться от привычек! Новые владельцы перекрасили стены и на этом остановились.

В светлый зал можно попасть через застекленную деревянную дверь, матовое стекло которой окрашено в красный, синий и зеленый цвета. Два больших окна выходят на улицу, третье – на площадь церкви в романском стиле. Пол деревянный, темный. В четырех зеркальных колоннах отражается калейдоскоп лиц и фигур посетителей, сидящих у оцинкованной стойки. За ней находится чулан-кладовка. Справа четыре ступени ведут в помещение, где оборудованы кухня и ванная с краном, плитой, столом и двумя стульями. Лестница с врезанными ступенями ведет на второй этаж, в скудно обставленную комнату.

Элен заучивает на слух названия всех алкогольных напитков, запоминает, как выглядят рисунки на этикетках, какого цвета содержимое и форма бутылок.

Сначала клиенты объясняют ей, в какой бокал или стакан наливать аперитивы «Бирр», «Сен-Рафаэль», «Амер каботен», «Аркебузу», «Дюбонне», настойку из корней горечавки, вермут, черри, пастис и мальвазию «Сент-Андре».

Здесь никто не жульничает с объемом, ценой и посудой, а среди завсегдатаев появились любители лимонада и оранжада: цвет глаз Элен привлекает деревенскую молодежь не хуже абсента.

Глава 25

Как правило, наши старожилы воняют, потому что не любят мыться. Им плевать, в каком виде они предстанут перед Всевышним.

Утром, во время обряда умывания-мытья-чистки, мы часто ссоримся, а чтобы заставить кого-нибудь принять душ, приходится очень постараться.

Элен никогда не воняет. От нее пахнет младенцем.

Впервые мы остались наедине в рождественский вечер. Я уже месяц работала в «Гортензиях», и мне выпало дежурить. Медсестра велела приглядывать за Элен, потому что у нее был небольшой жар, и я пришла поставить градусник. Она взяла меня за руку, и я чуть не расплакалась: никто никогда не был со мной так нежен. В жесте Элен было нечто материнское – то, чего я не знала. В детстве бабушка прикасалась ко мне только туалетной рукавичкой.

– Какая погода на вашем пляже? – спросила я.

– Прекрасная. Сейчас август. Народу очень много.

– Берегитесь солнца!

– Я в большой шляпе.

– Там красивый вид?

– Средиземное море всегда прекрасно. Как тебя зовут?

– Жюстин.

– Ты часто приходишь?

– Почти каждый день.

– Рассказать тебе о Люсьене?

– Да.

– Наклонись. Подставь ухо.

Я сделала, как она просила, и словно бы услышала голос раковины, которая, как всем известно, всегда произносит то, что хочет человек, взявший ее в руки.

Глава 26

В 1936 году они закрывают бистро 20 августа и не работают до 31-го. Люсьен вешает большое объявление:

ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ ОТПУСКОВ

Даже чайка исчезает с крыши.

Одиннадцать дней граждане Милли выпивают в одиночестве. Чинят водопровод, ковыряют землю в саду, пилят дрова, смазывают колодезный ворот, сопровождают жен на мессу.

Деревенское кафе закрыто впервые со дня основания. Даже старики, забывшие, сколько им самим лет, не упомнят подобного.

Люсьен и Элен вновь открываются первого сентября. Бодлер уже топчется перед дверью с вырезанной из газеты фотографией Джанет Гейнер. Он входит в бистро с «новой подружкой», как в храм на венчание.

В этот день все клиенты немножко дуются на хозяев, особенно на Элен, считая, что именно она решила уйти в отпуск. Мужчины в основном хранят молчание – кроме тех моментов, когда разглядывают Джанет Гейнор и заявляют, что она – красивейшая женщина мира, а некоторые могли бы взять с нее пример и причесаться поаккуратнее. Элен не реагирует, она вернулась к привычным занятиям – зашивает дырявые карманы и штопает локти, не замечая своей глянцевой соперницы.

Вечером, через час после закрытия, она находит портрет, забытый кем-то на дальнем столике. Интересно, звезда умеет читать? Этот вопрос она всегда задает себе первым при встрече с любым человеком.

Элен научилась читать в шестнадцать лет. Ей показалось, что, прикоснувшись к алфавиту Брайля, она заново родилась и научилась дышать. Потом пришли слова, а за ними и фразы. Первую, из «Жизни» Ги де Мопассана, Элен никогда не забудет. Этот роман она с тех пор прочла двадцать, а то и тридцать раз: «Ребенком ее почти не ласкали, так как она не отличалась ни резвостью, ни хорошеньким личиком и смиренно, кротко сидела в углу»[29].

Читая мрачные фразы, вроде такой: «Тогда окружавший ее сырой и угрюмый пейзаж, заунывный шелест падавших листьев, серые тучи, гонимые ветром, наполнили ее такою глубокой и безысходной тоской, что она вернулась домой, боясь разрыдаться…»[30] – она ликует. Каждое слово подобно пьянящему глотку солнечного тепла. Раньше, не умея читать, Элен во многом напоминала Жанну, героиню Мопассана, чья юность прошла в монастыре.

Элен казалось, что она скользит по поверхности вещей и людей. Читая, она как будто наслаждается сочным фруктом, о котором мечтала годами, а теперь чувствует его сладкий вкус на губах, языке, в горле и на пальцах.

Жизнь «до чтения» состояла из привычных каждодневных жестов, которые в конце дня погружали ее в глубокий сон, как усталую тягловую лошадь. Теперь ночи Элен населены снами, загадочными персонажами, музыкой, пейзажами, ощущениями.

Элен смотрит на Джанет Гейнор, любуется ее задумчивым и одновременно вызывающим взглядом, бровями идеальной формы, идеальным ртом, идеальными волосами, обнаженной шеей. Элен не хватает духу выбросить портрет, и она засовывает его между двумя бутылками мальвазии «Сент-Андре».

Через какое-то время снимок прикнопили к стене между бутылками лимонада и бокалами. Там он и висел много лет, а закончил свои дни на кофейном автомате, появившемся в заведении после войны вместе с кока-колой. Всякий раз, когда в чашку текла горячая коричневая жидкость, Бодлер заявлял, что пар портит прическу Джанет.

Глава 27

Приближается осень. Сегодня утром я заехала на кладбище перед работой. Я люблю ходить туда с тех пор, как мне больше не нужно туда ходить.

Опавшие листья закрывают даты на памятнике. Однажды я стану старше родителей. Им всегда будет тридцать. Интересно, я выйду замуж? Будут у меня дети? Жюль пробьется в жизни? Я увижу остров Муравера? Найду там Элен? Встречу моего Люсьена? Бабуля будет по-прежнему убираться в гостиной два раза в день под радио?

Не хочу знать. Иногда Жо предлагает мне сеанс ясновидения, говорит, что просто так, смеха ради, но я неизменно отвечаю: «Над будущим не смеются!» Особенно когда тебе двадцать один год.

Я никогда не хожу на похороны наших постояльцев. Занимаюсь ими при жизни, но останавливаюсь на пороге, когда они переходят «на ту сторону».

Только что появились Роза с Романом. Они впервые пришли вместе.

На «поверхности бытия» Элен не шевельнулась, не открыла глаз. Не произнесла ни слова.

Роман попросил вторую вазу для гортензий Розы – в первой стояли его белые розы. Предложить я смогла только очень уродливую и старую, других в нашем заведении не держат.

– Вы начали писать? – шепотом спросил он.

– Да.

Он улыбнулся. Очень нежно.

Я протянула ему вазу, подумав, что из голубизны его глаз вышел бы красивый букет. Его бы и дрянная ваза не испортила. Знаю, что я повторяюсь, но ничего не могу с собой поделать.

– Спасибо.

С тех пор мы не виделись.

Сегодня во второй половине дня Я-уж-и-не-помню-как звонил мне дважды. В первый раз я не ответила. Во второй тоже. Но следующую ночь провела в его доме.

С ним я все время несу вздор и бросаюсь из одной крайности в другую. Мне то хочется поцеловать его, а три секунды спустя, когда он слишком крепко меня обнимает или надевает водолазку на редкость отвратительного вида, так и подмывает выбросить его в окно.

Я всегда была такой. Мечтаю о любви, а когда мне ее предлагают, дико раздражаюсь. Становлюсь злобной и неприятной. Я-уж-и-не-помню-как очень нежен, и мне – неизвестно почему, может, из-за того, что жизнь была сурова? – скорее всего, нужен возлюбленный, колючий, как наждак.

Сегодня вечером я дежурю.

Меня мучает ностальгия – по непережитому.

Глава 28

Иногда Люсьен спрашивает у Элен, не хочется ли ей изменить жизнь, уехать, закрыть бистро, перестать дни напролет дышать табачным дымом и слушать, как люди несут вздор. Иногда Люсьен спрашивает, не хочет ли она встретить другого мужчину. Такого, который женится на ней «по правде» и она будет любить его по-настоящему. На последний вопрос она отвечает: «Конечно нет, ты приносишь мне удачу!»

В 1941 году в кафе папаши Луи по-прежнему приходят завсегдатаи. Большинство мужчин слишком стары для принудительных работ. О траншеях Первой мировой напоминают их шрамы, тремор рук, деревянные ноги и памятник павшим на Церковной площади.

Когда в деревне появляются немцы, они реквизируют продовольствие и двигаются дальше. Распахиваются закрытые двери и ставни, мужчины возвращаются к работе на земле. Ветераны топят печаль и тоску в спиртном под светлым взглядом Элен, которая все так же латает дыры на их брюках.

После трех или пяти стаканчиков – в зависимости от телосложения клиента – она начинает наливать лимонад вместо алкоголя, а те, решив, что хозяйка путает бутылки, потому что не умеет читать, не решаются протестовать и тихонечко просят Люсьена обслужить их «по-серьезному».

* * *

В 1939-м Люсьена призывают на «странную войну». В июне 1940-го он возвращается в Милли.

После уничтожения линии Мажино большинство мужчин отправляют по домам.

Прямо перед его уходом Элен узнала, что Люсьен некрещеный, и захотела стать его крестной матерью, но он не верил в Бога и смеялся над святошами, что ужасно ее злило. Она просила: «Не богохульствуй!» – а он отвечал: «Ты мое богохульство». Элен умоляла, и Люсьен согласился. Оставалось найти крестного. Было решено тянуть жребий среди посетителей кафе.

Люсьен написал имена на бумажках. В тот день присутствовали все мужчины деревни. Даже те, кто обычно пил только и исключительно колодезную воду. Жюль, Валентин, Огюст, Адриен, Эмильен, Луи, Альфонс, Жозеф, Леон, Альфред, еще один Огюст, Фердинан, Эдгар, Этьен, Симон. Называя имена, они чувствовали себя так, словно вдруг прилюдно разделись догола. Обычно все эти люди откликались на прозвища – Тити, Люлю, Великан, Кенкен, Фефе, Каба, Мимиль, Деде, Нано – или реагировали на оклик «Эй, ты!». Исключение сделали только для Бодлера. Люсьен так и написал на бумажке: Шарль Бодлер.

Титул крестного выиграл Симон, разочаровав остальных, которым не повезло в лотерее доброго Бога. Они отправились в церковь – все, без исключения, – чтобы впервые присутствовать на крестинах взрослого.

Кюре закрыл глаза на иудейское вероисповедание Симона. В военную пору глаза закрывали все – даже Святой Дух. Священник окропил голову Люсьена святой водой и произнес:

– Дитя Люсьен, которого представляете вы, крестный отец и крестная мать, обретет таинство Крещения: всемилостивый Господь, любящий своих чад, даст ему новую жизнь. Он возродится от святой воды и Святого Духа. Помогите ему расти с верой. Чтобы эта дарованная свыше жизнь не была ослаблена равнодушием и грехом, но развивалась и крепла в нем день ото дня.

7 мая 1939 года кюре вручил крестильную книжку Люсьена Элен.

Три дня спустя, утром, перед отправлением, Люсьен проснулся, а Элен рядом не увидел. Такое случилось впервые. Он спросил себя: «Что, если это один из предвестников отцовской болезни?» – и долго тер глаза кулаками. Он искал ее, звал – она не откликалась.

В конце концов он нашел записку на кухонном столе, истыканном иголкой Элен. «Возвращайся, дорогой мой крестник, мой нежный брат, мой милый друг, возвращайся…»

* * *

В тот день, когда тянули жребий, Люсьен сплутовал. Элен видела два берета: один – для бумажек с именами всех мужчин и второй, куда он заранее положил клочок с именем «Симон».

Люсьен проставился и во всеобщей суете совершил подмену под стойкой бара.

Элен опустила руку внутрь второго берета, а Люсьен сделал вид, что читает выпавшее имя.

В тот вечер, выметая опилки, Элен нашла 29 клочков бумаги с именем «Симон» за пустыми бутылками. Прочесть их она не сумела, но замела вместе с мусором и заставила исчезнуть в водосточной канаве, чтобы никто их не нашел. Элен не знала, что нацисты делали то же самое.

* * *

Симон появился снежным днем 1938-го. Вошел через заднюю дверь со стороны чулана, как делают те, кто вечно за все извиняется, выпил кофе и объяснил Люсьену – по-французски он говорил с сильным акцентом, – что бежал из Польши, чтобы укрыться на родине прав человека, и что с тех пор у него вошло в привычку никогда не входить через главные двери. Из вещей у него были только скрипка и куртка.

Пятидесятилетний Симон на родине делал скрипки, его мастерскую разграбили и сожгли, но самого не добили – случайно, зато вырезали ножом на лбу слово zydowski – «еврей».

Шрам зажил, но все еще был заметен, особенно когда лицо Симона загорало, поэтому он всегда ходил в маленькой, надвинутой на лоб шляпе. Симон был высокий и худой, с большими сильными руками, совершенно не подходившими к его хрупкому телу. Седоватые волосы росли так густо, что не оставляли ни малейших шансов дождю добраться до макушки.

Перед тем как заговорить, Симон всегда улыбался. Словно ни одно слово не могло сорваться с языка не «сдобренным».

Люсьен и Элен предложили ему пожить у них несколько дней, заняв пустующую до поры до времени детскую.

За стол и кров он должен был играть на скрипке, развлекая посетителей, «заскучавших» в ожидании неминуемой войны, но Симон испугался, что голос волшебного инструмента привлечет «злых волков».

Он впервые снял свою несуразную шляпенку, потер ладонью голову и предложил альтернативу – согласился играть для них двоих. За несколько часов он стал другом Симоном, настоящим другом, чье присутствие рядом чарует своей добротой.

Симон считал Люсьена интеллектуалом, который сделался официантом ради любви, хотя мог бы преподавать, а не разливать дни напролет вино клиентам. Симона восхищало, что Люсьен решил иметь только одну ученицу – Элен.

Стоило ей однажды склониться над Симоном, чтобы зашить проеденные молью дыры на его свитере, и он понял причину самоотречения Люсьена.

Глава 29

– Фамилия. Имя.

– Неж. Жюстин.

Он вносит данные в компьютер, печатая двумя пальцами. Не знала, что такие «умельцы» сохранились, думала, последние исчезли в конце восьмидесятых.

– Дата рождения?

– 22 октября 1992 года.

– Как давно работаете в «Гортензиях»?

– Три года.

– Должность?

– Сиделка.

Он перестает печатать и внимательно смотрит на меня.

– Неж… Ваша фамилия мне знакома… Чем занимаются ваши родители?

– Они погибли в автомобильной аварии.

– В нашем регионе?

– Национальное шоссе на выезде из Милли в направлении Макона.

– В каком году?

– В 1996-м.

Он резко поднимается, оттолкнув кресло на колесиках к металлическим этажеркам.

– Неж. Ну конечно! Неж. Авария. Я выезжал на место в тот день… Аджюдан Боннетон даже открыл следственное дело.

Слишком много информации в одной фразе. Старски видел моих родителей. Мертвыми. А аджюдан Трюк начал расследование. Зачем?

– Расследование?

– Да. Его кое-что смущало в обстоятельствах случившегося…

– В обстоятельствах? Вы, должно быть, что-то перепутали. Мои родители погибли из-за наледи на дороге.

– Возможно.

– Так написали в газете, – настаиваю я.

Он смотрит на меня, садится и нажимает на клавишу Enter.

– Ну что же, вернемся, как говорится, к нашим баранам. К нашим старым баранам! У вас есть хоть какая-нибудь идея насчет личности человека, который звонит родственникам обитателей этого дома?

– Нет.

– Между тем за несколько последних недель анонимные звонки участились вдвое. Вы не заметили ничего аномального на вашем рабочем месте?

– Мои бабушка с дедушкой… они знают, что после аварии было начато расследование?

– Как их зовут?

У него глаза, как у кузнечика. Зеленого, каких много летом, они больно кусаются, если брать их в руки. Кажется, самки этого вида безжалостно пожирают самцов после соития. Откусывают им головы.

– Неж. Арман и Эжени Неж.

– Не думаю, что им сообщили, это осталось внутренним делом.

– Ну и?

– В каком смысле?

– В смысле расследования. Был результат?

– Нет. Дело закрыли. Я выяснил, что вы берете много дополнительных часов. Это так?

В его взгляде угадывается презрение. Как будто он вдруг почувствовал, что от меня плохо пахнет. Наверное, налетчики, грабящие банки, симпатичнее служащих, работающих сверхурочно «за так».

– Мне нравится работать в «Гортензиях»… А вы можете показать мне дело… о гибели моей семьи?

Он театрально вздыхает, как артист в плохом чешском или немецком детективе, и заявляет:

– Если найдете для меня местного Ворона.

Выйдя из бюро жандармерии, я направляюсь прямиком в «Гортензии», не заходя домой. Хочу видеть Элен. Мне нужно поцеловать ее, вдохнуть аромат кожи и почувствовать себя лучше. Как в конце долгого пути.

Бегу в гардероб, чтобы переодеться. Дежурство сегодня начинается в 17:00, потому что я согласилась поменяться с Марией.

У двери комнаты № 12 слышу голос мадам Дрейфус, она зовет меня. Наверняка хочет услышать новости о «толстом котике», огромном уличном котище, которого она подкармливала, прежде чем оказалась в «Гортензиях». Три раза в неделю я хожу туда, где стоит его миска, и насыпаю сухой корм. Обещаю, что завтра сниму мохноногого «Поляроидом».

Звонит Я-уж-и-не-помню-как. Он как будто специально никогда не называет своего имени, говорит: «Это я».

У меня ночная смена, «увидеться» сегодня вечером не получится. «Ок, приеду за тобой утром. Я освобождаюсь в шесть, буду ждать у Гортензий в 06:05…»

Мне хочется согласиться – впервые в жизни человек моложе восьмидесяти лет собирается где-то меня ждать, – но я отвечаю «нет». После ночных дежурств мне необходимо вернуться домой и побыть одной.

Глава 30

Аннет родилась в Стокгольме в 1965-м. Жюль сохранил ее паспорт. На фотографии она похожа на белокурую певицу из группы ABBA по имени Агнета. Я не сомневаюсь, что именно по этой причине моя мать, которую звали Сандрин, выбрала ее в 1977 году в качестве подруги по переписке, когда училась в коллеже. Она была фанаткой шведского квартета, что может показаться странным, поскольку пели они по-английски. Аннет же хотела переписываться с француженкой, потому что именно во Франции витражи занимают самую большую площадь, 90 000 м^2, а она собиралась стать мастером по изготовлению стекла.

Жюль сохранил всю корреспонденцию за семь лет. Сначала девушки описывали свои комнаты, рассказывали, чем любят заниматься, что предпочитают из еды, сколько детей планируют иметь, хвастались домашними любимцами – котом и золотой рыбкой. Из всех поездок каждая посылала подруге открытку.

Вообще-то переписка должна была сойти на нет сама собой еще в коллеже, у студенток много занятий поинтереснее, но Аннет и Сандрин оказались не совсем обычными девушками. Они начали писать в 1977-м, а их личная встреча случилась в 1980-м, после чего они виделись каждый год, а потом умерли вместе, в один день.

С годами послания становились все более содержательными и откровенными. Обе писали о своих семьях, возлюбленных, разочарованиях и желаниях, отправляли друг другу фотографии, в основном поляроидные, – мы с Жюлем поделили их между собой, а некоторые даже разрезали, чтобы каждый взял интересующую его половину.

Благодаря Аннет я узнала о своей матери то, что никто другой не сумел бы мне рассказать, потому что ее детство прошло в комнатушке консьержки в доме на улице Фобур-Сен-Дени. Консьержкой была ее мать, отца она никогда не видела. В письмах мама рассказывала подруге о житье-бытье в этом доме, о жильцах, владельцах, тесном пространстве комнатушки, где она танцевала под музыку групп ABBA – Gimme! Gimme! Gimme![31]; Майкла Загера – Let’s All Chant[32], The Korgis – Everybody’s Got to Learn Sometimes[33], Visage – Fade to Grey[34].

Моя мать всегда обожала музыку – всю, любую! – так что, встретив отца, конечно же, влюбилась в него.

Она играла в театре под названием «Райское перышко» и, думаю, была забавной и веселой – на любом снимке она неизменно выглядит чуть смешливее остальных. Сандрин была невысокой, пухленькой брюнеткой с волосами до плеч и голливудской улыбкой.

В 1983-м, в год их восемнадцатилетия, Аннет и Сандрин отправились в поход по Кассису[35]. Поставили палатку в кемпинге недалеко от бухточки в двадцати минутах от порта, плавали дни напролет и объедались яблочными оладьями.

У Жюля есть короткий дневник Аннет, в котором она записала много фраз на шведском. Мы перевели их с помощью онлайн-сервиса:

– Свет – белый.

– Кажется, что кто-то начистил дома отбеливателем – пятен не бывает никогда.

– Хорошо пахнет.

– Мы сохнем, не вытираясь полотенцами.

– Оладьи посыпаны сахаром.

– Насекомые поют.

– У меня никогда не было солнечного удара, это похоже на затянувшуюся оплеуху.

Шесть дней спустя, покупая в порту мороженое, они встретили братьев Неж, Алена и Кристиана.

Читаем в дневнике Аннет:

– Я сразу заметила разницу между парнями: один все время смотрел на меня, другой – нет.

– Они уезжают завтра.

– Они уезжают послезавтра.

– Они уезжают на той неделе.

– Они остаются с нами до конца каникул.

Через год Сандрин и Аннет встретились с Кристианом и Аленом во время летних каникул. На вокзале Лион-Перраш близнецы ждали девушек в зеленом кабриолете с откидным верхом на две лошадиные силы, что ужасно их насмешило.

После Кассиса они виделись, но не все вместе.

Кристиан неоднократно бывал на улице Фобур-Сен-Дени. Ален дважды ездил в Стокгольм. Познакомился с родителями Аннет, жил в их доме. После второго визита попросил руки девушки, что она нашла весьма романтичным, но несколько поспешным. В конце концов, ей было всего девятнадцать.

Тем не менее она решила учиться витражному делу во Франции и нашла мастера-наставника в Маконе, в ста километрах от Лиона. Сандрин тоже отправилась в этот город с Кристианом, так что им оставалось снять квартиру на четверых и поселиться в ней дружной компанией.

Оба близнеца учились в коллеже на музыковедческом факультете и твердо намеревались стать композиторами и торговать грампластинками. Кристиан должен был добывать всякие редкости, а Ален сочинял треки (помимо основной деятельности, то есть учебы).

Из Лиона они на своей зеленой малолитражке добирались до Милли дня за три. Город и деревню разделяло всего 170 километров, но Аннет при виде каждой новой церкви кричала: СТОП!

Она осматривала и фотографировала витраж, а трое ее спутников выпивали за столиком на террасе.

Десятки церквей спустя, когда машина наконец припарковалась у ворот, наступило 14 июля[36]. Мальчишки запускали петарды на тротуарах.

По радио по кругу гоняли песню Smalltown Boy группы Bronski Beat[37].

Отец моего соседа-фокусника рассказывал, что все они были необыкновенно хороши, но ничто не могло сравниться по красоте с белокурыми волосами Аннет. И ее лицом. Он говорил, что никогда не встречал подобной красавицы «вживе», только в глянцевых журналах и по телевизору. Я была совсем маленькой, когда услышала от него: «Она была очень ладненькой, твоя тетя…» Я не поняла, что это значит, и почему-то подумала о пироге, который пекла бабуля. О малиновом рулете.

Они вышли из машины, распевая Runaway, turnaway, runaway, turnaway[38] и подражая голосу Джимми Самервилла[39], и расцеловались с бабулей. Ну, не совсем так. Близнецы ее поцеловали, а она пожала руки Аннет и Сандрин. Потом четверка устроилась в беседке (так «громко» называли четыре столба, крытые сводом из высокого тростника и ивовых прутьев).

Бабуля выставила на литой металлический столик бутылку портвейна, ведерко со льдом и шесть стаканов, сказав, что Арман скоро будет.

В тот день бабуля приготовила кускус с морепродуктами. Вообще-то в нашей семье это блюдо не принято подавать 14 июля, но близнецы настояли.

Глава 31

Зимнее время.

– Здравствуйте, мадам Миньо, этой ночью мы перешли на зимнее время. Нужно перевести ваш будильник на час назад.

– Знаете, душечка, для меня здесь всегда одно и то же время.

Глава 32

Сегодня самое безумное воскресенье с тех пор, как я начала здесь работать. Жо и Мария со мной согласны. Это отразилось даже на трансляции мессы: в 11:00 перед экраном телевизора не оказалось ни одного человека.

Вчера между 14:30 и 15:30 из комнаты мсье Поля было сделано пятнадцать звонков, все – семьям, живущим на расстоянии больше 300 километров от «Гортензий». Телефонный аноним – гениально организованный человек, и если верить мадам Ле Камю, он или она использует преобразователь голоса.

– Здравствуйте, с вами говорят из «Гортензий», дома престарелых в Милли. С прискорбием сообщаем вам о смерти… Будем благодарны видеть вас завтра в приемном покое до 11:00, времени, когда тело заберут в морг, находящийся по адресу: Милли, Церковная улица, 3. Примите наши соболезнования.

Людям, живущим совсем близко, звонки были сделаны вчера, после 23:00. Чтобы никто не явился раньше сегодняшнего утра.

Вчера вечером я дежурила. В 22:00 заглянула проведать мсье Поля, он был один. Будь Питер Фальк[40] еще жив, он бы урегулировал это одним махом, я в этом уверена.

Мадам Ле Камю изнемогает от усталости, а Старски и Хатч обыскивают комнаты «жертв», как в американском сериале, только легавые не такие сексуальные.

Все родственники решили подать жалобу на «Гортензии», а администрация, в свою очередь, на господина Анонима, но правомерно ли подавать на него жалобу, если ты из числа «забытых по воскресеньям»?

Но это было лучшее воскресенье из всех, что я помню: опустели приемный покой, коридоры, карточная комната и видеозал. Наш фокусник вернулся к себе со всеми своими птицами, Чаплин остался на DVD, а Бурвиль застрял в своем микрофоне вместе с «Маленьким потерянным балом».

Роман пришел навестить Элен, но мы не пересеклись. Я была слишком занята – сообщала живым новости о живых, а когда зашла поцеловать Элен, почувствовала на ней его запах и ненадолго осталась. Села рядом и читала ей отрывки из моей синей тетради.

С 4 октября 1940 года любой «иностранный гражданин еврейского происхождения» должен быть интернирован. Симон больше не выходит из подвала кафе. Элен и Люсьен убедили клиентов, что на днях он уехал, не оставив адреса.

Коммуна Милли находится в оккупированной зоне[41]. Французская полиция бдит, рыщет, обыскивает. Немецкие офицеры заходят в кафе, едят и удаляются. Их всегда обслуживает Люсьен. Как только они появляются, он дает сигнал Симону, топнув ногой по стальной крышке люка за стойкой бара. До подвала долетает малейший звук.

Симон прячется – не без труда, забираясь со скамеечки на антресоли, которые когда-то соорудил отец папаши Луи, – и остается там, пока Люсьен не приходит вызволить его. Сам он слезть не может: тайник открывается только снаружи.

После Симона наступает черед предупредить Элен, чтобы она не появлялась. Для этого есть два кода. Если заходят выпить немцы, Люсьен приглушает звук радиоприемника, стоящего на стеллаже за баром. Если же появляются французские полицейские, милиция, гестапо, подозрительные незнакомцы, то Люсьен снимает с полки фотографию Джанет Гейнор и прикрепляет ее изнутри к двери кухни. Мол, пора пыль вытереть.

Вечером, закрыв бистро и подняв стулья на столы, Элен с Люсьеном присоединяются к Симону в подвале. Ужинают супом из топинамбура с куском серого хлеба и слушают радио.

Симон больше не играет на скрипке. Он смотрит на запертый в футляре инструмент, как на часть себя, уложенную в гроб.

Люсьен и Элен уходят с наступлением ночи. Он хочет сделать ей ребенка. Мечтает об этом. Она не беременеет, и Люсьен говорит: «Это потому, что ты не любишь меня!»

Элен заснула.

Конец дня. Конец воскресенья.

Элен отправилась на пляж, а я мысленно переношусь в бывшую комнату моего отца.

В раздевалке обнаруживаю на мобильном три пропущенных вызова от Я-уж-и-не-помню-как. Сама я никогда ему не звоню. Если он в «Парадизе» – хорошо, а если нет, то и ладно. У меня в душе что-то перевернулось сегодня после наблюдения за хождениями туда-сюда несостоявшихся сирот. Как будто День всех святых перескочил на 15 августа, чтобы сделать нам сюрприз.

Набираю номер первый раз. Он сразу отвечает и спрашивает:

– Ты приедешь?

– Уже поздно, я смертельно устала.

– Ты приедешь?

– Да я на ногах не стою.

– Я буду твоей подпоркой. Ты приедешь?

Глава 33

– Как поживаете, Элен?

– В 1943-м я сказала Люсьену: «Не волнуйся, у нас нет врагов». А он ответил: «Пока я буду жить с такой красавицей, как ты, у меня будет куча врагов!» А на следующий день его арестовали.

Она закрыла глаза.

– Это было очень давно. Сейчас мы в отпуске.

Я в сотый раз слушаю историю ее жизни, мою пол и пытаюсь вообразить тот день на пляже.

На цыпочках входит Роман, огибая влажные места. Паника на борту, ватные ноги, идиотка, дура, кочерга, спотыкаюсь о ведро, нагибаюсь подтереть лужу.

Подглядываю сквозь челку, с какой нежностью он гладит Элен по волосам. Смотрю из своего мира – на нее в лимбе[42], на него в благодати.

– Я завтра уезжаю. На два месяца.

Удар прямо в сердце.

– На два? – бормочу я.

– Буду фотографировать в Перу.

– В Перу?

– На островах Бальестас. Поснимаю сумасшедших…

– В психбольнице?

Он смотрит на меня как на буйнопомешанную:

– Нет… Птиц. Олуш[43].

Мог бы стыд убивать, я была бы уже мертва и похоронена рядом с родителями.

– Я фотографирую морских птиц по всему миру. Чаек, бакланов, альбатросов, крачек, фрегатов.

Я возвращаюсь к уборке комнаты. Мне хочется сказать ему, что нет нужды отправляться на другой конец света за морскими птицами – одна из них живет на крыше «Гортензий» и наверняка могла бы рассказать массу интересных историй – в отличие от той ерунды, которую я записываю в свою тетрадь. Конечно, я ничего не говорю. У каждого из нас две жизни – в одной мы «озвучиваем» свои мысли, в другой молчим, держим слова под спудом.

– Вернетесь до Рождества?

Он улыбается застенчивой улыбкой, похожей скорее на гримасу, и опускает глаза:

– Да. Рассчитываю вернуться. А вы? Вас я увижу?

– Я всегда здесь.

– И не надоедает? Не скучаете?

– Никогда.

– Легкой вашу работу точно не назовешь…

– Ну, еще бы! Она сверхтяжелая. Мне всего двадцать один год, все коллеги старше. И все начинали позже, наша профессия чаще всего становится второй. Ненормально в моем возрасте видеть изношенные тела. Это… жестоко. А уж смерти… В дни похорон я закрываю окна, чтобы не слышать колокольного звона.

– Что в вашем деле самое трудное?

– Услышать фразу типа: «Он не запоминает наши встречи, поэтому я больше его не навещаю…»

Пауза.

– Почему вы не ищете другое место?

– Потому что нигде не услышу историй, какие рассказывают здешние обитатели.

– Можно вас сфотографировать?

– Терпеть не могу сниматься…

– Само собой. Меня не интересуют те, кто это любит.

Он достает из рюкзака огромный фотоаппарат и скрывается за ним.

– Но… Я не причесана.

– Вы уж меня извините, Жюстин, вы не бываете «причесанной».

Он произносит это таким тоном, словно знает меня всю жизнь. Так мог бы сказать Жюль, но он мой брат, а с этим человеком мы едва знакомы. Что правда, то правда – мои волосы противятся щеткам, расческам, заколкам и резинкам, поэтому я всегда выгляжу как растрепа. Так однажды выразилась бабуля. Некоторые девушки всегда выглядят так, как будто только что встали из кресла парикмахера. Не мой случай.

– Я росла без матери и не умею плести косички и все такое прочее.

– Почему у вас… не было матери?

– Она погибла в аварии, когда мне было четыре года, и просто не успела научить меня быть девочкой.

– По-моему, вы и сами освоили эту науку вполне успешно. Результат впечатляет.

Он мог бы выразиться иначе, сказать: «Вы очень красивая!», «Вы невероятно хорошенькая», или «Вы и такая мне нравитесь!», или, в конце концов, «Подумаешь…». Однако он выразился иначе. Результат впечатляет. Резюме профессора!

– Я… Мне снять халат?

– Ни в коем случае. Говорите со мной.

– Я тоже… ну, в общем, у меня тоже есть фотоаппарат. «Поляроид». Я снимаю брата, вставляю карточки в рамки и вешаю на стену над кроватями одиноких постояльцев. Жюль – красавчик. Из него получается идеальный «сын». Пейзажи и животных я тоже фотографирую. Еще долго? У нас мало обитателей «без семьи». Вы закончили?

– Да. Видите, уже убираю аппарат.

Можно подумать, он винтовку прячет в чехол.

– Я с вами! – кричит Элен. – Заберите и меня!

Роман бросает на меня вопросительный взгляд. Я опускаю глаза:

– Она переживает арест Люсьена.

– Знаете, как это было?

– Я вам напишу. Не хочу, чтобы Элен слышала.

Глава 34

Надень красную блузку, она тебе больше идет, ты сегодня неудачно уложила волосы, наведи порядок в своей комнате, собери разбросанные вещи, ты стащила мою помаду? Ладно, ладно, детка, помоги мне убрать со стола, пойдешь со мной в магазин, я приду за тобой в 16:00, спросишь мое мнение, я его выскажу, у меня мало времени, ты сделала уроки? Да что же это такое?! Видишь, как красиво, ты не пойдешь, я тебе купила вот это, не стоило затеваться, иди накрой на стол, нет-нет-нет, хорошо, ладно, но один раз, не возвращайся слишком поздно, никакого шоколада, не пей газировку после 18:00, не уйдешь, пока не позавтракаешь, надень куртку, на улице холодно, ну что это за срач?! Почисти зубы, пора бы тебе повзрослеть, прими душ, не волнуйся, ничего страшного, люблю тебя, спокойной ночи, до чего же ты хорошенькая сегодня утром, тебе идет этот наряд, тебе звонил преподаватель истории и географии, уже поздно, иди ложись, вот именно, математика очень важна, все хорошо, милая, кто этот мальчик? Знаю, что ты не любишь читать, но тебе очень понравится, обещаю, в котором часу тебя забрать? Чем занимаются твои родители, погаси свет, не бегай босиком, сходим к врачу, не спорь, обними меня, не будешь слушаться, позвоню твоему отцу.

Иметь мать – даже зануду, даже чокнутую, но мать.

Я никогда не знаю, правильно ли оделась и хорошо ли поступаю. Хороша ли я сама. Не ошиблась ли.

Вчера вечером я ужинала с Я-уж-и-не-помню-как. Перед уходом, когда я красилась в ванной, мне до ужаса захотелось позаимствовать мамину помаду. Увы, мамы давно нет, а бабуля губ не красит. На полочке стоит только старый баллон лака для волос Elnett, лежат резиновые перчатки и баночка крема для лица Nivea.

Я-уж-и-не-помню-как позвал меня в японский ресторан. Пока я мучилась с палочками, пытаясь съесть суши, он задавал вопросы. О родителях, брате, бабушке, дедушке, «Гортензиях», коллегах, детстве, коллеже, лицее, моих последних ухажерах.

С ним не приходится мучиться от неловкого молчания, мы ни в коей мере не напоминаем супружеские пары, которые и одним словом за едой не обмениваются и притворяются, что их безумно заинтересовал дизайн люстры или цветочный принт на салфетке.

Потом он говорит, что я красива. Да так искренно, что я мгновенно затыкаюсь. Тем более что он-то мне совсем не нравится. Ну, по-настоящему не нравится. Мне никто по-настоящему не нравится. Кроме Романа.

– Мне пора, – говорю я. – Завтра утром маме понадобится моя помощь.

– Я думал, ваша мать… – У него вытягивается лицо.

У него удивленное лицо.

– …умерла. Да, она ждет меня. На кладбище. В восемь утра.

– Ты живешь со стариками и покойниками. Современная девушка…

– Ты не старик и не мертвец.

– Но ты ведь со мной пока не живешь.

– …

– …

– Не стоит нам больше видеться.

– Встретимся завтра вечером в «Парадизе»?

– Нет. Я дежурю.

– Тебя проводить?

– Нет. Я на дедулином «Рено 4L»[44].

В машине я впервые думала о Я-уж-и-не-помню-как.

Я часто провожу время, мысленно опрашивая обитателей «Гортензий», покойных родителей, давно лежащих в могиле, бабулю и дедулю, сидящих за столом на кухне. С ним все иначе. На вопросы отвечаю я.

Я-уж-и-не-помню-как напоминает один из тех навязчивых мотивчиков, которые напеваешь или насвистываешь целый день, не в силах выкинуть из головы. «Однажды, – обещаю я себе в который уже раз, – с этим будет покончено, в этот уик-энд мы не увидимся!» Потом, в «Парадизе», он целует меня в шею, и я не нахожу в себе сил сказать: «Отвали!»

Домой я отправилась не сразу. Они снова крутят «Невероятную судьбу Амели Пулен»[45], а я обожаю этот фильм и питаю слабость к мсье Дюфаэлю[46]… Еще одному старичку.

В зале кинотеатра было пусто, я села на первый ряд, в центральное кресло, и погрузилась в мир Амели, наслаждаясь шоколадно-клубничным эскимо. Счастье…

Глава 35

1943

Выстрелы. Они ее разбудили.

На часах нет и пяти утра. Элен вздрагивает. Она слышит топот сапог у себя над головой, но ее сердце стучит громче. Люсьена рядом нет. Подвал. Он спустился в подвал – как обычно. С ним ничего не случится, ведь света нет. Люсьен с детства умеет передвигаться в темноте.

Накануне вечером они читали допоздна, и она до сих пор неодета. Элен хватает платье, кое-как застегивает, путаясь в петлях, и босиком бежит вниз.

Они на кухне, внизу лестницы. Шестеро. Двое в форме, двое в гражданском и двое жандармов, которых Элен никогда раньше не видела. От них воняет потом и табаком. Они нагло раздевают ее взглядами. У одного в руке оружие. Они произносят слова, которых она не понимает.

В этот момент еще четверо – двое гражданских и два офицера – поднимаются из подвала вместе с Люсьеном. Струйка крови стекает из его рта на подбородок. Он очень бледен. Он смотрит на нее. Боже, до чего он исхудал, его словно бы давно не стало. Кажется, что до их первой ночи он годами терпел лишения…

Люсьен кричит:

– Не спускайся, вернись в комнату!

Она не слушается, летит вниз по лестнице и отвечает: «Я с тобой…» – «Нет!» – отвечает Люсьен. Он впервые говорит ей «нет».

Она обращается к четырем чужакам, которые крепко держат Люсьена:

– Я с вами. Позвольте мне пойти с вами.

Один из четверых отделяется от группы и с размаха бьет ее по щеке. Элен ударяется головой о перила и падает, чувствуя во рту вкус крови. Она слышит дикий вопль Люсьена и звуки ударов.

Элен лежит на полу. Она видит ноги Люсьена, его уводят. Нет, волокут, но у нее нет сил подняться.

Из груди Элен рвется вой. Она сдерживается из последних сил – Люсьен не должен услышать. Незнакомые французские жандармы спускаются в подвал.

Элен пытается встать, цепляясь за стены, но на нее накатывает волна головокружения, и она успевает увидеть Симона, прежде чем еще раз удариться головой об пол. Один из жандармов держит скрипача за руки, другой за ноги. Его череп расколот пулями. Он в сером свитере, который Элен связала ему рисовым стежком. Петля лицевая, петля изнаночная… Один жандарм спрашивает другого: «Где хоронят евреев?» – а тот отвечает: «Да не знаю я, может, их вообще не хоронят».

В половине шестого наступает тишина.

В шесть Бодлер находит Элен на полу в коридоре и помогает ей подняться. «Петля лицевая, петля изнаночная…» – ничего другого она сказать не в состоянии.

Элен и Бодлер спускаются в подвал и видят на полу скрипку и шляпу Симона. Одежду, которую она ему сшила, сожгли. На ящике стоит пустая тарелка из-под вчерашней еды. Вечером они ужинали втроем пустым супом из репы с картошкой. Симон хотел есть всегда и радовался даже самым отвратительным на вид «кушаньям».

Элен смотрит на отпечаток его тела на старом матрасе, гладит ладонью то, что от него осталось. Видит кровь и ошметки плоти – вместо его улыбки. Его улыбка, изнаночная петля, лицевая петля. Элен растягивается на кровати в отпечатке тела Симона, чтобы мысленно одарить его тем, в чем отказывала при жизни.

С годами она стала понимать, что любовь Симона меняется и растет, как ребенок. Тот малыш, который никак не получался у них с Люсьеном. Любовь Симона перешагнула из детства в юность и несколько месяцев назад достигла зрелости. Как взрослый человек Люсьен, конечно, заметил, но имел изящество ничего не сказать. Перед стойкой бара вечно толпились мужчины, глядевшие на Элен влюбленными глазами.

Куда они утащили тело Симона? Почему не арестовали ее?

Много дней жители деревни пытаются отыскать след Люсьена.

Чужаки уехали на грузовике. Элен задает вопросы, молит об ответах, но не получает их. Она едет в ближайший немецкий штаб на велосипеде. Замок, реквизированный немцами, находится в Брёйе. Элен крутит педали много часов, встречает офицера, который почти не говорит по-французски, но вопрос понимает и гаркает, что Люсьен арестован за государственную измену, потому что прятал еврея. Она не понимает слов, которые он произносит угрожающим тоном: Руалье, Руалье[47].

Она чувствует – надо уезжать отсюда, Люсьен жив, значит, ей остается одно – выжить. До кафе Элен добирается к ночи, потому что, каждый раз заслышав машину, она прячется в кювет.

Время то ли три, то ли четыре утра. Деревня давно затихла, будто вымерла. Но кто-то же выдал их? Кто из клиентов?

Она проколола шину и ободрала колени о колючие кусты, но боли не чувствует. Элен входит в свое темно-синее бистро, открывает окна, чтобы проветрить помещение, и остается сидеть за столом, дожидаясь, когда исчезнет запах чужаков, пота, табачного дыма. Она вспоминает, как немец талдычил: «Руалье… Руалье…», думает о Симоне и о том, что никому неизвестно, где его тело.

Сквозняк гуляет по залу, но Элен замечает это не сразу, потом вдруг ясно понимает, что чайка улетела. Элен так привыкла к ней, что даже не заметила этого. Днем она не слышала голоса птицы. Не видела ее. Элен выходит. Церковь погружена во мрак. Небо черным-черно. Четвертушка луны прячется за пухлой тучей. Ничего. Она зовет чайку, отходит на несколько метров от двери и смотрит на крышу кафе. Никого.

Чайки нет. Впервые со школьных времен. Должно быть, последовала за Люсьеном.

Элен сразу приходит к простому выводу: до тех пор пока чайка не вернется, Люсьен будет жив.

Глава 36

Я возвращаюсь в комнату Жюля. Он играет на компьютере и не слышит меня из-за наушников. Я смотрю, как он уничтожает немецких офицеров. По-моему, немецких. Я трогаю его за плечо. Он вздрагивает. Оборачивается. Снимает наушники.

– Поищи кое-что для меня в интернете.

– Прямо сейчас?

– Да. Дату. Печатай: «Команда Дора»[48].

– Это что еще такое?

– Подземный завод нацистов. Заключенные собирали там ракеты.

– Зачем тебе?

– Одного человека отправили туда в декабре 1943-го.

– Кто он?

– Ты не знаешь. Его посадили в эшелон в Компьене.

Брат ничего не будет делать, пока не получит разъяснений.

– Люсьен Перрен, возлюбленный Элен Эль, был в пересылочном лагере, который назывался Руалье. Потом его депортировали в Бухенвальд.

Жюль набирает: «Команда Дора», – и мы видим список депортированных и депортаций.

– 14 декабря 1943-го. Через два дня эшелон прибыл в… Бу-хен-вальд.

– Да. А из Бухенвальда его сразу отправили на подземный завод «Команда Дора».

Жюль читает вслух, в каких условиях существовали там люди: «Узники никогда не видели света дня…»

Мы молчим. В последний раз мы так молчали, когда с родителями случилось несчастье.

Внезапно из наушников доносится грохот взрывов. Звуковая дорожка видеоигры Facesofwar[49].

– Люсьен умел делать в темноте абсолютно все и наверняка справлялся с работой намного лучше других заключенных.

Похоже, Жюль мне не верит.

– Но они… почти все эти люди погибли. Как же он выбрался?

Глава 37

Если бы не война, он бы спокойно совершил привычный утренний туалет, разбудил ее поцелуем в шею, надел первую попавшуюся под руку рубашку и открыл бистро, чуть приподняв разбухшую от влаги дверь, включил радио и начал насвистывать, услышав дурацкие песенки. Сегодня воскресенье, значит, они отправились бы купаться на Сону.

В грузовике, увозившем его в Руалье, он не переставал думать, как все могло бы сложиться, если бы эта война не поставила чудовищную подножку всему существующему укладу жизни.

Когда брезентовая крыша слегка приподнимается, он видит кусок дороги, неба, чайку или дерево и, словно художник, рисует в воображении, как текли бы их дни, если бы кое-что изменилось.

Не было бы Симона. Он не вошел бы в кафе через заднюю дверь. Не было бы Симона – его крестного и скрипача. Не было бы жизни втроем, но без ребенка, которым бы гордился Люсьен. В подвале стояли бы только бутылки, лежали бы на полках головки козьего сыра, висел бы на крюке сырокопченый окорок, и он отрезал бы от него щедрой рукой толстые ломти.

Если бы не война, Симон никогда не смотрел бы на Элен и не опускал бы глаз в ее присутствии. Не ночевал бы в будущей детской, и его жизнь не закончилась бы на матрасе в подвале бистро. Они бы не ужинали вместе каждый вечер, год, другой, третий. Если бы не война, Элен не пришлось бы часами сидеть в подвале, когда немецкие бомбардировщики пролетали над Милли. Если бы не война, ей не пришлось бы открывать потихоньку глаза, чтобы смотреть на Симона, играющего под бомбами на скрипке. Она сидела бы на ящике, держа спину очень прямо, крепко зажмурившись, зажав уши ладонями и молясь своему никудышному богу. Если бы не эта война, она не разглядывала бы часами руки скрипача, его профиль и выразительное тело. Если бы не эта война, она не связала бы ему на спицах этот свитер, а он не прикипел бы к нему настолько, что носил только его и все время поглаживал кончиками пальцев. Если бы не война, она не починила бы для Симона брюки Люсьена, которые тот перестал носить.

Если бы не война, Люсьен не услышал бы в пять утра стука в дверь, а чужаки не ворвались бы в подвал и не схватили его. Он не увидел бы отчаяния в глазах Симона, когда полицейские открыли крышку люка, не услышал бы, как его исхудавшее тело грохнулось на пол. Люсьену не пришлось бы смотреть, как скрипача бьют ногами, обутыми в тяжелые ботинки, а потом убивают, как бродячую собаку. Он, кстати, ни разу в жизни не видел убийства ни одного пса. Если бы не война, не наступило бы это страшное утро, в которое Элен осталась одна. А Люсьен не спустился бы в подвал, чтобы поговорить с Симоном.

Он не увидел бы, как тот молится при свете свечи с закрытыми глазами, беззвучно шепча слова, и не спросил бы себя, что Симон рассказывает Богу. Упоминает ли имя Элен… Если бы не эта война, Симон не открыл бы глаза и не улыбнулся Люсьену, а тот не возненавидел бы на короткое мгновение улыбку, состоявшую из силы и красоты и все чаще притягивавшую Элен в подвал. Если бы не проклятая война, Люсьен не повел бы себя как последний идиот, не накачался бы до бровей какой-то дрянью и, поддавшись слепой ревности, не рассказал бы местному Иуде Доминику Латроншу, что прячет кое-кого в тайнике, который отец папаши Луи соорудил тридцать лет назад. Доминик все подливал и подливал ему, а он твердил одну и ту же фразу и не мог остановиться.

Если бы не эта война, Люсьен не сидел бы сейчас в этом грузовике, в синяках и кровоподтеках, и не испытывал омерзения к себе как к виновнику всех бед. В голове билась одна-единственная мысль: «Если над нами пролетит чайка, значит, Элен меня все-таки любит…»

Глава 38

В детстве я жила в Лионе, в доме с мусоропроводом. Только его я и помню. Помню, как открывала черную пасть, потянув за ручку, кидала в нее мешки и они летели вниз, шурша по стенкам. Из зияющей дыры воняло, и она пугала меня до судорог: я была уверена, что зверь, которого мы «откармливаем» объедками, рано или поздно затянет меня в свое логово. Навсегда.

Так и случилось. Однажды утром я проснулась в доме бабушки с дедушкой. В саду дедули горел огонь. Я побежала туда прямо в пижаме, увидела, что у него красные глаза, подумала, что от дыма, и спросила: «Зачем ты жжешь сад, дедуля?» Он ответил: «В октябле всегда жгут солную тлаву. До пелевода часов. Сколо зима, нужно помочь земле, и огонь как будто одевает на нее пальто, вчела твои лодители попали в авалию, вы с Жюлем останетесь у нас».

Он произнес весь этот текст на одном дыхании. Я точно помню, что посмотрела на него и ответила: «Ну и хорошо, значит, не придется снова идти в школу».

Позже я узнала, что горели не сорняки, а два фруктовых дерева, посаженные дедулей в тот день, когда родились его сыновья-близнецы. Он срубил их, облил бензином и спалил.

Как-то мой одноклассник Тьери Жаке спросил, каково это – иметь мертвых родителей. Я ответила: «Если такое случается, ты видишь октябрьский костер».

– Бабуля…

Она задремала, пока я накручивала ей волосы на бигуди.

– Да?

– Если Жюль сдаст на бакалавра, нужно будет в июле начать подыскивать ему жилье в Париже. Или даже раньше.

– Само собой.

– Потом он будет сам решать, на что сколько тратить. Я сделаю перечисление на ваш счет, вы дадите ему чек и скажете, что это его наследство.

– Хорошо.

– И он никогда не узнает, что деньги были мои, а не дяди Алена.

– Как скажешь.

– Невелик грех, зато я не рехнусь, выслушивая нытье брата о вечной благодарности. Не хрен ему заморачиваться.

– Следи за языком, Жюстин.

– Чем тебе помешал мой язык, а?! А ты каким языком мне врешь?!

Я так страшно закричала, что изумленная бабуля запрокинула голову в бигуди на это рычащее чудище, проверяя, действительно ли это ее внучка. Я никогда не повышала голоса, живя в этом доме. Даже в тот день, когда упала с велосипеда и так сильно разбила голову, что залила кровью всю кухню.

– Что на тебя нашло?

– То самое… Ты знала, что после аварии жандармы открыли дело?

Бабуля молчит. Она выглядит потрясенной. У нас дома существует строгий запрет на все споры с Эжени из-за ее склонности к суициду. Не знаю, что поразило ее сильнее – мой вопрос или то, что я посмела досаждать ей. Наконец она переспрашивает бесцветным голосом:

– Что?

– Ты слышала… Они завели дело!

Появляется дедуля с журналом «Пари Матч» в руке.

– Из-за чего вы так олете? – спрашивает он, заведомо не интересуясь ответом.

Бабуля жестом велит мне заткнуться. Как всегда: под крышей этого дома запрещено говорить об аварии – дедуле слишком больно, бабуля может снова попытаться свести счеты с жизнью.

И тут она без запинки врет дедуле в глаза:

– Ничего страшного, Жюстин больно дернула меня за волосы.

– Неправда! Я просто спросила, известно ли ей, что после гибели ваших сыновей и невесток жандармы открыли следственное дело, потому что в обстоятельствах аварии были неясные моменты.

Дедуля буквально расстреливает меня взглядом: я осквернила мавзолей его воспоминаний. От чувства вины подгибаются ноги, но я не опускаю глаза и смотрю на него в упор.

– Кто тебе сказал? – спрашивает дедуля.

– Старски.

Он смотрит на меня как на безумную.

– Он вызвал меня на допрос в связи с анонимными звонками из «Гортензий». Когда я произнесла фамилию Неж, он сразу вспомнил, что в той давней аварии остались неясные моменты.

Бабуля хватает палку и резко встает, хотя я не закончила с завивкой. Вцепляюсь ей в плечи и силой усаживаю в кресло, кажется, слишком грубо. Она замерла. Втянула голову в плечи. Наверное, испугалась. А мне стыдно. Начинаю думать обо всех моих «забытых», о той легкости, с которой взрослые люди обижают стариков, о жутких газетных историях, о затрещинах, которые персонал отвешивает старикам, о том, как их оскорбляют в домах престарелых. К глазам подступают слезы.

– Простите меня, но я хочу… чтобы вы ответили хоть на один из моих вопросов. Раз в жизни.

Я потерпела поражение. Они не ответят. А я больше никогда не повышу голоса. Сбрызгиваю лаком волосы бабули, и по кухне распространяется едкий запах, потом забираю седую голову в сеточку, которую она снимет завтра утром.

Дедуля оставил свой журнал на столе и вышел, чтобы собрать выброшенные Жюлем окурки.

Я опускаю дышащую горячим воздухом сушку на фальшбукли бабули и думаю, что нужно вернуться к Старски.

Я на все пойду, но правду выясню.

Глава 39

В 1944-м, через четырнадцать месяцев после ареста Люсьена, немцы бросают на обочине дороги одну из своих собак. Крупную, черную изголодавшуюся суку.

Она долго сидит у выезда из деревни, замерев в неподвижности, и смотрит перед собой.

Однажды вечером она следует за Элен до дверей бистро папаши Луи. Элен запускает ее внутрь, и псина ложится на пол, в опилки. Элен наливает ей миску супа и называет Волчицей.

В день Освобождения она угощает выпивкой всех в Милли. Даже женщин. Даже тех, кто всегда косился на нее, считая, что она слишком красива для хозяйки бара. Волчица, единственная выжившая немка на сотни километров вокруг, до поздней ночи наблюдает за пирующими.

Элен тоже пьет в этот день. Пьет за возвращение Люсьена. Пьет, потому что каждый день вздрагивает, ужасаясь его безмолвному отсутствию. Дверям, которые хлопают – она это слышит! – больше не хлопая. Несмятой наволочке на подушке, которую она каждое утро взбивает, прежде чем убрать постель. Отсутствию черных волосков на белых простынях. Тому, что одна переворачивает страницы и одна ест на краешке стола стоя, переворачивая пустые стулья ножками вверх.

Она шьет, надеясь, что он вернется – возможно, раненый, но живой. Она знает, что он не умер, что его сердце продолжает биться, но не знает, где и как. Чайка не вернулась. Элен пьет и думает, что тот, кто их выдал, может сейчас быть здесь, в толпе, чокается, выпивает и весело танцует на паркетном полу ее бистро. Но она не хочет ненавидеть. Только надеяться. Как надеялась научиться читать.

Мужчины возвращаются. В деревню, по домам, в ее бистро. Не все, но многие. Ветераны 1914–1918-го беседуют с теми, кто выжил на войне 1939–1945-го. Крестьяне, участвовавшие в двух войнах, до конца не верят, что выжили, когда поднимают рюмку и смотрят на фотографию Джанет Гейнор.

Каждый день в газете появляются новости о войне, словно пули, выпущенные в предыдущие годы, только-только попадают в цель. Становятся известны цифры потерь, доступны фотографии массовых казней и концлагерей. Свидетельства очевидцев, которые Элен не способна прочесть. И ни одной новости Брайлем! Она просит Клода, мальчишку, которого наняла на работу, тайком читать ей по вечерам, чтобы никто не понял, что она так и не научилась различать обычный шрифт.

Клод – хромой от рождения, его левая нога короче правой, поэтому он не отправился на принудительные работы. Мужчины попадали в рабство, а Клод учился читать и писать, за что Элен и выбрала его среди прочих, более опытных претендентов на место гарсона.

Каждый вечер Элен с благоговейным вниманием слушает газетные статьи о войне, запустив пальцы в шерсть Волчицы. Иногда, если слова звучат слишком жестоко, она просит его остановиться, глубоко вздыхает и кивком просит продолжать.

Иногда – об этом Элен узнает много позже – Клод сознательно выпускает самые трагичные описания жизни узников нацистских лагерей. Он заменяет некоторые слова на другие, и получается, что с одними узниками обращались лучше, чем с другими, они ели досыта и спали на чистых простынях.

По ночам, когда Клод уходит домой, Элен открывает гардероб и смотрит на вешалки с одеждой Люсьена. Он покинул дом в чем был. Она даже не успела сказать: «Люблю тебя!» Слава богу, что чайка последовала за ним. Элен надеется, что Люсьен правильно поймет это доказательство ее любви.

Она сшила новые брюки, пиджаки, рубашки и повесила рядом со старой одеждой. Люсьен сам решит, что будет носить, когда вернется. Мода изменилась. Американцы принесли с собой новые ткани. Интересно, понравятся ему эти фасоны?

В 1946-м Элен получает письмо, напечатанное на пишущей машинке Брайля. Из Лилля, от Этьена, отца Люсьена. Французское правительство сообщило, что его сын Люсьен Перрен, рожденный 25 ноября 1911 года, был депортирован и умер по дороге в Бухенвальд. Отныне, в книге актов гражданского состояния, Люсьен Перрен числится военнопленным, «павшим за Францию».

Бухенвальд. Она несколько раз прочитывает это слово пальцами.

Клод показывает ей Бухенвальд на карте. Отмеряет по линейке 905 километров от Милли. Элен смотрит на крошечную точку рядом с Веймаром, едва ли большую, чем игольное ушко. Едва заметную точку на сердце Германии. Она отказывается верить в смерть Люсьена и смотрит на карту так, словно ее нарисовали только и исключительно затем, чтобы указать ей, где он сейчас ищет знак, свет, птицу.

Надежда, как известно, передается, как грипп, и Клод берется за поиски. Пишет во все госпитали и больницы, принявшие на лечение военнопленных, в Красный Крест и все организации, ответственные за составление списков.

В каждый конверт Элен вкладывает рисованный углем портрет Люсьена, потому что все имеющиеся у нее фотографии либо нечеткие, либо сняты издалека.

Она просит Клода писать под каждым портретом:

Люсьен Перрен.

Вы знаете этого человека?

Я ищу любую информацию, которая поможет найти его.

Писать в: кафе папаши Луи, Элен Эль, Милли, Церковная площадь.

Глава 40

– Бабуля…

– Да?

– Почему в день аварии они не взяли нас с собой на крестины?

– Не знаю. Кажется, дедуля не позволил.

– Дедуля?

– Да.

– Из-за чего?

– Не знаю. По-моему, у Жюля был небольшой жар.

– Бабуля…

– Да?

– Что тебе сказали папа с мамой, прежде чем сесть в машину?

– До вечера…

Я перебираю в голове вечные вопросы, пока жду Старски перед невысоким зданием жандармерии. Я подкрасила губы блеском и наложила румяна, как будто собралась на танцы «Парадиз». Он приближается походкой ковбоя, в кепи на голове, и сразу спрашивает: «Ну что, появились новые сведения о придурковатом Вороне? Он мне изрядно надоел!» Я одариваю его лучшей из моих улыбок (три года походов к ортодонту, чтобы закрыть щели между зубами!).

– Нет, я ничего не узнала и пришла, чтобы прочесть дело, открытое после аварии, в которой погибли мои родители.

Он бросает на меня высокомерный взгляд, даже не пытаясь проявить хоть толику сочувствия. Я не в его вкусе.

– На меня наседает мэр, милая мадемуазель, я нуждаюсь в помощи, и вы можете ее оказать! Особенно учитывая все, что случилось в прошлое воскресенье.

Намек на веселый переполох в «Гортензиях».

– Но… в прошлое воскресенье все были счастливы.

– Вы издеваетесь?! – восклицает Старски.

– У нас никогда не было такого количества посетителей. Мне понравилось…

– А те, кому сообщили о смерти матери или отца, тоже повеселились?

– Я чаще встаю на сторону наших постояльцев, а не их родственников.

– Ну а я – на сторону мэра, который меня достает! Он мне жить не дает, ясно?! Так что вы не получите никаких документов по делу Неж, пока не преподнесете мне Ворона на блюдечке с голубой каемочкой.

– Да не знаю я, кто он!

– Ну, так расстарайтесь и узнайте.

Мы стоим на тротуаре, краем уха я слушаю жирного придурка, смотрю, что делается внутри, и строю планы: нужно вернуться сюда ночью и разбить окно с задней стороны здания. От земли до него три метра, но только на нем нет решетки. Придется взять дедулину стремянку.

– Вы в «Гортензиях» самая молодая, значит, самая сообразительная – справитесь.

– Я вам не Весы.

– Правда? А кто тогда?

Он меня подавляет. Я больше не хочу сверкать белозубой улыбкой, не хочу понравиться ему, а уж об оральном сексе с подобным типом речи быть не может – даже с презервативом, закрытыми глазами и воображая на его месте Романа.

– До свидания.

Иду кормить «толстого кота» мадам Дрейфус. Он ждет на тротуаре. Я насыпаю в миску 500 граммов рыбных крокетов и меняю воду, как делаю каждые три дня. Котяра питается, а я фотографирую его, чтобы показать старушке. Светло-рыжий кот страшен как адская тварь: весь какой-то гнилой, на теле шрамы от укусов – настоящий забияка. Кот мне не доверяет, так что я даже погладить его не могу. В детстве мне ужасно хотелось иметь домашнего любимца. Мы с Жюлем, особенно я, годами умоляли бабулю, но она всегда ссылалась на дедушкину аллергию на шерсть животных. Уверена, это было вранье чистой воды, просто она считала любое животное «грязным».

Мы с Жо и Марией сочинили коротенькую петицию и собираем подписи, чтобы нам разрешили держать в «Гортензиях» маленькую собачку. Я считаю, что в таких заведениях, как наше, домашние животные должны стать неотъемлемой частью лечения и даже получать зарплату от страховых компаний.

Закончив фотосъемку, я мчусь в комнату Жюля и ищу, как взломать его компьютер.

В Милли расстояния от одного места до другого можно преодолеть за пять минут. Преимущество жизни в сельской местности…

Я читаю инструкцию и бегу в бакалею папаши Проста, чтобы заказать гвоздодер и фомку. Говорю ему: «Это для дедули…» – а чтобы не вызвать подозрений, добавляю пенку для укладки волос («это бабуле») и батарейки для моего «Поляроида». Папаша Прост заявляет, что поставки придется ждать три недели.

Мне торопиться некуда, я и два месяца могу подождать – как раз Роман вернется.

Глава 41

1945

Париж. Восточный вокзал. По перронам бродит мужчина ростом метр восемьдесят, весом пятьдесят килограммов.

У него болит голова. Смертельно болит. Что-то стучит под черепом, мешает думать. Каждая следующая минута стирает предыдущую.

Вокруг него шумно, очень шумно. Поезда, объявления по радио, толпа.

В правом кулаке он сжимает страницы из газеты и не хочет – нет, не может – расстаться с ними.

Кто-то пытается взять его за руку, чтобы уложить на носилки, но он отталкивает доброжелателя, отказывается, пытается сказать «нет», но с пересохших губ не срывается ни звука.

Шум, шум, шум, поезда, громкоговорители, толпа.

Какая-то женщина берет его за левую руку. Свободную руку. Она так нежна, что он не сопротивляется. Женщина ведет его за собой, и он идет – медленно, пошатываясь. Она подстраивается под его шаг, ему кажется, что они бредут так много часов, но, возможно, он ошибается. Не так уж и долго они двигались вперед, а теперь она помогает ему залезть в грузовик. Ему страшно и больно. Больно. Очень больно. Наконец он ложится и закрывает глаза.

Женщина не отпускает его руку.

Рядом с ним есть и другие силуэты. Двигатель работает шумно, но их окружает кокон тишины. Каждый пассажир планетарно тих и молчалив.

Никто никому не смотрит в глаза. Но его рука остается в ее руке.

Он отключается. Не видит снов. Вокруг все черно.

Когда он выходит из этой полукомы, грузовик въезжает в парк со столетними дубами. Пришла весна, светит теплое солнце, а ветер похож на прощение.

Он смотрит в небо, лежа на носилках. Она по-прежнему держит его за руку. Боль и тишина. Его несут в большое здание. Внутри пахнет капустой и бумагой, солнечный свет заливает длинные коридоры.

Ему нравится запах женщины. Она отпускает его руку, чтобы санитары могли переложить его на стол для осмотра, и говорит: «Меня зовут Эдна, я медсестра, я буду заниматься вами…»

Она аккуратно, один за другим, разгибает его пальцы, пачкая руки о газетную бумагу, которая кое-где приклеилась к коже.

Сколько дней, недель, месяцев человек хранил эту газету? Он хочет закричать – и не может. Хочет помешать медсестре забрать бесценное сокровище – и не получается. Силы на исходе.

По его щеке стекает одинокая слеза. По той, где нет шрамов. Эдна не замечает ни худобы, ни шрамов, ни немоты, она видит только глаза необыкновенной красоты.

Желая успокоить пациента, она прячет листки в картонную коробку, осторожно, как бриллиантовое колье, закрывает ее крышкой и ставит рядом с ним, на тележку с лекарствами.

Ему все труднее дышать, головная боль невыносима, как самая жестокая пытка.

К ним подходит врач, здоровается, начинает выслушивать стетоскопом сердце, а Эдна разбинтовывает голову, не давая ему коснуться повязки.

Палату заполняет гнилостный запах. Эдна бледнеет, но улыбается.

Ему хочется спать. Он закрывает глаза. Взмах крыльев – и темнота.

Он погружается в кому.

Глава 42

По телевизору показали сюжет о «Гортензиях» и Вороне. В новостях на телеканале «Франс-3. Регионы». В вечернем выпуске, который дедуля всегда смотрит, включив звук на полную мощность.

Вчера утром приезжала съемочная группа.

Все санитарки и медсестры накрасились, Жо и Мария сбегали в парикмахерскую, а мадам Ле Камю надела платье цвета фуксии. Долой белые халаты, мы на Каннском фестивале. Даже постояльцы прифрантились. Нас попросили «проследить за их туалетами».

Журналистка выбрала для интервью мсье Вайяна и мадам Дьонде, остальные взревновали: «А почему не нас?»

Тем более что мсье Вайян – не «жертва», не то что мадам Дьонде.

Журналистка попалась опытная: для начала она убедилась, что у «героев репортажа» все в порядке с памятью. Фамилия, имя, место и дата рождения, количество детей и профессия до выхода на пенсию. Потом она напудрила им лица, шеи и руки, чем привела мсье Вайяна в шоковое состояние. Все мило над ним подшучивали.

Звукооператор прикрепил к их одежде микрофончики, они замерли, боясь шевельнуться, и выглядели ужасно забавно.

Журналистка начала задавать вопросы, очень громко и четко артикулируя.

Терпеть не могу людей, которые общаются со стариками как со слабоумными.

Она, по ее словам, «попыталась проанализировать психологические страдания, причиненные Вороном постояльцам».

Мсье Вайян ответил, что плевать хотел и на страдания, и на Ворона, а потом добавил: «Я не глухой…»

Следом за этим она «попыталась понять губительные последствия травм, нанесенных пострадавшим семьям».

Мадам Дьонде, выступавшая в роли «жертвы», ответила, что чувствует себя скорее хорошо, разве что ноги иногда болят.

Напоследок оператор снял постояльцев всех вместе, и группа отбыла восвояси.

Мсье Вайян немедленно попросил стереть с его лица грим и почему-то нервно вскрикивал, когда я касалась кожи ватным диском с лосьоном.

Вечером все собрались в телегостиной посмотреть передачу с сюжетом про «Гортензии» и очень смеялись, глядя на экран. Мадам Дьонде по секрету сказала, что показалась себе ужасно состарившейся, и добавила, что телевизор безжалостнее зеркала в ванной.

Глава 43

В 1947-м в Милли начал работать завод по производству текстильных изделий, и в кафе папаши Луи стало на пятьдесят посетителей больше.

Благодаря этому притоку денег Элен официально наняла Клода и купила новые столы и стулья, а еще электрический бильярд. Клод трудится в зале, а Элен – в маленькой швейной мастерской, разместившейся в бывшем чулане. В ожидании Люсьена она могла только шить.

У многих мужчин рвутся рукава и воротнички рубашек, обшлага брюк, они «теряют» пиджачные пуговицы – и все для того, чтобы оказаться в тесной мастерской и почувствовать, во время снятия мерок, руки хозяйки на своем теле. О, конечно, через одежду! Они смотрят на Элен, стоящую на коленях и подгибающую штанины, на Элен, пришивающую пуговицу, кайму или ставящую заплатку, на Элен с булавками во рту и с нахмуренными бровями.

Наивысшее счастье клиенты испытывают, заказывая пошив костюма. Примерки длятся часами. Она снимает мерки, начинает с шеи, переходит к плечам, спине, талии, бедрам, идет вниз по ногам, выясняя длину и ширину. Она обводит линии мелом, и клиенты испытывают сладкую дрожь всякий раз, когда чувствуют давление ее пальцев на одну из мышц.

Все мужчины Милли и окрестностей ходят в прекрасных костюмах. Даже крестьяне. Можно с уверенностью утверждать, что в период с 1947 года и до появления магазинов готовой одежды мужское население было гораздо элегантнее парижан.

Иногда кто-нибудь из них решается высказаться в том смысле, что она молода, красива и могла бы начать жизнь сначала, но ей это не нужно. Она хочет продолжать свою. С Люсьеном.

Рассылка портретов Люсьена ничего не дала, но Элен, сидя за швейной машинкой, строит план на будущее, и заключается он в том, чтобы признаться Люсьену в любви.

Она работает в комнате без окон, слышит, как открывается дверь кафе, и всегда точно знает: это не он, не ее мужчина. Он особым образом, бесшумно, нажимает на дверную ручку. Элен знает и все время повторяет себе: «Он не погиб. Он вернется…»

Она слышит, как мужчины заказывают выпивку, а Клод их обслуживает. Изредка он спрашивает: «Что будете пить?» Чаще: «Как обычно?» Или наливает молча, давно выучив предпочтения завсегдатаев. Звякают бутылки, наполняются стаканы, спиртное вливается в глотки мужчин, и ни один из них – не Люсьен. Они дышат на Элен алкогольными парами, когда она снимает с них мерки и чертит линии белым мелком.

Сначала посетители чаще всего говорили о войне. Призраки исчезнувших развязывали языки. Потом жизнь взяла свое, и обсуждать стали свадьбы, рождение детей, естественные смерти столетних стариков в собственной постели, новый завод, куда каждый день нанимают на работу людей, мамашу Мишель, от которой сбежал кот.

После нескольких стаканчиков кое-кто подходит к двери мастерской, чтобы робко поприветствовать хозяйку. Элен и Волчица одновременно поднимают головы.

В 1950-м появилась новая кофеварка, которая фырчит, как поезд, и однажды вернет ей Люсьена. Она это знает. Он вернется.

* * *

Эдна спросила его: «Вам некуда идти, хотите пожить у меня, пока не найдете работу?» Он согласился.

Он впервые входит в дом Эдны. Она отвела ему комнату под крышей. Повесила на стену репродукцию картины Поля Гогена, а над кроватью – распятие. Купила ему пену для бриться и марсельское мыло. Положила в шкаф чистые полотенца и саше с сухой лавандой на полку, чтобы белье хорошо пахло. Ей хватило ума «забыть» о зеркале: она заметила, что он не переносит собственное отражение – незнакомое, изуродованное лицо, глядящее со стеклянной поверхности.

Он поправился настолько, что уже не мог обхватить свое запястье большим и указательным пальцами. Черные волосы отросли почти везде, за исключением мест, где череп был разбит. Врачи предполагали, что его били прикладами автоматов, а лицо резали ножом с длинным лезвием наподобие охотничьего, которым добивают крупную дичь. Шрам пересекает его лицо от лба до верхней губы, проходя через левое крыло носа.

Эдна сказала: «Вы – неизвестный солдат, без военного медальона и документов, удостоверяющих личность, поэтому вы не значитесь в списке разыскиваемых родственниками. Давайте придумаем вам имя и фамилию. Есть какие-нибудь пожелания?»

Она положила перед ним список мужских имен.

Берет с бумажками, на которых написаны имена. Занавес… Промельк воспоминания: имена в берете. Где это было? Когда? Зачем? Сон? Греза? Тот сон, что он видит каждую ночь и никогда никому о нем не рассказывает, даже Эдне?

Он ответил: «Симон. Хочу быть Симоном…»

Эдна пристально смотрит на него несколько коротких мгновений. Как будто остерегается его. Нет – боится. У него такое чувство, что она не хочет, чтобы он вспомнил. В нем тоже живет страх. Он в ужасе терзается вопросом: «Кто я?»

Он говорит и пишет по-французски. Знает, для чего предназначены кисточка, бритва, ручка, ножницы. Курит «Житан»[50]. Вот и все, что о нем известно наверняка. Другим потерявшим память пациентам показывают фотографии, картинки, лица, пейзажи. Ему нет смысла что-то предъявлять – он потерял след. Как будто с неба упал. И никто его не ищет.

У него получается читать, писать, ходить, бегать, держать, поднимать, думать, помнить только что случившееся, то есть кратковременная память не пострадала. Остальное скрыто во мраке. Его память надела вдовью вуаль. Он встречал таких женщин и всегда их боялся. Теперь его страшат призраки и привидения, он боится, что они утащат его туда, где он никогда не поправится.

Хорошо, что каждую ночь приходит сон. Знакомое присутствие, ответ, бунт против амнезии. Просыпаясь, он мгновенно снова закрывает глаза, чтобы вернуться туда, но утро выталкивает его в день, к Эдне, нужно вставать, пить кофе, заново учить тело всем навыкам, избавляться от вкуса морской воды во рту.

Эдна спит рядом с того момента, как он вышел из комы, но он никогда ее не раздевал. Иногда, по взгляду Симона, женщине кажется, что он на мгновение становится Люсьеном.

* * *

Эдна Флеминг получила письмо в 1946-м. 29 мая. Конверт был большой и пухлый. В то утро была ее очередь разбирать почту и получать лекарства. Такое случалось редко. Директор диспансера уехал на неделю, и она взяла на себя эти обязанности как старшая медсестра.

Эдна сочла случившееся знаком. ОНА должна была открыть это письмо. ОНА – и никто другой, так распорядилось Провидение.

Эдна до смерти испугалась, увидев портрет Люсьена Перрена: к горлу подступила дурнота, руки задрожали. У человека, которого все называли «больным Эдны», были фамилия, имя и адрес:

«Люсьен Перрен.

Вы знаете этого человека? Я ищу любую информацию, которая поможет найти его.

Писать в: кафе папаши Луи, Элен Эль, Милли, Церковная площадь.»

Его искала женщина. С другой фамилией. Мать? Сестра? Дочь?

Эдна снова посмотрела на карандашный портрет. Никаких сомнений. Несмотря на шрамы. Да, он исхудал. Постарел. Но это он. Его взгляд синих глаз. На портрете он улыбался, а она никогда не видела его улыбки. Он всегда говорит «спасибо», как будто ничего другого произнести не в состоянии. Спасибо. Только это слово всплывает в памяти.

Милли в Бургундии. В четырехстах километрах от диспансера в департаменте Эр.

«Вам знаком этот мужчина?» Да. Она его знает. Лучше всех. Она узнала его на перроне Восточного вокзала. Наверное, потому, что он все забыл. Почти как новорожденный. Она кормила его. Несколько раз в день меняла повязку на голове. Держала за руку, когда после выхода из комы у него две недели не спадал жар. Она выносила судно, умывала, обтирала тело влажной губкой и отходила от его кровати лишь для того, чтобы оказать помощь другим пациентам. Она молилась за него, как никогда ни за кого другого, услышав от хирурга, что он совсем плох и вряд ли выкарабкается. Она говорила с ним. Читала ему. Помогала делать первые шаги после выписки. Она вернула ему желание вставать, ходить, есть, спать. Кто еще сумеет заниматься им лучше нее? Кто будет любить его по-настоящему, как она?

Семья, которая ищет этого человека, этого Люсьена Перрена, помнит только улыбающегося мужчину из довоенного времени. Жизнь поделилась на «до» и «после» войны. Кому это знать, как не ей? Скольких уцелевших она вернула семьям, напуганным встречей с потерявшими память выжившими родственниками. Люсьен умер и похоронен. Из его праха родился Симон.

Оставшийся стал тенью себя, а Элен Эль ищет не тень, а прошлое.

Глава 44

Он запер на ключ главную дверь первого этажа.

Я спряталась в шкафу между ведрами и швабрами. Время от времени я переминаюсь с ноги на ногу или тихонько подпрыгиваю. Мне жутко холодно, сердце вот-вот выскочит из груди. Если Старски и Хатч вернутся, мне конец!

Знал бы Жюль, чем занята его сестра… Я не смогла бы объяснить ему, зачем расследую обстоятельства несчастного случая. Мне пришлось бы врать. Сказать, что решила поинтересоваться, что есть у жандармов на Ворона. Я уже обманула дедулю, когда дарила ему гвоздодер и фомку. У него сделалось странное лицо, он даже спросил: «Хочешь, чтобы я оглабил банк?»

Забрав заказ у папаши Проста, я сразу поняла, что ни за что не сумею воспользоваться инструментами. Лучше поступить, как Элен, когда в «день чайки» она спряталась в школе.

В конце дня я легко попала туда, куда хотела.

– Добрый день.

«Муниципальная служба и общественное пространство» расположена в маленьком трехэтажном здании из бетона. Дата сооружения: 1975-й. Я помню, что во времена моего детства все кабинеты были заняты. А на втором этаже располагались «настоящие» жандармы. Мы приходили сюда с бабулей. Теперь не осталось никого, кроме Старски и Хатча.

Старски спросил: «Есть новости? Фамилии коллег или постояльцев?» Я ответила: «После репортажа анонимных звонков не было…» Это он уже знал и как-то странно на меня посмотрел. Я поняла: он хочет, чтобы я отвязалась. Или подозревает меня невесть в чем.

Зазвонил телефон на коммутаторе. Старски изумился. Можно подумать, такого никогда не бывает.

Я ущипнула себя за ладонь, чтоб не расхохотаться, потому что это звонила Жо. По моей просьбе. Я сказала ей: «Позвонишь жандармам ровно в 16:00, скажешь, что кто-то из соседей незаконно припарковался на стоянке, что тебе почему-то страшно, и повесишь трубку. Главное, продержись пять минут…» Она спросила: «Зачем?» Я сказала: «Пожалуйста, сделай это для меня».

В тот момент, когда Старски ответил: «Муниципальная служба…» – я сделала вид, что ухожу.

– До свидания.

Я закрыла за собой дверь кабинета, поставила телефон на виброзвонок и поднялась на этаж выше, с давних пор покинутый «настоящими» жандармами. Если попадусь Хатчу, мне не поздоровится, но всегда можно сказать, что ищу туалет. Слава богу, на лестнице – никого.

В шкафу для хозяйственного инвентаря я спряталась в 16:04. С тех пор и жду. Обычно к 18:00 в здании никого не остается.

Когда попадаешь в такое место, есть время подумать. Обо всем. Лично я думала о Романе. Красавчике Романе, который сейчас фотографирует птиц в Перу. Я думала о наших жизнях, его – такой большой и моей – такой маленькой. О его взгляде, единственном во вселенной. О себе, вечно растрепанной девчонке, танцующей по субботам в «Парадизе» и толкающей по коридорам тележки с лекарствами и всякой дезинфицирующей фигней. Таких, как я, великое множество.

Мы не ровня друг другу. Мы не рождаемся равными. Это невозможно. Лучшее тому доказательство – Роман.

Как подобная мне может разделить жизнь такого, как он, кроме как во сне? Невозможно вообразить, что два индивида вроде нас возвращаются домой и задают друг другу вопрос: «Как дела, любовь моя, удачный был день?»

Все должно работать на него с самого его рождения. А еще у него есть мать.

Наши дома никогда не будут похожими. В моем – мебель из «ИКЕА», в его – собранный по всему миру антиквариат. В моем – черно-белый кафельный пол, в его – паркет, покрытый сине-зелеными персидскими коврами.

Даже поход в супермаркет с Романом обязан превращаться в песнь песней. Вся жизнь «шедевральна», если утром открываешь глаза рядом с Романом. Ну, так я, во всяком случае, думаю.

Я регулярно просыпаюсь рядом с Я-уже-и-не-помню-как. Не знаю, где он работает, но сейчас он появляется в «Парадизе» незадолго до закрытия клуба. Его не волнует, что от меня пахнет потом и спиртным. Каждое воскресенье, утром, он меня забирает, а когда я дежурю, уезжаю на дедулиной малолитражке.

Он продолжает задавать вопросы, я ни о чем не спрашиваю. Иногда мне кажется, что я для него расследование, которое он совсем не хочет закрывать. У него дома много книг, и, проснувшись, я не раз видела, как он работает. Может, пишет отчет обо мне, девушке, любящей только стариков. Заметив, что я открыла глаза, он выжимает для меня апельсиновый сок и приносит кофе в постель – как в рекламе. А потом смотрит, как я поглощаю завтрак, и улыбается.

Сегодня 20 декабря. Роман говорил, что вернется к Рождеству. Он спросит, как дела с «Историей Элен». Я продвигаюсь… Страницы тетради заполняются, как бутылка. Я понятия не имею, что он о ней знает. Что рассказала и не рассказала ему мать.

ЩЕЛК. Старски уходит. Я слышу, как он запирает двери на ключ. Гасит свет на лестнице. Темно. Холодно. Я не смею шевельнуться. Не двигаюсь. Дышу на руки и дую в вырез свитера, чтобы согреться.

Хатч еще может вернуться.

Когда я наконец решаюсь, снова звонит телефон. Я вздрагиваю, стукаюсь головой, фонарик падает, и батарейки раскатываются в разные стороны. Хорошо, что смартфон при мне и я смогу подобрать все это хозяйство.

Спускаюсь по лестнице, подсвечивая себе фонариком. Яркость я уменьшила до минимума, чтобы никто не заметил с улицы. Ноги подгибаются от страха, и писать ужасно хочется. Я ничего не вижу на расстоянии тридцати сантиметров и, возвращаясь в кабинет Старски, каждую секунду рискую упасть. В помещении воняет окурками и спиртным, хотя на столе нет ни пепельницы, ни бутылки.

Помещение архива находится вне владений Старски и Хатча. Оно заперто на ключ, и я спрашиваю себя: «Интересно, это сделали настоящие жандармы, когда уходили, или у Старски и Хатча все еще имеется ключ?»

Я должна его отыскать, кровь из носу! Вокруг тьма-тьмущая, фонарик ни фига не освещает. Тишина наводит на меня ужас, и я вдруг начинаю думать об отце. Не как о близнеце близнеца, о лице на фотографии в рамке на буфете, о происшествии или украшенной цветами могиле. Нет. Я начинаю думать о нем, как думают о человеке, убившемся на дороге одним воскресным утром в возрасте сорока лет, оставив сиротой маленькую девочку, которая боялась мусоропровода и вынуждена была расти с бабушкой и дедушкой. Не уверена, что те, у кого есть отец, осознают, как им повезло.

Где эти проклятые ключи?

Луч фонарика освещает высокий шкаф с раздвижной дверью. Нахожу ключ в коробке со скрепками. Не тот.

Это что еще за шум?

Кто-то открыл дверь. Главную входную. Я прячусь за столом Старски и слышу шепот, но свет никто не зажигает. В кабинет входят два человека. От них пахнет зимой, ночью и тайной – как и от меня.

Я съеживаюсь, чтобы стать невидимкой. Все пропало! Я пропала! Меня арестуют. Напечатают мою фотографию в газете. Фамилию Неж вываляют в грязи. Бабуля с дедулей сгорят со стыда.

– Мне холодно, – говорит женщина.

Мужчина обещает немедленно ее согреть. Это Хатч. Я узнаю его гнусавый голос. Парочка целуется, сопит. Она вскрикивает, как цесарка, потом они дружно разряжаются, лежа на полу и так и не включив свет. Любовники совсем рядом со мной – могу протянуть руку и коснуться одного из них. Хоть плачь, хоть смейся… Если меня заметят, не только задержат, но и убьют, чтобы не проговорилась. Закрываю глаза, затыкаю уши. Пытаюсь не дышать.

Все происходит быстро, видимо, Хатч из скорострелов. Они торопливо одеваются. Она говорит:

– Мне пора, он будет недоволен.

– Когда увидимся, кузнечик?

– Я позвоню.

– В следующий раз надену на тебя наручники.

– Я тороплюсь.

– Может, сейчас?

«Вот черт, они что, решили продолжить игрища?! Слава богу, тетка отвечает, что ей и правда пора». Парочка уходит.

Десять минут тишины в темноте. Я никогда в жизни не курила, но сейчас мне ох как пригодилась бы пачка сигарет. Зажигаю фонарик и вижу ключи, висящие на гвоздике под столом Старски. Не заметишь, если не встанешь на четвереньки…

– Отче наш, Который на небесах! Пусть святится имя Твое и придет Царствие Твое; пусть будет воля Твоя и на земле, как на небе! И, Господи, прошу Тебя, пусть это будут те ключи.

Северный полюс. В морозильной камере, стоящей в «Гортензиях», теплее, чем в этой комнате. Луч моего фонарика освещает штук пятьдесят архивных коробок, пыльную униформу, два железных чемодана, пустые бутылки, книги и кипу объявлений. Пахнет сыростью. Под ногами я как будто чувствую землю, как в погребе.

Коробки стоят не в алфавитном порядке, а по годам. С 1953-го по 2003-й. Записано все: несчастные случаи на охоте, пожары, самоубийства, исчезновения, утопления, покушения на убийство, ограбления, кражи велосипедов, бегство виновного в ДТП с места преступления, наводнения, саботаж, бытовые ссоры, незаконные проникновения в жилища, словесные оскорбления. Все. Не думала, что в такой маленькой деревне, как наша, столько всего происходит.

С годами содержимого в коробках становилось все меньше – как и народу в деревне. Особенно после закрытия в 2000-м текстильного завода.

Я беру коробку за 1996-й, год аварии, открываю ее. Внутри лежат три протокола об угонах автомобилей. И это:

6 октября 1996 года, в 09:40 утра, в бригаду позвонил месье Пьер Леже, проживающий в Милли, на Клерменской дороге. Он сообщил, что на шоссе 217 машина врезалась в дерево.

Мы немедленно выехали на место происшествия.

По прибытии, около 10 часов утра, мы застали Пьера Леже и пожарную бригаду, которая опередила нас на двадцать минут.

Разбившаяся машина, черная «Клио» марки «Рено», номерной знак 2408 ZM 69, серьезно пострадала при столкновении.

В 10:30 спасатели начали срезать крышу автомобиля, чтобы вытащить из салона четыре безжизненных тела.

Мсье Пьер Леже, единственный очевидец аварии, кратко изложил нам факты: транспортное средство на очень большой скорости после нескольких зигзагов по прямой съехало с дороги и врезалось в дерево на полном ходу.

Мсье Пьер Леже немедленно вызвал спасателей с мобильного телефона, и они приехали примерно через десять минут.

Пока спасатели занимались телами, мы сделали запрос в Центральную картотеку, чтобы установить владельца машины.

В 12:00 нам стало известно, что она зарегистрирована на Алена и Кристиана Неж, проживающих в Лионе (69).

В 12:30 к нам присоединились сотрудники бригады розыска. Жандарм Клод Мужен сделал снимки салона автомобиля и окрестностей.

В 12:45 четыре тела – двоих мужчин и двух женщин – со следами смертельных увечий были доставлены в морг больницы Пуансон в Маконе (71), где судмедэксперт Бернар Делатр засвидетельствовал их смерть.

Следы колес: мсье Пьер Леже сообщил, что машина съехала с дороги неожиданно, на асфальте мы обнаружили смазанные следы шин, которые, видимо, под действием сильного ускорения заскользили на месте. Были сфотографированы самые отчетливые следы в наиболее заметных местах (Фото № 13).

Мы опросили людей, живущих поблизости, которые, возможно, проснулись от шума, вызванного аварией, и могли увидеть что-то еще.

В 14:00, вернувшись в бригаду, мы устно доложили командиру роты и командиру бригады о ходе проводимого расследования.

После подведения итогов первичного осмотра были розданы задания по срочной идентификации трех других жертв – «перевозимых пассажиров».

В 15:00 мы с командиром отправились домой к отцу Кристиана Нежа, владельца машины, мсье Арману Нежу, проживающему в Милли, на улице Пастера (71). Он подтвердил, что два его сына, Кристиан и Ален Неж, и их супруги, Сандрин Каролина Берри и Аннет Стрёмблад, покинули место жительства вышеупомянутого Армана Нежа в 08:10, в воскресенье 6 октября.

В 17:00 Арман Неж опознал в морге больницы Пуансон (71) четыре тела, как принадлежащие его сыновьям, Алену и Кристиану Неж, и невесткам, Сандрин и Аннет Неж.

Водитель автомобиля не был опознан со всей определенностью между Кристианом и Аленом Неж.

Результаты посмертных токсикологических экспертиз четырех жертв оказались отрицательными.

Автомобиль марки «Рено» доставлен в Милли, в гараж Мийе. Эксперты констатировали неисправность тормозной системы, но установить, произошло это до аварии или в результате сильного удара о дерево, не удалось.

Судя по всему, водитель пытался тормозить до того, как автомобиль вылетел с дороги, однако следы колес недостаточно четкие, а по данным Метео Франс, 6 октября 1996 года в регионе был зарегистрирован гололед. Водитель мог почувствовать недомогание либо отвлечься всего на несколько секунд, что и стало причиной аварии.

Прочитано и засвидетельствовано мною без каких-либо изменений.

1-й экземпляр (с копией) направлен Прокурору Республики в Макон.

2-й экземпляр останется в архиве.

Составлено в Милли

9 октября 1996 г.

Аджюдан Боннетон (офицер судебной полиции),

жандарм Трибу (офицер судебной полиции),

жандарм Тиален (офицер судебной полиции),

жандарм Мужен (агент судебной полиции).

В Милли в полночь 20 ноября даже печные трубы спят. Ни в одном из домов нет света.

Писаю за мусорным баком и едва не замерзаю насмерть.

Глава 45

Каждое утро ночные дежурные передают нам информацию. Мадам Ле Камю распределяет этажи.

Мы идем будить постояльцев. Помогаем им умыться и провожаем в столовую. Рассаживаем за столиками. Раздаем лекарства, приготовленные медсестрами, и подаем первый завтрак. Потом расходимся по комнатам, стелим постели, моем головы, если кто-то просит, покрываем ногти лаком. В полдень все снова спускаются в столовую на ланч.

Таков распорядок дня «независимых» постояльцев. Мы с Жо и Марией часто занимаемся теми, кто от нас полностью зависит. Будим. Моем. Кормим. Выводим в сад, если погода хорошая, а зимой – вот как сейчас – выбираем какое-нибудь другое место.

Не бери я сверхурочных часов, не услышала бы истории обитателей «Гортензий». Эти часы подобны летнему солнцестоянию. Всякий раз, когда я работаю, мои дни удлиняются. Женщинам я массирую руки и ноги или накладываю дневной крем, не переставая задавать вопросы. Мужчинам (их намного меньше, чем женщин, как и во всех остальных домах престарелых в мире) я мою головы, а еще выстригаю волосы из носа и ушей, но вопросы задаю те же, что женщинам.

Я могла бы исписать сотни синих тетрадок, превратив каждого постояльца в рассказ. Могла бы, имей я сестру-близняшку…

С ума сойти, до чего хорошо дочери заботятся о родителях! В детстве я мечтала выйти замуж и родить мальчика, но с тех пор, как работаю в «Гортензиях», поменяла мнение. За несколькими исключениями, сыновья навещают своих родственников от случая к случаю. Часто их сопровождают жены. Дочери же приходят регулярно. У большинства «забытых» есть только сыновья.

Комнату Элен я всегда убираю в последнюю очередь – чтобы иметь больше времени. Сегодня утром, явившись к ней с тележкой, я застала там Романа.

Я всю ночь занималась любовью с Я-уж-и-не-помню-как. Когда на душе тошно, я всегда либо напиваюсь, либо заваливаюсь в постель с мужиком.

Выпрыгнув из окна муниципальной службы, я отправилась прямиком к нему и не застала дома. Пришлось час ждать на лестнице – к себе я вернуться не могла. Только не после того, что прочла. Я украла серый конверт с фотографиями, сделанными на месте аварии. Хотя рассмотрела только верхнюю, пока скучала под дверью. На ней полицейский фотограф запечатлел груду смятого железа, и мне не составило труда вообразить, какими страшными окажутся следующие снимки. Не хочу смотреть на окровавленные тела родителей.

Я-уж-и-не-помню-как, только появившись, сразу отобрал у меня конверт и сжег в раковине, полив техническим спиртом. Остался только противный запах в квартире.

Мы проветрили. Скажу честно, я плакала. Потом стали искать Пьера Леже в справочнике нашего департамента. Он был единственным свидетелем, а я никогда даже не слышала о нем. В газетной статье фамилия этого человека не упоминалась.

Я-уж-и-не-помню-как нашел семерых Пьеров Леже и звонил каждому по списку, пока не наткнулся на «правильного».

– Не вешайте трубку, – сказал он, – с вами поговорит мадемуазель Неж.

– Добрый вечер… Я – Жюстин Неж, дочь Кристиана и Сандрин Неж, разбившихся на машине в Милли в 1996 году. Это ведь вы вызвали жандармов?

Пьер Леже ответил не сразу, но ответил:

– Как вы меня нашли? Я тогда попросил журналистов нигде не упоминать мое имя.

Ложь № 1:

– Его назвал мой дед, Арман Неж.

– А ему оно откуда известно?

Ложь № 2:

– Понятия не имею, но Милли – маленькая деревня, тут все всё знают.

Пауза. Леже дышит в трубку. Там, где он находится, включен телевизор, идет выпуск новостей, я слышу взрывы.

– Что вам нужно?

– Хочу знать, что именно вы видели в то утро.

– Машина вылетела с дороги и воткнулась в дуб. Удар был такой сильный, что дерево переломилось.

– Она быстро ехала?

– Мчалась, как ракета.

У меня перехватило горло.

– Асфальт был скользкий?

– Водитель так гнал, что я погудел ему вслед, но пассажиров не увидел и только потом узнал, что их было четверо. Я и охнуть не успел. Машину стало заносить из стороны в сторону, а метров через двести она влетела в дерево.

Пауза.

– Я не сразу решился выйти из моей тачки… Сказал себе: «Они наверняка там всмятку…» Не поверите, мадемуазель, накануне я получил на день рождения мой первый мобильник. И первым набрал номер спасателей… А потом выбросил телефон и никогда больше не хотел его иметь… Они приехали минут через десять… Я вылез на подгибающихся ногах и подошел к куче изуродованного железа… Все стекла вылетели, как будто в кабине произошел взрыв… Оттуда не доносилось ни звука… И я сразу понял, что они…

– Вы их видели?

– Нет. А если бы что-то и видел, вам бы не сказал. Разговорами мертвых не вернешь.

– Уверяю вас, мсье Леже, еще как вернешь, пусть и ненадолго.

Думаю, я ужасно выгляжу. Роман тоже. Он очень бледный, а я полагала, что в Перу всегда светит солнце. Зато глаза остались такими же изумительно-голубыми. Так вот погрузилась бы в них с головой и утонула. Главное, чтобы не спасали.

– Как поживаете, Жюстин?

– Спасибо, хорошо.

– Выглядите усталой.

– Ночь выдалась тяжелая.

– Работали?

– Да. А как прошло ваше путешествие?

– Как все путешествия. Учишься, как в школе, только преподаватель потрясающий и незабываемый.

Я улыбаюсь. Он держит левую руку Элен в своих ладонях.

– Моя бабуля никогда не носила украшений.

– Нет, не носила. Потому что не любила.

– Вам так много известно о ней. Вы все еще пишете для меня?

– Да.

– Не терпится прочесть… Хорошо, что вы все время рядом с ней… будь я стариком… хотел бы, чтобы обо мне заботилась такая же молодая женщина. Вы – нежное существо, это бесспорно.

Мне тут же захотелось убедить Романа, что ему сто лет. Я даже молюсь, чтобы так случилось. Но…

– Выйдите, пожалуйста, минут на десять, мне нужно привести Элен в порядок.

Он отпускает ее руку.

– Я знаю, что утром навещать Элен нельзя, но у меня из-за поезда по-другому не выходит, уж больно далеко ехать до вас.

– Да, все на это жалуются.

– Пойду выпью кофе.

– На третьем этаже новая кофемашина. Выдает почти такой же хороший кофе, как настоящий.

Он выходит. Я беру Элен за левую руку. Ладонь теплая. Я целую ее, вернее – целую следы пальцев Романа на коже. Приятно…

Она открывает глаза и смотрит на меня.

– Я понимаю, почему вы ждали Люсьена, Элен. Теперь я все понимаю.

Она не сводит с меня глаз, но не отвечает. Замолчала три недели назад. За нее говорю я – в синей тетради.

Вешаю на ручку двери табличку «Просьба не входить. Идут процедуры».

– Вчера вечером я прочла рапорт об аварии, в которой погибли мои родители.

Осторожно, чтобы не сделать больно, снимаю с нее рубашку.

– Я сделала кое-что безумное. Вломилась к легавым. Ну, к жандармам. Знаю, вы не любите французскую полицию.

Убираю подушки и поднимаю изголовье кровати. Наливаю воды в тазик в первый раз. Элен мерзлячка, так что воду для нее я всегда делаю потеплее.

– Я поступила, как вы тем вечером в классе, ну, с чайкой. Спряталась в шкафу, дождалась, когда все уйдут, и нашла дело о несчастном случае с моими родителями. Они мчались как сумасшедшие. Лучше бы вместо книг вроде «Как быть хорошей мамой» читали правила поведения на дороге.

Кладу подстилку под тело Элен и начинаю с ягодиц и спины.

– Судя по всему, отказала тормозная система… но это не точно.

Намыливаю руки, грудь и живот Элен, массирую локти миндальным маслом.

– Сегодня четверг. Придет ваша дочь и будет вам читать.

Я в деталях знаю ее тело. То, которое так любил Люсьен. Мы, сиделки, храним алтари былых любовей. На зарплату – увы – это не влияет.

Элен произносит несколько слов:

– Все эти годы ожидания… Мужчины в кафе говорили мне: «Ваш Люсьен умер, будьте же благоразумны!»

Приятно снова слышать ее голос, это хороший признак. Стоит кому-нибудь из наших постояльцев замолчать, врачи сразу начинают неврологическое обследование.

Я массирую ей пятки. Вытираю каждый квадратный сантиметр тела и надеваю чистую рубашку. Элен продолжает:

– Он не мог умереть.

В конце я умываю лицо Элен теплой водичкой с детским молочком. Чищу ей зубы и даю сплюнуть.

Выбрасываю перчатки, клеенку и пеленку.

Отмечаю на листке ухода, что она говорила.

Снимаю табличку. Роман ждет за дверью. Он входит, бросает взгляд на мою тележку. Потом на меня. Говорит: «Спасибо». Я отвечаю: «Оставляю вас с ней…»

Глава 46

– Где ты была вчера вечером?

– У приятеля.

– У какого?

– У Я-уж-и-не-помню-как.

Жюль со смехом падает на мою кровать, стукается головой о спинку. Кажется, он решил вырасти до трех метров.

– Были новые звонки в «Гортензии»?

– Ни одного. Смысла нет.

– Это еще почему?

– Никто больше не верит Ворону. Некоторым родственникам приходится звонить много раз, когда пациент НА САМОМ ДЕЛЕ умирает, зато теперь в конце недели навещают даже тех, о ком давно забыли. Во всех приютах всех стран стоило бы учредить День Ворона.

Жюль улыбается и становится похожим на Аннет, у него появляются на щеках такие же ямочки. Иногда я думаю, что, если бы наши родители не умерли, мы не росли бы вместе. В одно прекрасное воскресенье мы из кузена с кузиной превратились в брата с сестрой. Из-за росшего на обочине дерева и одного из наших отцов, ехавшего слишком быстро. Вот так бывает.

Когда наши родители погибли, мои жили в Лионе, а отец и мать Жюля собирались переехать в Швецию. Жюль немного говорит по-шведски. В детстве он много раз ездил к тамошним бабушке с дедушкой, Магнусу и Аде. А потом что-то случилось – не знаю что, – но он больше не захотел туда возвращаться, а при одном упоминании Швеции впадал в дикое бешенство. Магнус и Ада даже приезжали в Милли к бабуле с дедулей, но он отказался от встречи и даже говорить с ними не захотел. Закрылся на ключ в своей комнате. Я помню, как они сидели на кухне, ужасно расстроенные, но не помню лиц. А Жюль порвал все фотографии, на которых они были сняты.

Каждый год, на день рождения и Рождество, Магнус и Ада присылают Жюлю письмо и чек. Дважды в год в наш маленький почтовый ящик, откуда мы вынимаем только счета и рекламные проспекты, опускают светло-желтый конверт. Бабуля кладет его на письменный стол Жюля в его комнате, но он рвет его, не читая, и никогда на эту тему не говорит. Не знаю, почему я решилась задать вопрос сегодня вечером. Сам собой вырвался. И прозвучало громко, на всю комнату:

– За что ты ненавидишь шведских бабку с дедом?

Он не краснеет и не хлопает дверью. Отвечает ледяным тоном:

– Почему ты вечно перескакиваешь с одного на другое?

– Думаю слишком быстро.

– Ну, так притормози.

Он открывает окно и закуривает. Я не смею шевельнуться. Смотрю на него. Выдержав длиннющую паузу – лет в семь, не меньше, – говорит:

– Они намекали…

– На что?

– Сказали… то есть… попытались дать понять, что мой отец мог и не быть моим отцом.

Жюль привычным жестом посылает окурок в окно (на радость дедулиным растениям!), так сильно затянувшись напоследок, что я удивляюсь, как это он не обжег губы. Брат поворачивается ко мне и добавляет:

– Мне было десять лет, и я хотел прикончить их. Клянусь тебе, в прямом смысле слова. В тот момент я понял, что называют убийственным импульсом. Будь мне двадцать, лежать бы им в земле. Их спасло мое малолетство.

У меня перед мысленным взором мелькают разные картины. Говорят, перед смертью человек вспоминает всю свою жизнь. Я чувствую то же самое. Мусоропровод, Я-уж-и-не-помню-как, кладбище, ватные палочки, октябрьский костер, чайка, папка с «делом Неж», «Гортензии», Элен, Люсьен, Роман, мсье Поль, Ворон, мой трехлетний брат, четырех-пяти-шести-семи-восьми-девяти-десяти-одиннадцати-двенадцати-тринадцати-четырнадцати-пятнадцати-шестнадцати-семнадцатилетний брат.

Глава 47

– Вообще-то они выглядят влюбленными.

Жо возвращает мне фотографию Алена и Аннет, сделанную за несколько месяцев до рождения Жюля. Я убираю ее в сумку.

Сегодня вечером я ужинаю у Жо. Мне очень нравится ее муж Патрик. Он высокий и худой, лицо изрыто оспинами от юношеских прыщей. Он каждую неделю ходит в солярий, чтобы скрыть их под загаром. На теле у Патрика три татуировки, одна из них, огромная сирена, изгибается на руке. Жо уверяет, что иногда она поет в ночи, на что Патрик замечает: «Ты бы принимала поменьше таблеток твоих старичков, иначе еще не то услышишь!» Он милейший человек, хоть и похож на злобного хулигана вроде тех, что рассекают на «Харлеях» и останавливаются на пешеходных переходах.

Мне очень нравятся застолья у Жо, потому что они с мужем все время прикасаются друг к другу, не вступая в тактильный контакт. Как любящие люди. Совсем не так, как мои дедуля с бабулей.

У них две дочери моего возраста, обе сдали бакалавриатский экзамен и, как поступают абсолютно все, уехали из Милли. Жо предсказала им по рукам счастливое будущее.

– Может, мать Жюля изнасиловали… – подает от холодильника хриплый голос Патрик.

Мы с Жо от изумления разеваем рты.

– Многих женщин насилуют, но они не решаются заявлять на обидчиков. Шведка могла рассказать родителям, но не мужу.

Жюль – результат насилия? Бред какой-то!

– Знаешь, брат был маленьким, когда бабка с дедом «намекнули» ему, возможно, он не все правильно понял, – говорит Жо, накладывая тараму[51] на гренки.

Несмотря на розовую икру на бутербродиках, я вижу мир в черном цвете. Именно в такие моменты Жо и говорит мне: «Приходи ужинать с нами сегодня вечером», – и добавляет цвет в свои блюда.

– Жюль всегда все схватывает на лету. Как будто он говорит даже на несуществующих языках.

– Где он сегодня вечером?

– Дома. Притворяется, что занимается.

– Что будешь делать?

– Пойду на кладбище и спрошу у Аннет, с кем она обманывала дядю Алена.

Глава 48

– Птицы не умирают. Но могут погибнуть случайно.

Люсьен смотрит на небо. Эдна смотрит на Люсьена, который смотрит на небо. Она спрашивает:

– Кто тебе это сказал, Люсьен?

– Птицы передают знания и навыки от поколения к поколению. Каждый человек связан с какой-нибудь птицей.

– Ты вычитал это в книге?

– Нет. Смотри…

Он указывает пальцем на небо. Эдну слепит свет августовского воскресенья, и она болезненно щурится.

– Что ты хочешь мне показать?

– Ты не видишь?

– Что я должна увидеть?

– Мою птицу. Она повсюду следует за мной.

– Она? Кто следует за тобой повсюду?

– Моя птица. Девушка… Я потерял память, но не птицу.

Эдна ничего не видит в небе. Даже облачка.

– Откуда прилетела эта птица?

– Не знаю.

– Она наверняка досталась тебе от отца с матерью.

– Возможно.

Он смотрит на круглый живот Эдны. Дотрагивается кончиками пальцев.

Первый шаг сделала Эдна. Она вошла к нему в комнату и легла рядом. Все произошло мило, вежливо, тихо, без африканских страстей, но очень нежно. Люсьен вроде бы обрадовался своему желанию и способности заняться любовью с женщиной. Он улыбнулся – впервые со встречи на Восточном вокзале, – когда Эдна сообщила ему о беременности.

– Это девочка.

– Как твоя птица?

– Да.

Эдна целует его.

– Надеюсь, у нее будут твои глаза.

– У нее будут глаза моей птицы.

– Какого цвета?

– Не знаю. Она слишком далеко.

Он уходит в свои мысли. Эдна понимает, что он ищет в памяти, но она сейчас похожа на комнату, погрузившуюся в темноту.

Два года назад он спустился на перрон Восточного вокзала и вошел в ее жизнь. Она любит его уже два года и прекрасно понимает, что, не будь войны, такой красавец никогда не оказался бы в ее постели. Но делит ли он с ней ложе, как говаривали в старину? Нет, он вечно отсутствует. Находится в другом месте. Где? Скорее всего, в кафе папаши Луи.

Прошлой зимой Эдна отправилась по адресу, указанному под портретом Люсьена/Симона. Кафе на Церковной площади в Милли. Она не собиралась вступать в разговор о Люсьене с отправительницей письма. Что нет, то нет. Она давно сожгла и портрет, и конверт, просто хотела, чтобы место рассказало ей о Люсьене/Симоне.

В кафе она вошла в 10:00. На улице было холодно. Внутри топилась дровяная печь. Часы с остановившимся маятником и сломанными стрелками показывали пять утра. Она села за столик в углу. Большинство постоянных посетителей наверняка были на работе. У стойки выпивали двое мужчин. Один все время повторял фразу об альбатросе, кажется, из какого-то стихотворения[52].

Официант спросил, что она будет пить. Эдна растерялась и ответила не сразу, потом сказала: «Принесите чего-нибудь горячего, пожалуйста». Сидевшие у стойки мужчины синхронно повернулись на ее голос.

Вдруг появилась большая собака, подошла – не слишком близко – к Эдне, начала принюхиваться, и она испугалась. Вдруг зверюга узнает на ней запах Люсьена/Симона?

– Сколько ей лет? – запаниковав, спросила она.

Официант удивился, но ответил, что точно не знает и что хозяйка в конце войны нашла псину на обочине дороги.

Конец войны. Зверюга не пересекалась с Люсьеном/Симоном. Эдна вздохнула с облегчением, а собака исчезла за стойкой.

Прихрамывающий молодой официант (наверняка был ранен на войне) подал ей обжигающе-горячий овощной бульон.

Эдна пила мелкими глотками, то и дело дуя на вкусный супчик.

«Хозяйка», а не «патрон», так сказал этот парень. Значит, заведение принадлежит Элен Эль.

Около 10:30 вошла женщина с перекинутыми через руку брюками. Она поздоровалась с сидевшими у бара мужчинами и направилась за стойку, официант уступил ей место и исчез за дверью в задней части кафе, скрытой за зеркалом между двумя стеллажами со стаканами и бутылками.

Сердце Эдны забилось быстрее, руки задрожали, к счастью, она сидела.

Так вот она какая, Элен Эль… Громко разговаривает с мужчинами… Плотная и совсем не изящная. Таких везде полно. Таких не замечают. Люсьен сменил одну обычную женщину на другую, тоже обычную.

Дверь подсобки открылась, появились официант, собака и еще одна женщина.

При виде ее у Эдны опять задрожали руки, она яростно ущипнула ладонь, чтобы прийти в себя, но не преуспела. Сердце забилось сильнее, хотя она много чего повидала – гангренозных больных, ампутантов, умирающих – и всегда держалась стойко.

До появления в ее жизни Люсьена/Симона.

После встречи на Восточном вокзале все в ней изменилось: исчезли уверенность, гордость, холодность, властность, спокойствие, целостность и даже вера. После «него» Эдна стала воровкой и порочной обманщицей, слишком чувствительной для мира, в котором жила. Она за несколько секунд переходила от смеха к слезам, воровала в сестринской морфин, чтобы сделать себе укол, забывала, мечтала, краснела, потела, а думать могла только о том, как встретится с ним в постели. Сегодня в кафе папаши Луи, увидев женский силуэт, она познала ревность. Этот спрут умел запускать ядовитые щупальца глубоко внутрь нее и выныривать на поверхность в виде кошмаров, в которых Люсьен/Симон осёдлывал множество женщин, пока не оказывался в объятиях своей вечной возлюбленной.

Незнакомка направилась к женщине за стойкой, взяла у нее брюки, пригладила собранные в пучок волосы. Эдна увидела ее шею, тонкие руки, кожу, идеальный профиль, светлые глаза. Голубой взгляд, похожий на мимолетную ласку, касался вещей, но никогда не проникал вглубь. В точности как взгляд Люсьена.

В этот момент в кафе одновременно вошло много народу – на заводе начался перерыв. В зале запахло табачным дымом. Женщина, которая не была Элен Эль, вышла из кафе.

А Элен Эль ушла в комнатку за баром (собака последовала за ней), оставила там брюки и вернулась, чтобы помочь хромоножке обслуживать клиентов.

В течение следующей четверти часа то один, то другой посетитель спрашивал: «Как дела, Элен?» – и она отвечала: «Хорошо».

Никто не заговорил о Люсьене/Симоне, но за каждым «хорошо» Элен Эдна ощущала отсутствие Люсьена. Оно чувствовалось в том, как мужчины смотрели на Элен, наливавшую им выпивку. Эдна готова была поклясться, что ни один из них не смотрит ТАК на собственную жену. До встречи с Люсьеном/Симоном она никогда не замечала подобных вещей.

Часом позже Эдна села в поезд. На вокзале в Верноне она упала. Не споткнулась, а потеряла сознание. И причиной тому стала ее излишняя впечатлительность.

Пассажиры бросились к ней, среди них оказался врач. Эдна попросила его не беспокоиться, сказала: «Я сама медсестра…» Врач ответил: «Да, вы медсестра. А еще – беременная женщина!»

Значит, Бог простил ее за то, какой она стала.

Ребенок.

Нужно забыть. Выкинуть из памяти день, когда она пила овощной бульон, слушала, как один из посетителей читает стихи, она должна забыть страх перед собакой и женщину со светлыми глазами, смотревшую пустым взглядом на стаканы, в которые наливала спиртное.

Глава 49

Ящик тумбочки приоткрыт. Графин пуст, и я наливаю свежую воду. Элен много пьет. Не знаю, что тому причиной – жара на пляже или тот факт, что когда-то она была хозяйкой бистро. Других наших постояльцев приходится заставлять пить, чтобы у них не случилось обезвоживания. С Элен такого риска нет.

Тонкими, как у девушки, руками Роман снимает резинку с обтрепанных, в рыжих пятнах бумажек, вырванных из старых газет и книг, касается их кончиками пальцев и говорит мне:

– Невероятно.

Я, не глядя на него, отвечаю, что по пути к «Доре» Люсьен прятал во рту острый камешек и выплевывал его всякий раз, когда хотел написать Элен.

Роман протягивает мне пожелтевший обрывок газеты, который время, проведенное в кармане, истерло до прозрачности.

– Что здесь написано?

– «Элен Эль, не вступившая в брак 19 января 1934 г. в Милли».

– Вы знаете шрифт Брайля?

– Нет. Элен сама прочла мне.

– А здесь что?

– «Молиться нужно только о настоящем. Чтобы сказать ему спасибо, когда у него будет твое лицо».

– Очень красиво. Мой дед владел словом. Вообще-то влюбленные всегда мастера изящного слова.

На этот раз я не могу удержаться, поднимаю на него глаза и… погружаюсь в бездонную синь, как ребенок, заполняющий отверстия пластилином.

Не дожидаясь просьбы с его стороны, разворачиваю седьмую страницу польской газеты с черно-белой фотографией березовой рощи, поднимаю ее на просвет и показываю Роману крошечные наколотые дырочки.

– Это письмо. Необычное, бессвязное. Последние слова написаны брайлем. Не знаю, что случилось позже. Поезд, с которого сошел Люсьен на Восточном вокзале, прибыл из Германии.

– Можете прочесть мне?

Я знаю все эти слова наизусть.

«Зачем они стреляют в мертвых? Зачем? Чтобы никто никогда ничего не рассказал? Чтобы молчание продлилось и в мире ином? Когда наступил мой черед получить пулю в голову и холодное дуло коснулось моего виска, снаружи раздались крики. Мужчины начали стрелять в небо, они забыли обо мне, забыли отнять мою жизнь. Она принадлежит тебе. Как ребенок, нет – предшественник нашего ребенка».

– О чем он говорит?

– О Бухенвальде, о казни, о чайке.

– Какой чайке?

– Элен всегда считала, что ее с детства защищает чайка. И что она защищала Люсьена во время депортации.

– Продолжайте читать, прошу вас.

«Что остается от человека, носившего костюм из фланели? Узнаешь ли ты меня?

Мне страшно.

Шевельнуть для начала пальцем. Тихонько. Потом рукой, как будто собрался играть на пианино.

Чтобы в голове раздался шум.

Я пишу, чтобы помнить воспоминание. О дне, когда мы повесили на дверь объявление «Закрыто по случаю отпуска», но никуда не уехали, а провели время в комнате наверху, плотно закрыв ставни. Ты позаботилась о съестном, я принес голубой чемодан и поставил его на пол. Получилось Средиземное море на паркете, до краев заполненное романами, которые я тебе читал. Лучше всего помню два, написанные Ирен Немировски[53]. Иногда ты выглядывала из окна, как из иллюминатора корабля, чтобы завести речь о деревне и скучающих без нас людях. А я отвечал: “У тебя живот соленый, как у морских ежей”».

Я поднимаю глаза и впервые, на несколько секунд, встречаюсь с ним взглядом. Я пересказываю слова Люсьена и все меньше страшусь взгляда Романа.

«Ты ни разу не сказала, что любишь меня, но я люблю тебя за нас обоих.

Любовь моя, когда я поцеловал тебя в первый раз, почувствовал, как моих губ коснулись крылья птицы, понял, что тебе не хочется целовать меня в ответ, но, стоило твоему языку дотронуться до моего, и птица затеяла игру с нашими дыханиями. Мы словно бы отсылали ее друг к другу».

Я не в силах произнести больше ни слова и снова скрепляю бумаги резинкой. Он спрашивает: «Это все?» – «Да», – отвечаю я и убираю сокровище Элен в ящик тумбочки.

– История о чайке… это легенда?

– Легенда Элен. Она говорит, что каждое человеческое существо, живущее на Земле, связано с птицей-защитницей.

Он наклоняется и целует бабушку.

– Почему вы сегодня без халата? – спрашивает он тихим голосом, не глядя на меня.

– Я в отпуске.

– И все-таки приходите сюда?

– Забежала попрощаться с Элен перед отъездом.

– Куда собрались?

– В Швецию.

– В это время года там почти не бывает дня… То есть бал правит ночь.

Он улыбается, потому что путается в словах.

Я смотрю на него и не могу признаться, что только Швеция способна «просветить» меня – даже в декабре.

– Алло…

– Отвезешь меня в аэропорт?

– Когда?

– Сейчас.

– Куда направляешься?

– В Стокгольм.

– К бабке с дедом Жюля?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Сама мне сказала.

– А ты помнишь все, что я говорила?

– Да. Кажется…

– И много я тебе рассказываю?

– Много… В те дни, когда я тебя не раздражаю.

У терминала № 2 аэропорта Сент-Экзюпери Я-уж-и-не-помню-как целует меня в волосы и уходит.

В койке он ничего подобного не делает, а сейчас ведет себя так, словно мы «вместе». Вообще-то я затрудняюсь сказать, кто мы друг другу.

Чемодана у меня нет, только небольшая сумка с вещами на два дня. Мой рейс на Стокгольм уже объявили. Посадка через выход № 2. Терминал 2, выход 2. Жюль родился 22-го. Для меня это добрый знак.

Пока мы ехали из Милли в аэропорт, Я-уж-и-не-помню-как не задал ни одного вопроса.

Он включил радио, покрутил ручку настройки и сказал, что всегда полагается на удачу. На нем был свитер горчичного цвета, совершенно не подходивший по тону к брюкам. Горчичный вообще следует запретить на законодательном уровне.

Я-уж-и-не-помню-как не силен в искусстве сочетаний, зато у него на щеках появляются ямочки, когда он улыбается, как будто хочет извиниться за недостаток вкуса.

Глава 50

Магнус и Ада живут совсем рядом с моей гостиницей, на улице Спергаттан, 27. Я не предупредила их о приезде. Сейчас девять утра, а темно, как ночью. Короткий день будет длиться с 11:00 до 15:00.

Я шагаю очень быстро, потому что ужасно мерзну, несмотря на теплющую куртку Жюля. Если я правильно посчитала, родителям Аннет Магнусу и Аде сейчас около семидесяти. Я знаю, что они совсем не говорят по-французски, и назначила встречу переводчице у дома № 1 по Спергаттан. Мне известно, что ее зовут Кристель, она француженка двадцати шести лет и давно живет в Стокгольме. Час работы Кристель стоит 400 шведских крон, то есть около 50 евро. Владеть двумя языками выгоднее, чем заботиться о старичках и старушках.

Она уже ждет меня.

Стоит, дует на руки. Светлые волосы спрятаны под толстую вязаную шапку бутылочно-зеленого цвета.

Когда я подхожу, она говорит: «Привет, Жюстин!» – узнав меня по фотографиям на Фейсбуке[54]. На них я не толще, не брюнетистее и не блондинистее, не моложе и не старше, чем на самом деле. Мы обмениваемся рукопожатием.

Пока мы идем от дома № 1 до дома № 27, я снова объясняю, что приехала встретиться с бабушкой и дедушкой моего восемнадцатилетнего кузена Жюля, которого считаю родным братом, что мы оба потеряли родителей, что они погибли в аварии, которая, возможно, не была аварией, а еще мне стало известно, что мой дядя Ален, отец Жюля, может не быть его отцом. Мой рассказ как две капли воды похож на любимые романы бабули. Кристель реагирует на него восклицаниями, и из ее рта вырывается пар.

Деревянная дверь дома № 27 покрашена в красный цвет, на ней висит рождественская гирлянда. Интересно, они одни? Дома ли?

У Аннет был младший брат, у Жюля – два кузена. Что, если откроют они?

Я снимаю перчатку с правой руки и стучу – три раза, коротко. Нет ответа… Повторяю попытку.

Может, за три дня до Рождества Магнус и Ада отправились на прогулку по фьордам или куда-нибудь еще? Я не знаю, как выглядит фьорд, и не могла вообразить лица Магнуса и Ады. А вдруг они умерли? Нет, ведь я перехватила открытку и чек от них на прошлой неделе. Впрочем… Умереть можно в одночасье.

Открывает мужчина – Магнус, он в пижаме. Вылитый Жюль, только на пятьдесят лет старше. Те же брови, взгляд, рот, худое лицо, рост. Смотрю на его руки – пальцы длиннее русских сигарет. Сделай он сейчас затяжку, я могла бы хлопнуться в обморок прямо на тротуаре, так велико сходство с моим братом. Даже белоснежно-седые волосы Магнуса такие же густые и непослушные, как у Жюля.

– Здравствуйте, я Жюстин, кузина Жюля по отцу.

Кристель переводит мои слова на шведский.

Глава 51

14 июля 1984 года

Близнецы ждут его в беседке вместе со своими невестами. Арман возвращается с завода пешком. На часах без пяти минут полдень. Смена началась в четыре утра. Летом, после шести, он занимается садом, а спать ложится в 21:00.

Сегодня 14 июля. Работать в праздничный день выгодно, получаешь по двойной ставке. Через десять лет Арман выйдет на пенсию и тогда, возможно, попутешествует вволю. Он ведь даже моря никогда не видел.

В пятидесяти метрах от дома он уже различает голоса Кристиана и Алена, они в саду. Звонко смеются их девушки. Он толкает калитку, петли смазаны и не скрипят. Еще утром скрипели… Кто их смазал?

Он заходит в прохладный дом, моет на кухне руки с хозяйственным мылом, оттирает пальцы и чистит ногти. Смотрит на свое отражение в зеркале. Виски поседели… Его с детства звали Американцем – из-за красивой внешности, – и он долго ненавидел это прозвище: оно наводило на мысль, что его мать связалась с солдатом-янки после Освобождения. Потом Арман привык, перестал обращать внимание. Если коллеги спрашивали: «Как дела, Американец?» – он не обижался. В здешних местах люди не зовут друг друга по именам, придумывают другое гражданское состояние и насмешливые прозвища.

Он проголодался.

Эжени приготовила кускус с морепродуктами, любимое блюдо Алена. Бульон варится на среднем огне. Он приподнимает крышку, вдыхает аромат и закрывает глаза. Нужно продлить удовольствие, оттягивающее встречу с мальчиками. Через несколько минут он их обнимет.

После отъезда сыновей в Лион время тянется невыносимо медленно, а дом кажется слишком большим. Восемнадцать лет два озорника переворачивали здесь все вверх дном, а теперь осталась пустота. В комнатах зажигают свет только для того, чтобы вытереть пыль. Больше всего ему не хватает велосипедных прогулок по утрам в воскресенье, чувства гордости за штурм холмов, потных футболок сыновей, их затылков и улыбок, похожих до невозможности. Двое мальчишек по цене одного, хотя Ален смелее Кристиана. И болтливее.

Он выходит из дома, раздвинув занавес из бусин. Они не виделись с Рождества. Семь месяцев – долгий срок. Сыновья не возвращаются в Милли с тех пор, как начали работать «в музыке». Он идет к ним вдоль огорода и замечает, что в этом году листья помидоров пожелтели раньше срока.

Он замечает ее не сразу. Она стоит спиной к нему. Только золотистые волосы сверкают на солнце, как зеркальца, которыми он слепит птиц в ветвях фруктовых деревьев.

Увидев отца, высоченный – метр восемьдесят восемь! – Кристиан вскакивает, чтобы обнять его. Он закрывает глаза, чтобы насладиться сладким запахом старшего (на 13 минут) сына. Ален хлопает его по спине, называет папой.

Она тоже встает, раздвигает слишком длинную челку, освобождая лоб. У нее светлая, почти белая, кожа, алый рот и ровные белые зубы. Они словно вознамерились вступить в спор с кожей. Он пожимает ей руку, говорит – вот дурак! – что у нее густой акцент. Она не понимает смысла фразы, он не настаивает. Даже поворачивается спиной, чтобы поздороваться с Сандрин.

«Очень рада…»

Он наливает себе портвейна. Лед не кладет. «Терпеть не могу лед!» В голову снова приходят мысли о море. О пенсии. О лице Аннет. Что это с ним? Обычно он о таком не думает. Обычно не думает. Во всяком случае, вот так:

«Что нового? В магазине дела идут отлично. Близнецы занялись импортом-экспортом. В моде тридцатиминутные синглы. Английская музыка попадает в десятку. Она лучшая. Ален между двумя клиентами сочиняет, Кристиан ведет бухгалтерию. Аннет покинула Швецию, чтобы жить во Франции и реставрировать витражи».

– Что-что?

– Да ты знаешь, это разноцветные окна с изображением Иисуса в церквях…

– Ах да, витражи…

«Им нужна хорошенькая девушка, чтобы продавать пластинки и привлекать клиентов, так что Сандрин очень кстати к ним присоединилась. По субботам и воскресеньям Аннет тоже будет участвовать».

– И еще, папа, у нас большая новость. Мы женимся. Брат сделал предложение Сандрин, я – Аннет, то есть я был первым, потому что не хотел, чтобы ее у меня украли, понимаешь? Свадьбу сыграем в один день – сэкономите на праздничных нарядах, – в Милли, конечно, не в Лионе! Мама, ты приготовишь нам кускус с морепродуктами. Народу будет немного, только родители Аннет и мать Сандрин. Никакой суеты.

– Вы надолго задержитесь?

– Недели на две…

– Твоя мама делает потрясающий кускус…

– Я скучаю по твоим вкусностям…

– А в Швеции какие национальные блюда? Что там чаще всего готовят на второе?

– Летом – креветки. Всю остальную часть года – селедку и семгу…

– Семга морская рыба или пресноводная?

– Кажется, она водится и в морях, и в реках. Семга перебирается из моря в реку…

Арману кажется, что, если бы Аннет говорила по-шведски, он бы обязательно все понял.

У него было мало подружек. До Эжени он недолго встречался с одной девушкой, не сильно хорошенькой, но с прекрасной улыбкой, а потом познакомился с Эжени и очень скоро сделал предложение, попросил у отца ее руки. Период ухаживаний был стремительным – Арман словно бы хотел избавиться от тяжкой ноши. Могло показаться, что женщина должна была сказать ему «да», подарив спокойствие душе и возможность сидеть в любом месте на любой лавочке и дышать воздухом, пусть даже он никогда не имел подобной привычки. Его страстью был велосипед. Женитьбу он считал переходом в настоящую, взрослую, жизнь, расставанием с детством.

Дома у него был брат. В школе – только мальчишки. На работе – одни мужчины. А Эжени всегда была женщиной и никогда – девушкой.

Ночь прошла беспокойно, он почти не спал, хотя накануне лег раньше обычного, чтобы за ужином снова не сидеть рядом с ней.

Утром ее аромат заполнил весь дом. Стены пропитались ее запахом, впитали его. Он мог поспорить, что пахли не духи. Что это был ее природный запах.

Что с ним происходит? Он припомнил прежних невест Алена. С одной сын встречался год, она иногда ночевала в доме. Некая Изабель. Потом Ален ушел к другой. Кажется, к Катрин. Потом была Жюльетт. Нет, с этой встречался Кристиан. Девушки проводили в доме субботу с воскресеньем или вечер, все слишком сильно душились, одна носила черные колготки, и Арман находил это вульгарным. В отличие от Эжени он никогда не общался с подружками сыновей. По большому счету ему вообще не было дела до девушек. Он любил Эжени, хоть и не любил по-настоящему.

В конце каждого года она имела возможность встретиться с женами его коллег на обеде, который устраивал заводской комитет. Все пялились на ее мужа, который мысленно посмеивался над ревностью жены и только плечами пожимал в ответ на ее негодование.

Он никогда так не радовался, уходя из дома. Нет, радость ни при чем, дело в облегчении. Он почти бежит, хотя на часах всего три. Еще слишком рано, ну и ладно. Все, кроме «нее», утратило значение. Важна только невеста сына. Девушка из Швеции. Этим утром в нем как будто угнездилась опухоль. Он шагает по улице и знает, что теперь все изменится. Уже изменилось. Надо же, он никогда не замечал кирпичной стены перед заводом.

На работе он видит не узоры на тканях, а ее лицо и улыбку, слышит голос и спрашивает себя, зачем Ален тратит часы на сочинительство, когда может слушать волшебный голос невесты. Каждый слог ее речи похож на оперную арию. Впрочем, что он знает об опере… За всю жизнь он слышал всего одну, «Мадам Баттерфляй».

Накануне вечером, целуя сыновей, он мельком видел ее затылок. Она положила книгу на стол в маленькой гостиной и читала, склонив голову, а левой рукой машинально поглаживала правую. Он впал в прострацию. Смотрел и не мог насмотреться на ее волосы, стянутые в хвостик нарядной розовой резинкой, и руку, что двигалась от запястья к плечу и обратно. Теперь, следя за работой ткацких станков, совершающих почти непрерывное движение вверх и вниз, он видит только ее тонкие пальцы, руку с белой, как мел, кожей и ведет мысленный разговор с самим собой.

Что со мной происходит? Что такое? Я окончательно рехнулся. Молодость опьянила меня, вскружила голову, потрясла. Какой глупый пафос, старина! Приди в себя, опомнись!

И тем не менее в полдень он домой не вернулся. У него больше нет дома. Дом, огород, буфет, изгородь тоже ему не принадлежат.

Старший мастер спросил: «Все в порядке, Арман? Уже час, пора домой, старина…» Он прав, я старик. Мне тысяча лет. В следующем месяце стукнет пятьдесят, но как они прошли? Что я с ними сделал?

В конце концов он возвращается домой и узнает от Эжени, что «мальчики с девочками ушли на весь день». В ответ он только что не хватает жену на руки, чтобы закружить, как на балу, где они никогда не были, потому что она забеременела почти сразу после свадьбы и ему пришлось закатать рукава.

Зато сыновья развлекались вовсю. Кутили. Меняли подружек каждую неделю. Арман всегда смотрел на них, как на репродукцию красивого пейзажа в журнале, прежде чем перевернуть страницу.

– Почему ты так задержался? – спрашивает Эжени. – Сейчас разогрею остатки кускуса. Ты со вчерашнего дня сам не свой.

Поев, он зашел в комнату Алена и убедился, что Эжени уже навела тут порядок: кровать застелена, линолеум блестит. Постеры Алена все еще прикноплены к стенам. Telephone, ACDC и Trust. Копилка в виде сейфа и глобус скучают на столе бывшего студента рядом с фотографиями самого Алена и его брата-близнеца.

Арман, в отличие от всего остального мира, никогда не путал сыновей. Все дело во взгляде. У одного – дерзкий, у другого – сдержанный, и так с самого детства. Мало одинаково сморкаться и улыбаться, дело решает взгляд.

Маленький чемодан Аннет стоит в углу. Между шкафом и тумбочкой. Он розовый. Арман никогда такого не видел. Да уж, шведы ничего не делают, как другие люди. Производят на свет сказочно красивых девочек, нарядные аксессуары для волос и розовые чемоданы. Он расстегивает молнию. Со вчерашнего дня он стал незнакомцем, новым человеком, кем-то, кого сам не знает. Тем, кто тайком обыскивает чужой багаж. Тем, кто ищет аромат.

Светлая одежда сложена очень аккуратно. Не одежда – легкие нежные штучки. Они совсем не похожи на платья Эжени в ее гардеробе.

Арман захлопывает крышку резким движением, почти грубо, как будто отвешивает затрещину. Через тринадцать дней они вернутся в Лион. Он увидит ее снова только на Рождество. Зная характер Алена, можно надеяться, что к тому времени он поменяет ее на другую. И та не будет действовать на него, как нынешняя. И все войдет в норму.

В следующие тринадцать дней Арман работал сверхурочно, возвращался домой после полудня и сразу ложился, окончательно вымотанный. Не спускался к ужину, ссылаясь на головную боль.

На седьмой день Эжени вызывает врача, не сказав ему ни слова, и Арман нехотя дает себя осмотреть. Доктор констатирует легкую депрессию и что-то вроде переутомления. Арман отказывается от больничного. Он не может сидеть дома, они и так все время сталкиваются – то на лестнице, то в саду, то перед домом. Позавчера она одолжила у него велосипед, решив покататься. Он нарочно оставил велик мокнуть два дня под дождем, пока недовольная Эжени не завезла его в сарай.

Она каждый день надевает что-то новенькое, и Арман запоминает образ, хоть и не смеет открыто ее рассматривать. Ему хватает одного взгляда. Напрасно он пытается отвлечься, она занимает все пространство его сознания. Он не знал за собой дара мгновенного восприятия таких мелочей, как по́ра на коже лица. Память совершает одну-единственную «операцию» – впечатывает навечно все, что связано с Аннет.

Глупо надеяться, что к Рождеству Ален поменяет ее на другую. Она незаменима.

* * *

Пустота. Все пространство между концом лета и днем Рождества 1984 года заполнила пустота. Отсутствие.

Во второй половине дня Эжени поручила ему заворачивать подарки, чтобы отвлечь от хмурого настроения. Подарки для близнецов, Сандрин и для «нее».

Он начал с близнецов. Завернуть пришлось два свитера ручной вязки, которые мальчики никогда не наденут, и два цилиндра – для свадебного мероприятия. Да-да, именно так, ведь дата назначена – февраль будущего года.

И Ален никем «ее» не заменил.

На бумаге, в которую он пакует подарки близнецов, нарисованы ветви падуба. Шипов на концах листьев не видно. И все же они покалывают ему пальцы. Ему кажется, что в мире не осталось ничего мягкого, без шероховатостей и даже воздух пахнет злом. Он не знает, почему это случилось с ним.

Влюбиться в подружку сына – гнусно. Он пока не помышляет о самоубийстве. В его семье не сводят счеты с жизнью, а прячутся в прошлом или включают телевизор. Он вспоминает детство, юность, молодые годы с Эжени, марш-броски на велосипедах с мальчишками, когда девчонки их еще не волновали. Они по полдня накачивали шины. Чистили цепи. Смазывали педали, проверяли тормоза и полировали рамы мягкой тряпочкой, сделанной из рукава старого свитера.

Дома после работы Арман возвращается в прошлое или устраивается перед экраном. Таким способом он намеренно разрушает себя, снова и снова кидаясь в пропасть.

Дети приезжают завтра. Раньше это была его любимая фраза. Сегодня она стала худшим наказанием.

Раньше он кидался к телефону, чтобы ответить после первого же звонка и услышать, как один из сыновей произносит слово «папа». Теперь он укрывается в дальнем углу и сидит там, пока Эжени не повесит трубку.

На Рождество завод закрывается. Он не сможет сбежать в три утра и отсутствовать неизвестно где целый день. Придется встречаться с ней на лестнице, в кухне, гостиной и прихожей. Если повезет, они через день уедут – магазином нужно заниматься, тем более что в праздники люди покупают много «музыки».

Теперь очередь подарков для невест. Камеи в подвесках. Он раскладывает их по маленьким коробочкам, потом заворачивает в красивую бумагу. Ему кажется, что камея – слишком старомодное украшение для девушки, но он ничего не скажет Эжени, в доме и без того хватает суеты. Хотя в нем царит тишина.

В вечер сочельника он прячется за ставнями окна в своей комнате и видит, как Аннет выходит из машины Алена. В зимнем наряде она еще красивее.

Эжени открывает дверь в ночной рубашке. Они приехали из Лиона около полуночи и сразу ложатся спать. Праздновать семья будет в полдень. Он слышит их шаги и голоса на лестнице. Двери комнат закрываются. Все затихает. Эжени ложится рядом с Арманом, который притворяется спящим, и прижимает ледяные ступни к его полосатой пижаме.

Аннет появляется в кухне в одиннадцать утра. Одна. Он тоже один, Эжени ушла за поленом и тостовым хлебом, близнецы и Сандрин еще спят.

– Здравствуйте, Арман!

Он занят устрицами: открывает раковины привычным движением, сливает морскую воду и выкладывает на блюдо. Через час они снова наберут сок и будут изумительно вкусными. В этом главный секрет.

– Здлавствуйте, Аннет.

Она поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать его. Нож он держит в правой руке. Вдыхает аромат ее лба, потом макушки. Закрывает глаза, чтобы не потерять равновесие.

– Как вы жили все это время? – спрашивает Аннет и наливает себе кружку горячего молока, которое Эжени оставила на плите.

Ее шведский акцент щелкает, как кнут. Он не в силах ответить. Смотрит, как она, прикусив губу, снимает пенку деревянной ложкой, и вдруг вскидывает голову и одаривает его одной из своих очаровательных улыбок.

– Забавно, Арман, вы вместо «р» произносите «л».

– Да.

– С вами все в порядке? Вы ужасно бледный.

– Не люблю возиться с устлицами… Их глотаешь, а они как будто живые.

– Уф… Бросьте это дело, раз так.

Она пробует молоко, дует в кружку, делает глоток.

– Никогда не делайте того, что вам не хочется, Арман.

Она поставила кружку и смотрит ему в глаза.

Он выдерживает ее взгляд.

– Вы с Эжени давно женаты?

– Даже не помню.

Аннет смеется:

– Как же так? Вы всегда летаете в небесах, как Кристиан!

– Я витаю в облаках…

Он выходит, почувствовав, что вот-вот задохнется, и сталкивается с Эжени.

– Закончил с устрицами?

– Не совсем.

Они проходят в гостиную.

В этом году Эжени купила мигающую гирлянду, она сразу гасит свет, чтобы все оценили прелесть лампочек.

Они пьют аперитив в полумраке. Шампанское налили в их свадебные бокалы. Арман грызет соленый арахис. Ален рассказывает о взлетевших цифрах продаж. «Гениальная была идея – посадить Сандрин за кассу!» Теперь у него есть время, чтобы заняться собственной музыкой. Он хвастается, что отослал свои записи в одну парижскую студию и надеется…

Арман видит только лицо Аннет, оно то появляется, то исчезает, стоит гирлянде мигнуть. Дурацкие лампочки!

Все садятся за стол.

Арман зажигает большой свет, не обращая внимания на ворчание Эжени. Аннет поднимается по лестнице и возвращается с кучей свечей, расставляет их и зажигает, чиркая спичками, после чего выключает свет.

– Чудесно, любимая, – ласкающим тоном произносит Ален.

Получилось и правда чудесно. Арман открывает для себя совсем другую комнату – впервые за двадцать лет. Она изменилась – как и его жизнь – в одночасье.

Аннет не ест ни устриц, ни фуа-гра, зато мальчики уплетают за обе щеки, Арман в третий раз доливает себе вина. Эжени бросает на него непонимающий взгляд, и он наливает еще. Молодежь обсуждает свадьбу, назначенную на февраль.

Наступил час раздачи подарков.

Сандрин протягивает Эжени золотистый пакет:

– От нас с Аннет.

Эжени не без труда развязывает ленточку, издает странные звуки при виде шарфа от Hermès. Она понятия не имеет, как это носят, и смотрит на шелковую штучку, как на новорожденного, и, вместо того чтобы накинуть его на плечи, бережно убирает в коробку. Потом Аннет поворачивается к Арману и произносит на одном дыхании:

– А это от меня.

– Спасибо.

Он краснеет, как девчонка. Аннет подарила ему коробку с фильмами Дэвида Лина[55]. «Короткая встреча», «Большие надежды», «Лето», «Доктор Живаго», «Дочь Райана», «Лоуренс Аравийский», «Страстная дружба», «Этот счастливый народ».

Арман целует Аннет в щеку, и его пробирает дрожь, так бывает, когда заболеваешь гриппом.

Близнецы гуляют по дому в цилиндрах, Ален изображает Жан-Поля Бельмондо в «Великолепном»[56]. Сандрин и Аннет хохочут, нацепив камеи. Аннет не знает, кто такой Бельмондо.

26-го утром она уезжает. Одна. Возвращается в Швецию, чтобы отпраздновать Новый год с семьей. Она не хочет, чтобы Ален расставался с родителями, и едет в аэропорт одна. На такси. Они целуются перед домом.

Арман наблюдает за ней, как вор – каковым он, по сути дела, стал, – и думает, что никогда больше ее не увидит. Он в этом уверен. Она не вернется во Францию. У Франции нет монополии на младенца Иисуса. Она промелькнула на их горизонте, как комета. Она никогда не выйдет замуж за Алена. Будет выдувать свои витражи в другой стране. Витражи есть везде. Она кого-нибудь встретит, в этом не может быть никаких сомнений. По глазам видно. Сандрин иначе смотрит на Кристиана.

Нет, она не вернется. Никогда.

2 января нового года, в четыре утра, он пойдет на смену на свой завод и со временем забудет.

Глава 52

Патрик и Жо приехали за мной в аэропорт Сент-Экзюпери. Странно, но я была почти разочарована, не увидев Я-уже-и-не-помню-как в клетчатой куртке смазанных тонов.

Я не могу ничего им рассказать. Все, что сказал Магнус, останется тайной. Он говорил, Кристель переводила, а я как будто слышала слова Аннет. Те, что она, вернувшись в Швецию, как-то раз вечером доверила ему, взяв с него слово молчать.

Старики внушили мне две непреложные истины, которые повторяют из года в год все наши постояльцы.

«Жизнь быстротечна, так что пользуйся каждым днем…»

«Никогда не делись секретом. Ни с братом, ни с ребенком, ни с отцом, ни с лучшей подругой, ни с незнакомцем. Никогда…»

Я дарю им два пакета «Дайма»[57] и придумываю невероятную отмазку: бабушки и дедушки Жюля не оказалось дома. Соседи по площадке – к счастью, они говорили по-французски – сообщили, что Магнус и Ада два года назад переехали в Канаду.

«Ну и слава богу! – говорит Жо. – Ты и так слишком глубоко внедрилась в эту историю».

Мои родители погибли в автомобильной аварии, случилось ужасное несчастье, но оно уже случилось, а когда тебе двадцать один год, ты думаешь о будущем, и только о нем.

Патрик слушает и кивает, как игрушечная собачка над задним сиденьем машины. Больше всего в этой паре мне нравится их любовь.

Мне стыдно, что я соврала, но что было делать? Я не могу предать Аннет. Не уверена, что она «покоится с миром», так зачем донимать ее лишний раз?

Веки у меня отяжелели, ужасно хочется спать. Вспоминаю улицы Стокгольма, замерзшие каналы, рождественские украшения в витринах, мужчин, пьющих пиво, снег. Аромат булларов[58], смоченных в чае, в доме Магнуса и Ады. Их прекрасные лица, их слезы, их мольбы уговорить Жюля написать им, увидеться, простить. Кристель в бутылочно-зеленой шапочке переводит и повторяет: «Вы – наша единственная надежда на примирение с Жюлем!»

– Жюжю, Жюжю, просыпайся!

Я спала и видела сон. Жюль женился. Я несла шлейф невесты, не видя ее лица, потом она повернулась и оказалась Джанет Гейнор.

Мы приехали. Патрик поставил машину у дома дедули с бабулей. На часах было всего 17:30, но уже стемнело. Свет горел на кухне и в комнате Жюля. Завтра нужно будет купить всем подарки – до Рождества осталось два дня.

Не хочу идти в дом одна и сонным голосом предлагаю Жо и Патрику выпить по стаканчику. Они, увы, не могут, потому что у Жо через час начинается дежурство.

– Мне надо тебе что-то сказать, Жюстин…

Вид у Жо ужасно серьезный. У Патрика тоже. Они всегда выступают хором.

– В чем дело?

– Элен Эль прошлой ночью была доставлена в отделение неотложной помощи.

Глава 53

30 марта 1947 года, в час ночи, Эдна родила девочку. Ребенок шел спинкой, поэтому роды продлились семьдесят два часа. Симон/Люсьен все время держал ее за руку, она кусалась, ругалась, орала, рыдала, умоляла убить ее, а услышав первый крик младенца, лишилась чувств. Силы закончились.

Открыв глаза, она увидела Симона/Люсьена с дочкой на руках у своей кровати. Он смотрел на лицо крошки и как будто искал след, отпечаток, что-то знакомое. Люсьен не улыбался дочери, он вопрошал взглядом.

– Как ты хочешь ее назвать, Симон? – спросила Эдна.

Он ответил мгновенно, не раздумывая:

– Роза.

– Почему?

– Это мой любимый запах. Я помню. Самый любимый.

Девять месяцев спустя они переехали в Аберврак[59], на улицу Дорога Ангелов. Море там бешеное и по много раз в день сметает все со своего пути, солнце и дождь то и дело сменяют друг друга, в умах происходит смятение, и люди бегут прятаться в укрытие.

Именно этого Эдна и хотела. Укрытия. Чтобы никаких знакомых лиц. Или человека, который, как и она, получил письмо с карандашным портретом Люсьена Перрена.

Симон/Люсьен получил работу на консервном заводе, Эдна стала школьной медсестрой, сознательно отдалившись от всех медицинских учреждений. Из-за портрета.

К дочери Эдна питает то же безумное чувство, что и к мужу, понимая, что украла ребенка у другой женщины. Если приходится вставать ночью, чтобы укачать девочку, она обвиняет себя, думает, что малышка зовет свою настоящую мать. Иногда Роза продолжает плакать даже на руках у Эдны, нежные слова и ласки не действуют, и женщине хочется выбросить ее в окно, бросить под поезд или запечатать в конверт и надписать адрес: Милли, Церковная площадь, Кафе папаши Луи.

Раньше Эдне жилось лучше. Она любила двух человек: Симона и призрак Люсьена, а после рождения Розы ей все время кажется, что Элен приближается к ним семимильными шагами.

Она хотела бы уехать еще дальше. Может быть, за границу. Пока они во Франции, им грозит опасность. Ей в голову все чаще приходит мысль об Америке. Там все возможно. Там живут нелегалы, чужаки, узурпаторы – такие, как она. Возможно, мужчина, которого она любит, излечится, выучив новый язык. Сейчас он постепенно, но неуклонно погружается в безмолвную депрессию. Часами ищет прошлое в пустой голове. Читает и перечитывает романы, которые, как ему кажется, когда-то уже читал. До ранения. Читает и вопрошает стены: где и когда? – а в ответ тишина, даже эхо покинуло его. Он идет спать, неся «дырявую» голову, как тяжелую ношу. Развеселить его, заставить смеяться способна только Роза. Он смеется по-настоящему, громко, от всей души, где еще хранится крохотный запас радости.

Иногда Эдна спрашивает себя, может ли влюбленный мужчина в точности воспроизвести свою единственную с другой женщиной. Ей кажется, что подрастающая Роза время от времени становится похожа на Элен. Это безумие внедрилось в ее кровь, как новый резус-фактор. Со дня рождения дочери она сторицей платит за свою ложь. Ее душа не знает покоя. В ночных кошмарах она видит Элен за стойкой, вспоминает ее рассеянный взгляд. Проснувшись, Эдна не знает. Не хочет знать. Не хочет помнить. Она открывает окна, и ветер с моря уносит тяжкие мысли, цепляющиеся за шторы в спальне, где они с Симоном больше не занимаются любовью.

Глава 54

Элен в коме. Ее рот и нос скрыты за сложным переплетением трубок, подсоединенных к аппарату искусственного дыхания. В вены на левой руке и ладони воткнуты иглы капельниц, закачивающих в кровь препараты. В это мгновение я жалею, что не выучилась на врача и не могу спасти ей жизнь.

Роза гладит ее по руке. Рядом стоит незнакомая мне женщина, она без халата, значит, не работает в «Гортензиях». Роман сидит у противоположной стены, и взгляд у него потерянный. Когда я постучала в дверь, именно он ответил: «Войдите…»

Роза произносит мое имя: «Жюстин…»

Незнакомка улыбается. Роман подходит и целует меня. Впервые. У него холодные щеки. Можно подумать, с улицы пришел он, а не я.

– Я рада, что вы здесь! А мне сказали, вы в отпуске…

Роман вмешивается, и я не успеваю ответить.

– Жюстин, это моя жена Клотильда. Это Жюстин, Кло, та самая молодая женщина, о которой я часто тебе рассказываю. Она заботится об Элен в доме престарелых.

Клотильда опять улыбается. Я вежливо здороваюсь, хотя хочу заорать: «Как можно жить с таким безобразным именем?!» Она – само совершенство, как я и думала. Вроде рекламного постера Грейс Келли.

Я подхожу к Элен и не узнаю ее. Не будь в палате Розы и Романа, я бы решила, что ошиблась дверью. Ничего не поделаешь – Элен старая. Такая же, как все. Жизнь выпустила ее из своих объятий.

Я наклоняюсь, нюхаю ее волосы. На пляже впервые ночь. Никого нет. Ни женщины, ни ребенка, ни мужчины, ни полотенца. Совсем не холодно, а воздух и вовсе теплый. Море спокойное. Элен не ждет Люсьена с малышкой, глядя на горизонт или читая любовный роман. Она уснула. На небе висит полная луна.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Роман, Роза и Клотильда ушли. Как и все обитатели пляжа Элен. Мы обе выпали из времен года.

Я впервые в жизни чувствую себя совершенно одинокой в мире. Мне бы хотелось умереть вместо нее. Уйти, чтобы первой увидеть Люсьена.

Достаю из кармана синюю тетрадь. Можно прочесть Элен последние главы. Или начать с первых.

– Сколько тебе лет, папочка?

Роза задает вопрос, пытаясь открутить ему нос, и весело смеется. Она легкая, как перышко. Люсьен крепко обнимает дочь. Дождь только что закончился, и дорога к дому превратилась в огромную лужу.

– Не знаю, милая.

Она кладет головку ему на плечо и дышит в шею. Он поднимает голову, чтобы проследить за полетом птиц. Чайки ждут возвращения рыбаков.

Ветер раздувает волосы Люсьена и Розы. Люсьена с дырявой головой. Тучи похожи на чудищ.

– Тебе грустно, папа?

Люсьен трет глаза и заставляет себя улыбнуться.

– Нет, у меня глаза сами собой закрываются.

Он сажает девочку на плечи. Она раскидывает ручки, изображая самолет, и он несется бегом до двери дома.

Хорошо бежать с дочкой на плечах, вдыхать ветер, запах земли и водяной пыли, чувствовать, как дождь иголками колет лицо.

Они не смогли уехать в Америку – французские власти отказали им. Амнезия – не причина для предоставления льгот, а Люсьен/Симон слишком недавно существует как личность, чтобы получить паспорт.

Смех Розы освобождает его душу. Он изображает гул мотора – они вот-вот взлетят.

Толкнув дверь, он инстинктивно отшатывается. Все матрасы перевернуты и вспороты, шкафы пусты. Кастрюли и тарелки перевернуты, по полу кухни рассыпаны мука и сахар.

Роза слишком мала и не поймет, что стряслось, но повторяет за матерью:

– Какой беспорядок…

Поведение Эдны день ото дня становится все более странным. Она часами плачет, иногда исчезает на несколько дней, но учинить такой разгром? Нет, это уж слишком… Она даже плинтусы оторвала от стен.

Час спустя два жандарма находят следы ног и сообщают ему, что в округе в последнее время обнесли много домов. Люсьену не по себе. Он и сам не знает, почему ему так неприятно присутствие в доме этих людей в форме.

После их ухода Роза помогает отцу с уборкой, собирает старые газеты для печки и кладет их на поленья: ей запрещено самой открывать дверцу. Люсьен собирает белье, консервы, бутылки, протирает и подметает. Ему нравится борьба с пылью, он бы очень хотел навести порядок и в своей голове.

Роза поднимается в свою комнату, чтобы поиграть в куклы.

Люсьен открывает дверцу, закладывает несколько полешек, комкает газетную бумагу и уже собирается поднести спичку, чтобы разжечь огонь, как вдруг видит фотографию. Березовая роща… Он разглаживает листок. Он узнает этот снимок – тот был у него в руке, когда он сошел с поезда на вокзале.

Все возвращается к нему в мгновение ока. Диспансер, рука Эдны, листки в картонной коробке, пальцы сводит судорогой – он слишком долго сжимал их в кулаке, процедурная, перевязки, невыносимая вонь, кома…

Он забыл об этих бумагах. Где они лежали? Почему нашлись в Бретани, в его доме в день ограбления?

Кто-то стучит в дверь.

Он замечает, что все принадлежащие ему бумаги, которые он держал в руке на Восточном вокзале, лежат поверх поленницы. Все вместе. Их кто-то собрал и сложил, чтобы сжечь. Он рассматривает их, принюхивается и понимает, что это иностранные газеты.

Стук раздается снова – кто-то решил войти во что бы то ни стало.

Люсьен открывает. Жандармы привели молодого человека, заросшего щетиной, в дурацкой кепчонке.

– Мы задержали вора.

Люсьен не слышит. Не понимает. Он протягивает воришке вырезку из газеты и спрашивает:

– Где вы это нашли?

Один из офицеров отвечает:

– У вокзала. Собирался смыться.

– Я не к вам обращался, – сухо бросает Люсьен, – а к нему.

Парень совсем растерялся и не понимает, чего от него хочет этот странный человек со шрамом через все лицо и пронизывающим взглядом.

– Где вы нашли вырезки? – не отстает он.

– Я не виноват, мсье, это не я.

Второй жандарм достает из кармана золотую цепочку, и Люсьен сразу узнает украшение. Крестильный медальон Эдны. Кулон – Дева Мария – раскачивается в пальцах офицера.

– Узнаете, мсье? Мы нашли его у этого субъекта.

– Я не крал! Это подарок моей матери!

Люсьен пристально смотрит на вора, тот смущенно сопит, переминается с ноги на ногу.

– Эта вещь мне не принадлежит…

Ответ потрясает вора больше, чем обоих бригадиров, они пытаются настаивать, но Люсьен непреклонен: он никогда не видел цепочку. Она не его. И не его подруги.

– Пойдем, Жюстин?

Дедуля сам отвез меня в отделение неотложной помощи. Я слишком сильно паниковала, чтобы сесть за руль. Все время кричала: «Ну почему ее сердце отказывает в тот самый момент, когда я собралась уехать на два дня?! Всего на два!» Вообще-то мне отлично известно, что наши постояльцы часто заболевают, когда отлучается кто-то из близких.

Неужели Элен впала в кому из-за меня? Бог наказал меня за то, что отправилась в Швецию, чтобы покопаться в прошлом Аннет, за то, что вынудила Магнуса признаться?

Жюль спросил, хорошо ли я провела время в Лионе, и я ответила: «Да, даже слишком!» Знай он правду, скорее всего, убил бы меня.

Дедуля стоит у меня за спиной. Кепку он снял, и мне вдруг приходит в голову мысль, что я тысячу лет не видела его нигде, кроме нашего дома и сада. Он выглядит смущенным и каким-то неловким.

Мы молчим. Тишину нарушает гудение аппаратов.

– Как мадам Эль? – спрашивает он.

– Она в коме.

Он молча смотрит на Элен.

– Ты знаешь ее, дедуля?

– Кого?

– Элен.

– Может быть, в лицо. Я был маленьким, когда они делжали бистло.

Дедуля впервые произносит одиннадцать слов подряд, отвечая на мой вопрос.

Я открываю синюю тетрадь и продолжаю чтение, как если бы его здесь не было. Да и был ли? Ну, разве что физически.

Несколько часов спустя Люсьен находит молодого воришку у стойки бистро недалеко от порта. Он выглядит задумчивым, а когда поднимает голову и видит Люсьена, решает, что тот вознамерился проучить его, и инстинктивно загораживает голову руками.

– Я ничего не сделал, мсье.

– Где вы нашли вырезки из газет? – спрашивает Люсьен.

Парень переминается с ноги на ногу. «Какого хрена мужик интересуется бумажками, когда его ограбили?»

Люсьен смотрит на него, не отводя взгляда. Он не отстанет, пока не узнает.

Ярко-синие глаза придают ему безумный вид, они напоминают лампочки, какими на сельских ярмарках подсвечивают арены.

– За плинтусом… На вашей кухне… Я думал, это банкноты, но обломался.

Люсьен выдерживает паузу.

– Как вас зовут?

«Он и правда странный тип…»

– Шарль, мсье.

Люсьен не отводит взгляда.

Мальчишка вынимает из кармана цепочку Эдны и протягивает Люсьену, не скрывая сожаления.

– Оставьте ее себе, Шарль, подарите невесте.

– Да у меня ничего нет, мсье, тем более невесты, – отвечает тот, но цепочку прячет.

– Может, когда-нибудь.

Эдна с трудом сдерживает крик, когда входит в дом, вернувшись с работы. Симон совершенно переменился. Он… выпрямился и как будто повзрослел. И выглядит еще красивее, чем утром, когда они прощались.

– Я нашел слова, – говорит Люсьен, глядя ей в глаза.

– Слова?

Эдна удивляется собственному бесцветному голосу.

– Слова, которые я написал на тех газетах. Зачем ты их спрятала? Зачем?

Эдна опускается на стул и говорит, не ему – себе:

– Не знаю. Не помню.

Он протягивает ей страницы, которые она не сожгла. Должна была, но не сожгла.

– Ты знаешь Брайль?

– Да, – отвечает Эдна. – Это шрифт слепых.

– Не знаю почему, но я тоже его знаю и думаю, что писал кому-то.

– Кому-то?

– Женщине с птицей во рту. А еще есть кафе с вывеской «Закрыто по случаю отпусков».

– Можешь мне…

Эдна запинается на следующем слове, ее сердце вот-вот выскочит из груди. «Ты должна взять себя в руки!»

– Можешь прочесть мне эти фразы? – наконец произносит она на одном дыхании.

Люсьен бережно разворачивает листки. Закрывает глаза, прикасается к ним кончиками пальцев и начинает читать вслух:

– «Любовь моя, когда я поцеловал тебя в первый раз, мне показалось, что моих губ коснулись крылья птицы. Сначала я подумал, что ты прячешь ее во рту, что ты не хотела этого поцелуя, но почувствовал твой язык, а птица взялась играть с нашими дыханиями, и мы отсылали ее друг другу, как отсылают волан игроки в бадминтон».

Эдна не слушает. Он любил ее. Был влюблен. Что делать? Продолжать? Отвезти его туда? Остаться здесь с малышкой? Без него? Дождаться завтрашнего утра и сказать ему правду: «В 1946-м я получила письмо, «кто-то» тебя искал…»?

Разлучить его с дочерью? Вернуться в Милли? Поговорить с Элен? Выяснить, что с ней стало? Жива она или умерла? Вышла второй раз замуж по большой любви, родила детей? Что делать, что делать, что делать? Убить ее и сбежать, чтобы начать новую жизнь?

Разве мужчину крадут, как денежную купюру? А в тюрьму могут посадить, если украла жизнь мужчины у другой женщины?

Покончить с собой. Она напишет прощальное письмо и адресует его Элен Эль на адрес: Милли, Церковная площадь, Кафе папаши Луи.

А какой адрес у моей жизни? Я вообще живу? Нет. Я оставлю ее стариться в неведении. Все равно уже слишком поздно.

Голос Люсьена возвращает Эдну к действительности. Он третий раз задает один и тот же вопрос, присев на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с ней.

– Ты знаешь обо мне что-то такое, чего не знаю я сам?

– Нет.

В комнату входит медсестра.

Дедуля не шевельнулся. Я по лицу вижу, что он хотел бы услышать продолжение. Он сжимает мое плечо, и это неловкое проявление чувств причиняет мне боль – в прямом и переносном смысле.

Медсестра вешает на капельницу новый пакет с лекарством. Она улыбается нам, бросает взгляд на открытую синюю тетрадь у меня на коленях:

– Хорошо, что вы ей читаете, она все слышит.

Она выходит.

Дедуля устраивается на стоящем в углу стуле, складывает руки на груди и словно бы задумывается о чем-то своем. Я смотрю на него и спрашиваю себя: «Почему люди влюбляются?» – хотя уж мне-то, дни напролет слушающей истории, полагается знать, что любовь не поддается никаким объяснениям.

– Продолжай читать, – говорит он.

Июнь 1951-го. По пути с вокзала в Милли до кафе папаши Луи Эдна не встретила ни одного человека. Улицы деревни выжжены жестоким солнцем. Затихли деревья, тротуары и стены. Ставни фасадных окон закрыты. Солнце слепит глаза, отражаясь от тротуаров. Эдна пересекает Церковную площадь, глядя на собственную тень, и почти удивляется, что сделана из плоти и костей. Терраса пуста. Как и зал кафе. 15:00. С последнего раза ничего не изменилось. Главная дверь и окна открыты настежь. Никого. Похоже, все живые души устроили себе сиесту. Только строчит швейная машинка да мурлычет кот. «Она» там, в своем закутке, колдует над куском ткани. Эдна останавливается на пороге. Остается сделать четыре шага вперед, чтобы поговорить с «ней», или четыре назад, чтобы молча вернуться на вокзал и уехать домой.

Муха в полете задевает ее ухо. Пот течет по крыльям носа, задерживаясь в «ложбинке ангела» над верхней губой. Она вытирает его тыльной стороной ладони и вспоминает легенду об ангеле и новорожденном. Каждый ребенок до своего появления на свет знает все тайны мира, но как только он покидает утробу матери, ангел прикладывает палец к его губам, чтобы принудить замолчать, и оставляет отпечаток над губой. «Если бы я все знала, – думает Эдна, – ни за что бы ему не позволила поступить так со мной! Предпочла бы умереть…»

Машинка затихла, и появилась собака, которую она видела в прошлый раз. Она тяжело дышит, ее глаза полузакрыты. Псине тоже жарко. Она принюхивается, но ближе не подходит и растягивается на полу, не выпуская Эдну из поля зрения. Из мастерской выходит Элен в черном платье, она открывает кран за стойкой бара и умывается, а заметив клиентку у двери, надевает фартук и здоровается. Кажется, ее глаза стали еще больше, их голубизна почти заслонила остальные черты лица. Совсем как у Люсьена.

– Что вам налить?

Эдна не двигается с места.

– Я знаю, где Люсьен, – отвечает она. – Теперь его зовут Симон.

Она не думала, что произнесет две эти фразы. Хотела сесть, выждать, молодой хромоногий официант должен был оказаться на рабочем месте, она смогла бы оглядеться, смешаться с посетителями, дождаться закрытия, а возможно, и наступления темноты. Все вышло иначе. Жара, обрушившаяся на страну, оставила их наедине. Без единого свидетеля.

Элен смотрит на Эдну: эхо ее слов еще звучит в пустом зале. Бутылки, стаканы, чашки, столы, стулья, стойка, зеркала, фото Джанет, электрический бильярд передают друг другу слова, как мяч: я-знаю-где-Люсьен-теперь-его-зовут-Симон.

Онемевшая Элен смотрит на тонкие красные губы Эдны.

– Вот его адрес.

Она протягивает Элен клочок бумаги с того места, где неподвижно простояла все это время, как будто не может перейти невидимую границу.

Элен подходит к Эдне. Смотрит на медсестру, словно боится, что та вдруг исчезнет. Она берет записку, разворачивает, притворяется, что читает. Никогда – никогда! – она не признается этой незнакомке, что не умеет читать, и потому поднимает глаза и спрашивает:

– Откуда вы знаете, что это он?

– Получила ваше предупреждение о розыске с карандашным портретом.

– Но… Это было очень давно.

Эдна опустила глаза и понизила голос.

– Он был тяжело ранен, но теперь ему лучше.

– Вы его жена? – спрашивает Элен.

– Да.

Удар слишком силен, и Элен падает на стул.

– Где он?

– У нас дома. С нашей дочерью.

– Зачем вы пришли?

Эдна молчит. Она покидает бистро так же стремительно, как появилась, и исчезает, растворившись в слепящем свете дня.

Между бегством Эдны и появлением малыша Клода проходит не меньше часа. Элен сидит на стуле в центре зала и сжимает в руках бумагу. Посетителей как не было, так и нет, как будто в эту жару все расхотели пить.

Клод не сразу понимает рассказ Элен: высокая женщина, очень худая, жена Люсьена, черноволосая, он теперь Симон, был тяжело ранен, есть маленькая дочка, женщина сказала, что он не умер. Жара мешает Клоду думать и вникать в смысл разрозненных слов, которые произносит его хозяйка и друг. Наконец она умолкает и протягивает ему листок. Он читает вслух: «Дорога ангелов, город Аберврак».

* * *

Люсьен открывает дверь. Элен успела забыть, какой он высокий. Он очень изменился и стал похож на мужчину. Они ровесники, но сейчас она понимает, что выглядит намного моложе. Его волосы потемнели. Лицо пересекает глубокий шрам – от левого виска к правому уху, деформируя нос. Огромные голубые глаза устремлены на ее лицо. Он отодвигается, как будто ждал ее и теперь приглашает войти.

Элен с трудом держится на ногах. Она прихорошилась – и сделала глупость. Не следовало потакать своему тщеславию, нужно было помнить, что он изменился. Нельзя было краситься, им предстоит не праздник, но похороны молодости. Войдя в этот чужой дом, где на стенах висят бесконечные портреты Розы, Элен спрашивает себя: «Может, лучше бы мы оба умерли в день его ареста, оказались вместе с Симоном под пулями бошей, только бы не переживать это мгновение?» Человек может вообразить любые ужасы войны. Она легко могла представить, что ее мужчина погибнет, вернется раненым, без руки или без ноги, парализованный, безумный, ожесточенный, ставший алкоголиком, ревнивцем, невозможным в общежитии, уродом, но никогда не думала, что снова встретится с ним в чужом доме, в другой жизни, с другой женщиной.

– Мы знакомы.

Люсьен произнес два слова. Элен не знает, был это вопрос или утверждение. Его голос стал глуше. Ей не верится в реальность происходящего. Это она стоит сейчас перед Люсьеном, который не вернулся к ней, потому что выбрал другой дом, другую жизнь и другую женщину.

Вокруг она видит предметы, которыми он пользуется каждый день, а Элен чувствует себя незнакомкой, которая слишком долго ждала чужого человека.

– Да, знакомы.

– Чайка, это вы?

– Чайка – моя птица.

Он пожирает ее глазами. Словно ласкает. Они не прикасаются друг к другу, но Элен заново переживает лето 1936-го, вывернутое наизнанку, как кошмар.

– Как ты меня нашла? – спрашивает он.

– Я не хотела приезжать, меня друг уговорил…

Он смотрит на нее сверху вниз. Она пытается улыбнуться, хотя каждая клеточка ее тела содрогается от рыданий, как и платье, и новые туфли, которые невыносимо жмут. Он смотрит на голубой чемоданчик в ее дрожащей руке, который она протягивает ему со словами:

– Здесь кое-какие вещи. Книги, ботинки и твои любимые рубашки. Они, правда, могли выйти из моды.

Люсьен берет чемоданчик, не отпуская Элен взглядом. Люсьен не может попросить у нее прощения, не может признаться, что не помнит ее. Как он мог забыть эту женщину? Он имел право потерять память, но не забыть такую женщину!

Когда Эдна возвращается домой, радио всегда включено. Но не сегодня вечером. Роза пытается открыть голубой чемоданчик, стоящий на полу в кухне, но ее маленькие ручки пока не умеют одновременно приподнимать два язычка. Эдна сразу понимает, что Элен побывала в доме. Она помнит письма, которые писал ей Симон/Люсьен: «Ты запаслась провизией, я взял голубой чемоданчик, поставил его на пол в нашей комнате, и получилось Средиземное море на паркете, до краев заполненное романами, которые я тебе читал».

Эдна давно ждала визита и думала, что это случится намного раньше. Полгода назад она передала Элен Эль адрес. Шесть долгих месяцев назад, больше 180 страшных дней и ночей. Он уедет с ней? Узнает ее? Эдна шесть месяцев готовила себя к тому, что найдет дом пустым.

Розу разочаровало содержимое чемоданчика: несколько книг, старые – довоенные – ботинки и три белые рубашки. Ничего веселого, не с чем поиграть.

На верхней ступеньке лестницы появляется Симон, и Эдна задает идиотский вопрос:

– Ты не слушаешь радио?

– Нет настроения.

Он спускается, чтобы приласкать дочь. Эдна разглядывает рубашки.

– Что это за чемодан?

– Я его нашел.

– Забавно, что рубашки твоего размера.

Люсьен берет старый башмак, надевает его и говорит:

– Верно, а обувка подходит мне, как волшебный башмачок Золушке[60].

– Почему ты так говоришь?

– На ужин у нас тюрбо, я сейчас выпотрошу.

Он терпеть не может рыбу. Не любит есть, потрошить, готовить, убирать чешую, отрезать голову, а от запаха мертвой рыбы его тошнит.

Роза, подражая отцу, обувает другой башмак и звонко хохочет.

* * *

Клод ждал Элен у аббатства Нотр-Дам-де-Ланд, сидел на каменной скамье и смотрел, как мальчишки играют в футбол. Когда она подошла, ветер взметнул ее волосы и унес ленту в океан. Клод подумал, что никогда не был в нее влюблен. Посетители кафе годами подшучивали над ним: «Эй, северянин! Признайся, что неровно дышишь к хозяйке!» Нет, он, конечно же, любил Элен: невозможно не любить женщину, которая выглядит как аристократка и при этом моет полы, шьет и читает «Молчание моря» Веркора[61], не делая разницы между этими занятиями.

Клод был влюблен раз в жизни – в клиентку, которая два года подряд приходила в кафе каждый четверг.

Четверг – рыночный день в Милли, и она, сделав все покупки, заходила в кафе папаши Луи пропустить стаканчик. Ее отец всегда пил кофе, а она – гренадин с водой. Клод трепетал, обслуживая эту женщину, ее стакан он хранил в ящике под стойкой, мыл отдельно от других и вытирал мягкой тряпочкой, чтобы сверкал, как хрустальный. Когда она пила, всего несколько секунд, он не дышал, захваченный зрелищем невероятной красоты. Клод благословлял рыночные дни во время хорошей погоды: она пила свой гренадин стакан за стаканом, пока не утоляла жажду, сидя на террасе под его личным зонтом. Она улыбалась ему иначе, чем другим, Клод был уверен, что она тоже влюблена – в него. Это было понятно по тому, как она искала его взглядом, еще не дойдя до бистро на Церковной площади. Она появлялась всегда около одиннадцати, вместе с отцом. Их время всегда было рассчитано по минутам: они приезжали в 09:45, заполняли продуктами корзины, выпивали в кафе гренадин и кофе и отправлялись домой в 11:40. Каждый четверг Клод переживал двадцать минут благодати, заменявшие ему годы супружеского счастья. Особенно после войны, когда, проснувшись, удивляешься, что все еще жив. Когда женщина уходила, Клод жил ожиданием следующего четвергового свидания.

Однажды утром ее отец пришел в кафе один, и Клод решил, что она заболела. Через неделю все повторилось. И еще через неделю тоже. На третий раз он осмелился спросить, стоит ли приготовить гренадин для мадемуазель, и отец ответил: «Нет, Марта уехала работать в Париж, в нотариальную контору». Клод едва не лишился чувств: он потерял любимую в тот самый день, когда узнал ее имя!

Марта больше в кафе не бывала, и четверги стали напоминать остальные дни недели. Клоду стало плевать на погоду, ее стакан пылился в ящике, а потом, в день одной из генеральных уборок, занял место на полке рядом с другими.

Элен шла к нему без чемоданчика, и Клод понял, что по указанному адресу живет действительно Люсьен. Он настоял на поездке, чтобы Элен все выяснила, но, глядя, как она приближается – босиком, с новыми туфлями в руке и лицом, искаженным страданием, – пожалел о своей инициативе.

Они сели в автобус, и Клод не задал Элен ни одного вопроса, подумав: «Расскажет сама, когда вернемся домой».

Они ехали четырнадцать часов, Элен все время смотрела на небо и повторяла: «Не понимаю, почему чайка не возвращается со мной. Ей там больше нечего делать».

* * *

В день возвращения в Бретань сильнее всего огорчил взгляд Волчицы. Псина как будто поняла, что никогда не увидит хозяина. Элен боялась встречи со своей кроватью. С момента ареста она спала в ней с надеждой на возвращение Люсьена. Это поддерживало в ней жизнь. Теперь ее ночи станут холодными, даже если Волчица продолжит спать у нее в ногах.

Ей не хватило духа освободить левую половину гардероба, где все еще висели и стояли вещи Люсьена: брюки, кальсоны, жилеты, одеколон. Ладно, там будет видно. Сейчас она будет открывать только правую дверцу, за которой висят ее платья.

* * *

Тем же вечером Люсьен поставил голубой чемоданчик за комод в спальне. Эдна рассердилась. В ИХ спальне, а не в подвале, не в чулане и не на чердаке! Он захотел оставить при себе это «Средиземное море» – привилегированного свидетеля той другой любви. Среди ночи Эдна услышала, что он неистовствует, как притаившееся в углу злобное опасное животное, которое в конце концов разделается с ней.

Она «успокаивала» себя порошками морфина и уговорами… Он не ушел с ней, он решил остаться со мной, это его выбор. Позавчера вечером, в 21:05, он нежно на меня посмотрел, а на прошлой неделе поцеловал, прежде чем уйти на работу, его губы почти коснулись моих. Он улыбнулся за ужином, а десять дней назад, за обедом, он спросил, не холодно ли мне, и набросил шаль на плечи, не дождавшись ответа. Эдна тщательно фиксировала все знаки этой вероятной любви в своем эмоциональном дневнике.

Как-то раз, в воскресенье утром, через несколько недель после визита Элен, Люсьен положил чемоданчик на кровать, открыл его и долго изучал содержимое, ни к чему не прикасаясь. Эдна подсматривала из-за двери и думала, что потом обязательно поменяет белье. Он улыбнулся книгам, закрыл чемодан и снова убрал его за комод, а книги положил на пол рядом с креслом, открыл наугад первую, вторую и стал читать и перечитывать их каждый день. Томиков было штук двадцать. Десять – романы Жоржа Сименона.

С этого дня он возвращался с работы, сразу усаживался в кресло, рядом с книгами, и выглядел первопроходцем, открывающим незнакомую планету и жаждущим во что бы то ни стало найти следы древней жизни.

С этого воскресенья Эдна перестала фантазировать.

* * *

Люсьен снова и снова вспоминал, как Элен стояла в дверях. Он чувствовал ее аромат – запах розы заполнил весь дом. Маленькая изящная женщина с белой кожей, огромными глазами и лентой в волосах. Он видел, как у нее дрожат губы, как она судорожно цепляется за ручку чемодана, словно за поручни на палубе корабля, как будто боится, что ветер унесет ее прочь. Он видел только Элен. Люсьен шесть лет жил с Эдной, о которой ничего не знал. С женщиной, в которой не было самоотречения. Главной чертой натуры Эдны была сдержанность, она даже волосы убирала в безупречный пучок. А о Чайке он за несколько минут узнал все. Он называл ее так, потому что не знал имени.

Все. Он узнал о ней все, как только она вошла. Узнал, что ее любимое слово – «порядочность», что она поет, когда моет посуду, потому что терпеть не может это занятие; она никогда не вытирает стаканы, а сушит их на бортике мойки, любит заниматься любовью, как только проснется, она мерзлячка, ест красные яблоки, носит шерстяные чулки, любит ветер, а солнце – только в тени, обожает праздники на ярмарке, ей нравится писать на траву, ездить на велосипеде по лужам, играть в бабки, заплетать косы, пить «Сюз»[62], голубой цвет, полную луну, плавать, шить, ходить, мечтать, тишину, скрипящий паркет, горячую воду, рисовую пудру, белые простыни, черные платья, аромат роз, букетики сухой лаванды в шкафах, родинки, прикасаться к вещам… Знал, что у нее слабое горло и, стоит ей хоть чуть-чуть простудиться, у нее начинается насморк, что когда-то она страдала мигренями и мучилась болезненными месячными.

Все. Он помнил все – и ничего. Ни откуда она приехала, ни где они жили. Он был уверен, что жил там с этой женщиной и Эдна об этом знала. Он понятия не имел, откуда ему это известно, но она знала, знала. Знала о существовании Чайки. Ее выдавал уклончивый, убегающий взгляд.

Чайка никуда не улетела, она парила в небе, как старая подруга, еще одна тень в солнечные дни. Она часто садилась на крышу дома и смотрела ему вслед, когда он шел на консервный завод. Он не любил свою работу – там слишком сильно воняло рыбой. Ему не нравилась собственная жизнь и лицо со шрамом, которое он каждое утро брил перед зеркалом в ванной.

Держаться помогала только Роза. Роза и сигареты, он обожал курить вечерами, рассматривая какую-нибудь точку на небе.

В один из вторников он ушел с завода раньше, зная, что Эдна вернется только вечером, и снова достал чемоданчик из-за комода. Примерил, одну за другой, все белые рубашки, глядя на себя в ростовое зеркало, не узнал человека, которому они принадлежали, но позавидовал ему.

Элен попросила Клода написать объявление «Продается» черным шрифтом на белом фоне, сделала с помощью ножниц, из проволоки и ленты, дужку и повесила его на дверь кафе. Клод спросил: «Уверены?» Она ответила, что возьмет Волчицу и вернется в Клермен, к родителям. Они больше не шьют, мастерскую продали, но она наверняка найдет заказы. Клод в который уже раз обругал себя последними словами за то, что повез ее в Аберврак и уверовал в возвращение Люсьена крепче нее. Много лет Клод думал, что однажды он вернется в бар и как ни в чем не бывало встанет за стойку. Клод перенял веру Элен, а эта поездка уничтожила надежду.

В Милли новость о том, что кафе папаши Луи выставлено на продажу, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Большинство постоянных посетителей собрались перед дверью, желая убедиться, что это не чья-то глупая выдумка: Элен Эль, ИХ Элен Эль, продает ИХ кафе! Пришли все – старые, молодые, пенсионеры, алкоголики, активисты, крестьяне, храбрецы, бездельники, ветераны, ремесленники, кюре, рабочие, бригадиры. Что за бред, как она может уехать, бросить их, словно старые носки?! Что с ними будет без нее, кто станет чинить их брюки, кормить, поить, слушать одни и те же истории, продавать им табак и сигареты, кто, наконец, позаботится о Бодлере, выплатит деньги за выигравшую на бегах ставку, кто улыбнется, как это умеет делать она? У всех было чувство, что они теряют смысл привычной жизни в утренние, дневные и вечерние часы, ведь не было ничего спасительнее этого Сада бутылок в водовороте каждодневных хлопот, денежных проблем, ссор с женами и детьми. Толкнув дверь кафе и войдя в зал, любой житель деревни встречал двух-трех приятелей и изливал им душу. Кафе папаши Луи было перекрестком встреч, где люди обменивались рукопожатиями и мнениями о заводе, поставках, домашнем скоте, начальстве, урожаях и последних новостях. Зимой в кафе всегда было тепло – Элен сама следила за запасом дров – и хорошо пахло едой или розами. Если человек выпивает, это не значит, что он не любит аромат роз. Радиоприемник передавал точное время, выпуски последних известий, песни о любви, официант приносил выпивку, чай или кофе, и жизнь продолжалась и казалась легче, такой же легкой, как Элен Эль, идеальная женщина, такая изящная, что ее как будто можно было поднять в воздух на кончиках пальцев.

Очень скоро деревню обуял ужас, все задавали один-единственный вопрос: кто станет новым владельцем? У него никогда не будет таких голубых глаз, он никогда не проводит до дома перебравших, никогда ничего им не заштопает и никогда не присмотрит за огнем, никогда. В войне всегда есть победители и побежденные, в любом сражении можно упустить победу, но Элен они упустить не могут. А вдруг «покупатель убыточного предприятия» превратит кафе в гараж или галантерейную лавку? Очень скоро клиенты Элен распространили по всему району предупреждение: любой, кто заявится в кафе папаши Луи в Милли, чтобы сделать предложение хозяйке, горько об этом пожалеет (а его тело, конечно же, никогда не найдут!).

Никто не захотел рисковать, и Элен так и не узнала, почему никто не захотел купить ее бистро. Можно было подумать, что объявление осталось невидимым. Она трижды меняла табличку – из-за непогоды и по вине недоброжелателей, просто-напросто срывавших ее.

В начале 1953-го Элен попросила Клода написать слово «Продается» на стекле входной двери, но и это ничего не изменило.

Сначала Клод написал «До пятницы»[63], зная, что Элен не заметит. Потом его замучила совесть, и он стер последний слог скипидаром.

* * *

– Уже полночь, Жюстин. Пора на выход.

Голос дедули возвращает меня к действительности.

Я целую Элен и закрываю синюю тетрадь. Не знаю, слышит ли она, как я «читаю ее жизнь».

Роман, Клотильда и Роза ждут в коридоре. Я представляю им дедулю.

– Джанет Гейнор получила «Оскар» в номинации «Лучшая женская роль» в 1929 году за фильмы «Седьмое небо», «Уличный ангел» и «Восход солнца». Раньше актрису можно было награждать за несколько ролей сразу.

Я бы предпочла услышать: «Я люблю вас, Жюстин, а Клотильды никогда в помине не существовало. Это была дурацкая шутка. В палате не Элен, а ее двойник. Элен ушла в турпоход по Непалу».

Насчет «Оскаров» Джанет Гейнор я уже и сама все выяснила и даже узнала, что художники студии Уолта Диснея вдохновлялись ее лицом, когда рисовали Белоснежку, но ему я про это, конечно же, не сообщаю. Говорю только:

– До свидания.

Час ночи. Падает легкий тихий снег, небо словно решило отдать дань уважения Джанет. Дворники скрипят по стеклу. Дедуля едет со скоростью два километра в час.

– Ты сама написала то, что читала мадам Эль?

– Да.

– Мне понравилось.

– Спасибо.

Мне хочется сказать дедуле, что я пишу для внука мадам Эль, в которого влюбилась по уши. Я бы с радостью призналась Арману, что побывала в Швеции и Магнус открылся мне. Меня так и подмывает сообщить, что на крыше «Гортензий» живет чайка, а я сплю с Я-уж-и-не-помню-как, что однажды вернулась домой раньше обычного и увидела бабулю в комбинезоне сантехника. Мне ужасно хочется поделиться с ним радостью – пусть узнает, что Жо и Патрик по-настоящему влюблены друг в друга, но вместо всего этого я притворяюсь спящей.

За закрытыми веками лица Клотильды и Элен смешиваются воедино. Время от времени открываю глаза и смотрю на профиль дедули, который становится виден в свете фонарей, когда мы проезжаем какую-нибудь деревню или фонарный столб. Я думаю лишь о Романе, который – увы – женат, и об Элен, к которой Смерть подошла совсем близко. О пустыне, которая ждет меня за следующим поворотом. А он? О чем думает мой дедуля? Человек, никогда ничего не говорящий. О том, что она все-таки вернулась?

Аннет вернулась, чтобы выйти замуж за Алена Нежа в субботу, 13 февраля 1985 года, в 15:00, в церкви Милли. Ее белокурую голову украшали белые цветы, и Арман видел только этот белый венок. Он не замечал ни красоты Сандрин, стоявшей рядом с Кристианом, ни того, как Магнус вел трепещущую Аннет к алтарю, он не слышал, как молодые говорили друг другу «да», не обратил внимания на Эжени, утиравшую слезы, до его слуха не донеслись даже звуки Imagine Джона Леннона, грянувшие после обмена кольцами. Арман провел день на поле белых цветов, украсивших волосы молодой женщины.

Покинув церковь, он вряд ли сумел бы ответить на вопрос, пешком они шли домой или ехали на машине, было холодно или очень холодно для февраля, гудели машины, чтобы поприветствовать новобрачных, или нет. Женихи были в одинаковых костюмах, хоть Арман и ненавидел эту заведенную в детстве манеру. 13 февраля 1985 года он не обратил внимания на такую мелочь.

За праздничным столом их было пятнадцать: Арман, Эжени, Кристиан, Сандрин, ее мать, Ален, Аннет, ее родители, Магнус и Ада, брат Аннет и несколько друзей молодоженов.

Эжени попросила Армана передвинуть мебель и накрыла стол белой скатертью. Арман кивал, Арман качал головой, Арман улыбался, Арман разливал шампанское… Или это было другое вино? Гвоздем программы был кускус из морепродуктов, к приготовлению которого Эжени приступила накануне и полночи колдовала над крупой, как научила ее подруга Фатиха.

Магнус сделал несколько снимков «инстаматиком»[64] Кристиана. Потом они танцевали. Сначала старики – не такие и старые, потом молодые – уже совсем не молодые. Кристиан и Ален снимали свою свадьбу на видео, эти кассеты Жюль хранит в ящиках своего письменного стола.

Когда «старики» снова расселись по местам, Ален поставил 9-й альбом Принса Роджерса Нельсона Sign o’ the Times[65].

В конце гости ели фирменный торт, который Аннет и Сандрин разрезали вместе. Верхний корж украшали четыре пластмассовые фигурки новобрачных. Аннет взяла одну пару и слизала крем и карамель с нижней части.

Ближе к вечеру захмелевшие новоиспеченные мужья поднялись в свои комнаты отдохнуть, а их жены остались с гостями. Эжени вернулась на кухню – варить «большой» луковый суп, Ада и Магнус ей помогали. Аннет поставила Angie «Роллинг Стоунз» и пригласила Армана танцевать.

Обнимая ее, он думал: «Я исчезаю. Некоторые люди уходят, исчезают – неожиданно, без предупреждения. Я видел передачу про это». Ее маленькая ручка трепыхалась в его ладони, как воробышек, он разогнул пальцы, и птичка улетела. Песня закончилась.

Цветочный венок упал на пол, и Арман его подобрал.

Аннет плакала и смеялась, она вытирала нос, всхлипывала, что-то лепетала по-шведски, а ему казалось, что он в жизни не видел ничего красивее ее соплей! Из кухни появился Магнус, взял дочь за руку, погладил ее по щеке, и она надолго закрылась в ванной. Никто, кроме Армана, этого не заметил, все подумали, что она присоединилась к мужу.

Когда разлили суп и Ален начал рассказывать уморительные истории, смешившие гостей, и больше всего его брата, Арман пошел в туалет. Аннет как раз покинула свое временное убежище, оставив за собой кучу смятых бумажных носовых платков в корзинке для мусора и растерзанные рекламные журнальчики, промокшие от слез. Арман забрал все, чтобы унести с собой печаль Аннет.

Он довольно долго стоял рядом с унитазом, ему не хотелось покидать «убежище» в два квадратных метра, где она провела целый час.

Он расстегнул брюки и устроился на хранившем тепло ее тела сиденье, изумился жару, который она оставила за собой, и заплакал.

Глава 55

1953

Сегодня с утра зарядил дождь. У Элен от слез и тоски опухли глаза. Холодно. Она кутается в шаль, подбрасывает дров в печку и в 06:30 открывает кафе. Смотрит на табличку «Продается». Краска вылиняла, а покупателей как не было, так и нет.

Элен машинально бросает взгляд на небо, но ждет не Люсьена, а чайку.

Бодлер приходит первым, как и каждое утро. Годы согнули его спину, на ходу он смотрит вниз и неустанно декламирует стихи, словно считывает слова с земли.

В семь утра рабочие текстильного завода приходят молча выпить кофе. В полдень, во время перерыва, они вернутся и будут что-то обсуждать.

В восемь все уходят.

В девять появляются пенсионеры – те, что играют в карты у печки и покидают насиженные места в 11:30, раньше, чем появится первая «команда» мужчин.

Элен включает большой транзистор рядом с кофейным автоматом, с которого улыбается Джанет Гейнор. Она по привычке ищет взглядом Волчицу и с горечью вспоминает, что та умерла вчера вечером, сразу после закрытия, как будто ждала этого момента, чтобы не причинить хозяйке неудобство. Элен выбрасывает ее миску для воды, чувствуя, что потеряла молчаливую младшую сестру. Ей плохо и очень больно.

Она слышит, что пришел десятичасовой поезд. До вокзала от кафе пять минут тихим ходом. Транзитные пассажиры – единственные случайные посетители, они иногда заходят погреться в ожидании пересадки. Этим утром их пятеро.

Они входят одновременно с Клодом, он интересуется у Элен, все ли в порядке, и она кивает: «Проморгаюсь… и буду в порядке». Прошлой ночью именно Клод похоронил Волчицу. Теперь, раз он на месте, Элен может уйти в чулан и сесть за швейную машинку.

В полдень она возвращается, чтобы помочь ему во время «аншлага». В это время люди пересекаются, как на вокзальном перроне. Кто-то только пришел, другие отправляются по делам. Пенсионеров ждет обед, фермеры, каменщики и курьеры отдыхают, у них перерыв.

В этот момент Элен обычно открывает настежь двери, чтобы выветрился запах табачного дыма, напоминающий ей тот день, когда немцы убили Симона и увели Люсьена.

Симон, милый крестный Люсьена. Теперь Люсьен прячется за ним. Почему он назвался Симоном?

Элен сохранила его скрипку, шляпу и ноты – на случай, если кто-нибудь придет за вещами Симона. Они лежат на стеллаже в комнате, которая служит ей ателье. Иногда она пытается сыграть несколько нот, скрипя смычком по струнам. Звуки, которые она извлекает из инструмента, напоминают крики дикого животного, попавшего в капкан.

Она часто вспоминает улыбку Симона, иногда – надпись у него на лбу. Ей хочется удержать при себе воспоминание об улыбке Симона. Она так и не узнала, где его похоронили, после того как убили. Говорили разное: за церковью, на лугу, где в 1949-м нашли много останков, рядом с тогдашним немецким штабом, там, куда она ездила на велосипеде, в канаве на дороге, проходящей ниже Милли, где, по слухам, немецкие офицеры посыпали трупы негашеной известью, прежде чем закопать их. Элен хотела бы отвезти тело в Польшу и похоронить среди своих.

Поезд 13:07 втягивается под крышу вокзала. Дождь прекратился, солнце освещает фасад кафе.

Элен уже собралась уйти в подсобку и закончить сложный пиджак, но посетительница задерживает ее просьбой укоротить штанину брюк мужа – у него одна нога короче другой. Женщины все чаще заходят в кафе, не только в воскресенье и не только молодые. В первые годы они прибегали к услугам Элен только в выходной, после мессы, но все изменилось, отношения стали дружескими, дамы любят посидеть в кафе, выпить по стаканчику.

Клод расставляет стулья на террасе – погода для октября стоит просто прекрасная.

Элен идет через площадь, провожая домой Бодлера, у которого разболелась голова. Она не любит отпускать его одного, когда он в подобном состоянии.

Элен открывает ставни и видит ее. Сначала – белую тень. Сердце заходится: на крыше сидит чайка.

Элен замерла.

На Церковной площади, в нескольких метрах от двери кафе, маленькая девочка играет в классики и напевает песню Далиды «Бамбино»: «Я знаю, ты ее обожаешь, бамбино, бамбино, у нее красивые глаза, бамбино, бамбино…»

Малышка знает мелодию, а слова придумывает сама.

Солнце бьет в окна бара и мешает Элен разглядеть сидящих внутри посетителей.

Она дрожит. Переводит взгляд с девочки на белую птицу на крыше.

Он там. Он вернулся.

Элен ставит одну ногу перед другой, как будто делает первые в жизни шаги.

Он здесь проездом? Преодолел 800 километров, чтобы выпить стаканчик? Явился свести счеты? Останется на час, на неделю, навсегда?

Как же она сожалеет, что не накрасилась сегодня утром и надела старенькое платье. Ужасно, что она всю ночь оплакивала Волчицу и к утру под глазами образовались темные круги. И уж совсем плохо, что ее голова набита такими идиотскими мыслями.

Она снимает фартук.

Элен тысячу раз воображала себе этот момент, случится он днем, ночью, вечером, зимой, в полдень, в воскресенье или летом, но никогда не думала, что он будет внутри, а она на улице. Что она толкнет дверь и войдет, а не он. Она представляла, как подбежит и кинется в его объятия, а он закружит ее, и будет только счастье и радость. Почему все всегда случается, когда перестаешь ждать? Почему все дело в моменте?

Она заходит. Ищет его взглядом. Он сидит у окна, положив ногу на ногу, как завсегдатай в любимом бистро. На нем черная шерстяная водолазка и серые брюки. Он одет как вдовец, хотя вот она, его Элен, живая и здоровая. Она слегка наклоняет голову, чтобы видеть девочку, прыгающую на улице по квадратам классиков. Элен замечает у его ног голубой чемоданчик. Он курит. Люсьен никогда не курил. Солнечный свет и завитки табачного дыма окружают его сиянием, подчеркивающим нереальность происходящего. Он поднимает на нее голубые глаза.

* * *

Эдна не боится портрета Люсьена Перрена с тех пор, как сказала правду Элен Эль. Она ушла из школы и вернулась в больницу. К тем, кто в ней действительно нуждается.

В палате № 1 умирает пациент, ночь он точно не переживет. Его зовут Адриен Мулен, он молод, в следующем месяце ему исполнится двадцать пять лет. Эдна впрыскивает дозу морфина в вену пациента. Его лицо разглаживается. Или ей показалось? Эдна крестится.

Она видит, как смерть безо всякого стыда проникает в Адриена Мулена. Это напоминает ей туристов, которые в августе заполняют пляжи Финистера. Его кожа уже не белая, а белесая, в ней не осталось даже искорки жизни, ключицы так выпирают, что об них можно пораниться, если случайно заденешь.

Эдна повидала умирающих. Один даже воскрес. Ее мужчина.

Поздно ночью, вернувшись домой, она садится в кресло у печки. Ей не хватает моральных сил подняться в спальню и лечь рядом с этим мужчиной и его голубым чемоданчиком, спрятанным за комодом.

Она дожидается шести утра, подходит к кровати, кладет руку на плечо спящему. Он открывает глаза и не сразу узнает ее, все еще поглощенный сном с участием Элен.

– Пойдем со мной, – говорит Эдна. – Пойдем, как делал всегда после встречи на Восточном вокзале.

* * *

В тот день посетители, входившие в кафе, говорили: «Это он, нет, невозможно, говорю же, это он, нет…» Те, кто не знал его до войны, спрашивали старожилов: «Кто это, он?» Некоторые кое-что слышали и говорили: «Его имя выбито на Монументе славы среди имен павших, значит, это самозванец».

Вернувшийся в кафе Бодлер понаблюдал за ним, сел за его столик и прочел «Чужестранца»[66]:

– Что ты любишь на свете, чудак с опечаленным взором?

Мать, сестру или брата? – «Их нет у меня».

– Ну, так, может быть, друга? – «Вот слово, в котором

Смысла я не найду вплоть до судного дня!»

– Или родину? – «Где, под какой широтою

Процветает она?» – Красота ли твой бог?..

– «Перед нею, бессмертной, я пал бы с мольбою,

Если б раз хоть увидеть нетленное мог!»

– Что о славе ты думаешь? – «В славе я вижу,

Как в вине, лишь забвение жизненных бед».

– Ну а золото?.. – «Золото я ненавижу

Точно так же, как вы ненавидите свет!»

– О, безумье! О, мудрость! Где ваши границы?

Что ж ты любишь, мечтатель, в пределах земли и небес?

– «Я люблю облака, – облаков вереницы

Мимолетные, полные тайн и чудес!»

Глава 56

– Дедуля…

– Хм?

– Какое Рождество было лучшим в твоей жизни?

До Милли осталось три километра. Дорога от больницы заняла три часа.

Его профиль окутан темнотой. Он не отрываясь смотрит на дорогу. На лобовое стекло падают не снежинки, а ледяной дождь.

Я чувствую, что он напрягся из-за моего вопроса – и вдруг отпустил себя. Не знаю, что именно отпустил, но плечи расслабил.

Я задала этот вопрос нарочно, хотела сделать ему больно. Отомстить. Отомстить за мою семью. За то, что хранил гребаное молчание и никогда ни по какому поводу не поднимал шума. Поместил свою любовь под колпак. Я – внучка, которая всегда будет портить ему жизнь своими идиотскими вопросами. А он станет делать то же самое, не отвечая на них.

– Отвезешь меня завтра в больницу?

– Если захочешь.

Дедуля загоняет машину в гараж. Появляется Жюль:

– Ну что?

– Сотрясение мозга.

– Она умрет? – помедлив, спрашивает брат.

– Я не знаю… не уверена.

Дедуля смотрит на Жюля.

– Ты почему не в постели в такой час? – спрашивает он.

– Я вас ждал.

– Тебе завтра в школу.

– Арман, сейчас каникулы! Если забыл, я напомню: завтра Рождество.

Дедуля морщится от слова «Рождество» и закрывается, как устрица.

Жюль обнимает меня. Надо же, он уже на три головы выше…

– Тебе грустно?

– Немного. Там ее ждет Люсьен.

Он отстраняется:

– Да брось ты! Никто никого нигде не ждет! Глупости все это… Умер, значит, умер, а россказни о загробных встречах придуманы для неудачников… Второго шанса не существует, Жюстин… Все происходит сразу или не происходит вовсе, вот почему ты должна быть поразворотистей! И уехать отсюда.

У меня нет желания отвечать брату. И любому другому тоже.

Люсьен где-то ждет Элен, а Роман женат на женщине с отвратительным именем. Правда, некрасивое только имя, все остальное – на высшем уровне. Мне даже расхотелось писать для Романа – он наверняка прочтет синюю тетрадь своей жене.

– Поспишь сегодня со мной? – спрашивает Жюль.

– Могу… но сначала кое-что закончу, а ты не мешай.

– Что подаришь мне на Рождество?

– Не признаюсь даже под пыткой.

– Упираться будешь, но дольше часа не продержишься!

24 декабря 1989 года, в 18:00, надев вязаную шапочку, Аннет сказала Эжени, что быстренько сбегает в супермаркет.

Руки Эжени были в фарше, и она настояла, чтобы Арман пошел с ней, тем более что список уже составлен. «Поторопитесь, пока магазин не закрылся!»

На сей раз Арман не стал искать предлог, чтобы увернуться, возможно, потому, что шапочка скрывала волосы и сыграла роль громоотвода.

Было темно и холодно, год подходил к концу. Весь год он пытался не вспоминать ее, боялся думать о ее приходах в дом и избегал невестку, для чего брал на заводе дополнительные смены. Он устал.

Аннет захотела пойти пешком, Арман не согласился: «Поедем на машине…» Он поставил отопление на максимум, она включила радио, нашла станцию. Этьен Дао запел «Павшего за Францию».

Аннет спросила, как переводится название песни. Арман ответил, что это связано с проявленным на войне героизмом. Она ответила, что у парня, который поет, «невоенный» голос. Это замечание заставило Армана улыбнуться.

В голове молнией промелькнула мысль: «Я ее украду, выкуп требовать не стану и никому не отдам», – но спросил он о другом:

– Что тебе понадобилось в магазине?

– Кое-что для девушек.

Арман почувствовал себя стариком. «Она – девушка, а я – старик. К тому же она жена моего сына».

Он поставил машину у входа, они вышли на тротуар, и Арман не смог удержаться от взгляда на губы Аннет, выдыхавшие облачка холодного пара.

Их силуэты отразились в витрине на фоне объявления о рождественской распродаже, и Арман подумал, что тень выглядит моложе его самого. Он чувствует себя старым, хоть и не стар.

Они вошли в магазин, на месте которого теперь открыли гараж, этакую мини-мастерскую по замене масла, запчастей и шиномонтажу.

Итак, они вошли и стали последними клиентами – всем людям нужно было готовиться к празднику.

Арман прочел список, который Эжени написала на обрывке подарочной бумаги: крупная соль, свежие шампиньоны – нерезаные! – ватные палочки. Зачем ей понадобились палочки в вечер сочельника?

Арман пересекся с Аннет в отделе сопутствующих товаров, где она с сосредоточенным видом на лице выбирала тампоны.

Он покраснел. Полотенца, салфетки и другие «штучки» его жены лежали в глубине ящика комода в ванной, а если они вместе ходили по магазину, она целомудренно прикрывала их чем-то другим.

Эжени сказала Арману, что Ален с Аннет безуспешно пытаются завести ребенка, и он подумал, что молодая женщина, должно быть, безутешна.

Он практически сбежал в отдел специй, нашел крупную соль и заплатил.

Уходя, Арман пожелал кассирше счастливого Рождества, чего раньше никогда не делал. Его вообще никто не назвал бы приветливым человеком.

Аннет ждала его в машине – она поспешила оплатить свои тампоны, чтобы не заставлять свекра лишний раз краснеть. Она сняла шапку и улыбнулась, увидев его, а Арман сказал себе: «Убирайся отсюда, беги со всех ног!» Главная улица и церковь погрузились в темноту.

Он сел в машину. Включил зажигание и отопление, бросил сумку с покупками на заднее сиденье, снял машину с ручника, подул на пальцы и… поцеловал Аннет, вместо того чтобы тронуться с места. Арман закрыл глаза, провел ладонями по волосам и скользнул языком в ее пахнущий земляникой рот. Она придвинулась ближе. Поцелуй Аннет оставлял во рту аромат кисленьких леденцов, которые он покупал близнецам, когда они жили дома.

Глава 57

Эдна ничего не чувствует. Ни жары, ни холода.

Она села на парижский поезд в 14:03, бросив Люсьена с рюкзаком и Розу в кафе папаши Луи.

Порядок восстановлен.

Эдна будет бездетной вдовой.

Вдовой никогда не существовавшего человека.

Ребенок без матери – сирота. А как назвать мать без ребенка? Матерью чужого ребенка.

Эдна любила мужчину, взятого в долг у жизни. Она несколько лет пыталась стереть тряпкой следы другой женщины и так и не преуспела. Теперь она освободится.

Как ни странно, Эдне не грустно, но счастья она тоже не чувствует. Она заполнена воздухом, как шарик, который Роза держала за ниточку на сельском празднике. Она освободилась от чувств.

При мысли о светлых глазах дочери ей кажется, что по щеке стекает слеза и останавливается на верхней губе. Эдна проглатывает горячую каплю. Шарик со слезой внутри.

В Париже она выйдет из вагона, перережет ниточку, удерживающую ее внизу, и улетит далеко-далеко. Поблагодарив перед этим небо за чудесный подарок, полученный однажды на Восточном вокзале.

Глава 58

На больничной парковке я, как и вчера, ищу ее взглядом и на этот раз нахожу очень быстро. Она на крыше правого крыла между навесом и мансардным окном. Рядом с ней другие птицы. Самые разные, одни на деревьях, другие – в небе, на молодых дубах и коньке двускатной крыши.

Посещения разрешены с 14:00. Роза находится в приемном покое. Надеюсь, что одна, без Романа и его жены. Господь милосердный, сделай так, чтобы я больше никогда в жизни не встретилась с Клотильдой!

Роза стоит у кофейного автомата, который, судя по виду жижи в стаканчике, делает скорее чай. Она улыбается, увидев меня и дедулю. Он, как обычно, ссылается на желание пописать и скрывается в сортире. Роза протягивает мне конверт:

– Держите…

– Что это?

– Письмо.

– Что за письмо?

– Увидите… Роман сказал, что вы пишете историю моих родителей. Письмо вас заинтересует.

Я сую конверт в сумку.

– Как она?

– По-прежнему в коме.

Ко мне возвращается надежда, хотя, похоже, все кончено. Элен вернется в «Гортензии», будет сидеть в кресле и любоваться пейзажем. Роман вернется, чтобы сфотографировать меня, и я буду отлично причесана. Роза смотрит на меня и говорит:

– Пора, у меня поезд.

Она выкидывает стаканчик с недопитым кофе в урну. Я не решаюсь спросить, здесь ли Роман с женой.

Вхожу в лифт, где уже едет пара старичков. Они держатся за руки. Не знаю почему, но я начинаю думать, что люди горюют меньше, когда умирает старый человек. Говорят: «Ну, что поделаешь, такова жизнь». Так почему же я плачу?

Снова, как и вчера, ошибаюсь этажом, ищу коридор и не нахожу. Прохожу через автоматические двери и надеюсь, что не увижу Романа. Бесконечно длинные коридоры украшены гирляндами, и в сочетании с лампами дневного света это выглядит странно. Наводит на мысль о кассиршах больших магазинов, которые в декабре напяливают красные, с белой опушкой колпаки Пер-Ноэля. Все-таки некоторые вещи совершенно не сочетаются.

Захожу в другой лифт и, когда дверь наконец открывается на пятом этаже, сталкиваюсь с Я-уж-и-не-помню-как. Он в белом халате. Впервые вижу его хорошо одетым.

Ручки в нагрудном кармане мешают прочесть фамилию на бейдже «Государственная больница». Мне так трудно собрать себя из кусков, что я теряю голос.

– Жюстин?

– Что ты здесь делаешь?

– Я интерн.

– Ты плачешь?

– Немножко.

– У тебя все в порядке?

– Да.

– Уверена?

– …

– Я оставил тебе около (он задумывается) сорока сообщений.

– Извини, неудобно получилось.

– Понравилось в Стокгольме?

– Да, только очень холодно было.

– Если захочешь согреться, только свистни.

Он целует меня в губы и ныряет в кабину лифта. Этот мужчина поцеловал меня в губы, а я даже имени его не знаю! Если так пойдет и дальше, я в конце концов обнаружу, что мы женаты.

Я не читала этих сообщений. Я даже не знаю, где мой мобильник. В последний раз я видела его в ящике буфета, на котором стояла фотография улыбающихся в объектив братьев Неж с женами.

Женщина из палаты № 588 ничем не напоминает ту, которую я три года держу за руку в комнате № 19 «Гортензий». От нее ничего не осталось. Ее тело неразличимо под простыней. Со вчерашнего дня она истаяла еще сильнее.

Я открываю синюю тетрадь и продолжаю читать ей ее жизнь.

Они жили, как брат с сестрой. Элен спала в их комнате, Люсьен – в другой.

Элен нашла Люсьена сильно изменившимся. Исчезла молодость взгляда. Война произвела в нем своего рода общее вычитание. Она не жалела, что ждала его, но он ее разочаровал. Она не могла простить, что он утратил былое великолепие и все забыл. Вину не снимает даже шрам, который он носит на лице, как ничего не смягчающее обстоятельство. Но она обожала его старую привычку прикрывать нижней губой верхнюю за чтением газеты. Война не изуродовала ни его манеру двигаться, ни поведение. И – главное – Люсьен навсегда останется человеком, научившим ее читать.

А сегодня он подарил ей ребенка. Девочку. Дитя, которое она так надеялась родить до войны, а теперь перестала ждать. Элен не пришлось влюбляться в Розу в день ее приезда, потому что она уже ее любила, а обняв, узнала запах, кожу, дыхание, волосы, голос, ногти. Ей казалось, что она всегда знала Розу. Как некую привязанную к ней неотрывность, продолжение, сущность, орган или часть тела. Элен ничего не форсировала, не делала над собой усилия. Роза олицетворяла собой очевидность.

По утрам они открывали кафе в половине седьмого.

В восемь Элен отводила Розу в школу, каждый раз беря с девочки слово, что она сразу скажет ей, если загрустит. Роза обещала.

Потом Элен возвращалась в кафе и садилась за машинку, а Люсьен обслуживал посетителей. Всегда находился человек, горящий желанием рассказать, какой была жизнь до его ареста. Люсьен слушал рябоватых мужчин, вспоминавших его в молодые годы, хотя он все еще был молод.

Элен больше не была вдовой. И некоторые клиенты «дезертировали» из кафе папаши Луи. В основном те, кто питал надежду и заходил выпить, чтобы увидеть ее. Другие стали осуждать Элен и Люсьена и бойкотировали злачное заведение, где обитала парочка легких нравов. Розу называли бедной малышкой, Элен – шлюхой, хромого Клода – любовником, а Люсьена – дезертиром.

Клод сказал Элен, что может уйти – «теперь, когда Люсьен снова здесь…», и она ответила: «Оставайся, на самом деле он не вернулся…» Элен не смогла бы расстаться с Клодом, ставшим неотъемлемой частью кафе. То есть ее жизни. Для нее он был важен так же, как солнце, освещающее бутылки и стаканы, паркет и лица людей с марта по октябрь. Клод приходил в 10:00, чтобы помочь Люсьену подготовиться к «ударному полуденному часу», когда рабочие утренней смены скопом заваливались в бистро. Клод был «приемным дядей» Розы. Он знал, где лежит каждый предмет в доме, под стойкой, в ящиках, комнатах, на стеллажах, в погребе и на портняжном столе. Ему было известно, какая половица скрипит, где висят счетчики, куда пристроили бидоны с маслом и спрятали лампочки и ключи. Он мог мгновенно объяснить, где находится люк на чердак, угольная куча, резервуар с мазутом, гербициды, разводные ключи, бочонки с пивом, синее платьице Розиной куклы, как работает каждый аппарат и по какому конкретно месту нужно нанести волшебный пинок ногой, чтобы механизм заработал. Именно Клод знал все уязвимые места каждой стены, пола, труб, любого клиента, в том числе игрока местной футбольной команды.

Ближе ко второй половине дня Люсьен забирал Розу из школы, и они шли в бистро, взявшись за руки. Здесь Элен кормила девочку полдником. Позже, вечером, Люсьен проверял домашние задания дочери. Элен чувствовала себя ужасно несчастной из-за того, что не могла участвовать в ритуале. Люсьен это понимал, но притворялся несведущим, чтобы не ранить ее чувства еще сильнее.

Ужинали они втроем. Роза рассказывала о школе, Элен – о том, что сшила. А Люсьен – о клиентах. Иногда их истории сходились и смешивались.

* * *

Элен начала с общих мест. Так читают газетную колонку человеку, который не может сделать этого сам. Он «узнал» о слепом отце, покинувшей семью матери, Брайле, Бахе, свадьбах, папаше Луи, аресте, Симоне, крещении, о том, как тянули жребий, жителях деревни, послевоенном времени, монументе павшим, шитье, Волчице, праздниках, ожидании, малыше Клоде, летней террасе, изменившейся моде, Руалье, Бухенвальде, шахтах «Дора», Восточном вокзале, письме, портрете и визите Эдны в кафе.

Люсьен верил ей на слово, но ничего не помнил. Он слушал повесть о собственной жизни, наслаждался тембром ее голоса, взглядом, манерой все время вытирать руки о платье, хотя они были совершенно сухими. Он видел красоту Элен, но больше ее не чувствовал и не понимал, как заново обрести ее. Иногда ему хотелось коснуться волос и лица Элен, но он не осмеливался, хотя больше всего на свете хотел заново узнать женщину, которой писал на брайле, на клочках газет, когда сидел в Бухенвальде.

Былые умения вернулись к Люсьену за стойкой, и случилось это само собой, без его помощи.

Былая близость ушла безвозвратно.

Он лишился радости жизни, но у него в душе поселился глубокий покой, и он вдруг понял, что совсем не скучает по Эдне. Более того – чувствует облегчение, потому что за ним никто не наблюдает. Его перестал преследовать вопрошающий взгляд Эдны, которая неустанно выискивала следы былой жизни, усугубляя его страхи. Жизнь в кафе папаши Луи освободила Люсьена.

Элен никогда его не подстерегала, не пряталась за дверями, не рылась в вещах, не искала в каждом жесте деталь, способную выдать его.

Со временем Люсьен понял, насколько несчастна была Эдна, как ее ужасало, что живущего с ней мужчину зовут не Симон, а Люсьен. Она страдала так сильно, что рассталась со своим ребенком.

* * *

Соединявшая их нить не порвалась, но Элен не знала, как ее укрепить, и в конце концов заговорила об их близости, которую они вместе сотворили в своей комнате перед смертью Симона.

Она описала встречу в церкви, примерку костюма из синей фланели, чайку и свадьбу.

Однажды вечером она не пожелала Люсьену доброй ночи. Выпила полный стакан «Сюза» и привела в зал закрывшегося кафе. Там она первым делом сказала, что в его отсутствие спала с другими мужчинами – цыганами, ярмарочными торговцами, коммивояжерами – и выбирала каждого по одной-единственной причине: он не мог оставить следа в ее жизни. Эти слова не были признанием, она не испытывала ни стыда, ни сожаления и не ждала от него прощения.

Элен зажгла свечу и поставила ее на стойку.

Люсьена не обуяла ни ревность, ни ненависть, его самолюбие не было затронуто. Он подумал, что стал одним из коммивояжеров. Одним из… Незнакомцем, вернувшимся в свой дом.

Элен распустила волосы и разделась догола. Огонек свечи освещал ее грудь и живот с нежным пушком. Широкие бедра и мускулистые ляжки. Молочно-белая кожа покрылась пупырышками от холода, и Люсьен ясно видел голубые вены.

Он не был «одним из многих». Он был ее мужчиной. Первым.

Его дыхание стало тяжелым и заглушило шум электрогенератора.

Люсьен протянул руку, чтобы дотронуться до Элен, но она жестом остановила его, и тогда он продолжил смотреть и смотрел очень долго.

Как будто снова заучивал ее наизусть.

Люсьен возбудился. Ему хотелось вылизать все ее тело, чтобы изгнать следы других мужчин, прошлого, молчания, отсутствия, заброшенности и забвения.

Восхищение ее красотой росло, и глаза Элен сверкали все ярче.

Она медленно кружилась вокруг себя, он видел затылок, спину, ягодицы, и в душе возрождалась надежда. Впервые со дня ареста.

Элен видела, как в глаза Люсьена возвращается небесная синь, пока она рассказывает, как именно он ее ласкал, обнимал, чего любил касаться сильнее всего, а она выгибалась и кричала от наслаждения, как он читал ей и занимался с ней любовью. Летом 1936-го.

Потом Элен оделась и сказала:

– Встретимся завтра вечером. В то же время.

В комнату входит сиделка, и я закрываю синюю тетрадь. Она здоровается, проверяет давление и температуру Элен, вешает новый пакет с лекарством на штатив капельницы и улыбается.

Мне хочется расспросить ее о Я-уж-и-не-помню-как… но не знаю, как подступиться.

Женщина напоминает мне, что сегодня сочельник. 24 декабря.

Дедуля!

Я целую Элен в щеку с мыслью: «Пусть этот раз не станет последним!» Люсьен может еще немножко подождать.

В этот момент появляется Роман. Один. Он великолепен. Печаль его не уродует.

– Я пришел почитать ей, – объясняет он, бросая пальто на спинку стула.

– Спасибо.

Других слов я не нахожу. Спасибо. В руках у меня синяя тетрадь, я поспешно ее захлопываю.

– Там история моих дедушки с бабушкой?

– Да.

Я подхожу и целую его в губы. Он роняет роман и сжимает меня в объятиях. Ладони, лежащие на моем затылке, ледяные, но он все равно гладит меня по волосам. Я закрываю глаза и ужасно боюсь проснуться, подняв веки. Никто никогда не ласкал мои волосы так нежно. Я чувствую, как они шевелятся под его пальцами. Я больше не Жюстин, а какая-то другая форма меня. У нашего поцелуя горький вкус недолговечности, конца истории любви. Я ощущаю огромную, просто безразмерную печаль. Почти близость смерти, конец жизни.

Шепчу: «Счастливого Рождества!» – и выхожу, пошатываясь и не глядя на него. Не хочу знать, реален был этот поцелуй или нет. Теряюсь в коридорах, голова кружится… Не помню, как шагнула за порог больницы.

Глава 59

Музыкальный автомат привезли тем же утром. Двенадцать дисков на 78 оборотов. Двадцать четыре красные кнопки. Рядом с ними – название песен.

В тот день собралась толпа. Всех клиентов заворожил механизм нового устройства. Когда кто-то включал его, на боках автомата загорались лампочки. Вот, значит, какой он – прогресс! Жми на кнопки с первой по двадцать четвертую и выбирай песню. Даже Клод и Люсьен вышли из-за стойки и присоединились к клиентам, восхищенно наблюдающим за танцем дисков.

Автомат заказал Люсьен, чтобы сделать сюрприз Элен. Она не могла прочесть названия, напечатанные на этикетках, но пометила кнопку № 8 с песней «Маленький цветок» Сидни Беше[67].

Клод за один день спустил отложенные за месяц чаевые. Автомат внес веселую неразбериху в жизнь кафе, ведь официант перестал обслуживать посетителей. Как только наступала тишина, Клод подбегал, совал монету в щель и как загипнотизированный любовался диском в витрине.

Ближе к вечеру едва не подрались Бодлер с Клодом: первый желал слушать только песню Тино Росси «Самая красивая в мире мама», а Клод – «Это потрясающе» Луиса Мариано. Элен пресекла ссору, нажав на кнопку № 8.

Люсьену весь день не терпелось, чтобы все разошлись и он остался наедине с Элен и музыкальным автоматом. С того первого раза, когда она разделась перед ним, он всегда просыпался с единственным желанием: вернуться в зал закрывшегося кафе и смотреть, как она избавляется от одежды при свете свечи. Элен делала это каждый вечер, а он смотрел, не прикасаясь. Они не переходили невидимую черту, которая все еще разделяла их.

Сегодня вечером он поставит вторую сторону диска Жоржа Брассена – «Башмаки Элен» – и пригласит ее на танец. Со дня возвращения на Восточный вокзал Люсьен впервые что-то планировал на будущее. Сначала он надеялся, а теперь начал строить планы.

Было странно жить под одной крышей с женщиной, никогда ее не касаясь. Слышать, как посетители и торговцы называют ее «ваша жена» или «ваша дама». Странно не иметь общих воспоминаний. Странно, не иметь вообще ничего общего, кроме настоящего, но чувствовать то же, что она, знать, что она любит, упреждать ее реакции, угадывать ее. И все же чувствовать то, что чувствовала она, знать, что ей нравится, предвидеть ее реакции, угадывать ее. Возможно, подсознание сохранило все это в памяти, в том числе день, когда она приехала в Бретань и привезла голубой чемоданчик. Он ее не узнал, но сумел рассказать наизусть. Да, Элен была именно тем, что заучило наизусть сердце, а он мог воспроизвести только рифмы.

Клиентов тем вечером пришлось выдворять почти силой. Даже Клода, который не хотел расставаться с аппаратом и протирал его, как чистят в стойле чистокровного жеребца перед скачками на Приз Триумфальной Арки.

И вот дверь заперта, они поужинали, Роза уснула. Люсьен нажал на кнопку № 19, и Элен впервые услышала, как он поет. Фальшиво? Да! Но он пел. Она зажгла свечу и стала раздеваться, но Люсьен остановил ее. Сегодня он сделает это сам, но сначала они потанцуют.

Он бросил в автомат еще одну монетку.

Башмаки Элен

Были все в грязи,

Три капитана назвали бы это вульгарным.

И бедная Элен от горя

Не знала, куда деваться.

Не ищи далеко родника,

Если тебе нужна вода,

Не ищи далеко – слезами Элен

Наполни свое ведро!

В день музыкального автомата они заново протянули нить.

Глава 60

Больничная парковка была пуста. Ночь и холод давно завладели миром. Дедуля уснул в машине. Я смотрела на него через ветровое стекло. И он казался мне очень красивым, спокойным, даже помолодевшим. Интересно, он видит сны? Я тихонько постучала, он открыл глаза и улыбнулся, чуть нахмурив брови и растянув губы, как умел он один, а потом на лицо вернулась печаль. Он молча завел машину и тронулся с места.

Я достала из сумки бумажный платочек, чтобы вытереть глаза и рот. Мне хотелось сохранить след этого поцелуя. Я часто ищу в сумке вещи, которых там отродясь не было, вот и наткнулась на письмо, которое Роза отдала мне у кофейного автомата, и прочла его вслух:

5 октября 1978.

Эдна, я не помню день, когда ты ушла из кафе папаши Луи, оставив на столе твою сумку. Я была слишком маленькая. В нашей семье принято терять память. По большому счету это очень практично. В тот день я, скорее всего, решила, что ты привезла нас на каникулы – моего отца, твою сумку и меня.

Первые отчетливые воспоминания восходят к воскресеньям, когда Элен ближе к вечеру закрывала кафе. Только в воскресенье она красилась и надевала нарядное платье. Мы шли на реку купаться, брали с собой корзинку с хлебом, крутыми яйцами и поедали их, пока папа возвращался к жизни в воде. Кажется, я всегда видела его сгорбленным и одетым в черное, но постепенно открывала для себя очень высокого и очень загорелого мужчину с робкой улыбкой.

Постояльцы кафе всегда были ласковы со мной и все время подсовывали мелкие подарочки. Мыльные пузыри, стеклянные шарики, цветные карандаши, конфеты. Иногда я краем уха слышала разговоры об «отсутствии» моего отца или то, как мужчины называли Элен хозяйкой. Мне было все равно. Я была падчерицей портнихи и носила красивые, как у сказочных принцесс, платья, а когда шла по деревне, придумывала себе тысячу и одну жизнь. Присутствовала ли ты в одной из них? Не знаю.

Пока мне не исполнилось десять, никто не заводил разговора о тебе. Ты была безмолвным существом. Но я помню день, когда папа начал обустраивать для меня комнату на чердаке. Я спросила: «Мы что, останемся в этом доме, папа?» Он улыбнулся и ответил: «А где же еще нам жить?» – и предложил выбрать обои. Я захотела в морском стиле – с корабликами и парусами. В Милли моря нет, но я была уверена, что знаю его, как потерянную старшую сестру.

У меня нет ни одной твоей фотографии.

Ты призрак, и твое изображение нигде не запечатлелось. Иногда я спрашивала себя, а существовала ли ты на самом деле?

Предполагаю, что сначала полюбила Элен, как свойственницу, а когда увидела, как папа поцеловал эту женщину в губы, возненавидела ее и сбежала из дома.

С того дня они больше ни разу не поцеловались при мне, но я знала, что они любят друг друга. Я всегда называла ее Элен, не мама, а она воспитывала меня как собственного ребенка. Кстати, я – как и ты – думаю, что она всегда считала меня своей дочерью, а не твоей. Той, которая обязательно родилась бы у них с папой, если бы его не депортировали.

Первым о тебе со мной заговорил малыш Клод, официант из кафе. Этот парень был хромым от рождения – и самым прямым и честным из людей, которых я знала. Я всегда относилась к нему как к брату и знала: он не соврет мне. Я узнала, что война разделила жизнь папы на две. Вторая – та, в которой ты прятала папу, далеко отстояла от первой.

Я никогда не ждала тебя. И не надеялась. Родители сделали все, чтобы мое детство было счастливым, полным света, без темных уголков, где можно было бы сесть и ждать. Я стала художницей, и на многих моих рисунках на заднем плане присутствует женщина. Она – это наверняка ты.

Маленький Клод отыскал тебя в прошлую пятницу. Он много лет пытался это осуществить, не ставя меня в известность. Кажется, ты живешь в Лондоне и по-прежнему работаешь медсестрой. Скольких детей ты спасала, думая обо мне? Биение скольких сердец слышала, думая о Люсьене? Сообщаю, что его сердце перестало биться в прошлую пятницу. В тот день, когда Клод наконец-то нашел тебя, он начал третью жизнь, которая не будет принадлежать ни тебе, ни Элен.

Я была с ним, когда он ушел. Приехала, чтобы провести несколько дней с ними. Я им помогала, потому что в кафе ввалился целый автобус туристов. Папа наливал воду с мятой, упал и не встал. Я решила, что он обо что-то запнулся, но Элен сразу поняла, что на сей раз великая любовь покинула ее и не в твоей власти вернуть Люсьена. Она второй раз за всю нашу совместную жизнь поцеловала папу в моем присутствии.

В день, когда я теряю отца, кто-то находит тебя. Жизнь забирает и возвращает одновременно, но я не знаю, что она мне отдает. Похоже, часто так случается.

Знаю, что ты никогда не прочтешь это письмо. Я кладу его в твою сумку, висящую на двери комнаты. Папа сохранил ее и отдал мне на восемнадцатый день рождения. Я не решилась открыть сумку – это было все равно что рыться в чужих вещах. Папа и Элен слишком хорошо меня воспитали, но я оставила эту вещь в детской, где по стенам все еще плывут кораблики. Может, однажды поднимусь на борт и навещу тебя.

И последнее… Ты правильно поступила, вернув папу Элен. Он умер счастливым.

Роза.

Я дочитала письмо.

Дедуля рулит, нам осталось проехать пятьдесят километров. Он молчит.

– Тебе известно продолжение, дедуля?

– …

– Дедуля, ты знаешь, что было дальше?

– Когда?

– После смерти Люсьена Элен отдала кафе папаши Луи Клоду и уехала жить в Париж.

– А Роза?

Дедуля никогда ни о ком меня не спрашивал, он даже в детстве не задавал вопроса: «Ты почистила зубы?»

– Роза встретилась в Лондоне с Эдной и ее сыном Романом и провела там некоторое время.

Я не сразу заметила, что дедуля плачет, только услышала тихое сопение, а потом ничего не успела сказать: он съехал на обочину и навалился грудью на руль, сотрясаясь в жестоких рыданиях. Его стоны разрывали мне сердце.

Я впервые переживала такой трагический момент и просто окаменела. Прошло несколько минут – или часов? – прежде чем я осмелилась коснуться его плеча дрожащей рукой.

Дешевый драп пальто колет пальцы. Взяв нас с Жюлем к себе, бабуля с дедулей стали экономить на одежде. На ранних фотографиях они выглядят шикарнее. Не знаю точно, что заставило их тратить меньше – смерть сыновей или жизнь внуков. Только сейчас вдруг понимаю, как сильно они пострадали…

– Все в порядке, дедуля?

Он вздрагивает, как от удара током, выпрямляется и бормочет:

– Есть платок?..

Я снова лезу в сумку – на всякий случай, а вдруг? Никакого «вдруг», я не из тех, кто имеет при себе носовые платки. Каждый раз беру пачку, а нахожу огрызок печенья, крошки, старую гигиеническую помаду, пустой кошелек и крошечного Пикачу, которого подарил мне маленький Жюль. Бесполезная сумка! Тщетно роюсь в бардачке, нахожу какую-то тряпку и смущенно протягиваю дедуле. Он шумно сморкается и вытирает лицо.

Мы сидим в полутемной машине, мотор урчит – ему плевать на людские переживания. Начинается дождь, дедуля включает дворники, поворотники и трогается.

Молча.

Километров через двадцать я все-таки задаю терзающий меня вопрос. Считаю, что момент подходящий. Другой возможности может не быть. Мы вдвоем в машине, в вечер сочельника, после грозы и катаклизма, потрясшего его после чтения письма Розы.

– Дедуля, расскажи, какой была Аннет…

Он напрягается – едва уловимо, но не для меня, его внучки, – облизывает губы, как будто боится, что ответ может его обжечь.

– Она была ялкой… Я мог бы использовать ее как лампу… А еще она любила людей, говолящих колоткими флазами.

– Значит, она и тебя сильно любила.

Пауза.

– Да. Любила.

Он произнес эти слова как последние в жизни. Словно он родился, чтобы они прозвучали в этой машине, здесь и сейчас, и добился своего. Не удивлюсь, если он умрет у меня на глазах.

Дедуля минут десять обгоняет грузовик, представляя опасность для себя и окружающих. Я говорю, пытаясь справиться со страхом:

– Аннет любила дядю Алена. Жюль – дитя любви. Это точно. Это чувствуется. Это видно. Это ощутимо.

Он странно смотрит на меня. Я готова спорить, что он улыбается. В голову приходит дикая мысль: «Я сижу рядом с незнакомцем… Какой-то фокусник подменил моего деда на другого человека…» Все в нем изменилось в ту минуту, когда он сказал: «Да, любила…» – и помолодел на глазах. Если так пойдет, к дому он подъедет двадцатилетним.

– Жюль – не дитя любви, он и есть любовь. Есть уклашения из накладного золота и есть из литого. Жюль – чистое золото.

Тут уж ломаюсь я и лезу в сумку за платками. На всякий случай. Натыкаюсь на выцветшего Пикачу, и слезы льются в три ручья.

У меня видение. Дедуля в морге, после аварии. Осматривает четыре тела, по очереди. С кого он начал? С одного из сыновей? Или с невестки?

Я вижу, как он выходит из морга. Садится в машину и уезжает. Как же сильно он должен был любить нас, чтобы в тот вечер вернуться домой! Что он сказал бабуле? Это они. Погибли все четверо? А кстати, почему она отпустила его одного? На следующий день он жжет в саду два срубленных фруктовых дерева и плачет. Твои родители попали в авалию.

– Я люблю тебя, дедуля.

– Очень на это надеюсь.

Глава 61

Элен бросала в чайку камешки – один, другой, третий, – чтобы она улетела и догнала Люсьена, но птица не снялась с места. Чайка принадлежит ей и больше ее не покинет.

Элен дошила одежду, в которой Люсьен отправится за грань. Вещи из белого льна. Брюки с застроченными складками и рубашку с короткими рукавами и карманом на груди для пачки «Житан» и крестильной книжки. И обувь она выбрала особую – его любимые кожаные сандалии коричневого цвета.

Элен заперла дверь на ключ и протянула его Клоду со словами: «Продаю тебе наше кафе за один символический франк. Пусть нотариус подготовит все документы, я все подпишу, когда вернусь. Прочти каждую строчку очень внимательно, я все равно не смогу этого сделать…»

Впервые за тридцать лет она достала из коробки деньги, скопленные шитьем, почти двадцать тысяч франков, потом начала собираться.

Элен отвергла черное платье, потому что хотела устроить Люсьену праздник, и надела самое красивое, белое шелковое, подбитое органди[68], застегивавшееся на спине на маленькие перламутровые пуговички. Их всегда застегивал Люсьен. По воскресеньям, утром, она поворачивалась к нему обнаженной спиной, приподнимала рукой волосы и слегка наклонялась вперед. Пуговиц было восемнадцать, и он, застегнув очередную, повторял: «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю!» – на едином дыхании, без пауз и остановок. А после восемнадцатой целовал ее в затылок.

А вечером, расстегивая платье, начинал сверху и тихонько спускался до последней пуговицы, жарко дыша Элен в шею, и шептал: «До безумия, до безумия, до безумия…»

Этим утром она не захотела просить помощи у Розы и вместо этого подтащила ростовое зеркало к зеркальной дверце гардероба, чтобы видеть спину, завела руки назад, наклонилась, вывернула запястья, но застегнуть сумела только центральные пуговки. «Теперь я одна…» – подумала она и подкрасила губы не слишком яркой помадой, чтобы не оскорбить собственную печаль.

Элен залезла на табурет, достала голубой чемоданчик и поспешила к Розе, которая ждала в машине. Элен до сих пор удивлялась, что у нее не только есть права, но она и водит отлично.

Люсьен так и не сдал экзамен на права, но купил «Ситроен Ами 6»[69], и по воскресеньям они совершали короткие вылазки, чтобы порадовать дочь. Выезжали рано утром и возвращались затемно, чтобы не попасться дорожным полицейским. «Ситроен» отдал душу автомобильному богу в начале 70-х, а другую машину Люсьен так и не купил. Говорил Элен: «В случае чего, поедем поездом». Они ни разу этого не сделали, но кафе по воскресеньям закрывали.

На пути в крематорий Роза рассказала матери, что ее болезнь называется дислексия и врачи умеют это лечить. Больны не глаза, а что-то в мозгу, и это «что-то» можно переобучить точно так же, как заново учат ходить сломанную ногу.

Элен подумала: «Какое сложное название… Странно, что пришлось ждать смерти Люсьена, чтобы вылечиться…»

Он не будет похоронен ни в Милли, ни где-то еще. Несколько лет назад, перед заросшей сорной травой могилой Бодлера на кладбище, он попросил Элен сжечь его тело и отправить в вечное путешествие. Она пообещала…

В крематории звучала классическая музыка. Элен предпочла бы Брассенса, Бреля и Ферре, но выбрала прелюды Баха – ради отрешенности момента. Она несколько раз поцеловала гроб, желая убедиться, что Люсьен и правда умер. Что он не окликнет ее. Что на этот раз никто его не вернет.

Два человека в темных костюмах унесли гроб, в котором лежал Люсьен в летнем костюме, а еще шляпа и скрипка Симона, у которого отняли не только жизнь, но и право на посмертное упокоение. Для Эдны Люсьен был в некотором смысле Симоном, и Элен решила, что все делает правильно.

В тот день Роза не называла ее по имени: она шепнула: «Мамочка…» – и погладила ее по волосам.

Элен ждала в садике крематория, жалком, с кое-как подстриженными и пожелтевшими кустами. Земля словно бы сознательно ограничивалась строгим минимализмом, чтобы не терзать души овдовевших и осиротевших красивыми цветами. Роза была намного выше Элен, она иногда спрашивала себя, почему так получилось, и тут же вспоминала, что не рожала эту девочку.

«Меня не удивляет моя бездетность, – сказала Элен Люсьену, вернувшись от врача после попытки завести второго ребенка. – У женщины, не умеющей читать, не может быть детей. У людей утроба действует в унисон с мозгом. Моя, как и глаза, все делает не так». Люсьен ничего не ответил: если Элен была в чем-то уверена, она была уверена. Он не мог обучить утробу Элен шрифту Брайля, чтобы она родила ему сына.

Один из служащих крематория выдал Элен урну с прахом Люсьена, она поблагодарила и уложила ее в голубой чемоданчик. Роза наблюдала молча, потом задала единственный вопрос: «Едем в Милли?» Элен покачала головой – сказала, что они с Люсьеном отправляются в путешествие, а хозяин кафе теперь малыш Клод.

Я заснула над синей тетрадью, с ручкой в руке. Жюль только что вернулся из «Парадиза», от него воняет спиртным и табаком. Он падает на кровать и едва не сбрасывает меня на пол.

– Черт бы тебя побрал, Жюль, ты снова все испортил!

Я видела сон, в котором брела по пляжу Элен, но ее там не было. Я встретила Романа в белом халате, и он сказал, что за ней пришел Люсьен. Над нашими головами летала чайка. Роман обнял меня и собирался поцеловать…

Жюль шмякает мне на живот сверток в подарочной упаковке.

– Для тебя передал один тип. В «Парадизе».

– Кто?

– Твой мужик.

– Нет у меня мужика.

– А вот и есть… Твой мужик, доктор.

– С чего ты взял?

– Он сам сказал.

– Ты танцевал, а он подгреб и брякнул: «Привет, я доктор»?

– Нет, он ждал тебя на парковке.

– Ждал меня?

– Он подвез меня до дома. Увидел, что я набрался, и предложил. Он точно в тебя влюблен.

Издав то ли хрип, то ли всхрап, он поворачивается на бок и засыпает. Я трясу его, пытаюсь разбудить, но он не реагирует.

Беру сверток, аккуратно разворачиваю упаковку – очень красивую, из бархатной бумаги. Внутри нахожу квадратный футляр шириной сантиметров в тридцать – больше, чем для кольца. Открываю и вижу маленькую чайку из белого золота на цепочке.

Никто не преподносил мне такой красоты. Я-уж-и-не-помню-как все время задает вопросы и многое обо мне узнал. Спускаюсь босиком по лестнице, чтобы немедленно найти телефон и позвонить, сказать спасибо, попытаться понять. Пришел мой черед задавать вопросы.

Часы на стене в столовой показывают семь утра. Дедуля и бабуля еще спят, что не совсем обычно для них, но вчера они легли после полуночи – из-за Нового года. На столе никаких остатков, на кухне чистота и порядок. Бабуля ни разу в жизни не произнесла фразу: «Посуду помою завтра…» Впервые я узнала, что можно убирать на следующее утро, в доме Жо. А мне было уже девятнадцать лет.

Мы праздновали вчетвером, как всегда. Друзей у нас никогда не было: у бабули с дедулей – из-за трагедии в семье, а со мной никто не хотел водиться: кому нужна немодная девчонка, которая повсюду таскает за собой младшего брата?

Жюль и бабуля ждали нас перед маленькой искусственной елкой, которую каждый год вытаскивают на свет божий из подвала. Мы даже перестали снимать украшения и раскладывать их по коробкам, просто заворачивали «дерево» в подобие рыбацкой сети, не видевшей моря, и убирали в дальний угол. 22 декабря утром дедуля выносит елку и проверяет, не требуется ли поменять гирлянду, бабуля протирает лампочки и шары губкой, обмахивает пластмассовые ветки метелкой и сбрызгивает дезодорантом. В нашей семье не существует ничего, похожего на магию Рождества, какой ее принято изображать в кино.

Когда мы вернулись из больницы, бабуля смотрела шоу, в котором все главные герои были одеты Пер-Ноэлями, а Жюль в одиночестве играл на телефоне. Бабуля сразу просекла, что с дедом что-то не так. Что он потрясен. Наверное, решила, что дело в Элен, во мне, в тяжелых воспоминаниях.

В доме было так жарко, что приготовленные для нас тосты почти растаяли, а теплое игристое пришлось пить большими глотками. Жюль сказал, что у меня странный вид. «Ничего подобного!» – ответила я, подумав при этом, что теперь буду выглядеть так всегда. Мне были известны вещи, о которых не знал никто. Я как будто на годы опережала время. Жюль был похож на Аннет, которая была похожа на Магнуса, что, без сомнения, и спасло ему жизнь. Помешало задаваться нехорошими вопросами, а может, и хорошими. Папа и дядя Ален никому не передали своей схожести близнецов. К великому огорчению бабули, которая так этого ждала, с нетерпением вглядываясь в наши лица. Особенно в лицо Жюля. Теперь я понимаю почему.

Знала ли мама этот секрет? Поделилась с ней Аннет или нет? Что было бы, останься Аннет жива? Вопросы последних недель породили новые вопросы. Конца этому не будет…

Бабуля протянула мне подарок, как будто прочла мои мысли: купон на покупку книг во «Фнаке»[70], Жюль получил такой же, а дедуля – купон в «Перекресток»[71]. Бабуля пребывает на седьмом небе от счастья с тех пор, как появились подарочные карты. Изобретение XXI века ускорило процесс ее выздоровления.

Я выпила еще бокал игристого и почувствовала, что опьянела. Мне стало хорошо, я хихикала над каждой глупой шуткой Жюля. Потом мы поели, хотя разложенное по тарелкам угощение согрелось, а ему полагалось быть холодным…

Я шарю по ящикам буфета. Нахожу мой телефон, который бабуля положила на какую-то инструкцию 1975 года то ли на китайском, то ли на японском. Почему бабуля с дедулей никогда ничего не выбрасывают? ВООБЩЕ НИЧЕГО!

Закрываю ящик, над которым стоит свадебная фотография братьев Неж. Что чувствует дедуля, проходя мимо? Все время ходит мимо или заворачивает на кухню, чтобы не видеть ее?

Я ставлю телефон на зарядку и иду в душ. Сейчас мне никто не помешает. У нас две ванные комнаты (впрочем, это сильно сказано): старая душевая кабина на первом этаже, в прачечной, и настоящая ванная на втором этаже. Если кто-то, не дай бог, пускает горячую воду на первом этаже, когда кто-то другой моется наверху, приходится довольствоваться тонкой струйкой холодной воды.

Я выхожу из душа, одеваюсь и прослушиваю сообщения. Я-уж-и-не-помню-как не соврал – он оставил сорок штук. И ни разу не назвал своего имени, уверена – он делает это специально.

Я-уж-и-не-помню-как звонил каждый день, по много раз. Все послания забавные. Иногда он поет, иногда рассказывает, что пьет кофе, что идет дождь, что холодно, что он надел красный свитер, который я ненавижу, что он только что прошел мимо флориста и подумал обо мне, что у него тоже есть брат, что он дежурит, что он меня вылечит, если я подхвачу насморк.

Последнее сообщение он оставил три часа назад:

– Жюстин, я дежурил сегодня ночью. Иду в «Парадиз». Черт… надеюсь закончить ночь в твоих объятиях… Если нет… счастливого Рождества.

Глава 62

Элен впервые отправлялась в Париж.

Перед крематорием на Пер-Лашез, прежде чем сесть в такси, она расцеловала дочь и дала ей письмо для Эдны – на тот случай, если они увидятся в Лондоне. Протягивая Розе конверт, уточнила, что продиктовала его Клоду этим утром.

Внутри лежал чистый белый лист, который Эдна увидит несколько недель спустя. Роза молча взяла конверт.

Элен считала, что Клод отыскал след Эдны в день смерти Люсьена не случайно. Роза должна поехать в Англию и увидеться с матерью, а письмо в этом поможет.

Таксисту Элен сказала:

– В аэропорт, пожалуйста.

– В который?

– В тот, откуда самолеты улетают в жаркие страны, где есть море.

По пути Элен пела любимую песенку Люсьена:

Башмаки Элен

Были все в грязи,

Три капитана назвали бы это вульгарным.

И бедная Элен от горя

Не знала, куда деваться.

Не ищи далеко родника,

Если тебе нужна вода,

Не ищи далеко – слезами Элен

Наполни свое ведро!

– Вы чертовски здорово поете.

Серое небо низко нависало над землей. Стояла осень. Люсьен только что умер. «Солнце теперь будет вставать для других…» – подумала она.

Таксист спросил, откуда она.

– Из Милли.

– Это где?

– В центре Франции.

– Там вкусно кормят?

– Зависит от повара.

Подъехав к аэропорту, водитель сделал радио громче и воскликнул:

– Ах ты черт, Брель[72] умер!

Люсьен обожал Бреля. Элен подумала, что они умерли почти одновременно и потому имеют большие шансы встретиться наверху, а сейчас наверняка стоят в одной очереди к вратам рая.

В последние годы Люсьен потчевал немногих оставшихся клиентов скорее музыкой из своего автомата, чем алкоголем из имевшихся в баре запасов. Превалировал Брель – Фернан, Матильда, Фрида, Мадлен, Ла Фанетт – из ста сорокапяток, пятнадцать были с его песнями.

Люсьен говорил: «Моя дорогая, откуда они брали бы все эти имена без него? Никто не произносит имена, как Брель».

Он называл ее «моя дорогая», она его – Люлю.

Как-то раз, утром 1954 года, она шила на машинке, и Люсьен зашел в мастерскую – между двумя клиентами. Она подняла глаза и сказала: «Я люблю тебя прежней любовью». Он ответил: «Знаю. Я потерял память, но не твою любовь».

Самолеты взлетали и приземлялись.

Элен попросила водителя подождать.

– Вы кого-нибудь встречаете?

– Нет, провожаю мужа. Так вы подождете?

Она достала из коробки сто франков, и таксист сказал, что за такие деньги готов ждать хоть до следующих выборов.

– Политика совсем не мое, я наливаю пастис и шью платья.

– Они наверняка очень хороши, – ответил он, косясь на деньги.

Элен вышла из машины с чемоданчиком и коробкой под мышкой. Посмотрела на большое табло с номерами рейсов, направлениями и названиями далеких столиц, куда она никогда не полетит. Все буквы сливались, и она «читала» названия, которых никогда не будет на свете.

Люсьен объяснил Элен, что такое разница часовых поясов. Когда они ложились спать, на другой стороне Земли люди вставали. Он говорил, что звезд на небе больше, чем песчинок в пустыне Сахаре. Она обожала его за то, что он научил ее стольким вещам, ее, маленькую швею, обреченную остаться совсем темной, если бы не их встреча.

Она подошла к одному из путешественников, сказала, что забыла очки, и спросила, когда вылетает первый рейс в теплую страну, где есть море.

Люсьен так и не получил паспорта. Для французских властей он оставался апатридом, депортированным и уничтоженным в Бухенвальде во время войны, а в Милли вернулся слишком поздно, чтобы аннулировать свидетельство о смерти. Для Элен значение имело одно: в кармане его светлого пиджака лежала крестильная книжка, а она важнее всех паспортов мира.

Люсьен умирал дважды. Во второй раз он решил, что уйдет один, наливая молодому посетителю воду с мятой, и даже лед в стакан не успел бросить: сердце остановилось после сиропа.

Она купила билет наугад. По всем документам на имя Элен Эль. Бросила взгляд на фотографию и протянула паспорт стюардессе. Странно, до чего Роза на нее похожа. Люсьен и правда должен был любить ее, чтобы сделать другой женщине ребенка с такой внешностью.

– Вам нужен обратный билет?

– Спасибо, нет.

Чуть позже Элен осторожно поставила голубой чемоданчик на ленту транспортера.

– Другого багажа у вас нет, мадам?

– Нет.

– Удачного полета.

– Спасибо.

Элен смотрела вслед чемодану, пока тот не исчез в темном туннеле.

Когда она снова села в такси, водитель спросил: «Где же ваш муж?» «Он отправился посмотреть мир…» – ответила она.

– А вы почему остались?

– Я присоединюсь к нему позже.

Глава 63

Роза позвонила в «Гортензии» вчера вечером и сообщила, что состояние Элен без перемен. Именно так.

Когда я вернулась домой, в гостиной гремела музыкальная заставка «Полуночного кино». Никогда не видела ничего прекраснее то появлявшихся, то исчезавших лиц актеров в черно-белом изображении.

Я устроилась на диванчике напротив дедули, который едва ли меня заметил, и закричала, когда пошли титры фильма «Маленькая провинция» с Джанет Гейнор в главной роли. Дед поднял глаза:

– Что с тобой такое?

– Ничего. Просто я хорошо знаю Джанет Гейнор.

Он внимательно на меня посмотрел и вернулся в любимое черно-белое королевство, а через полчаса заснул. Я подумала: «Он смотрит старые фильмы, чтобы лучше спать и отправиться в снах туда, куда ему хочется!»

Я не могла отвести глаз от телевизора и спрашивала себя, посмотрели Элен с Люсьеном этот фильм или еще не успели?

Я плохо спала. Знаю, что телефон вот-вот зазвонит и мне сообщат: «Элен умерла…»

Во Франции это слово не любят, а в «Гортензиях» нам и вовсе запрещено его произносить. Постояльцы часто упоминают смерть, произнося с насмешливым сарказмом: дать дуба, сбежать, склеить ласты, отбросить коньки, перекинуться, загнуться, отдать концы, оказаться ближе к святому Петру, чем к пляжу в Сен-Тропе. Врачи, медсестры и сиделки обязаны использовать «уважительные» слова: исчезнуть, уйти, угаснуть, покинуть этот мир, уснуть без страданий.

Элен по привычке делает все тихо, мягко. Она никогда не любила выделяться и просто не сумела бы умереть с шумом, а потому уходит на цыпочках.

Бабуля ждет на кухне со всеми причиндалами для укладки. Дедуля пошел за фильтрами к папаше Просту – в коробке их осталось раза на два. В нашем доме все существует в двойном размере. Кофе, сахар, масло, уксус, горчица, соль, мыло, зубная паста, шампунь, спички, мука. Все должно быть парным. Маниакальное желание, чтобы ни в чем никогда не было недостатка.

Я укладываю бабуле волосы, она замечает мою подвеску, говорит: «Какая красивая!» – и спрашивает, кто подарил.

– Я-уж-и-не-помню-как.

– Ну, так напрягись и вспомни! – бросает она.

Я улыбаюсь, подхватываю расческой прядь волос и накручиваю на яркую бигудюшку. Мне трудно сконцентрироваться. Я не позвонила Я-уж-и-не-помню-как и не поблагодарила его. Прослушала все сообщения и нажала на клавишу «Перезвонить», но на втором же гудке сбросила. Меня ужасает одна только мысль о том, что я могу кому-то нравиться. Перезвонить – значит признать официальный статус. Чего? А бог его знает…

Бабуля резко отрывает меня от невеселых мыслей. «Резко» – это слабо сказано.

– Я вчера убиралась в твоей комнате и нашла корешок билета на самолет до Стокгольма.

К лицу приливает кровь, ладони становятся влажными. Я сражаюсь с бигуди и ругаю себя последними словами. Нужно было сжечь клятый билет, как только я вернулась, а не прятать, забыв, что хозяйственные привычки бабули не оставляют ни малейшей надежды на тайну личной жизни. Или хотя бы подобие приватности.

– Я его выбросила, – говорит бабуля. – Вряд ли ты хотела его сохранить?

– Не хотела.

– Представляешь, что было бы, если бы Жюль его нашел?

– Да.

– Ты их видела?

– Да.

Пауза.

– Ты делаешь мне больно!

– Прости.

Пауза. Очень долгая. Я закончила. Надела бабуле на голову сеточку. Одна яркая трубочка упала на безупречно чистый пол, я подбираю ее, накручиваю последнюю прядку и иду за сушилкой, под которой она обычно засыпает. Сегодня утром тепло не убаюкивает мою старушку. Я кожей чувствую цепкий взгляд, вопрошающий, что же Магнус и Ада рассказали об Аннет и Жюле.

Я ничего не могу сказать, пусть смотрит хоть до конца света. Не могу, потому что не знаю, в курсе она или нет.

Кто бы мог вообразить, проходя мимо нашего домика с садом-огородом и бетонной оградой, что его стены хранят столько секретов?

Я включаю термостат, выставляю время. Двадцать пять минут под колпаком. Облегчение. У меня есть двадцать пять минут на то, чтобы придумать правдоподобную ложь. Пытаюсь изо всех сил, но в голову ничего не приходит. Пью третью чашку кофе, когда раздается звоночек таймера. Я вздрагиваю, смотрю на бабулю и, встретив ее взгляд, вижу, что была права. Снимаю сеточку, освобождаю бигуди, беру щетку с жесткой щетиной и начинаю расчесывать кудряшки. Бабуля не отстает:

– Жюль похож на Магнуса?

– Как две капли воды… Я поехала, чтобы успокоить их, сказать, что Жюль счастлив с нами, что он сдаст бакалавриатский экзамен и в следующем году уедет в Париж.

Я понимаю, что она знает – я вру, и увожу разговор чуть в сторону:

– Жюль сказал, что хочет поступить в Архитектурную школу. Обучение стоит очень дорого, и я решила попросить у них денег.

Лицо бабули багровеет:

– Ты просила милостыню у шведов!

– Я не побирушка, просто защищаю Жюля.

Входит дедуля. Я мысленно взываю к бабуле: «Молчи!» – она поступает так же. Она поверила, но ее глаза упрекают, губы поджаты. Надеюсь, новой попытки самоубийства не будет.

Дедуля наблюдает за нами, сопит, убирает кофейные фильтры на место и наливает себе воды.

– Я раз сто запрещала тебе пить воду из-под крана! – сердито бросает бабуля. – В ней полно всякой дряни.

Дедуля сморит на нее, собираясь что-то сказать, но передумывает. Сколько слов он «проглотил» за жизнь? Дедуля поворачивается и уходит.

Я не оставляю бабуле возможности вставить хоть слово, говорю, что опаздываю на работу, и убегаю.

У меня еще час в запасе, и я захожу на кладбище. Стою перед могилой моего детства. Думаю, в последний раз. Жюль прав. Мне нечего здесь делать.

В кармане вибрирует мобильник. Наверное, это Я-уж-и-не-помню-как, а я даже не поблагодарила за подарок. Добрые чувства у меня атрофированы, я интересуюсь лишь невозможным.

Решаю ответить, потому что в этот момент, в двадцать один год, у могилы родителей, наконец-то разрешаю себе быть «потенциально счастливой» с реальным человеком моложе тридцати. Оказывается, это не он. Кто-то звонит с городского телефона из моего дома.

– Алло?

– Это я.

– Бабуля?

Глава 64

Ночь с 5 на 6 октября 1996 года.

Эжени проснулась с пересохшим ртом. Накануне она переборщила с солью – посыпала кускус дважды, – расстроилась из-за сломавшейся стиральной машины. К дверце пришлось применить силу, вода пролилась на пол, а белье она отжимала вручную в тазу. Мастер ничего не смог сделать – машине пришел конец! Все это, вместе взятое, выбило ее из колеи, а пострадал кускус – впервые за пятнадцать лет.

Она не просыпалась по ночам, но с тех пор как близнецы и внуки приехали в гости на уик-энд, Жюль два раза начинал плакать, потеряв соску. Эжени не одобряла соску, ее сыновья не знали этого приспособления. Кристиан сосал пальчик, Ален – ухо плюшевого кролика, а когда мальчику исполнилось три года, она выбросила игрушку. Ален повсюду искал любимца, и Эжени сказала, что Дуду[73] вернулся в лес, к мамочке. Кролик вонял, несмотря на многочисленные стирки, а Алену пришла пора взрослеть. Ночью Эжени едва не отправилась к соседскому мусорному баку, где упокоился лопоухий в целлофановом пакете, но Арман потребовал выполнения супружеского долга, а потом она уснула, и разбудил ее в пять утра отъезжавший мусоросборщик. Дуду отправился в последнее путешествие.

Время прошло слишком быстро. Эжени очень уставала, мало спала, много работала по дому, дети болели. Если один подхватывал ветрянку, два дня спустя в постель отправлялся второй. В жизни Эжени выдалось всего несколько счастливых воскресений. А сыновья росли, как два фруктовых дерева, посаженных Арманом в саду в день их рождения.

Она дала им всю необходимую заботу и внимание – но не нежность. Эжени так и не научилась всем этим поцелуйчикам и ласковым словам. Она не умела любить, вкладывая любовь во все свои жесты, как солью сдабривают еду. Иногда другие перебарщивают с тем и другим.

И все-таки, когда они возвращались из школы, голодные, как два чертенка, ей хотелось задушить их в объятиях, проглотить, но она ни разу не позволила эмоциям взять над собой верх. Она, фермерская дочка, старшая из семи детей, должна была проявлять заботу, пряча свою холодность. «Единственный парень в семье», как называл ее отец. Вьючное животное, умевшее делать все: готовить, мыть, чистить, обстирывать, заботиться о младших, скотине и тракторе. Но не обнимать и не целовать.

У Эжени так и не получилось полюбить сыновей, ее сердце осталось холодным, но с рождением внуков случилось что-то волшебное: еще чуть-чуть – и дело дошло бы до сюсюканья.

Проснувшись, она не услышала рядом его дыхания. Протянула руку и нащупала холодную подушку. Она открыла глаза в темноте. Зажгла ночник. Прищурилась: будильник показывал час ночи.

Она надела носки – всегда ненавидела ходить босиком – и спустилась на кухню попить воды. Не из-под крана – боже упаси пить хлорированную дрянь! – минералки, причем не из горлышка, а из стакана. Эжени относилась к числу женщин, которые украдкой протирают стакан тыльной стороной ладони, когда едят не дома, пусть даже это случается раз в год, на торжественном обеде на заводе Армана.

Перед уходом с кухни она бросила осуждающий взгляд на стиральную машину.

Они с Арманом встретились на балу. Он подошел и пригласил ее на танец, а она решила, что это ошибка: вряд ли такой мужчина хочет закружить в объятиях такую, как она. Эжени была в платье, подаренном отцом на двадцатилетие. Ее первое платье, красное в белый горох. В жизни Эжени не было места женственности. Несколько раз она пыталась накраситься, но кожа отвергала макияж, делая лицо вульгарным. Она всегда знала, что Арман лучше нее во всех отношениях. Он очень красивый мужчина, она – «пресная» женщина, он умен, она необразованна, он не силен по части работы руками, она может починить все на свете, он не слишком любезен, она в душе сама доброта. В конце концов Эжени поняла, что на балу он выбрал ее, потому что она была из тех, кто не задает вопросов. Хранят молчание. Никогда не «достают» мужчин.

В день свадьбы она горделиво опиралась на его руку и почти жалела, что у нее нет подруг, которые наверняка обзавидовались бы, глядя на них. Увы, первая брачная ночь стала для Эжени жестоким потрясением, она оказалась не готова, потому что не знала, что и как следует делать. Да, она видела случку разных животных, но не их боль. Мать дала ей единственный совет: «Хочешь быть хорошей женой, исполняй все просьбы мужа». Той ночью Арман в буквальном смысле «разорвал» ее и продолжал каждый вечер, пока ее мышцы не привыкли, перестав причинять боль.

Да, не зря говорят: «Красоту в суп не положишь», но почему тогда страдают и те, кто не слишком хорош?

Мальчиков Эжени рожала так тяжело, что сразу решила: «Это в последний раз…» – и больше у нее детей не случилось. По правде говоря, ей не нравилось быть матерью.

Позже, благодаря телевизору и глянцевым журналам, Эжени узнала, что, занимаясь любовью, можно получать удовольствие, и подумала: «Это для других, тех, кто покрасивее…» Как-то раз, листая «Историю О», полученную от соседки вместе с другими романами, она открыла для себя мастурбацию и полюбила ночи рядом с мужем, своим «большим мужчиной».

У нее была одна-единственная подруга, Фатиха Хасбеллауи. Они познакомились, когда работали у деревенского доктора, а близнецы были подростками. Кухарка и кастелянша Фатиха жила в доме, в отдельной комнате над консультацией. Она научила Эжени готовить кускус с морепродуктами и хохотала, лакомясь корн де газель[74], над историями, привезенными из Алжира. Эжени считала, что те три года были лучшими в ее жизни. Больше всего она любила по утрам пить чай на кухне и слушать рассуждения Фатихи о мужчинах, женщинах и «тамошней» жизни. На этих словах она выразительно опускала глаза и делала движение, как будто собиралась исполнить танец живота. С Фатихой они беседовали на «женские темы». Подобных разговоров она никогда не заводила в школе с девочками, потому что вела себя как мальчишка. Фатиха затрагивала темы любви, секса, страха, контрацепции, чувств и свободы без малейшего стеснения.

К сожалению, врач больше всего на свете любил солнце и уехал жить на юг Франции, забрав с собой Фатиху. Эжени с радостью последовала бы за ними – врач ей это предложил, она поговорила с Арманом, и тот рассмеялся ей в лицо: «И на что мы будем там жить? На твое жалованье горничной?» Эжени надолго погрузилась в отчаяние и беспросветное одиночество. Больше на работу она не нанималась. На текстильный завод давно не требовались рабочие, по вполне понятной причине – большую часть ширпотреба делали теперь на Тайване.

Фатиха всегда поздравляла ее с Новым годом, и она отвечала веселым тоном, но до рождения внуков каждое утро, каждый день, каждую неделю, каждый месяц, каждый год были похожи друг на друга как две капли воды. Менялась только одежда, которую она носила.

Она поднимается по лестнице и едва не поскальзывается. Слишком много воска на ступеньках. Арман говорит, что их дом напоминает каток. Из спальни Алена и Аннет доносится шум. Наверное, она встала к Жюлю. Проклятая соска!

Открыв дверь в свою спальню, она только что не подпрыгивает: Ален сидит на ее кровати. Неподвижно. Последний раз такое было в двенадцать или тринадцать лет, он заболел свинкой и чудовищно мучился, рыдал и весь горел, а она не нашла слов, чтобы утешить своего ребенка.

– Что случилось, малыш? В чем дело?

Ален не отвечает и долго смотрит пустым взглядом на стену с семейными фотографиями.

Эжени зажигает свет. Спрашивает: «Тебе дать попить?» Ален бледен, как полотно. Кажется, что он смотрит в пропасть у себя под ногами. Она никогда не видела сына в таком состоянии. Из двух братьев Ален самый веселый, пылкий, говорливый, ее любимчик, ее солнышко, входя в дом, он обнимает мать и начинает кружить ее в танце. Арман всегда больше тяготел к закрытому и спокойному Кристиану. Ален – старший, если так можно сказать. Арман говорит, что ему удалось договориться о финише со своим братом.

Эжени подходит к сыну, щупает лоб, потом руки – они ледяные. Накидывает ему на плечи шаль, вид у него растерянный. Зрелище и впрямь странное: Ален, ее взрослый сын, в футболке с надписью Nirvana на груди и красной шали в цветочек, сидит под снимком молодого блондина в полосатых кальсонах. Он как будто увидел привидение, потом вдруг встает и, прежде чем закрыть за собой дверь, поворачивается к матери и спрашивает, очень тихо:

– Значит, ты ничего не видела, мама?

Она не понимает. Не видела чего?

Эжени идет за Аленом по коридору, видит, как он заходит в их с Аннет и Жюлем комнату и захлопывает дверь. Она не решается даже постучать. Внук и невестка спят, нельзя их будить.

Где Арман? Наверное, не мог уснуть и отправился побродить. Его все чаще мучит бессонница. Он изменился, стал очень замкнутым.

Эжени ложится, но уснуть не может, вспоминает сына, сидящего на кровати. Вчера он был в порядке. Смешил их. Подбрасывал Жюля на коленях. Может, у него неприятности на работе? Он жалеет, что уступил свою половину магазина брату, чтобы уехать в Швецию? Или тревожится из-за первого в жизни расставания с Кристианом?

«Значит, ты ничего не видела, мама?»

Нет. Она задает не те вопросы. Не умеет рассуждать. Ни работа, ни переезд не могут так расстроить человека. Он увидел что-то такое, чего не должен был видеть.

«Значит, ты ничего не видела, мама?»

Арман возвращается в спальню в четыре утра. Чем он занимался с часа до четырех? Она закрывает глаза, не шевелится, задерживает дыхание. Он ложится рядом, и она чувствует, какое горячее у него тело. На улице он не был.

– Откуда ты явился?

Арман не отвечает. Лежит спиной к ней. Она зажигает лампу, смотрит на него. Он в рубашке, а не в пижаме. В красивой, одной из тех, которые носит по воскресеньям. Что он делал одетым среди ночи? Арман лежит неподвижно. Молчит. Эжени привыкла, она знает, что означает эта реакция: «Я – главный».

По сути дела, он смотрел на нее и видел раз в жизни: в день бала. В день выбора. Она всегда оставалась «внутренней» женщиной, не той, на которую смотрят. Арман никогда не мог пожаловаться на дырявый носок, его постиранное и тщательно отглаженное белье лежало на полках в шкафу, дом содержался в безупречном порядке, еда была приготовлена и подана на стол к его возвращению с работы. Он ни разу не сказал ей спасибо, а если и разговаривал, то впроброс – о политике, спортивном журналисте, певце, телеведущем. Арман намеренно вел себя так, как будто они не составляли пару, а были каждый сам по себе. И ей часто хотелось преодолеть дистанцию и присоединиться к нему.

Эжени смотрит на сильную спину мужа и вдруг делает нечто из ряда вон выходящее: резким движением сдергивает простыню. Арман в трусах. Не в пижамных штанах. Он поворачивается, и она видит в его глазах гнев и стыд. Он не ударил ее ни разу в жизни, но она всегда боялась его.

Рубашка на Армане застегнута не до конца, и Эжени видит его мускулистое тело. Они всегда занимались любовью в темноте, и она знает его тело на ощупь и по запаху. Заниматься любовью… Он только что занимался любовью. От него воняет любовью. Его лицо, волосы, руки, взгляд пахнут другой женщиной. Но ведь Арман не выходил из дома? Она смотрит на мужа и задыхается от ужаса.

«Значит, ты ничего не видела, мама?»

Глава 65

Я приезжаю в «Гортензии». Жо собирается домой. После ночного дежурства она выглядит осунувшейся, но сразу заговаривает об Элен: ее вещи сложены, в 14:00 комнату № 19 займет другой постоялец. Все имущество ждет в кабинете мадам Ле Камю, когда за ним заедет дочь Элен.

– А у тебя какие новости? – спрашивает она.

– Вчера я была в больнице. Она по-прежнему в коме, думаю, тело дало сбой.

– Ей девяносто шесть лет, Жюстин, так что чуда ждать не приходится.

– Как же вы мне надоели разговорами о ее возрасте! Элен навсегда останется ровно столько лет, сколько было в день встречи с Люсьеном в церкви!

Жо говорит: «Ты плохо выглядишь…» – спрашивает, все ли в порядке. Я отвечаю: «Не волнуйся, я недавно час говорила по телефону с бабушкой, и она много чего мне рассказала – впервые в жизни. Я даже в детстве не слышала от нее сказок на ночь и совершенно выбита из колеи».

Жо предлагает мне выпить кофе и излить душу. Меня подмывает ответить, что на сей раз ей пришлось бы выслушать не женскую фигню, а истории куда более безумные, типа тех, что так любят в телесериалах. Вместо этого я обнимаю Жо и спрашиваю, как ей удается всю жизнь любить Патрика. Она говорит: «Просто повезло…»

Я поднимаюсь на последний этаж и обнаруживаю, что чайка улетела. Мне впервые в жизни тоже хочется исчезнуть. Бросить работу, дом и начать другую жизнь.

Раздевшись в гардеробе, прохожу мимо комнаты мсье Поля. Дверь приоткрыта. Уже много месяцев Ворон не звонил семьям забытых.

Кто-то наклонился к мсье Полю и говорит ему что-то на ухо, нежно держа за руку. Тихонько закрываю дверь и иду за халатом, потом тщательно протираю руки дезинфицирующим средством, в коридоре встречаю Марию.

– Что делаешь в сочельник? – спрашивает она.

– Какой сочельник?

– Проснись, Жюстин, следующей ночью начнется новый год!

– Плевать я хотела на новый год, я не чувствую его приближения.

– Ты знаешь, кто пришел к Полю?

– Внук. Он часто здесь бывает.

– Странно, что я никогда его не видела. Думала, старика не навещают…

– Он приходит рано утром.

– Ясно… Важная новость. И хорошая.

Я захожу в процедурную, начинаю собирать тележку и думаю о Романе, о печальной любви, утраченной любви, несуществующей любви. Вхожу в первый коридор. Первая дверь, первая палата, первые «Добрый день!», первая боль, первое «Не помню», первые оскорбления в мой адрес, первые истории, первые пеленки, которые нужно поменять. Мне хочется умереть вместо Элен. Увы, я знаю, она уже выиграла, стартовав гораздо раньше меня.

Глава 66

Люсьен и Элен придумали годовщину своей не-свадьбы. Первый день года. День обещаний. 31 декабря они закрывали кафе в полдень и «уезжали» в свадебное путешествие.

Только в этот, единственный в году день Люсьен приходил в спальню Элен: даже после приобретения музыкального автомата и отъезда Розы они жили в разных комнатах.

За сорок лет эта спальня никак не изменилась. В ней стоят кованая кровать, туалетный столик, шкаф и трюмо, стены бледно-голубые, на окнах – кружевной тюль, одно выходит на задний двор кафе, другое – на Церковную площадь.

Роза росла, к прежним фотографиям добавлялись новые. А каждые десять лет Люсьен красил стены в тот же цвет.

31 декабря, в 13:00, он ставил голубой чемоданчик на паркетный пол в спальне Элен, и они повторяли путешествие лета 1936-го. Каждый год они меняли пункт назначения, но обязательно в одной из жарких стран. Из-за солнца. И моря. Главным было море.

Каждый год Люсьен становился капитаном. Его любимым направлением был Египет. Красное море. Он нырял в простыни, закрывал глаза и рассказывал Элен, что видит сирен и у одной глаза голубые, как стены комнаты.

В полночь они поздравляли друг друга с годовщиной не-свадьбы.

2-го утром, в 06:30, они открывали кафе, напоенные воображаемым солнцем и любовью, которой занимались. В мечты всегда следует добавлять толику реальности – и наоборот.

Глава 67

Воскресенье, 6 октября 1996 года

Значит, ты ничего не видела, мама?

Видела. Один раз видела.

Эжени, конечно же, замечала, что они избегают друг друга, и считала, что Арману просто не нравится Аннет. Ну или ему нет до нее дела. С Сандрин он вел себя приветливее. Двумя годами раньше, незадолго до рождения Жюля, она застала Армана с Аннет за разговором и была изумлена их неожиданной близостью. Даже… соучастием. Так ведут себя люди, которые едва смотрят друг на друга просто потому, что не имеют в этом нужды. Так вели себя они с Фатихой, когда пили чай на кухне в доме доктора. Арман внимал ей с трепетом, наслаждался каждой секундой общения. Эжени никогда не видела у мужа такого лица, словно бы освещенного мощными прожекторами. Арман напомнил ей Сальваторе Адамо[75], певшего «Оставь мои руки на своих бедрах» в цирке-шапито Макона. Жесткие черты его вечно замкнутого лица совершенно переменились от близости с Аннет, и перед Эжени предстал незнакомец, красивый и улыбающийся. Ее муж.

Эжени не решилась прервать их общение и вернулась к плите – проверить, пора ли ставить яблочный пирог.

Она, Ален и Аннет сидят вокруг стола на кухне. Сандрин и Кристиан еще не спустились к завтраку.

Эжени не смотрит на Аннет. Ален не смотрит на Аннет. Эжени и ее сын смотрят друг на друга.

Ален хочет взять Жюля на крестины, но Эжени не уступает: мальчик останется дома. С ней. У него горячий лобик, пусть побудет в тепле. «Тем более что к вечеру вы вернетесь, так ведь?»

Ален еще в пижаме. Аннет в домашнем платье из черного шелка. Ее нервные пальцы то поглаживают, то щиплют скатерть. Эжени полностью одета: она никогда не ходила расхристанной при детях и не разгуливала по дому в пижаме.

Появляется Кристиан. Ален подвинулся, дав место брату, и теперь не сводит глаз с пиалы Аннет, которая ложечкой снимает с молока пенку и кладет ее на клеенку. «Сегодня утром мальчики не похожи друг на друга…» – думает Эжени. Ален до ужаса бледный, он без конца повторяет, что Жюль поедет с ними. Аннет, почти такая же бледная, как муж, не произносит ни слова.

– Я не позволю вам увезти Жюля.

Решение окончательное и бесповоротное. Эжени никогда не была излишне властной и ничего не навязывала своим мужчинам, но сейчас она не уступит. Кристиан с удивлением смотрит на мать – ее последняя фраза прозвучала как приговор. Ален встает из-за стола и поднимается в свою комнату. Аннет идет следом.

Кристиан макает гренку в кофе с молоком и интересуется у матери, все ли в порядке.

– Проследи, чтобы Ален не засунул Жюля в машину…

Кристиан понимает – что-то не так. Напряжение достигло предела: если отец чем-то недоволен, это видно по его лицу, но у матери всегда ровное настроение.

Арман укрылся в садовом сарайчике. Ему хочется сбежать из дома, но шина велосипеда изуродована двухсантиметровым порезом. Неужели Ален выместил ярость на колесе, вместо того чтобы прирезать отца? Ничего другого, кроме смерти от руки сына, он не заслуживает.

Сегодня, во второй половине дня, Арман повесится. Освободит сцену. Эжени получит вдовью пенсию, у него хорошая заводская страховка, а Ален уедет жить в Швецию с Аннет и Жюлем. Больше ничего не будет. Он перестал чувствовать, после того как утром его обругала Эжени. Шепотом. Он не знал, что можно прошептать слово сволочь, полагал, что его выкрикивают. Она сказала, что никогда его не простит и не отпустит, что он ее муж, им и останется. Ее лицо перекосилось от ненависти, и Арман подумал: «Она харкнула в меня любовью».

Утром, столкнувшись с Аленом на лестнице, Арман словно бы получил удар кулаком в лицо, хотя сын всего лишь посмотрел на его ботинки, а он этот взгляд перехватил.

В детстве Ален питал особую страсть к обуви отца. Вернувшись из школы, он сразу переобувался в ботинки Армана, более чем немногочисленные. Одна пара на лето, другая на зиму, причем носились обе по много лет. Ален часами расхаживал по дому, подражая походке отца, даже домашние задания делал в его обувке. Не сосчитать, сколько раз Арман искал ботинки в 4 утра, собираясь на утреннюю смену, и находил у кровати спящего сына.

В четырнадцать лет обувь отца стала тесновата сыну, в пятнадцать игры закончились: ноги выросли на два размера за год, и у Алена появились другие интересы. Для Армана это стало почти катастрофой: «Мой сын перестал влезать в мои ботинки!» Что-то закончилось, и от этого было грустно.

Арман слышит, как кто-то толкает калитку, входит в сад и звонит в дверь. Пришел его коллега Марсель – помощник по первому зову, и Арман нехотя покидает свое убежище.

– Привет, Марсель.

Он – мастер на все руки, вчера ремонтировал их стиральную машину, а сегодня утром собрался везти ее в утиль, но решил проверить одну деталь в моторе, о которой не подумал накануне…

– Знали бы вы, сколько машин приговаривают к смерти из-за этой проклятой штуковины.

Эжени подогревает кофе, пока Марсель ковыряется во чреве машины. Арман ходит кругами и отвечает междометиями, когда Марсель упоминает дренажный насос, электромагнитный клапан, датчик уровня и нагревательный резистор… Нужно обязательно проверить «вещевую ловушку». Арман знать не знал, что в стиралках таковые имеются.

Кристиан поднялся к себе, чтобы переодеться. В кухню вернулась Аннет с Жюлем на руках. Марсель поднимает голову, и его взгляд меняется. «Черт возьми, до чего хороша!» – написано у него на лице.

– Она и правда сдохла, – объявляет он, – тут уж ничего не поделаешь.

Арман и Марсель решают отсоединить сливной шланг и перекрыть воду, но кто-то уже это сделал. Арман машинально смотрит в сторону Эжени, ни на секунду не допустив мысли, что это могла сделать она. Мужчины поднимают машину. «Вот ведь ужас, она весит целую тонну!»

В то же мгновение Аннет передает Жюля Эжени, та прижимает мальчика к себе, но не целует. Женщины не смотрят друг на друга.

Арман слышит голоса из комнат сыновей, один из них спускается по лестнице. Ален или Кристиан? Арман не осмеливается поднять голову. Они скоро уедут на крестины, а когда вечером вернутся, он уже повесится. Аннет ему не простит, но это по большому счету значения иметь не будет. Жизнь продолжится, она всегда продолжается. Он не нужен жизни, что ей с ним делать, с таким вот… неудачником?

Арман с Марселем выходят из дома, тяжело отдуваясь, машина впрямь оказалась чертовски тяжелой. На улице похолодало. Они поднимают «усопшую» в грузовичок и крепко-накрепко ее привязывают. Услышав шум мотора, Арман оборачивается и видит стремительно отъезжающую «Клио». Близнецы на переднем сиденье, Сандрин и Аннет сзади! На долю секунды он успевает увидеть белокурые волосы Аннет, свой последний закат солнца.

Она приезжала три раза в год. Три дня на Новый год, три дня на Пасху, два – на уик-энд 15 августа. Хватило одного дня в октябре, чтобы все остановилось. Он почти не виделся с Аннет, но она занимала все его жизненное пространство. У него не осталось ничего своего – ни крошки, ни минутки. Все мысли принадлежали ей. Днем и ночью.

В те редкие разы, когда они оказывались наверху, в чулане, где пылились старые игрушки и не горел свет, их жизни сливались в одну.

Прошлой ночью ни он, ни Аннет не услышали, что Ален поднимается по лестнице. Они увидели, как открылась дверь и он позвал жену. Несколько раз. Аннет прижалась к Арману, вцепилась ногтями в кожу, и они съежились, умирая от страха и стыда при мысли о разоблачении.

Ален подошел ближе, как будто уловил их дыхание. Свет из коридора придавал им вид двух животных в капкане – два жалких силуэта, распластавшихся на полу между двумя коробками с посудой.

Ален пытается что-то сказать – и не может. Вечность спустя он отступает на несколько шагов и неслышно закрывает дверь, как будто хочет стереть из памяти увиденное.

У Армана начинает кружиться голова, и Марсель спрашивает, все ли в порядке.

– Не облащай внимания, мне плосто нужно кое-что обдумать.

Арман сует в карман приятелю несколько десяток за оказанную помощь.

– Это для твоих малышей.

– У меня их никогда не было! – смеется тот.

«Тебе повезло», – думает Арман.

Эжени с Жюлем на руках следит за мужчинами, прячась за занавеской.

«Нужно все сделать побыстрее, я больше ни дня не вынесу этот обвиняющий взгляд!» – говорит он себе.

– Пока, Малсель, до сколого.

Утро проходит спокойно, он ведет себя так, словно продолжает жить. Сажает на огороде весеннюю капусту и зимний салат. Старая октябрьская привычка. Земля уже замерзла, зима в этом году ранняя. Все утро он чувствует спиной взгляд Эжени.

В полдень в его тарелке, стоящей на кухонном столе, лежат остатки кускуса. Пересоленного. Арман колеблется, потом решает поесть, чтобы она ничего не заподозрила. Впервые за все годы брака он трапезничает в воскресенье один.

Арман смотрит на освободившееся от стиральной машины место и думает: «Когда я исчезну, пустоты не будет…»

В доме совсем тихо. Она, должно быть, на втором этаже, с детьми. Арман глотает кускус и пытается понять, почему Эжени так не хотела отпускать Жюля с родителями, думает, стоит ли оставить прощальное письмо для Аннет. Нет. Что он может сказать? «Люблю тебя»? Она знает. Он не будет писать ни жене, ни сыновьям.

Прошлой ночью, до того как Ален их обнаружил, молодая женщина плакала у него на плече, рассказывая о лице Пречистой Девы, которое реставрировала в церкви недалеко от Реймса. Аннет произносила слова о синем кобальте, и ее губы трепетали у самого его уха.

Она плачет все чаще и каждый раз все дольше. С этим действительно нужно кончать.

Арман вспоминает кожу Аннет, которая истончается из-за постоянного пребывания в холодных соборах и церквях, перед глазами стоят шрамы на ладонях и руках, неизбежные при работе со стеклом. Он думает о ее запястьях, украшенных браслетами. Арману вид собственных рабочих рук на белой коже казался фантазией, а не реальностью. Жюль вернул его на землю.

День рождения внука всегда был самым прекрасным и одновременно худшим в его жизни. До прошлой страшной ночи…

В палате Арман хотел взять ребенка на руки, но Эжени указала ему на объявление над кроваткой: «Этот малыш очень хрупкий, ласкать его разрешается только маме с папой». Арман чувствовал ровно то же, что при первом поцелуе с Аннет: ему хотелось схватить малыша и сбежать, исчезнуть, как и в тот вечер. Он ничего не сделал и вернулся домой.

Арман моет тарелку, приборы и стакан, ставит их на бортик раковины. Эжени непременно все переделает, ей не нравится, как он моет-чистит-убирается. Она говорит: «Никогда не поймешь, что ты тут наделал…»

Арман решил повеситься в комнатушке, где их застукал Ален. Потолок там высокий, а дверь запирается – единственная в доме. На этот раз он не забудет. Прикнопит записку с предупреждением: «Не входите, пока не вызовете полицию!» – и повернет ключ в замке.

В садовом сарае, на большой зеленой лестнице, намотана прочная веревка. Арман идет туда, но не по прямой – делает вид, что разглядывает свои плантации, уверенный, что Эжени наблюдает из окна на втором этаже. Арман старается не смотреть на велосипед, он слишком сильно любил его и не желает прощаться, разматывает веревку, опускает в мусорный мешок и прячет его под широкой зимней курткой.

Он открывает дверь чулана, зажигает фонарь и направляет луч вверх, потом, стоя на стремянке, несколько раз раскачивает веревку, пока она не обвивается вокруг главной балки, и надежно закрепляет ее, после чего берется вязать висельный узел, что оказывается непростым делом. В детстве близнецы увлекались фокусами и фальшивыми узлами из галстуков. Секрета Арман так и не узнал, поэтому вязать умеет только настоящие узлы.

Он возвращается на первый этаж. Времени у него немного. Эжени и дети уснули у телевизора. Арман слышит шаги торговца песком. Дети всегда хотят смотреть одну и ту же кассету. Он приподнимает сифон, ищет прядь волос Аннет, которую спрятал в шкафу, в конверте из Казначейства, достает его и кладет в карман.

Арман пишет предупреждение на листке из блокнота для продуктовых списков: «Не входите. Вызовите полицию». Откусывает кусочек скотча и уже собирается подняться в чулан, но тут замечает, что к дому подъехала полицейская машина. Откуда они взялись? Ему это снится? Бред какой-то? Офицеры вошли в сад.

Черт, что им нужно? Кажется, они спорят? Одного Арман знает в лицо, он почти его ровесник, деревенский парень по фамилии Боннетон. Его напарник тянется к кнопке звонка. Нет. Нельзя. Эжени и дети проснутся.

Он комкает записку, запихивает ее в карман, открывает дверь и оказывается лицом к лицу с непрошеными гостями. Аджюдан Боннетон отдает честь и говорит:

– Здравствуйте. Мсье Неж?

Странно, Боннетон прекрасно знает, кто он такой.

– Да, – отвечает Арман.

– У ваших сыновей Кристиана и Алена Неж есть автомобиль «Рено» с зарегистрированным номером 2408 ZM 69?

Глава 68

После смерти Люсьена Элен ни разу не была в кафе папаши Луи. Она просто не смогла бы туда зайти. Тридцать лет спустя, вернувшись в Милли, чтобы по собственному желанию закончить там свои дни, она не захотела даже пройти мимо и попросила Розу сразу отвезти ее в «Гортензии».

Люсьен и Элен могли раз сто продать это заведение, совершенно немодное в конце семидесятых с его старым музыкальным автоматом, мебелью из пятидесятых, потемневшим паркетом и помутневшими стеклами, но всегда находился предлог не расставаться с ним, в том числе – и в первую очередь – из-за малыша Клода.

В семидесятых открылись более современные заведения. Пивные с большими окнами, белой плиткой на полу, пластмассовыми стульями и игровыми автоматами с видеоиграми для молодняка. В прокуренных залах звучала музыка британских рокеров, а не Брель с Брассенсом, которые вполголоса беседовали весь день с Люсьеном – «призраком», курившим «Житан» за стойкой бара.

Клод владел кафе до 1986-го. В самом конце из всех посетителей остались несколько стариков, заходивших выпить вина до десяти утра.

Потом кафе превратилось в медицинский кабинет, и там несколько лет принимал терапевт. Он работал на первом этаже, а жил на втором, в отремонтированной квартире. Вторая отводилась прислуге.

Элен понравилось, что место кафе заняла медицинская консультация, она считала, что это почти одно и то же. «Идет человек в кафе или к доктору, он ищет снадобье от одиночества», – говорила она.

Потом врач уехал, замены ему не нашлось, а Клод, влюбившийся в его служанку, уехал из Милли вместе с ней.

Кафе папаши Луи снесли в начале девяностых, чтобы построить социальное жилье… которое так и не построили.

* * *

В октябре 1986-го Клод привез Элен несколько коробок с ее личными вещами. В тот момент ей было шестьдесят девять лет, она жила в Париже и уже десять лет работала у «Франка и сыновей»[76] на улице Пасси помощницей швеи.

Тринадцать женщин трудились на восьмом этаже большого магазина, в светлой мастерской с видом на улицу Пасси, откуда ей, правда, никогда не удавалось разглядеть чайку. Она занималась подгонкой готовой одежды и туалетов высокой моды, которые потом гладили и упаковывали в шелковую бумагу. Сотрудницы сидели вокруг большого стола и шили – на руках или на машинке, в зависимости от работы, которую требовалось произвести.

Элен была счастлива, долго не хотела уходить, и заведующий не увольнял ее до шестидесяти восьми лет. Жила она в XVI округе, в двух шагах от магазина, и часто навещала прежних коллег.

Квартиру ей предоставила графиня, обитавшая на улице де ла Помп, денег она не платила, но обшивала аристократку и трех ее дочерей. Они выбирали ткани и модели, а Элен претворяла их в жизнь.

Клод в лифт не сел, пошел по лестнице на четвертый этаж и в дверь стучал с колотящимся сердцем – не столько из-за нагрузки, сколько от предвкушения встречи с Элен.

Она открыла дверь, и Клод почувствовал запах воска и бумаги. В лице Элен ничего не изменилось, разве что появились очки, и была она не в платье, а в брюках. А еще Элен стала совсем седая. Они долго не размыкали объятий.

Клод рассказал ей о Фатихе, выкупившей кафе папаши Луи, красавице-алжирке, чьей главной отличительной чертой была смешливость. Элен сказала, что имя «Фатиха» напоминает ей название красивой песенки.

Оставшуюся часть дня они пили чай – Элен наполняла чашки каждые десять минут и читала Клоду из разных книг, напечатанных не на Брайле. Она выбирала наугад из своей скромной библиотеки, открывала на первой попавшейся странице и говорила: «Слушай! Сегодня ты слушаешь, а я читаю!»

Элен долго посещала сеансы логопеда, и он справился с ее дислексией.

Говорила она излишне громко и так четко артикулировала, что не понять ее было бы невозможно. Клод едва не расплакался, так его растрогала детская горделивость Элен.

Прощаясь, она сказала, что ей не терпится присоединиться к родителям и Люсьену, чтобы сделать им сюрприз.

Глава 69

Каждый год, 6 октября, бабуля кладет цветочный венок к подножию дерева, убившего ее детей. 5 октября ей доставляют белые лилии и красные розы. Ближайший флорист живет в двадцати километрах от Милли, раньше она звонила в магазин, а теперь просит Жюля делать заказ через интернет. Достаточно зайти на сайт «Поставка траурных цветов» и выбрать «букет цветов на похороны, цветочную подушку для похорон или композицию Печаль».

6 октября она выходит на улицу в восемь утра с цветами под мышкой и тростью в руке, сорок пять минут ковыляет до дерева, кладет венок с вышитой лентой и возвращается домой.

Дедуля никогда не сопровождал ее и не подвозил на машине, потому что ненавидит этот ритуал.

Меня и Жюля бабуля категорически отказывалась брать с собой. Похорон родителей нам избежать не удалось, но от «цветочной церемонии» она нас избавила. Бабуля ни разу не села в попутку, кто бы ни предлагал подвезти ее.

Каждый месяц, в субботу, когда я не дежурю, мы с Жюлем проходим мимо венка, если идем в «Парадиз». Первые две недели жизни цветы делают все возможное, чтобы выглядеть достойно, но в конце месяца совсем теряют краски. В ноябре венок превращается в коричневую кучу, которую водитель, едущий на большой скорости, легко может принять за животное или выброшенную в кювет одежду.

После первого снегопада кто-нибудь убирает «останки». Мы долго считали, что это делает один из дорожных рабочих, но Жюль, когда ему было пятнадцать, случайно узнал, что это дедуля.

Прошлой зимой он оставил венок гнить у дерева. К весне осталась только белая лента с едва читаемыми словами: «Простите меня».

Глава 70

Элен умерла ближе к вечеру.

Она ушла, оставив нам свою любимую легенду о том, что птиц на Земле живет ровно столько же, сколько людей. А любовь – это когда у нескольких человек одна, общая птица.

* * *

Роза спросила Клода, хочет ли он взять на память об Элен какое-нибудь платье или шарфик. Он выбрал фотографию Джанет Гейнор.

Глава 71

Воскресенье, 6 октября 1996 года.

Между пятью и шестью утра она размышляла, лежа на кровати рядом с негодяем, притворявшимся спящим.

Обозвав его сволочью – сердце ее никогда не колотилось так сильно, даже когда она рожала близнецов, – Эжени хотела пустить ему по пуле в оба колена и усадить до конца дней в инвалидное кресло, но сочла такую боль недостаточной. Он ведь продолжит жрать, пить и спать, как прежде. И все будут считать его жертвой. Нет, все должно измениться, но в тюрьме она не выживет. Никто не заставит ее покинуть собственный дом – и уж точно не он, мерзавец, спавший с невесткой, подонок, на которого она потратила жизнь. Этот сукин сын унизил ее худшим на свете способом. Переспав с женой сына, их сына.

Она должна сделать так, чтобы в этой кровати ему снились кошмары – и так до последнего дня жизни. Эжени решила «стереть» его с лица земли. Не одним махом – пусть пострадает. Не физически. Умереть сразу было бы слишком легко, она поведет себя, как заплечных дел мастер, умеющий заставить человека мечтать о смерти! Пусть поджаривается на слабом огне, пусть его агония длится вечно. Она придумает для него персональный ад, замурует живым за невидимыми стенами стыда и вины.

Эжени читала, что нацисты экспериментировали с физическими и моральными страданиями заключенных, терзая родных или друзей. Она узнала, что, если хочешь причинить кому-то боль – дикую, невыносимую, – возьмись за самого дорогого для жертвы человека. Так в ее голове родилась идея зла. Происхождения зла.

Нужно причинить зло Аннет, чтобы уничтожить его.

Часы показывали шесть утра. Ей следовало поторопиться.

Эжени вышла на улицу. Было темно и холодно, она надела мохеровый халат, подарок этой скотины на последний Новый год. Машина Армана стояла на противоположном тротуаре, как всегда по ночам.

Колесо она сняла за несколько минут, потому что прекрасно разбиралась в технике. На ферме именно она меняла масло в тракторе, да так ловко, что братья завидовали. Ни одна машина не имела секретов от Эжени. Отец ее всему научил. Даже Арман был не в курсе, Эжени всегда хотела одного: пусть никто не догадывается, что с ней произошла ошибка, что она должна была родиться мальчишкой. Она начала скоблить тормозные шланги «экономкой», специальным ножиком для овощей, которым чистила картошку, когда близнецы были маленькими. Эжени ни разу в жизни не готовила замороженный картофель фри, только клубни сорта «Шарлотта», тщательно отобранные, очищенные и нарезанные длинными тонкими дольками. Соскребая первый слой резины, она думала о том, каким было тело Армана, когда он вернулся в постель, о мужском теле, от которого воняло другой женщиной.

О теле человека, лишившего ее невинности. О теле, которому она отдала жизнь и родила двух детей. О теле, причинявшем ей сначала только боль и страх, а потом внушавшем обожание. О теле, тридцать лет наваливавшемся на нее всей тяжестью, тершемся об нее, вздрагивавшем в пароксизме желания и страсти. Об одеколоне, аромат которого пропитал все его рубашки – она тайком нюхала их перед стиркой. Эжени лечила его волдыри, бинтовала ссадины, растирала поясницу, подпиливала ногти, брила затылок, поила сиропом от кашля.

Эжени уродовала тормоза и потела, ненависть поднималась волнами жара. Ее руки не дрожали. Ее жизнь была кончена. Сломана, как стиральная машина. Она поняла это раньше Марселя с его дурацкой проверкой какой-то «последней вещи». Когда жизнь сломана, человек не дрожит и не плачет, он ненавидит.

Она завинтила гайки второго колеса, убрала домкрат на место в садовом сарайчике, где лежали другие инструменты и всякие запасы. Гербициды, столярный клей, дрель, шуруповерт, молоток, шлифовальная машина, гаечные ключи, отвертки. Она притворялась, что даже не знает об их существовании, а на самом деле все в доме чинила именно она, в том числе без конца засорявшийся унитаз (сливное отверстие было слишком узким).

«Другой» не задавал вопросов, возвращаясь со своего завода, и ничему не удивлялся. Обои не отклеивались, мебель стояла на нужных местах, нигде не появлялась плесень, лампочки менялись в один момент, котел топился и согревал комнаты, ни один винт не отвинчивался, по стенам не змеились трещины, и не было нужды бороться с ржавчиной.

Она вошла в кухню ровно через пятнадцать минут, вымыла «экономку», морщась от слишком горячей воды, и положила ее в ящик с приборами.

Эжени легла в постель с чувством благодарности к Арману: наконец-то она испытала сильное чувство, и ничего, что имя ему – ненависть. Она где-то читала, что от ненависти до любви один шаг.

Глава 72

К концу дня вплавь вернулся Люсьен. Вылез из Средиземного моря, тяжело отдуваясь.

На пляже и в воде было много народу. Солнце уже опускалось, но грело сильно, и песок, истоптанный ногами отдыхающих, был теплым. В воздухе пахло горячими пончиками в сахарной пудре и соленой картошкой фри, а ветер подбрасывал в небо смех и радостные вопли – симфонию, которую только море способно заставить детей сыграть летним вечером, во время каникул.

Элен лежала на полотенце, под зонтиком. Она была в оранжевом раздельном купальнике и читала роман. Он лег рядом на полотенце, где тридцать пять лет назад была сложена его сухая одежда. Люсьен вытерся, надел мятую рубашку. Она улыбнулась ему, а он кончиками пальцев смахнул песок с ее пупка. Ее горячая кожа пахла душистым маслом и потом. Она вздрогнула и сказала: «Я теперь умею читать, послушай…» Он ответил: «Ладно, а потом уйдем вдвоем». Она кивнула, послюнявила указательный палец, перевернула несколько страниц, выбрала отрывок и начала читать.

Глава 73

Воскресенье, 6 октября 1996 года.

Около семи утра Аннет бесшумно, чтобы никого не разбудить, спустилась на первый этаж, разогрела молоко и налила в кружку со своим именем – именинный подарок Эжени той поры, когда она еще только встречалась с Аленом. Этим эвфемизмом в семье Эжени обозначали пару до бракосочетания.

Аннет надела парку, сунула ноги в кроссовки, сняла с гвоздика ключи от машины Армана, вышла из дома и отъехала на девять километров, чтобы отправиться на прогулку в сторону старой часовни на горе Шаван, напоминавшей Канаду в сердце Бургундии.

Ритуал не менялся. Она парковалась у подножия и поднималась до часовенки – ее дверь всегда оставалась открытой, – чтобы полюбоваться восходом через витраж XVI века, изображавший погребение Марии-Магдалины. Внутри – ни скамеек для прихожан, ни горящих свечей, только стены, пыльный пол и завораживавший ее витраж, чудом сохранявшийся много столетий.

Она возвращалась час спустя, принимала душ, кормила Жюля и доставала всех за завтраком рассказами о Марии-Магдалине. О женщине, которая была то ли возлюбленной Иисуса и матерью его детей, то ли верным другом Мессии. В каком-то смысле шлюхой – точь-в-точь как она сама. Шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха. Эжени никогда не произносила грубых слов вслух – только мысленно.

По ее расчетам, Аннет должна была проехать первый перекресток, не притормозив, потому что в утренние часы там никого не было, потом спуститься вдоль реки до переезда, находившегося в двух километрах от дома, где крутой поворот обязательно заставит ее нажать на тормоза – и бум. Конец хорошенькой мордашке!

Время от времени Эжени бросала взгляд на «другого», лежавшего к ней спиной и притворявшегося спящим. Она раз десять мысленно проделала путь Аннет от дома до часовни, глядя в потолок, располосованный светом, пробивавшимся через ставни.

Она встала, чтобы приготовить завтрак детям, думая лишь о том, кто явится в дом, чтобы сообщить об аварии Аннет. Обезображенной Аннет, тяжелораненой Аннет, мертвой Аннет, вернувшейся к праху Аннет. Кто?

Они устроят пышные похороны среди ее любимых витражей. Украсят гроб белыми розами. Арман не вынесет несчастья, сломается. Ален начнет новую жизнь, а она, Эжени, будет нянчить Жюля. Ни за что не отпустит внука к этим чертовым шведам.

Когда Аннет с сыном на руках, бледная до синевы, с заплаканными глазами, вошла в кухню, Эжени молча опустила глаза и не подумала поздороваться. Невестка согрела бутылочку и вернулась в свою комнату.

Впервые в воскресенье утром она не взяла машину Армана, чтобы отправиться на пробежку, хотя всегда добиралась до часовни на ней: автомобиль близнецов был хуже приспособлен для езды по предгорью. Так Эжени считала до прошлой ночи. Она поняла, что Аннет любила рулить на машине Армана именно потому, что она принадлежала ему. Аннет не изменяла привычке ни в снег, ни в дождь, словно бы ведомая чьей-то невидимой рукой.

Эжени посмотрела в окно: машина не сдвинулась с места ни на сантиметр. Она обратила внимание, что «Пежо» Армана и «Рено» близнецов припаркованы одна за другой. Такого никогда не случалось. Мальчики всегда ставили свою машину на заасфальтированной площадке напротив сада, которую Арман оборудовал специально для них. Эжени выпалывала сорную траву, прораставшую сквозь асфальт, если близнецы долго не приезжали. Значит, вчера что-то нарушило существующий порядок.

Эжени вспомнила о грузовичке Марселя, который остался на аперитив после «осмотра» стиральной машины. Она поторопилась на улицу, проткнула переднее левое колесо «Пежо», чтобы никто не смог им воспользоваться, и решила, что тормозные шланги заменит на следующий же день.

Она сразу вернулась в дом – хотела убедиться, что Аннет и Ален не вздумают взять малыша с собой на крестины. Не дай бог поссорятся за столом.

…Кроме того, на крестинах выпивают, а это очень опасно…

Глава 74

– Ненавижу воскресенья, – сказал мне Роман.

– Вы всегда можете навестить меня.

Я произнесла эту фразу сегодня утром, глядя на свои ноги, потому что мне снова стало не по силам выносить его взгляд. Смерть Элен вернула меня в «исходное положение».

– Вы останетесь здесь?

– А куда мне деваться?

– Хочу кое-что подарить вам.

Он произнес это, обращаясь к стоявшему перед ним пиву. Наверное, тоже был не в силах посмотреть мне в лицо.

Мы сидели в холодном обезличенном зале вокзала высокоскоростных поездов, до которого от Милли было сорок минут езды на машине. В углу три пассажира пили кофе за стойкой-времянкой, рядом со столиками из литой пластмассы – такие летом выносят из бистро на террасу. Мы сидели рядом с автоматической дверью, которая ходила на холостом ходу. Время от времени нашу беседу прерывал свирепый рев поездов на Лион, Марсель или Париж.

Утром Роман позвонил в «Гортензии» и сказал, что хочет увидеться со мной, «но не там». Туда, то есть в «Гортензии», он пока не готов вернуться, слишком мало времени прошло. Он протянул мне конверт. Большой.

– Откроете, когда я уеду.

Он сказал это моим глазам, потому что мы оба захотели встретиться взглядом.

– Ладно… У меня тоже кое-что есть для вас.

Я нагнулась и влезла в стоявший под столом рюкзак. Жо всегда упрекает меня за привычку класть сумку на пол, утверждает, что это приносит несчастье и у меня никогда не будет денег, если не прекращу. Протягивая синюю тетрадь Роману, я думала о любви моей подруги к мужу Патрику.

– Это история ваших бабушки и дедушки. Я закончила.

– Спасибо.

Он погладил обложку, как кожу любимой женщины, не глядя на меня, понюхал страницы и пробормотал:

– В тот день, когда я попросил вас записать историю Элен, вам на щеку упала ресница… И я сказал: «Загадайте желание».

– Да, помню.

– И… вы загадали?

– Да, и оно исполнилось.

Я кивнула на синюю тетрадь, потому что и правда мечтала довести дело до конца, не бросить на середине.

Наступила полная тишина, все звуки объявили забастовку, за несколько минут ни один поезд не подошел к платформе и не отправился в путь. Он сделал глоток пива, снова погладил обложку тонкими, как у женщины, пальцами и сказал:

– «Дама с пляжа» – замечательное название.

– Как вы распорядились прахом Элен?

– Мама развеяла его над Средиземным морем.

– Элен звала его своим голубым чемоданчиком.

Он допил пиво.

– А что Эдна?

– Она живет в Лондоне, с младшей дочерью. У нее родились двое детей… после Розы.

– Вы встречаетесь?

– Иногда.

Нашу беседу прервал женский голос, объявивший о его скором неминуемом отъезде. Он встал, взял мои руки в свои, поцеловал обе и пошел на перрон.

Я оцепенела и повела себя как героиня фильма – заказала виски. Ненавижу виски, но желание «быть в образе» оказалось сильнее. Я выпила залпом, почувствовала, как алкоголь обжег внутренности и меня повело. Я подумала об Элен и Люсьене и мысленным взором увидела их за стойкой бара какого-то другого бистро. Даже Волчица спала на опилках.

Я думала о Средиземном море. О чайке. О том, что было «потом», о дедуле и Аннет.

Конверт Романа все так же лежал на столе. Крафтовый – значит внутри просто открытка. Я открыла его и увидела бумаги. Более чем серьезные документы, какие держат в глубине закрытого на ключ ящика, чтобы не потерялись. Акт на владение недвижимостью.

Я несколько раз прочла и перечла документ. Повсюду в тексте встречались мои имя и фамилия, но я не сразу уловила суть – текст был на итальянском, – собралась заказать еще виски, но тут обнаружила между документами еще один конверт, белый, меньшего размера, с именем Жюстин, выведенным чернилами так же красиво, как посвящение на томике «Каменной болезни» Милены Агус. Внутри лежала записка от Романа: «Жюстин, дом на Сардинии ваш. Примите его в дар от нашей семьи».

Я обвела взглядом зал. Ущипнула себя за руку. Встала.

Официант догнал меня у выхода и схватил за руку, пострадавшую от моего собственного щипка.

– Вы забыли это, мадемуазель.

Он показал пальцем на огромный сверток, стоявший сбоку от закрытого киоска «Пресса».

– Это – не мое…

– Ваше, ваше. Мужчина, сидевший с вами за столиком, сказал, что он тяжеленный.

На свертке синей ручкой было написано «Для Жюстин».

Я попросила у официанта ножницы, он достал из кармана перочинный нож и аккуратно разрезал веревки, повторив три раза: «По-моему, там что-то ценное».

Запаковано «что-то» было как картина прямиком из музея. Такая большая и тяжелая, что одной было не унести. В дедулину тачку точно не влезет.

Официант занимался распаковкой, а я все время заглядывала в рюкзак, желая убедиться в реальности конвертов. Что они не испарились. Не привиделись мне во сне. А хоть бы и так… Я, Жюстин Неж, сирота, которой скоро исполнится двадцать два года, стала домовладелицей. Получила недвижимость в подарок за то, что выслушала историю одной женщины.

К нам подошли четыре пассажира, ждавшие поезда. Когда вся оберточная бумага и картонки были убраны, стало понятно, что это не картина, а огромная черно-белая фотография под стеклом.

Я отшатнулась. Кто-то незаметно следил за мной.

На переднем плане фотографии – чайка Элен, я сразу поняла, что это за птица. Я узнала бы ее из тысячи других. Она летела у меня за спиной, против света, над улочкой, а я кормила толстого кота.

Фотография была просто офигенно красивая.

Четверо пассажиров шептали друг другу, что она великолепна. Официант не мог отвести от нее взгляд. Он повернул ее, и я увидела подпись, сделанную рукой Романа: «Жюстин и птица, 19 января 2014 года».

Через три дня после смерти Элен чайка прилетала попрощаться. И Роман запечатлел это мгновение.

Глава 75

В комнате № 19 появился новый постоялец – Иван Жеан. Ему восемьдесят два года. Он попал к нам, после того как сломал шейку бедра. У старика невероятно добрые глаза, и весь персонал его обожает. Время от времени он молча стирает со щеки одинокую слезу тыльной стороной ладони. Жизнь в «Гортензиях» для него невыносима. Он часто повторяет: «Никогда – слышите, Жюстин, – никогда я даже подумать не мог о том, что закончу в подобном месте».

Я расспрашиваю его, чтобы отвлечь от печальных мыслей. Не его одного, но и себя. Как только он произносит первые несколько фраз, у него меняется лицо. Мне хочется продолжить писать, хотя у мсье Жеана нет голубоглазого красавца-внука.

Я пошла к папаше Просту за новой тетрадью и записываю в нее рассказы мсье Жеана, иногда читаю ему, и он смеется. Говорит, это все равно что слушать чужую историю, что мои слова расцвечивают его жизнь. Когда умирает старый человек, кто-нибудь обязательно замечает: «Сгорела очередная библиотека…» – вот я и пытаюсь спасти хоть горсточку золы.

После смены мсье Жеан берет слово, а я пишу:

Впервые я провел месяц у моих тети Алины и дяди Габриэля в шесть лет. Зимой. Я тогда сломал руку, родители, весь день работавшие на кожевенном заводе, не хотели оставлять меня одного на целый день, вот и отправили на ферму в Вогезах, в коммуне Тилло.

Я спал в одной кровати с тетей, а дядя – этажом ниже, в другой комнате. Ночи стояли такие холодные, что мы ложились в шерстяных балаклавах и с головой накрывались стегаными одеялами. Мне нравился окутывавший нас холод. Я влюбился в свою тетю, в жизнь на ферме и до пятнадцати лет приезжал туда каждое воскресенье и на все большие каникулы[77].

Алина стала мне второй матерью, хотя своих детей у нее не было, не знаю почему, а мои родители не имели времени заниматься четырьмя отпрысками. У тети я становился единственным и неповторимым.

Сына дяди от первого брака звали Адриен, и он был на двадцать лет старше меня. Я тогда не понимал, что он ровесник тети Алины, в детстве все взрослые кажутся стариками.

Я проводил почти все время в горах и никогда не работал на ферме, только сено в сарай убирал в конце лета. Его набрасывали на простыню, завязывали четыре угла вместе и заносили внутрь, вдыхая потрясающий аромат травы.

Алина была ангел чистой воды. Я помню, что от нее пахло сосновой хвоей, горящей в печке.

Я всю жизнь благословляю день, когда сломал руку.

Глава 76

6 октября 1996 года

22:00.

Арман только что вернулся в морг вместе с жандармами. Он сделал вид, что опознал тела, повернулся спиной к коронеру и закрыл глаза.

Произнес: «Это они…» – хотя узнал только ботинки Алена.

Арман ничего не сказал Эжени, и по его молчанию она поняла, что это они, что все кончено, что они мертвы. Все четверо.

Эжени Мартен, в замужестве Неж, лежит на диване, свернувшись в клубок, и молчит. Она не способна оплакивать сыновей, выть, биться головой о стены, падать в обморок, умереть. У нее в мозгу осталась одна-единственная мысль, она сжирает, парализует, мешает ей проживать свой траур: Эжени спрашивает себя, не перепутала ли она машины.

Она снова мысленно повторяет свои действия того дня. Вышла на темную студеную улицу в домашнем халате с домкратом в руке. Пристроилась у машины, сняла колесо, достала из кармана «экономку», поскребла тормозные шланги, все еще чувствуя аромат невестки, которым пропахли пальцы мужа.

Что, если ненависть и излишняя поспешность заставили ее совершить роковую ошибку, спутать две черные машины, «Пежо-206» и «Рено Клио»? Нет, это совпадение, чудовищное, невозможное! Она повредила «Пежо», а они разбились на «Рено».

Это случилось. Несчастный случай. И все-таки она не совсем уверена в своих тогдашних действиях. «Пежо»? «Рено»? Нужно выйти на улицу, присесть на корточки и вспомнить все точно. Ей этого будет достаточно.

Кристиан с Аленом никогда не парковались на чужом месте. Никогда. Места для них – святое. У каждого есть свое – на вешалке, за кухонным столом, за большим столом в столовой, на диване в гостиной, в кровати и в гараже. У каждого из двоих свое место.

Ну зачем Марсель припарковался на месте близнецов? На том самом, которое они занимают с того дня, как получили права?! Почему сломалась стиральная машина? Почему Аннет не поднялась на гору Шаван, чтобы повидаться с Марией-Магдалиной?

Этого бы хватило…

* * *

6 октября 1996 года

23:00. Они умерли. Все четверо. Достать семейную книжку[78], прислониться лбом к стеклу, вглядеться в ночь, оказаться в ночи, прилипнуть ногами к батарее, обжечь яйца, жгучие слезы текут по лицу, рубашка пропиталась запахом морга, голова ледяная, он видит, как она выходит на улицу, оцепеневшая, раздавленная, Эжени, похожая на разбитую в лепешку машину, идет, пошатываясь, готовая вмазаться в дерево, Эжени, обезумевшая от печали, теряющая зрение, нет, невозможно, невозможно, силуэт жены на тротуаре, нет, как воровка, наследование, гробы, таблички. Похороны, жена на улице, сожаления, бледный свет фонаря на волосах, похоронщики, мэрия, объявление в газету, завтра утром, взаимная, банк, закрытие счетов, галлюцинация, страховка, лицом к машине, жена стоит лицом к машине, долго, призрак, погребение, смена адреса, она садится на корточки, что-то ищет, бесчеловечно, снимает резким движением колпак с колеса, песни, религиозная церемония, гайки, крутит домкрат по часовой стрелке, его жена как мужчина, белокурая прядь, Государственное казначейство, подъем машины, его машина, моя машина, колесо в руках, его жена, моя жена, колесо, больше не двигается, отключить счетчики, поставить в известность компании, доставляющие воду, газ, электричество, она, на коленях, оборачивается, поднимает лицо к окну спальни, соболезнования, смотрит на меня, бесчеловечно, ее взгляд, бесчеловечно, приговоренная к казни. Витражи, кожа Аннет, это они, ботинки, крутит против часовой стрелки, усопшие, возвращается в дом, тела увозят, его жена на улице, рубрика «Некрологи», теперь она снова в доме, вернулась в дом, колесо, поставить на место колесо, прежде чем возвращаться, свидетельства о смерти, задекларировать доходы умерших за этот год до момента гибели, сжечь два фруктовых дерева, почему его жена, почему Эжени на улице, на коленях перед машиной, машина, моя машина, колесо, проколотое утром, этим утром Марсель, стиральная машина сломалась.

Глава 77

Я из тех, кто остается. Тех, кто не планирует уехать. Другие, мои одноклассники и одноклассницы, которые вернутся раз в год в нашу дыру, чтобы навестить родителей, при встрече со мной на улице скажут: «Ты не меняешься, Жюстин…»

Я из тех, на кого прожитые годы не оказывают никакого влияния, из тех, кто чем-то похож на статуи на площадях рядом с церковью или мэрией, чьи лица кажутся знакомыми, а имена нами забыты.

Из тех, кто бережет дом своего детства, чтобы однажды приспособить его для взрослой жизни.

Я никогда не уеду из Милли, чтобы жить где-нибудь еще.

Я никогда не буду жить слишком далеко от бабушки с дедушкой и могилы родителей.

Раз в неделю я всегда укладываю бабуле волосы. Когда я касаюсь ее головы расческой, стараюсь не думать об истоках беды.

Дедуля сидит рядом. Смотрит на нас, читает «Пари Матч», иногда комментирует, чего никогда не делал прежде. До того как мы оказались вдвоем в его машине в канун Нового года. До его слов «она меня любила».

Я больше ни разу не заговаривала с ним об Аннет. И не заговорю. Я никогда не напоминала бабуле о дне 6 октября. И не напомню.

Я сама себе напоминаю ребенка, узнавшего, что один из его родителей – военный преступник, и хранящего молчание. Хранить молчание ради Жюля.

Жюля, сдавшего бакалавриатский экзамен без статуса. 27 августа прошлого года он уехал жить в Париж. Сначала, когда я проходила мимо двери его комнаты, мне чудилось, что он умер, но теперь я почти привыкла. Жюль никогда не вернется в Милли, разве что на Рождество, Пасху или 15 августа.

Во время каникул Жюль поедет на Сардинию. Я так решила.

Прошлым летом мы были вместе, когда я впервые вставила ключ в замочную скважину моего собственного сардинского дома. Он держал меня за руку, а я заливалась слезами радости. Плакала впервые в жизни и даже море не могла разглядеть через оконное стекло.

Жюль влюбился в жителей Мураверы, и больше всего ему понравились брюнетки. Остров так прекрасен, что напоминает другую планету. А море там называется Тирренским.

У дома есть общая стена с соседним, в котором живут Сильвана и Арна, вдовеющие сестры, напоминающие бабушку Милену Агус, автора «Каменной болезни». У них совершенно седые длинные вьющиеся волосы.

Когда Жюль на острове, Сильвана и Арна заботятся о нем. Кормят икрой тунца и лепешками. Жюль – сын, которого у них никогда не было. Он – дитя многих людей. Все еще считает, что живет на наследство дяди Алена, улыбающегося с групповой фотографии на надгробной плите. Я хочу оставить его в счастливом неведении, потому что верующие сильнее других людей. Во всяком случае, так утверждает кюре, посещающий «Гортензии».

После свидания на вокзале Роман прислал мне открытку. Принес ее Старски, и я сразу поняла, что мерзавец ее прочел. Его взгляд коснулся слов Романа, и я восприняла это как изнасилование.

Милая моя Жюстин!

Все время думаю о вас после Корсики.

Синюю тетрадь прочел и перечел. Храню, завернув в свитер.

Прочти я ее раньше, подарил бы вам не дом, а империю птиц.

С нежностью,

Роман.

P. S. Продолжайте писать…

Я выучила письмо наизусть. 57 слогов, 91 согласная, 66 гласных. Я приколола ее к стене под окном моего дома на Муравере. Чтобы отворить другое окно.

Я часто думаю про Элен, Люсьена и чайку. Мне их не хватает. Я скучаю по их истории любви. Иногда говорю себе, что Роман отдал мне дом, чтобы я увидела, как они плавают.

В «Гортензиях» мы одержали победу: теперь у нас живет маленький песик-дворняжка со смешной кличкой Тити. Он весит пять кило, взят из приюта Общества защиты животных, все постояльцы от него без ума, я – в первую очередь.

Тити изменил жизнь Ивана Жеана, постояльца комнаты № 19. Теперь он думает об одном – как бы выгулять Тити в парке. Собаки, они ведь как хорошая погода, всем поднимают настроение.

Ворон снова свирепствует. На прошлой неделе из комнаты № 29 были сделаны три звонка. Весь персонал под наблюдением, но интересует происшествие только Старски и Хатча. У газетчиков и телевизионщиков появились другие сюжеты. О стариках говорят в сильную жару, потом о них забывают.

Старски и Хатч скоро выйдут в отставку, их служба вот-вот закроется. Все архивы уже передали в Макон, там же оказались документы о расследовании аварии, в которой погибли мои родители.

Возможно, через несколько лет и Старски с Хатчем станут обитателями «Гортензий». Интересно, Ворон, которого они, конечно же, никогда не задержат, позвонит их родственникам, если те забудут о воскресных посещениях?

Я в конце концов сдалась и показала ладонь Жо. Однажды вечером, когда мы с Марией ужинали у нее. Патрик отсутствовал. Мы прилично выпили, я протянула руку и услышала, что у меня будет чу́дная жизнь и двое детей. Мальчик и девочка.

Один шанс из двух на то, чтобы не стать «забытой по воскресеньям».

Глава 78

Вчера вечером я наконец-то узнала, кто такой Ворон.

Все постояльцы спали. Даже мадам Жантиль, которую пришлось держать за руку, потому что она «испугалась бомбежки».

Прежде чем уснуть, она повторила то, что уже много месяцев рассказывает Жо, Марии и мне. История не меняется. Она родилась в 1941-м, и ее семья жила в подвале, укрываясь от бомб. Она слышала вой сирен и рокот моторов пролетавших над ними самолетов. Однажды утром она проснулась в незнакомой комнате. На стенах были обои в цветочек, в большие окна светило солнце. Она решила, что умерла и попала в рай. На самом же деле закончилась война и родители перенесли девочку в дом, когда она спала.

Часы показывали 23:00, было очень тихо, только Тити храпел в корзинке. Кто-то нажал на кнопку срочного вызова в комнате мсье Поля, и я помчалась туда, потому что медсестра в этот момент находилась этажом выше.

По дороге я почему-то подумала о Вороне. Представляла, кем бы он мог быть, как в фильме Клода Соте «Мелочи жизни», лица дедули, бабули, Жюля, Романа, Марии, Жо, Патрика, Старски, Розы, мадам Ле Камю, кюре, кинезитерапевта, свое собственное. Я представляла, как они звонят семьям «забытых по воскресеньям» из комнаты мсье Поля.

Я толкнула дверь комнаты № 29 и увидела свое отражение в зеркале. Своего двойника. Близняшку. Может, у меня и правда есть злобная сестра-близнец? Я бы ничему не удивилась – теперь, после всего того, что узнала о нашем семействе. Не исключено, что я страдаю раздвоением личности и одна из них имеет сильное влияние на другую.

Мсье Поль мирно спал, все было в полном порядке, и я отключила тревожную кнопку.

Рядом с моим отражением, у кровати, стоял Ворон и беседовал с сыном мадам Жантиль, несчастной женщины, которую пришлось успокаивать двадцать пять минут из-за «проклятых бошей».

– Добрый вечер, мсье, я звоню из «Гортензий», что в Милли, и должен с прискорбием сообщить вам о кончине мадам Леоноры Жантиль. Да. Нет. Она скончалась. От сердечного приступа. Нет, она не страдала. Нет, не сейчас, морг уже закрыт. Будьте в восемь утра в приемном покое. Да. Мне искренне жаль. Весь медперсонал «Гортензий» присоединяется к моим соболезнованиям. До свидания, мсье.

Я села на кровать, ноги отказывались держать меня. Ворон включил тревогу, потому что знал, что я в здании. Что у меня ночная смена. Что я окажусь в комнате № 29 в тот момент, когда он наберет номер сына мадам Жантиль. Хотел, чтобы я узнала, кто он такой.

Ворон снял преобразователь голоса, положил его на стол и повесил трубку.

Он подошел ко мне. Я погладила его по лицу, словно видела впервые. Вообще-то так оно и было. Я впервые видела его настоящего, а не такого, каким всякий раз воображала себе. Он улыбнулся. Я коснулась пальцами ямочек на щеках.

Я не думала, что он слушает, когда рассказывала ему о «забытых по воскресеньям». Мы вернулись из «Парадиза», я была в некотором подпитии и на следующий день мало что помнила. Только обрывки фраз. А он запомнил.

Он все еще не произнес ни слова. Я тоже молчала.

Он был в полосатом свитере, который совершенно не сочетался с брюками из шерстяной костюмной ткани в клетку «Принц Уэльский». Жуткий прикид. Как обычно. «Нужно будет научить его искусству ассонанса…» – подумала я, впервые составив план насчет реально существующего человека.

Он коснулся моей подвески-чайки и поцеловал в волосы. Как в тот день, когда отвозил меня в аэропорт Сент-Экзюпери.

– Давно работаешь Вороном?

Он улыбнулся:

– С тех пор как познакомился с тобой.

– А мы давно знакомы?

Он не ответил, погладил мсье Поля по щеке и шепнул: «Он мой дед».

Я закрыла глаза и спросила:

– Как тебя зовут?

Благодарности

Спасибо моим дедушке с бабушкой, Люсьену Перрену, Мари Жеан, Югу Фоппа и Марте Эль.

Спасибо Элоизе Кардин, сиделке из гериатрического отделения, ДАВШЕЙ МНЕ ВСЕ.

Спасибо моему персональному читательскому комитету – он для меня жизненно важен и бесценен: Арлетт, Катрин, маме, папе, Полин, Саломе, Саре, Венсану, Тесс, Яннику.

Спасибо Маэль Гийо.

И, наконец, спасибо Клоду Лелушу по тысяче тринадцати причинам.

Об авторе

Валери Перрен – одна из главных французских писательниц современности.

Ее книги надежно занимают первые строчки бестселлеров Франции.

Она – литературный феномен нашего времени.

Первый роман Перрен «Забытые по воскресеньям» стал международным бестселлером, получил 13 литературных наград и вот уже 8 лет держится в списке главных книг Франции.

Это очень чуткий психологический роман о связи поколений, с отсылками к национальным литературным шедеврам и кинематографу.

Примечания

1

Филипп Гелюк (род. в 1954) – бельгийский комик, юморист, телевизионный сценарист и карикатурист. (Здесь и далее прим. перев.)

2

В переводе с французского «Неж» означает «снег» (neige).

3

Под третьим возрастом понимается период с выхода на пенсию и до потери дееспособности, во время которого происходит полное самоосуществление личности.

4

Один из наиболее значимых диско-хитов шведской группы ABBA выпущен в 1979 году. Название дословно переводится как «Дай мне, дай мне, дай мне! (Мужчину после полуночи)».

5

Бош – презрительное прозвище немцев во Франции. Ча-ще всего его использовали во время конфликтов с Германией.

6

Раньше во Франции учитель младших классов в конце дня определял худшего ученика и надевал на него колпак, название которого дословно переводится как «ослиный колпак» (от фр. bonnet d’âne).

7

Грампластинка-сингл на 45 оборотов в минуту, в отличие от долгоиграющих на 33⅓ оборота в минуту и патефонных на 78 оборотов в минуту.

8

Знаменитый французский поэт, композитор и исполнитель песен 1950—1970-х годов. Песня «Башмаки Элен» (Les Sabots d’Hélène) вышла в 1954 году и дала название третьему альбому музыканта.

9

Отсылка к фильму «Ворон» (1943) французского режиссера Анри-Жоржа Клузо. Герои фильма – жители провинциального городка – однажды начинают получать анонимные письма, подписанные «Ворон». Вскоре весь город начинает поиски анонима.

10

Крупнейший в мире музыкальный интернет-магазин американской компании LiveStyle. Beatport ориентирован на диджеев, там продаются готовые треки и исходные файлы, которые можно использовать для создания ремиксов.

11

Шарль Бодлер. «Альбатрос». Перевод В. Левика.

12

Название романа французского писателя и драматурга Жюля Ренара (1864–1910) дословно переводится как «Волосы цвета морковки» (1894). Роман о мальчике, над рыжими волосами которого издеваются все, даже родные, поэтому он вырабатывает ироничный взгляд на мир – единственный способ защититься от обидчиков.

13

Маргерит Дюрас (1914–1996) – французская писательница, сценарист, режиссер и актриса. Ее самое известное произведение – автобиографическая повесть «Любовник» (1984), за которую она была удостоена Гонкуровской премии. По этой повести в 1992 году режиссером Жан-Жаком Анно был снят одноименный фильм.

14

Главные герои популярного голливудского комедийного детектива (2004).

15

Коктейль-аперитив, изобретенный в Бургундии в первой половине XX века. Представляет собой смесь белого сухого вина и черносмородинового ликера крем де кассис.

16

Мишель Друкер (род. в 1942) – популярный французский журналист и телеведущий. Он так долго был на экране в различных шоу на разных каналах, как государственных, так и частных, что однажды сказал, что некоторые люди шутили, что он включен в стоимость их телевизоров.

17

32-карточная игра с комбинацией тузов и десяток, в которую играют в основном во Франции и некоторых европейских странах.

18

Имеется в виду песня Le p’tit bal perdu французского исполнителя и знаменитого комического актера Андре Робера Рембура (1917–1970), прославившегося под псевдонимом Бурвиль. Главные герои песни – двое влюбленных, которые кружатся в танце и не замечают никого, кроме друг друга.

19

Американская мелодрама 1987 года с участием Патрика Суэйзи и Дженнифер Грей.

20

«Воздух» – произведение немецкого композитора Иоганна Себастьяна Баха, написанное в первой половине XVIII века.

21

Гюго В. «Отверженные». Часть IV. Идиллия улицы Плюмэ и эпопея улицы Сен-Дени. Цит. по: Гюго, В. Отверженные: роман: в 5 ч. / Пер. с фр. под ред. А. Виноградова. М.—Л.: Академия, 1931.

22

Дэвид Боуи (1947–2016) – британский рок-музыкант, певец и автор песен, а также продюсер, звукорежиссер, художник и актер.

23

Ален Башунг (1947–2009) – французский певец, композитор и актер.

24

Вероник Сансон (род. в 1949) – французская певица, пианистка, автор-исполнитель, продюсер, актриса.

25

Франс Галль (1947–2018) – французская певица.

26

Прощальный цикл фуг и канонов, который считается вершиной полифонического мастерства И. С. Баха.

27

Blancheporte – популярный во Франции бренд повседневной и домашней одежды.

28

Стихотворение Шарля Бодлера (1821–1867) «Приглашение к путешествию». Пер. с фр. И. Озеровой.

29

Мопассан, Ги де. «Жизнь». Перевод с французского А. Чеботаревской.

30

Op.cit.

31

«Дай мне, дай мне мужчину после полуночи» (англ.).

32

«Давайте все петь» (англ.).

33

«Все когда-нибудь должны научиться».

34

«Выцветает до серого» (англ.).

35

Кассис – один из самых популярных прибрежных городков на юге Франции, в Провансе.

36

День взятия Бастилии отмечается во Франции как главный национальный праздник и по сей день.

37

«Парень из провинции» (англ.) – дебютный сингл британской синти-поп-группы Bronski Beat, выпущенный в июне 1984 года.

38

«Убегай, отворачивайся, убегай, отворачивайся» (англ.).

39

Джеймс Самервилл (род. 1961) – британский певец и автор песен. Солист Bronski Beat и The Communards.

40

Американский актер, наиболее известный по роли детектива Коломбо в одноименном сериале.

41

22 июня 1940 года было подписано Второе Компьенское перемирие, по условиям которого 2/3 территории Франции (все Атлантическое побережье и Париж) отходили под немецкую оккупацию, а оставшаяся, южная территория метрополии и все колонии – под контроль коллаборационистского правительства маршала Филиппа Петена.

42

Лимб (от лат. «рубеж, край, предел») – место пребывания не попавших в рай душ, не являющееся адом или чистилищем.

43

По-французски fou имеет несколько значений: 1) сумасшедший, безумец; 2) олуша.

44

В 2021 году классическому Renault 4L, также известному как Quatrelle, исполнилось 60 лет.

45

«Невероятная судьба Амели Пулен» – французская романтическая комедия 2001 года режиссера Жан-Пьера Жёне. В российском прокате называлась по имени главной героини – «Амели».

46

Персонаж из фильма «Амели» по прозвищу Стеклянный Человек. Сосед главной героини из-за хрупкости костей никогда не покидает пределов своей квартиры и дни напролет пишет картину.

47

Один из созданных во время Второй мировой войны на территории оккупированной Франции лагерей для интернированных гражданских лиц, в основном евреев и участников движения Сопротивления. Находился в поле близ Компьена, в департаменте Уаза, к югу от Парижа.

48

Дора-Миттельбау – нацистский концентрационный лагерь с лета 1943 года, как подразделение лагеря Бухенвальд, в перечне внешних подразделений которого именовался «Команда Дора». Основное предназначение – организация подземного производства вооружений на заводе Миттельверк, в том числе ракет ФАУ-1 и ФАУ-2.

49

«Лица войны» – видеоигра в жанре военной стратегии, появилась в России в 2006 году.

50

Gitanes (от фр. «цыганки») – культовая марка французских сигарет, созданная в 1910 году.

51

Тарама – рыбная икра нежно-розового цвета. Обычно ее подают с гренками, блинчиками или просто намазывают на хлеб.

52

Бодлер Шарль. «Альбатрос» – стихотворение (дата написания 1841) из второго издания «Цветов зла» (дата публикации 1861).

53

Немировски Ирен – Ирина Львовна Немировская (1903–1942, Освенцим) – французская писательница украино-еврейского происхождения. 13 июля 1942 года Ирен была арестована французской полицией как «лицо еврейского происхождения без гражданства» и 17 июля депортирована в Освенцим. Согласно лагерным документам, она умерла 17 августа 1942-го от гриппа, однако в те годы этот диагноз ставился всем, умиравшим в лагерях от тифа или в печах.

54

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

55

Сэр Дэвид Лин (1908–1991) – британский кинорежиссер, сценарист, продюсер, лауреат кинопремий «Оскар», «Золотой глобус», «Золотая пальмовая ветвь» и др.

56

Знаменитая французская комедия 1973 г. с Жан-Полем Бельмондо в главной роли, пародия на западные шпионские боевики о суперагентах, в первую очередь – на фильмы о Джеймсе Бонде.

57

Шведский шоколад Daim – один из самых популярных сувениров, который туристы привозят из Стокгольма, хрустящая тонкая плоская карамельная пластинка с добавлением миндаля, облитая шоколадом.

58

Шведская выпечка – булочки из быстрого дрожжевого теста, по форме напоминающие маленькие батоны, посыпанные сахаром крупного помола.

59

Небольшая деревня и порт, расположенный на реке Врак в коммуне Ландеда в департаменте Финистер в Бретани (Франция).

60

В оригинале сказки Шарля Перро туфельки, которые Фея-Крестная подарила Золушке, были сшиты из беличьих шкурок.

61

Роман французского писателя Жана Марселя Брюллера (псевдоним «Веркор»), ставший символом сопротивления фашизму. Был тайно опубликован в оккупированном немцами Париже в 1942 году. Автор представлял движение «Сопротивление» как молчание моря, под поверхностью которого бурлят скрытые чувства и мысли.

62

Этот ликер является одним из самых знаменитых аперитивов Франции, создан в XIX веке на основе горечавки, экстракта альпийских трав и яблочного сока. Отличается сухим и горьковатым вкусом.

63

По-французски слова À vendre («Продается») и À vendredi («До пятницы») похожи по звучанию и написанию.

64

«Инстаматик» (Instamatic) – серия недорогих малоформатных фотоаппаратов с упрощенной зарядкой фотопленки. Их начала производить фирма Kodak (США) в 1963 году.

65

«Знамение времени» (англ.).

66

Перевод стихотворения Ш. Бодлера из сборника «Парижский сплин» (1869) сделан Петром Якубовичем-Мельшиным (СПб.: Общественная Польза, 1909).

67

Сидней (Сидни) Джозеф Беше (1897–1959) – джазовый кларнетист и сопрано-саксофонист, один из пионеров джаза. Выдающийся исполнитель новоорлеанского и чикагского стилей. Оказал большое влияние на музыкантов Севера США и способствовал становлению традиционного джаза в Европе.

68

Тюль жесткой выделки, с легким эффектом «жатости».

69

В переводе с французского ami – «друг». Легковой автомобиль «Ситроен Ами 6» производился во Франции с 1961 по 1979 год.

70

Fnac – крупная французская розничная сеть по продаже культурных и электронных товаров, основанная Андре Эсселем и Максом Тере в 1954 году.

71

Carrefour (от фр. «перекресток») – французская сеть гипермаркетов, преимущественно продуктовых.

72

Жак Брель (1929–1978) – бельгийский франкоязычный поэт, бард, актер и режиссер.

73

Дуду – переводится «нежный-нежный». Так называют во Франции первую и любимую игрушку ребенка.

74

Рожки газели (от фр. cornes de gazelle) – традиционные марокканские печенья с миндальной начинкой, часть культурного наследия Марокко, популярны во всем мире.

75

Всемирно известный бельгийский шансонье, итальянец по происхождению (р. 1943).

76

Franck & Fils стал одним из первых магазинов готовой одежды в Париже, работал в XVI округе Парижа с 1937 по 2016 год.

77

Большие каникулы во Франции распределяются следующим образом: осенние – семнадцать дней, рождественские – восемнадцать дней, зимние – семнадцать, весенние – семнадцать, а также дополнительные выходные в мае – шесть дней, летние – два месяца.

78

Вручается мэром при бракосочетании, в нее записываются изменения в составе семьи.

Content

Валери Перрен
Забытые по воскресеньям

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Благодарности

Об авторе

Примечания