Долен Перкинс-Вальдез

Держи меня за руку

Елене и Эмилии

Бен, обязательно сыграй сегодня на собрании «Господь, держи меня за руку»[1]. Сыграй как можно лучше.

Последние слова Мартина Лютера Кинга, 4 апреля 1968 г.

TAKE MY HAND by DOLEN PERKINS-VALDEZ

Copyright © 2022 by Dolen Perkins-Valdez

© Камилла Исмагилова, перевод, 2023

© «Фантом Пресс», издание, 2023

Часть I

1

Мемфис

2016

Ни один год не проходит без мыслей о них. Индия, Эрика – на изнанке каждого белого халата, который я надеваю, будто вышиты эти имена. Я рассказываю свою историю, чтобы и ты всюду носила их с собой как напоминание: «Никогда не забывай». Медицина научила меня, по-настоящему научила принимать все, что не можешь изменить. Молитва о душевном покое сродни горькому лекарству. Я не буду переписывать прошлое. Я поведаю о нем, чтобы призраки наконец обрели покой.

Ты рисуешь, как моя мама – самозабвенно, а упорством напоминаешь моего папу. Твои способности явно идут вразрез с законами генетики. Я смотрю на тебя: вернувшись домой после колледжа, ты теперь, как и все сверстники, либо найдешь свой путь, либо соскользнешь в неопределенность. Ты сидишь на веранде, зарывшись носом в серую шерсть пса, – помесь питбуля и дворняги, которого хотели усыпить за нападение на человека. Пес живет с нами шесть лет, и все это время он скорее суетлив, чем агрессивен, будто знает: один промах – и он обречен. Сейчас я понимаю, что такая уверенность в последствиях, пусть даже мрачных, это благословение.

Пес кряхтит; ты ищешь, где лучше его почесать. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь почесал так меня. Усталость пронизывает до костей. В этом году мне стукнет шестьдесят семь, но время пришло. Я готова возиться в саду, перебирать влажную землю и вспоминать о былом – точно сорока, от старости еле поднимающая крылья. После пробуждения мне обычно хочется укутаться в одеяло и подремать еще часик. Да, время и правда пришло.

Две недели назад мне рассказали, что Индия тяжело больна. Я не знаю, какой недуг поразил ее, но вижу в этом знак: пора отправляться на Юг. Понимаю, как это выглядит. Нет, я не собираюсь ее спасать. Нет, я не тешу себя химерными мечтами о последней пациентке, которой станет та, что была первой. Хотя и молилась об этом. Господи, помоги мне разгадать мое сердце.

Я окликаю тебя, и ты смотришь через окошко в кухню. Ты привыкла к тому, что я всегда рядом, но с каждым годом нуждаешься во мне все меньше и меньше, и мне больно от этих перемен. Еще немного, и нас останется двое – пес и старушка, которая лопочет ему бессвязную ерунду, как все хозяева один на один с питомцами.

Но прежде, чем для нас обеих начнется этот новый этап, нам нужно кое о чем побеседовать. Мы с тобой всегда были откровенны друг с другом. Как только ты подросла и начала задавать вопросы, я открыла тебе все, что знала о твоих кровных родителях. Рассказала, как ты пришла в мою жизнь и принесла в нее счастье.

Поведав о твоем рождении, я умолчала о происхождении. О том, что предшествовало твоему появлению. О длинной цепочке событий, попирающей природные взаимосвязи. Твоя судьба, как я хочу показать тебе, переплетена с судьбой этих сестер. Нелегко объяснить, почему я впустила тебя в свою жизнь, решила не выходить замуж и не иметь детей. Прежде мне не хотелось обременять тебя этим, но теперь я начинаю думать, не навредила ли тебе, скрыв часть правды и позволив жить в неведении.

Вытаскиваю из кармана платья сложенный листок бумаги. Разворачивать его незачем, я запомнила адрес, вбила маршруты в телефон и продумала, как построю путь. Машина заправлена, в рюкзаке полно снеков. Несколько комплектов одежды аккуратно сложены в чемодан, стоящий у двери. Осталось одно дело – сказать тебе, куда и зачем я еду. Ты уже кое-что знаешь о сестрах и о суде, который всполошил всю страну, но еще не слышала историю целиком. Пора ее рассказать.

– Энн! – кричу я тебе и маню в дом.

2

Монтгомери

1973

Нас было восемь. Вспоминая те дни в клинике, я каждый раз спотыкаюсь об эту цифру. Могло ли все пойти иначе? Как бы сложилась тогда наша жизнь? Ни одной из нас уже не суждено это выяснить. Видимо, и в мире ином меня будут мучить те же вопросы. Но тогда, в начале, мы думали только о главной задаче. Совладать с нищетой. Втоптать ее в землю. Зажать рану, чтобы не вытекла вся кровь. Никто не предупредил, что когда мы наиграемся с чужими жизнями, нам придется столкнуться с последствиями.

В марте 1973 года, спустя девять месяцев после окончания колледжа медсестер, я впервые устроилась на работу – в Монтгомерскую клинику контроля рождаемости. В один день со мной поступили и две новенькие медсестры, Вэл и Алиша. В клинику мы явились, как солдаты на службу. Выпрямленные волосы. Отглаженная форма. Начищенные туфли. Расправленные чепчики. Словом, к нам невозможно было придраться.

Над нами начальствовала высокая женщина по имени Линда Сигер. Богом клянусь, у нее были глаза на спине. Ничто не ускользало от этого взгляда. Несмотря на каменное выражение ее лица, в глубине души я поневоле начала ею восхищаться. Как ни крути, она, белая, управляла клиникой, где принимали бедных чернокожих пациенток. Трудилась на благо общества. Такая работа требует немалой отдачи.

– Поздравляю. С сегодняшнего дня вы сотрудницы Монтгомерской клиники контроля рождаемости.

Этой фразой завершился наш курс подготовки. Неделя занятий. Ознакомительная инструкция на пятьдесят страниц, причем половина посвящена уборке кабинетов и туалета, а также поддержанию порядка в подсобке. Эта тема заняла целых три дня. Достаточно, чтобы задаться вопросом, кто мы – медсестры или уборщицы. На четвертый день наконец настала очередь клинического протокола и заполнения карточек пациентов. Увидев в комнате отдыха наши понурые лица, более опытные медсестры пообещали первые пару недель помогать. Мы здесь заодно.

Когда все стали расходиться, миссис Сигер ткнула пальцем в мою сторону:

– Сивил.

– Да, миссис Сигер?

Нахмурившись, она показала на мои ногти и удалилась в свой кабинет. Я подняла ладонь и убедилась: ногти и правда стоило подстричь. Я спрятала руки в карманы.

Втроем мы, медсестры-новички, нырнули в комнату отдыха, чтобы взять со стеллажа сумки. Одна из девушек – при знакомстве она назвалась Алишей Даунс – легонько толкнула меня локтем. Алиша была примерно моего возраста, родилась и выросла в маленьком городке недалеко от Хантсвилла. В Таскиги я уже встречала таких, как она, – круглолицых провинциалок, невинно хлопающих глазами, не то что я, горожанка до мозга костей.

– По-моему, это фальшивка, – сказала Алиша.

– Что?

Она показала на свою голову:

– Рыжая башня у нее на макушке. За пять дней ни один волосок не колыхнулся.

– Похоже на летающую тарелку, – шепнула я.

Алиша прикрыла рот ладонью, на лице ее промелькнуло новое выражение. Кажется, она все эти дни разыгрывала перед миссис Сигер спектакль. Может, Алиша и провинциалка, но далеко не из робких.

– Спорим, если ткнешь пальцем, останешься без руки, – сказала она.

Третья новенькая покосилась на нас, и я стерла улыбку с лица. Вэл Бринсон – так ее звали – была старше нас с Алишей как минимум лет на десять.

– Она наверняка тебя слышала, – сказала я, когда мы выходили из клиники. – Ты чокнутая!

– Уже прочла свои медкарты?

Я вытащила из сумки желтый конверт. Мне поручили выезд на дом к двум маленьким пациенткам. В карточках не было ничего особенного – кроме самого факта, что девочкам их возраста прописали контрацептивы. Судя по документам, первую инъекцию сестрам сделали три месяца назад, то есть как раз подошло время для следующей.

– Есть интересные случаи? – спросила Алиша.

Идиотский вопрос, чуть не ответила я. Мы не на шоу талантов. Алиша выучилась на медсестру в «Добром самаритянине» в Сельме. Она была красива незатейливой красотой, на лице ее всегда блуждала тень улыбки. Как-то миссис Сигер спросила: Я сказала что-то смешное, мисс Даунс? – и Алиша ответила: Нет, мэм, просто чихнуть захотелось. И лицо ее тут же сделалось непроницаемым. Миссис Сигер задержала на ней взгляд еще на мгновение, затем продолжила разъяснять, как следует мыть туалеты.

– Не сказала бы. – Я не знала, насколько детально нам позволено обсуждать пациентов. О врачебной тайне миссис Сигер толком и не говорила. – Две девочки школьного возраста, которым прописаны инъекции противозачаточного.

– А мне дали мать шестерых детей.

– Шестерых?

– Да-да, ты не ослышалась.

– Значит, надо спешить, пока их не стало семь.

– Точно. Ладно, увидимся. – Алиша помахала мне, и я ответила тем же.

Скажу тебе честно, в те времена я частенько смотрела на людей свысока. Папа привил мне чувство собственного достоинства. Мы жили в районе Сентенниал-Хилл, недалеко от Университета штата Алабама, и меня с детства окружали образованные люди. Высокомерие стало щитом от всех, кто презирал чернокожих настолько, что отказывал им в наличии интеллекта. За ужином мы обсуждали Фанона[2] и Болдуина[3], спорили о Дюбуа и Вашингтоне[4], восторгались Анджелой Дэвис[5]. Когда по телевизору показывали чернокожих знаменитостей – например, Сэмми Дэвиса-младшего[6], – посмотреть собиралась вся семья.

Но Алишу не обманула моя надменность: как только мы познакомились, она тут же сократила дистанцию. Глядя ей вслед, я уже знала, что мы быстро подружимся.

Машину я припарковала в полутора кварталах от клиники, на Холкомб-стрит, чтобы ее никто не увидел. На окончание колледжа папа подарил мне новенький «додж кольт», и неловко было появляться на нем у работы, когда большинство медсестер пользовались автобусом. Миссис Сигер поручила мне пациенток, живущих в глуши, потому что знала: у меня есть надежное средство передвижения.

– Сивил?

Боже правый, теперь-то что? Я обернулась к миссис Сигер.

– Можно вас на два слова?

– Да, мэм.

Она направилась обратно в клинику. Дверь захлопнулась, обдав меня теплым потоком воздуха. Я могла поклясться, что эта женщина умеет извергать пламя. Мне не впервые встречались драконы вроде нее, грозные преподаватели были и в колледже Таскиги. Профессор Бойд грозился снизить оценки всем, кто опоздает хотя бы на две минуты. Профессор Маккинни рассаживал девушек и парней по разным концам кабинета и запрещал даже думать о взгляде в противоположную сторону. Подобное меня не пугало. Но рядом с миссис Сигер появлялось стойкое чувство, что я, уж не знаю как, обязательно в чем-нибудь напортачу.

Внутри, за стойкой регистрации, никого не было. Я поправила чепец, пригладила платье и постучала к миссис Сигер. Она не только успела дойти до кабинета, не дожидаясь меня, но и закрыла за собой дверь.

– Входите.

Здание клиники прежде было жилым домом с тремя спальнями. Самую маленькую миссис Сигер переоборудовала в свой кабинет, в двух других располагались смотровые. Кухню превратили в комнату отдыха для сотрудниц, а гостиную вместе с обеденной зоной – в регистратуру и приемное отделение. За стеной в задней части здания рокотало недавно проложенное шоссе.

Вдоль одной стены в кабинете миссис Сигер стояли книжные стеллажи, вдоль другой – шкафы для документов. Над рабочим столом висела дюжина наград за заслуги перед обществом. Орден «Ради других» от Армии спасения. Пожизненное членство в Молодежной лиге[7]. Везде – идеальный порядок. Из стаканчика на столе торчали остро заточенные карандаши.

Миссис Сигер держала в руках какую-то папку.

– Садитесь.

– Да, миссис Сигер.

Я опустилась на стул. За открытым окном назойливо чирикал воробей.

– Насколько мне известно, у вашего отца врачебная практика в городе.

Разглядев, что в руках у нее мое личное дело, вместо ответа я закашлялась.

– Вы больны?

– Нет, мэм.

– В нашей профессии важно заботиться о своем здоровье. Мы обязаны высыпаться и следить за питанием, чтобы оказывать помощь другим.

– Да, мэм.

– Прекрасно. Значит, ваш отец доктор, – констатировала она.

Я знала, какими будут ее следующие слова. Те же нотации читали мне преподаватели из Таскиги, когда узнавали, что мой отец и дедушка врачи. Вы делаете большие успехи в учебе. Но женщина, разумеется, должна задумываться и о другом. Например, о замужестве и детях. Карьера медсестры – правильный выбор, мисс Таунсенд. Я понятия не имела, что отвечать на подобные отповеди. То, что начиналось как похвала, непременно превращалось в колкое оскорбление. Чаще всего я бубнила что-то бессвязное, задаваясь вопросом, не принимаю ли все чересчур близко к сердцу.

– Да, мэм.

– Правительство поручило нам важное дело. И мы должны относиться к нашей миссии предельно серьезно. Всякое колесо нуждается в спицах. Мы и есть спицы.

Алиша была права. Волосы у миссис Сигер ни разу не колыхнулись.

– Сивил, вы умная девушка, поэтому я вас и наняла. Я возлагаю на вас большие надежды, поскольку считаю, что вы станете хорошей медсестрой. Но мне не хочется, чтобы вам в голову прокрались напрасные мысли.

Она вроде бы сделала комплимент, но что-то в нем резало слух.

– Мысли о чем, мэм?

Миссис Сигер нахмурилась, и на мгновение я испугалась, что мой вопрос прозвучал дерзко.

– О вашей особой роли. Здесь вы должны работать заодно с остальными медсестрами. Наша миссия – помогать беднякам, которые не могут помочь себе сами.

– Да, мэм. – Я замолчала, переваривая услышанное.

Папа многое сделал, чтобы я не только выросла хорошо образованной, но и разобралась в тех правилах, которым подчинялась наша жизнь в Алабаме. Знала, когда держать язык за зубами. Знала, когда не стоит вступать в сражение. Не пыталась переубедить других – пусть остаются при своем мнении. Уроки дались мне непросто, но я усвоила их достаточно крепко и потому умела добиваться того, что мне нужно. Например, устройства на эту работу. Она просто тебя похвалила, Сивил. Прими похвалу с достоинством.

– Да, мэм. Я не разочарую вас.

Миссис Сигер кивнула.

– И еще, Сивил. Подстригите все-таки ногти.

– Да, мэм.

К медицине меня начало тянуть уже в средней школе. Хотя папа считал, что мне следует выучиться на врача, сама я всегда понимала: медсестры столь же важны для пациентов. В ландшафте медицинского мира, основанном на иерархии, они находятся ближе к земле. Работа в клинике казалась мне идеальным рычагом для продвижения черных людей к прогрессу. Миссис Сигер могла бы заниматься чем угодно, но выбрала помощь молодым цветным женщинам. Ее одобрение много для меня значило. Наш труд должен сделать мир лучше.

Я размышляла так: существуют разные виды служения. Духовная служба. Государственная. Служить – значит оказывать помощь. И здесь, в клинике, мы служили на благо молодых чернокожих женщин.

Мой чепец приподняло порывом ветра. Я поспешила к машине и, как только села в нее, сдернула невидимки и сняла чепец. Клянусь, в те первые дни я не сомневалась, что буду трудиться в клинике столько, сколько позволят. У меня были новая подруга, работа, диплом Таскиги. Мне все было нипочем.

Дома я первым делом предложила маме поменяться машинами. Мне не хотелось привлекать к себе еще больше внимания, а ее «пинто» выглядел явно потасканней моего «кольта». Я твердо решила, что не подведу миссис Сигер. Дракониха не успеет заметить, как станет есть у меня с руки.

3

До того как двигаться дальше, мне нужно кое в чем признаться. Я никогда не говорила тебе об этом и молюсь, чтобы ты сумела понять.

Весной 1972 года я сделала аборт.

Двадцатитрехлетняя студентка, без двух месяцев дипломированная медсестра, готовая ко взрослой жизни – в то время я планировала работать в больнице, возможно, даже в хирургии. Заметив красноречивые признаки, я стала убеждать себя, что они ничего не значат. Мне совершенно не хотелось ограничивать жизнь замужеством и материнством. Отец ребенка, Тайрелл Ралси, с детства был моим лучшим другом, но ни я, ни он для такого еще не созрели. После процедуры он приехал в Таскиги меня проведать. Мы обменялись парой слов за тарелкой капустного супа. Потом Тай уехал домой, и мы не заговаривали о случившемся еще много месяцев.

Я хотела, чтобы у моих пациенток все было иначе. Пользуясь чудесами контрацепции, они имели бы возможность сознательно подойти к беременности. Я надеялась свести к минимуму долю случайностей, неприятных сюрпризов. Мы с Таем не оказались бы в таком положении, если бы позаботились о мерах предосторожности. Большинство пациенток в клинике усвоили этот урок на собственном горьком опыте, уже родив или пережив выкидыш. А некоторые – сделав аборт. Они часто появлялись у нас без записи, готовые смиренно раскрывать чужим людям детали личной жизни ради помощи.

Кроме этого, мы занимались и просветительской деятельностью. Выезжали к пациенткам на дом, потому что понимали: если не проявить инициативу, то до кого-то мы так и не достучимся. Для начала всем новеньким медсестрам дали по одному адресу, и подразумевалось, что через полгода их число увеличится. Мои пациентки жили за городом, и предстоящая поездка меня пугала. Я понятия не имела, как говорить о сексе и контрацепции в чьей-то гостиной. А главное, обе девочки несовершеннолетние. Будут ли их мама с папой смотреть, как я делаю укол? Одна только мысль об этом визите наводила ужас.

Пойми, я поверила в важность клиник контроля рождаемости задолго до того, как устроилась в одну из них. Статистика беременностей среди молодых незамужних женщин в Монтгомери была чудовищной. В том году Верховный суд США легализовал аборты до срока жизнеспособности плода, но в Алабаме это решение ничего, по сути, не изменило. Да, появилась возможность проводить процедуру в безопасных больничных условиях, но для бедняков она все равно была слишком дорогой и труднодоступной. Профилактические меры оставались наилучшим решением. Хотя мне не верилось, что бывают нежеланные дети, однако нежелательные беременности явно случаются, и я сама в этом убедилась.

В понедельник утром я поехала в клинику на маминой машине, хотя могла бы и прогуляться. Расстояние – всего-то две мили, но папа настоял, чтобы я села за руль, иначе ко мне могут пристать из-за сестринской формы. Может, он и правда этого боялся, но, думаю, скорее хотел потешить свое самолюбие. Машина была очередным доказательством нашего статуса. Я опустила стекло и подставила лицо ветру.

Не я одна приехала в клинику рано. Неугомонная миссис Сигер уже проверяла освещение. Лампочка в приемном отделении лопнула, стоило щелкнуть выключателем. Миссис Сигер, судя по всему довольная своей предусмотрительностью, удалилась в подсобку за заменой.

Медсестра в регистратуре держала журнал учета посетителей раскрытым на стойке, и мы, проходя мимо, могли видеть список пациенток на день. Имен обычно было немного. Как я уже говорила, большинство женщин появлялись без записи. После того как пациентки отмечались в журнале, регистраторша складывала их медкарты в пластиковый держатель у входа в смотровой кабинет. Мы работали попеременно. Та медсестра, чья очередь наступала, брала медкарту и проводила осмотр. В один из дней обучения я подняла руку и задала вопрос: Разве пациенткам не будет спокойнее, если при каждом обращении их будет принимать одна и та же медсестра, а не разные? Миссис Сигер поморщилась, да и только.

В ту первую смену мне не попалось сложных случаев – в основном пациентки приходили за контрацептивами. Одна, впрочем, пожаловалась на боль при мочеиспускании. Господи, только бы не что-нибудь венерическое, подумала я тогда. На ней были атласная блузка и юбка, какие подошли бы секретарше, – неплохая униформа для города, где большинство черных женщин носят фартук прислуги. Судя по анализу, у пациентки была инфекция мочевыводящих путей.

В клинике никогда не принимали мужчин, и на обучении миссис Сигер подчеркнула, что в нашу миссию это не входит. Но разве мужчины не должны участвовать в контроле рождаемости? Меня осадили во второй раз, так что до самого конца инструктажа я держала рот на замке.

* * *

Днем я должна была поехать домой к пациенткам, но так боялась этого визита, что решила сперва заглянуть на работу к папе. Когда-то он принимал пациентов всего в паре кварталов от клиники. В то время многие чернокожие держали предприятия на Холт-стрит, но затем через этот район решили проложить федеральную трассу. Папа перенес практику на Мобил-роуд. Он все еще любил поворчать, как много холт-стритских дельцов пали жертвой той стройки. Пока Монтгомери развивался и рос, жаловался он, черных швыряли то туда, то сюда. С папой трудно было поспорить, но тогда, не имея политического представительства, мы ничего толком не могли сделать.

Когда я вошла, за стойкой регистрации перекусывала Гленда – светлокожая женщина с улыбкой от уха до уха. За все годы, что я ее знала, она ни разу не взяла больничный. Неизменная пышная прическа, мешковатые платья. Папа звал ее «старая добрая Гленда». Она занималась всем – была медсестрой, секретаршей, администратором. Ее преданность папиной практике пробуждала во мне чувство вины: сама я, будучи единственной дочкой, работать у него не стала.

– Поздний ланч?

– Пациенты все идут и идут. Твой отец, по-моему, за день ни крошки съесть не успел. Отдашь ему сэндвич, когда он выйдет из кабинета?

Я взяла обернутый в фольгу сэндвич, и Гленда впустила меня внутрь. Папина дверь в дальнем конце коридора была приоткрыта. Куда ни глянь, повсюду лежали книги. Хоть папа и чтил естественные науки, любовь к литературе была у него в крови. Он обожал поэзию и собрал целую полку разнообразных сборников. Люди его поколения часто заучивали стихи наизусть, и когда я была ребенком, он читал их мне перед сном. В Алабаме постоянно обсуждали политику, и если папу спрашивали о положении дел в нашей стране, он мог выпалить что-нибудь вроде: «Когда покой свинцом и смертью отдает, то лучше боль, и ненависть, и гнет»[8]. Я не узнавала и половины подобных цитат, но мне нравилась мелодия стихов.

– Если не заживет, приходите, – донеслось из-за двери.

Когда папа прощался с пациентами, его голос звучал по-особому, громче обычного, будто он подводил черту. Наверное, в то утро я говорила с первыми пациентками точно так же. Как ни крути, я дочь своего отца.

Я устроилась на диване. На стене висели фотографии, на каждой – я в разном возрасте. Сразу видно – единственный ребенок в семье. Мой взгляд зацепился за черно-белый снимок, о существовании которого я успела забыть. Младенец лежит на спине посреди обеденного стола, который мама застелила кружевной скатертью. За объективом – ее приятель-фотограф. Комнату заливает солнечный свет, падает прямо мне на лицо. Я знала каждую деталь этой фотографии. В детстве я часто рассматривала ее, изумляясь тому, до чего сильно, должно быть, мама любила меня в те первые месяцы материнства. Мои волосы спрятаны под шапочкой, глаза закрыты.

Раздался щелчок – открылась дверь кабинета. Пока папа просил Гленду выписать рецепт на 250 миллиграммов какого-то препарата, я сняла рамку с фотографией со стены. Послышался стук кожаных подошв по линолеуму. Я затолкнула фотографию под диван. На выцветшем квадрате, где она висела еще пару мгновений назад, теперь торчал одинокий гвоздь.

Наконец появился папа.

– Сивил, ты что здесь делаешь? Почему не на работе?

Я развернула фольгу и протянула ему сэндвич. Папа взял его, сел рядом со мной на тесный диван и закинул ногу на журнальный столик. В носу защипало от запаха колбасы.

– Я впервые еду на дом к пациенткам.

– Где они живут?

– За городом, на Олд-Сельма-роуд.

– Ехать далеко? Ты заправила машину? Будь осторожна, пожалуйста.

– Чего там бояться, пап? Гремучих змей?

Я понимала, почему он переживает, но мне казалось, что не стоит высказывать это вслух. Папа принимал пациентов, попавших в самые разные жизненные ситуации, даже тех, кто не мог заплатить. Но вот выезжать к людям на дом, видеть, как стесненно они живут, он не хотел. Я же, наоборот, мечтала заниматься именно такой медициной – и как раз по этой причине не стала работать на папу.

– Когда доедешь, посигналь и жди, пока они выйдут. В дом не входи.

– Как я буду лечить их, оставаясь снаружи?

– Делай что нужно и не отвлекайся.

– Там две сестры, одиннадцать лет и тринадцать.

– Неужели таким девочкам нужна контрацепция?

– Вот и я о том же.

– Они уже рожали?

– Насколько я знаю, нет.

– Доктор Таунсенд? – Гленда постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, заглянула. – Следующий пациент уже здесь.

Мне всегда казалось, что если папа плюнет в небо и скажет ей, мол, идет дождь, то Гленда нисколько не усомнится. Я рано узнала, что такое благоговение перед врачами.

Будто несколько секунд передышки могли заменить ему сон, папа закрыл глаза. Спросил:

– Половые отношения в одиннадцать лет?

– Моя задача – помочь, пап. А не лезть в чужие дела. Федеральное правительство поручило нам не дать этим девушкам поломать себе жизнь. – Я старалась не смотреть на папу. Он не должен догадаться, что я сама чуть не поломала свою. Родители даже не знают, что мы с Таем встречались, не говоря уже об аборте.

– Ты понятия не имеешь, как живут эти люди, Сивил.

– У этих людей есть имена.

– Главное, уезжай оттуда до того, как стемнеет.

– Иначе меня там убьют или что? Они ничем не хуже нас, пап.

Он открыл глаза, и теперь во взгляде еще явственнее читалась тревога.

– Тебе надо больше спать, – заметила я.

– Я бы так сильно не уставал, если бы ты окончила медицинскую школу и пришла работать ко мне.

– Пап, забота о репродуктивном здоровье – это тоже медицина. Да и не хочется мне соперничать с твоей преданной ученицей. – Я указала большим пальцем в сторону двери.

– Не ерничай, Сивил.

– Ты с ней общаешься больше, чем с мамой.

Папа скомкал фольгу и выбросил в мусорную корзину.

– Я горжусь тобой, Сивил. Ты хорошо показала себя в учебе. Если не будешь слишком самонадеянной, все сложится благополучно.

Папа открыл дверь, и поникшие плечи его тут же расправились. Когда он принимал пациентов, в его тело, казалось, вселялся кто-то другой. Вроде все тот же папа – и одновременно совсем не он. Папа был невысоким, всего пять футов шесть дюймов, но благодаря широким плечам выглядел внушительно.

Едва за ним закрылась дверь, я вздохнула. Он не заметил исчезновения фотографии, а я не смогла бы объяснить, зачем ее спрятала. Если папа в нашей семье был скалой, то я – подушкой, за которой прятала свою боль, не решаясь показать ее другим. Мое младенческое фото что-то разбередило во мне, внутри засело неприятное саднящее ощущение. Интересно, был бы мой ребенок похож на меня? Я сунула руку под диван, достала фотографию и убрала в сумку.

4

Алабама. Самое сердце Библейского пояса[9]. Некогда – дом почти для полумиллиона рабов. Я родилась и выросла здесь, но до знакомства с Уильямсами моя жизнь в Монтгомери ограничивалась благополучным мирком Сентенниал-хилл. Мама состояла в «Звеньях». Папа – в «Буле»[10]. Когда мне было четыре, в баптистской церкви на Декстер-авеню появился двадцатипятилетний пастор – Мартин Лютер Кинг. Вскоре ему предложили возглавить «автобусный бойкот», а позже он с товарищами организовал марш за избирательные права, и протестующие дошли до ступеней алабамского Капитолия. Помню, как папа привел меня послушать доктора Кинга, очертил рукой собравшихся и сказал: Видишь этих людей? Ты должна занять свое место в их рядах.

Знаю, ты возразишь мне, что единого черного сообщества не существует, это не монолит. Но в те годы мы, сплоченные благодаря общему опыту, и вправду ощущали себя частью такого сообщества. Конечно, в нем были расколы. Глубокая трещина между образованными и необразованными, между зажиточными и бедными. Честно говоря, я даже не помню, чтобы мы хоть раз намеренно выбирались в сельские районы, разве что проезжали мимо, направляясь на церковный пикник или что-нибудь вроде того. И уж точно никогда не заходили там в чей-то дом. А жизнь в тех местах текла совершенно иная. Говоря «сельский район», я имею в виду самую что ни на есть глушь. Отсутствие водопровода, уборные во дворе, грунтовые дороги. Географически дома за Олд-Сельма-роуд были не так уж далеки от нашего, но с тем же успехом могли находиться на другой планете.

Приехав по нужному адресу, я поначалу решила, что сестры Уильямс живут в аккуратном одноэтажном домике из кирпича, перед которым стояли два пикапа. Мамину маленькую машину окутало густое облако пыли. Когда оно рассеялось, я увидела на крыльце двух белых мальчишек. Я опустила стекло до упора в надежде, что они разглядят мою форму медицинской сестры.

– Где мне найти семью Уильямс?

Номер на почтовом ящике значился верный.

Один из мальчишек указал куда-то за дом, и тогда я все поняла. Обогнув пикапы, я поехала по неглубокой колее. «Пинто» так подпрыгивал на колдобинах, что я боялась удариться головой о потолок. Только бы не застрять. Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться пешком к тем мальчишкам и просить их позвать отца. К счастью, дождей в последнее время не было и дорогу не развезло.

Деревья расступились, впереди, на макушке холма, показался домик. Я выжала газ, и машина взревела, преодолевая довольно крутой подъем. Вскоре дорога пошла более полого, колея здесь была уже не такой разбитой и заросла травой. Слева лежало большое поле, ветерок поглаживал высокие колосья. В растениях я мало что понимала, но решила, что, наверное, это пшеница. Показались хозяйственные постройки, рядом, на небольшой поляне, паслись две коровы, тут же деловито бродила курица. Приблизившись к домику, я увидела, что это, скорее, самая настоящая лачуга. Выглядела она печально – будто ее перекосило порывом ветра, но сил, чтобы выровняться, не хватало. Возле домика в придорожной пыли отчаянно чесался тощий черный пес. Я взглянула на себя в зеркало, облизнула пересохшие губы.

Стоило вылезти из машины, как меня атаковали мошки. Пахло гарью. Я подумала, что живущие здесь девочки вряд ли ходят в школу, а если и ходят, то наверняка от случая к случаю. Предполагалось, что меня будут ожидать, но телефона у пациенток не было, и я не знала, помнят ли они о визите. Раньше их навещала другая медсестра, но месяц назад она уволилась.

Возле дома я заметила девочку в оранжевой футболке и замызганных штанах. Она закрылась ладонью от солнца, на лицо упала тень.

– Привет! Я Сивил Таунсенд из Клиники контроля рождаемости.

Миссис Сигер требовала, чтобы домой к пациентам мы ездили в форме, уж не знаю зачем. Было по-мартовски зябко, а свитер я оставила в машине. Ветер холодил шею.

Я подошла ближе. Похоже, кто-то пытался заплести девочке косички, но волосы так свалялись, что причесать удалось только кончики. Я сунула медкарту под мышку и попыталась вспомнить, что там написано.

– Ты Индия, да?

Пес потерся о мою ногу, и я едва удержалась, чтобы не оттолкнуть его. Когда он отвязался, я обнаружила на белых колготках бурое пятно. Ну разумеется.

– Она не разговаривает.

Я дернулась от неожиданности. За сетчатой дверью стояла еще одна девочка. Я наконец вспомнила, что читала в медкарте. Младшая сестра немая. Эта деталь вылетела у меня из головы, но теперь все встало на места.

– Я Сивил Таунсенд, медсестра. Меня прислали сделать уколы.

– А прошлая куда делась?

– Я… не знаю.

Меня и саму озадачивало ее увольнение. Может, работа показалась чересчур сложной. Может, где-то предложили больше денег. Ездить на эту ферму не особо приятно, но вакансии в государственных учреждениях, как ни крути, на дороге не валяются.

– Ваш папа дома?

– Нет, мэм.

Я прокрутила в голове все, что мне было известно об этой семье. Мэйс Уильямс, отец, тридцать три года. Держит скот, возделывает землю, работает у белого фермера в обмен на лачугу и мизерную зарплату. Констанс Уильямс, мать, умерла. Патриша Уильямс, бабушка, шестьдесят два года.

Поодаль мелькали чернильные силуэты коров.

– А бабушка?

– Ба, медсестра пришла!

Я натянула улыбку, изображая любезность, но вряд ли вышло убедительно. Спросить разрешения войти в дом или ждать, пока появится бабушка?

Старшая сестра пришла на помощь. Эрика – я наконец вспомнила ее имя.

– Можете зайти.

Она открыла передо мной дверь. Сетка отслоилась от рамы – так себе защита от мух. Скрипнули петли. Не помню, говорила ли я тебе раньше, но когда я переступила порог, моя жизнь изменилась – и жизнь Уильямсов, разумеется, тоже. С медкартой и дорожной аптечкой в руках я заявилась к девочкам, воображая себя спасительницей. Юная, наивная я. Ростом пять футов пять дюймов, а такая всезнайка!

Едва я вошла, как в нос ударила вонь. Пахло мочой. Потом. Псиной. К этому букету добавлялся резкий запах какой-то похлебки. В доме, обшитом прогнившими досками, была всего одна комната. Внутри полумрак – единственное окно занавешено куском простыни, и немного света проникало только сквозь сетку на двери и щели в стенах. Когда глаза привыкли, я разглядела на кровати груду одежды, которую будто бросили туда походя. На полу – точнее сказать, на земле – валялись кастрюли, сковородки, ботинки. Вокруг вились мухи. Неужели в этой комнатенке обитают четыре человека? Да, немало семей в Монтгомери обходилось без водопровода, но это жилище – настоящая катастрофа. Я с трудом подавила накатившую тошноту.

Посреди этого хаоса, помешивая что-то в большой, исходящей паром кастрюле, в расшатанном кресле-качалке сидела бабушка девочек. Я шагнула вперед и увидела яму в полу, закрытую проволочной решеткой. На ней-то и стояла кастрюля. Поднимавшийся снизу жар согревал комнату. Вблизи миссис Уильямс казалась старше шестидесяти двух лет, но все еще была красива: бронзового цвета кожа, высокие скулы. Глаза зеленые, но потускневшие, белки желтоватые.

– Хотите поесть? Не скажешь, что вы голодаете.

Если в Алабаме кто-нибудь упоминал в разговоре мою фигуру, редко целью было меня обидеть. Лишний вес считался знаком благополучия. Но в обществе незнакомых людей я все же стеснялась своей полноты.

Бабушка девочек вытерла руки о платье. Под мышками темнели пятна. Пока она говорила, я заметила, что у нее недостает нескольких зубов.

Я протянула руку.

– Здравствуйте, миссис Уильямс. Меня зовут Сивил Таунсенд. Я новая медсестра, буду навещать Индию и Эрику. Мне нужно сделать им уколы.

– Значит, похлебки моей вам не надо.

– Буду рада попробовать ее в другой раз, мэм. Сегодня мне надо вовремя вернуться в клинику. Я подгадала, когда у девочек закончатся уроки в школе, – протараторила я.

Случилось то, о чем я беспокоилась. Если отказаться поесть или выпить, можно запросто обидеть хозяйку.

Миссис Уильямс глянула на меня с любопытством.

– Меня попросили заполнить журнал наблюдений, – добавила я.

– Что-что?

– Журнал наблюдений.

Она прищурилась и вдруг рассмеялась.

– Вы здешняя?

– Да, мэм. То есть нет, мэм. Я живу в городе.

– Как, говорите, вас звать?

– Сивил.

– Сивилла.

– Сивил.

– Очень приятно, мисс Сивил. – Она выставила скрюченный палец и обратилась к девочкам: – Расчистите-ка для медсестры место, ей некуда сесть.

– Большое спасибо.

Сестры расположились на кровати поверх горы одежды. Я села рядом, прямо на мужские трусы, и чуть не раскашлялась: в ноздри ударил резкий запах давно не мытых тел. От девочек несло так, будто они не приводили себя в порядок неделями. Неужели у них нет колонки с водой?..

Стараясь дышать через рот, я попробовала завести разговор, так девочки немного ко мне привыкнут.

– Вы сегодня ходили в школу?

– Нет, мэм, – ответила старшая.

У нее был широкий лоб, весь в прыщах, высокие скулы и острый подбородок. Поскольку говорила она почти не размыкая губ, слова звучали тихо и невнятно. Девочка казалась вялой, и мне хотелось ее немного растормошить.

– Почему?

– Мы туда не ходим.

– И папа не заставляет?

– Нет, мэм.

В Алабаме родители, дети которых не посещают школу, могли нарваться на проблемы с законом. Я-то полагала, что времена, когда дети бросали учебу и трудились на ферме, уже позади.

Работать без стола было неудобно, но я принялась за дело и распечатала первую иглу. Старшая сестра, закатав рукав, оголила жилистый бицепс.

– Сейчас немного ужалит, – сказала я, но она только молча на меня посмотрела.

Игла вошла легко. Затем сестры поменялись местами, Эрика обняла Индию за талию. Кожа у младшей была того же нежного, насыщенного шоколадного оттенка, что и у Эрики, но лицо более округлое, а черты мягче. Волосы по бокам туго стягивали резинки, вдоль линии роста волос белели крошечные бугорки. Когда я ввела иглу, Индия даже не вздрогнула.

После уколов сестры вышли на улицу, а я согласилась выпить чашку похлебки, сваренной бабушкой. Я старалась не замечать убогость этого дома. Похлебка, впрочем, оказалась отличной.

– Очень вкусно, миссис Уильямс.

– Морковку вырастила сама.

Довольная тем, что уговорила меня поесть, она вышла из дома. Меня окатило волной стыда – то ли за себя, то ли за них.

Когда я открывала аптечку, лежавшую у ног, вернулись девочки.

– Оставить вам?

– А что это?

– Гигиенические прокладки.

– Для чего?

– Их нужно класть в трусы, когда у вас месячные. «Котекс». Прошлая медсестра не привозила их вам каждый месяц?

– А, да. У меня были такие. Но потом перестали работать.

– Как это – перестали работать?

– Кровь начала протекать.

– А ты заменила прокладку?

Эрика не ответила.

– Эрика, нужно менять их каждые три-четыре часа. Нельзя весь день ходить с одной и той же прокладкой. Если месячные обильные, можно менять даже чаще. Договорились?

– Да, мэм.

– Медсестра не говорила об этом?

Она промолчала.

– Ничего страшного. Вот, возьмите, а потом я привезу еще, хорошо?

– Да, мэм.

Я хотела спросить, где они моются, есть ли на участке колонка с водой или какой-нибудь водоем неподалеку, но решила не спешить. Еще будет время все разузнать. Я собрала вещи и вышла. Уже почти у машины меня окликнула Эрика.

– Мисс Таунсенд?

– Зови меня Сивил.

– Вы маловато мне дали прокладок.

– Не переживай. В следующий раз привезу еще.

– Просто… если по-честному… у меня все время течет.

– В смысле – все время?

– Почти каждый день.

– У тебя идет кровь каждый день? И сейчас тоже?

– Да, мэм.

Неудивительно, что от нее так пахнет. Я пообещала как можно скорее привезти им с сестрой прокладки.

– У Индии еще не течет.

– Как это? Хочешь сказать, у твоей сестры пока не было месячных?

Эрика покачала головой. Дойдя до двери, она обернулась. Я села в машину и крепко вцепилась в руль, так сильно меня трясло. Девочке прописали инъекции контрацептивов, хотя у нее еще не начались менструации. Более того, я сама только что сделала ей укол. Сосредоточенно глядя на свои гладкие руки, я пыталась переварить информацию. Вонь словно въелась в ноздри, мешая дышать.

5

Лето 2016

Я езжу на этом «вольво» пятнадцать лет, с тех пор как купила. Пробег у него лишь пятьдесят тысяч с небольшим, ведь мой дом всего в паре миль от больницы. Ты предложила арендовать для поездки машину поновее, с современным оснащением. Я отказалась. Вот приедешь в провинциальные городишки, где даже радио толком не ловит, и будешь локти кусать, сказала мне ты. Я ответила, что больше люблю тишину. А как будешь заряжать телефон? – От прикуривателя, как и всегда. – А масло ты заменила? Солнышко, перестань.

Дорога из Мемфиса в Монтгомери через Олив-Бранч занимает каких-то пять часов, но до возвращения в родной город у меня намечено несколько остановок. Нужно уладить дела. Кое с кем повидаться. Я предупредила всех, что приеду, – звонками и сообщениями. Не люблю сюрпризы, никогда не любила, поэтому стараюсь не преподносить их другим.

Заправляю машину и обрабатываю руки антисептиком. Когда я сажусь за руль, звонит телефон. Это доктор Джеймс, он подменяет меня в больнице. Хочет что-то спросить о моем пациенте. Я вежливо сообщаю, что заполнила все медкарты перед отъездом. Обещаю зайти на больничный портал, как только буду в отеле, но ему и так уже стыдно за звонок. Хорошего отпуска, говорит он. Кстати, куда вы поехали? Я отвечаю не сразу. Домой. В Монтгомери. Едва я произношу название города, как вдруг понимаю, что не была там лет десять. После того, как папа умер, а мама переехала в Мемфис, не осталось поводов возвращаться. Отпуском, правда, мою поездку можно назвать с натяжкой. Впереди меня ждет многое, но точно не отдых.

Я съезжаю на трассу и увеличиваю скорость. Думаю о старом «додж кольте», подарке от папы, вспоминаю, как любила этот автомобиль и с каким тяжелым сердцем его продала. Я тоже собиралась купить тебе машину на окончание колледжа, но отмела эту мысль. Мне не хотелось делать широких жестов, словно пытаясь компенсировать то, что я растила тебя в одиночку. Глупо, наверное. Старательно избегать отношений – дело нелегкое, даже если знаешь, что для тебя это правильный выбор. Надеюсь, моя попытка воспроизвести современную модель семьи оказалась удачной. Сивил, ты топишь дочь в своем чувстве вины, все повторяет мне мама. Я в таких случаях просто молчу. Многое из того, что говорят матери, может ранить ребенка, даже когда ребенок давно повзрослел.

Три часа до Джексона. До Алиши. Хотя все эти годы мы общались довольно редко и нерегулярно, она, должно быть, единственная понимает, почему я избрала такой путь. Если женщина, достигнув определенного возраста, не вышла замуж и не родила детей, люди склонны считать, будто с ней что-то не в порядке. Может, не повезло в любви или истекло время, отпущенное биологией на деторождение. Я всегда полагала, что именно так обо мне думают посторонние. Слишком уж живучи стереотипы о старых девах. Но когда вопросы появились и у тебя, Энн, я забеспокоилась.

Скажу так. Само собой, я вступала в отношения. Тогда не сложилось, но моя жизнь все-таки не была лишена любви. И да, я предохранялась с одержимостью, рядом с которой померк бы и самый сильный материнский инстинкт. Это мое решение. Для женщины нет права важнее, чем право на выбор, Энн. И я им воспользовалась. Осознанно и в полной мере.

Я рада, что первым делом увижусь с Алишей. Ее уравновешенность поможет привести мысли в порядок. Пытаюсь представить, как она сейчас выглядит. Это по моей вине мы почти перестали общаться. Если и разговаривали по телефону, то только потому, что она звонила первой. Правда, в отличие от многих ровесников, я не завела аккаунты в соцсетях. Возможно, начни я ими пользоваться, ситуация бы изменилась. Последний раз мы встречались с Алишей под конец моей учебы в высшей медицинской школе, когда я навещала родителей. Она зашла к нам домой, я спросила, как поживают Уильямсы. Их семья, словно клей, скрепляла нас все эти годы. Я спрашивала, что у них нового, Алиша рассказывала. Кто бы мог подумать, что именно она будет поддерживать связь со всеми нами? Пожалуй, роль посредницы всегда удавалась ей хорошо. Я собираюсь поблагодарить ее. Более того, надеюсь, что она захочет поехать дальше со мной. Быть может, Алиша – та, кто доподлинно знает эту историю, – поможет мне во всем разобраться.

Машина мерно гудит, и я, обгоняя фуру, гляжу, как на одометре неспешно меняются цифры. Чем быстрее я еду, тем медленней тянутся мили.

6

Монтгомери

1973

– А потом говорит: «Важно заботиться о своем здоровье, чтобы оказывать помощь другим. Обязательно высыпаться и следить за питанием».

Мы обе громко расхохотались. Алиша хрюкнула, и кофе едва не прыснул у нее изо рта.

– Мда-а, миссис Сигер спуску не даст, но в душе вроде как добрая. – Алиша подцепила кусок блинчика. Она заказала двойную порцию. – Вчера, кстати, я осматривала первую пациентку, так она тонометра ни разу не видела. Представляешь?

Я покачала головой и отпила кофе.

– Скажи-ка мне вот что, Алиша. Как ты очутилась на этой работе?

Мы сидели возле окна в кафе «Риджент». Эта закусочная находится на Джексон-стрит столько, сколько я себя помню, но Алиша пришла сюда впервые. Я рассказала ей, что именно тут доктор Кинг и его соратники обсуждали стратегию борьбы. Половину посетителей я знала в лицо – многие были друзьями родителей.

Алиша отложила вилку.

– Я выросла в церкви.

– Ну, все в Алабаме выросли в чьей-нибудь церкви. При чем тут наша работа?

Я позвала Алишу на завтрак, поскольку хотела поговорить с ней об Уильямсах, но с тех пор, как мы сели за стол, беседа петляла из стороны в сторону. Алиша была очень легкой в общении.

– Нет, я росла прямо в церкви. Несколько дней в неделю там проводила. Церковь была для меня домом. А потом, в шестнадцать лет, я узнала, что мама крутит с ним шашни.

Я опустила чашку с кофе.

– С кем?

– С пастором.

– Как ты узнала?

– Застукала их вместе.

– Ты шутишь!

Она мотнула головой, будто воспоминание все еще было свежо.

– Я грозилась рассказать папе, но мама умоляла не говорить. Мол, папа его убьет. Я поверила ей и только поэтому сохранила секрет. Боялась, что папу посадят в тюрьму. Но скрывать это было ужасно.

– Еще бы.

– Принести вам что-то еще?

Официантка, Айрин, училась со мной в старшей школе. В то время в Монтгомери ты шагу не мог ступить, не встретив знакомых. Я заметила, как она разглядывает Алишу. В нашем небольшом городе новые лица всегда вызывали любопытство.

– Пока нет. Спасибо, Айрин.

– Мне еще сиропа, пожалуйста, – попросила Алиша, не доевшая блинчик.

Когда Айрин ушла, мы продолжили разговор.

– И что потом?

– Потом я решила сбежать подальше и от церкви, и вообще от города. Приехала сюда, чтобы начать все с нуля, потому что прикрывать мать слишком тошно.

– Это ее груз, не твой.

– Оказалось, проповеди поганого лицемера из головы так просто не выбьешь. Мне хочется делать людям добро. Я по-прежнему верю в Бога, но теперь должна сама поступками доказывать, что он существует.

Алиша вскинула подбородок. Брови, подведенные карандашом, вздернулись полумесяцами. Она отвела взгляд, а я стала всматриваться в ее круглое лицо, в полоску тени на щеке. Алиша ничего не сказала отцу – и боль, которую чувствовал бы он, досталась ей.

– Значит, ты работаешь медсестрой, стремясь восстановить баланс в мире, – сказала я. Она смахнула со щеки слезу, и я накрыла ее ладонь своей. – Все нормально. Я понимаю. Но почему ты устроилась именно в нашу клинику?

– Ну, на этот вопрос ответить проще. – Она широко улыбнулась. – Потому что, насколько мне известно, рабочие места не раздают просто так на улице!

Раз возвращаться к семье Алиша не собиралась, полагаться ей приходилось только на себя. В моем случае все было иначе. Я знала, что если с клиникой не срастется, я всегда смогу работать на папу, хотя от такой альтернативы спокойнее не становилось. Подобное занятие я никогда не воспринимала всерьез.

Я сделала еще глоток кофе.

– Алиша, мне нужен твой совет.

– Ну, вперед.

– Есть у меня пациентки, две сестры. Я тебе рассказывала о них, помнишь? Те, к которым я должна ездить домой? Я была у них на этой неделе, и оказалось, что у одной из девочек еще не начались менструации.

– Как это?

– Алиша, я ввела ей препарат, а у нее даже месячных нет.

– Тогда с какой стати ты сделала инъекцию?

– Я узнала уже после. В том-то и дело. – Я заговорила тише. – В истории болезни ничего не написано.

– Надо сказать миссис Сигер, что кто-то из медсестер напортачил.

Похоже, прежняя медсестра решила, что менструация – нечто само собой разумеющееся. Грубая, непростительная оплошность, какую мог допустить только человек с руками из задницы.

– Пациентке всего одиннадцать, – сказала я. – Даже если миссис Сигер не знает об этой ошибке, разве не странно, что девочке такого возраста вообще назначили контрацепцию?

– Даже не знаю, Сивил. Девочки сейчас скороспелые. Начинают все раньше и раньше. Особенно…

– Особенно что? В бедных семьях?

– Я не это хотела сказать.

– А что тогда?

За спиной Алиши вдруг распахнулась дверь. Тай, похоже, увидел нас через окно и сразу направился к нам.

– Здорово! – Он втиснулся за стол рядом со мной.

– Ты чего здесь забыл? – спросила я резче, чем мне бы хотелось.

– Познакомишь меня с подругой?

– Вообще-то не собиралась.

– Привет, я Тай.

– Алиша.

По ее улыбке было понятно, что она нашла его симпатичным. Я отвернулась. Мы с Таем не виделись уже несколько месяцев – ни разу с тех пор, как я вернулась в Монтгомери, – и теперь делали вид, будто между нами ничего не произошло. Я знала Тая с детского сада, наши родители были хорошими друзьями. Когда мы окончили школу, Тай остался в Монтгомери и поступил в Университет штата Алабама, недалеко от дома. Его приняли в команду колледжа – кросс, спринт, бег с препятствиями, – но когда Тай приехал ко мне в Таскиги повидаться, я все равно удивилась, как он преобразился. Мальчик в теле мужчины, подумала я. А потом он поцеловал меня, и я поняла, что уже и не мальчик вовсе. За этой встречей последовали три новые, а потом еще больше. Не успела я спохватиться, как у нас все стало всерьез.

– Чем занимаетесь на новой работе? Что, правда нужна целая клиника для раздачи резинок?

Меня бросило в жар. Хватило же ему наглости так сказать!

Алиша принялась засыпать его статистикой подростковой беременности:

– Шестьдесят пять процентов незамужних матерей в Алабаме – чернокожие. Мы должны снизить это число, поэтому колем пациенткам препарат под названием «Депо-Провера». Так им не нужно каждый день вспоминать о таблетках.

– Звучит интересно.

Как легко у него выскочило слово «резинки», хотя сам он не удосужился их использовать. Впрочем, я сама это допустила. Потеряла бдительность, поскольку за годы знакомства привыкла ему доверять. В конце концов, это был не какой-то первый встречный, а Тай, мой лучший друг. Мой первый парень. Откуда мне было знать, что из-за минутной слабости изменится вся моя жизнь?

– И все-таки что ты тут делаешь? – спросила я.

Тай показал на мою тарелку:

– Зашел позавтракать.

Прежде чем я успела возразить, он закинул в рот кусок сосиски и с набитым ртом продолжил:

– А вообще-то девчонкам нечего кувыркаться с парнями. Слыхали про пояс верности?

Алиша расхохоталась, но я не соизволила даже улыбнуться. В день, когда я позвонила ему и рассказала о беременности, Тай спокойно предложил пожениться, а я приняла все за шутку. Когда до меня дошло, что он говорит серьезно, я выпалила: Ты рехнулся? – и бросила трубку.

Я чувствовала, что, несмотря на кажущуюся веселость, Тай внимательно за мной наблюдает. Наконец он поднял руку, подзывая Айрин, и попросил счет.

– Как мило, что ты решил нас угостить, – сказала Алиша.

– Я не такой болван, как считает Сивил.

Я закатила глаза.

– Заткнись, Тай.

Алиша взглянула на него, потом на меня.

– Ага, понятно. Вы двое друг другу нравитесь.

Он покачал головой:

– Сивил надо бы обучиться хорошим манерам.

После того как он расплатился, мы вышли на улицу. Мимо, помахав Таю, пронеслись двое мальчишек на велосипедах.

– Эй, не хулиганьте там! – крикнул он.

Проезжавший по дороге грузовик взметнул облако пыли. Я чихнула и накинула свитер на плечи.

– Будь здорова, – сказал Тай, не сводя с меня взгляда. – Кстати, не хотите завтра вечером заглянуть в гости? Мама готовит воскресный ужин, и ей наверняка будет интересно послушать про клинику.

– Я не могу. У меня дела, – ответила я.

– Ты уже почти год не бывала у нас, Сивил. Мама расстраивается.

– Говорю же, дела.

– А ты, Алиша?

– Сходи, – кивнула я, прежде чем она успела отказаться. – Тебе как раз нужно обжиться здесь, а мама Тая знает всех в городе.

– Ну хорошо. Скажешь адрес?

Алиша полезла в сумочку, чтобы где-то его записать, а я помахала и пошла через дорогу к машине. Оборачиваться не стала: стоит мне снова взглянуть на Тая, и я раскрою о нас больше, чем Алиша уже успела понять.

* * *

Монтгомерское агентство инфраструктурного планирования было зажато в тесном пространстве между прачечной самообслуживания и лавкой с пончиками – странное место для федеральной организации, зато его легко отыскать. Я уже приходила сюда однажды, когда устраивалась на работу. Агентство курировало клинику, и как раз здесь проводили собеседование.

Внутри рядами стояли столы, отдельного кабинета удостоился только руководитель. Его я запомнила: в прошлый раз он без конца рассказывал о внуках. Столов было шесть, но заняты три. Две сотрудницы что-то печатали. Третья женщина – ее кустистые брови почти срослись у переносицы, придавая лицу напряженный вид, – говорила по телефону. Увидев меня, она приложила трубку к груди и спросила, чем может мне помочь. По интонации, с какой она задала вопрос, стало ясно, что я отвлекла ее от важного дела.

– Э-э… меня зовут Сивил Таунсенд, мэм, – протараторила я. Не успев обсудить свою затею с Алишей, я решила приехать и сделать что нужно, прежде чем передумаю. – Работаю медсестрой в Клинике контроля рождаемости. Я хотела узнать, можно ли предоставить моим пациенткам социальное жилье. Сейчас их дом на Олд-Сельма-роуд.

– Семья уже получает социальную помощь?

– Да, мэм, – ответила я. Строго говоря, к социальной помощи относились услуги клиники. Что еще Уильямсы получали от государства, я понятия не имела. У них из пожитков был один ночной горшок, да и только, как выразился бы папа. Если кто-то и нуждался в социальной помощи, то они.

– Садитесь, девушка.

Сотрудница вновь поднесла трубку к уху. Я опустилась на пластиковый стул и стала ждать.

Договорив по телефону, женщина повернулась к низкому шкафчику.

– К семье уже прикреплена соцработница?

Об этом я не подумала. Я примчалась сюда со всех ног, решив добыть для Уильямсов достойную квартиру, но следовало догадаться, что если они получают социальную помощь, то у них должна быть и соцработница.

– Да, мэм.

– Значит, она и должна заполнить бумаги. Вы знаете, как ее зовут?

– Нет, мэм.

Она взглянула на документы, лежащие на столе, и, казалось, задумалась о чем-то другом.

– Скажите, пусть придет к нам, и мы запустим процесс.

– Если дадите мне документы, то я все устрою сама. Мы с ней как раз встречаемся на следующей неделе.

Теперь я уже откровенно врала. Мои слова про социальную помощь были лишь логичным предположением. Но воображаемая встреча с соцработницей Уильямсов – это ложь совсем другого порядка.

– Сколько в семье человек?

– Четверо.

– Значит, квартира нужна с двумя спальнями?

– Нет, с тремя. С ними еще живет бабушка.

Сотрудница нахмурилась.

– Таких квартир у нас немного. На них высокий спрос, а семьи бывают и многочисленнее, чем ваша.

– Да, разумеется, мэм.

– Мы сейчас расселяем пятерых человек по двум спальням. Вот настолько у нас мало квартир. Правда, через пару лет должны построить еще несколько блоков. Если записать ваших пациенток в лист ожидания…

– Нет. – Пишущая машинка на другом конце офиса смолкла, и я стала говорить тише. – То есть… эти люди живут почти что в хлеву, понимаете, миссис… – я посмотрела на табличку с именем на столе, – миссис Ливингстон. В грязной хибаре на задворках фермы.

Моя находчивость удивляла даже меня саму. Я напирала на эту женщину прямо как Дайан Кэрол в той серии «Джулии», где она убеждает доктора Чегли разрешить семье отработать лечение сына[11].

– Понимаю. Но к нам приходят и бездомные люди, мисс…

– Таунсенд. – Я закинула ногу на ногу. – Эта семья все равно что бездомная. Их жилище домом точно не назовешь. Все прогнило до дыр, вы бы видели. А у них еще и бабушка. Не представляю, как они там живут, когда сквозь щели свистит ветер и заливает дождь.

Из меня вышла бы неплохая актриса – вот только все это было правдой. Все, кроме встречи с соцработницей Уильямсов. Миссис Ливингстон опять наклонилась к шкафчику.

– Пусть соцработница заполнит бумаги, а потом даст семье подписать.

Я забрала документы.

– Да, мэм. Спасибо. Я передам ей. Большое спасибо.

Возвращаясь к машине, я держала документы в вытянутой руке, боясь ненароком их помять. Я сделала первый шаг к улучшению жизни Уильямсов, и мне было приятно это осознавать. Может, добыв им квартиру, я смогу загладить вину за то, что сделала младшей сестре тот укол. Вот ради чего я устроилась в клинику. Как и Алиша, я хотела делать людям добро – в доказательство, что Бог существует.

7

Выяснить имя социальной работницы оказалось сложнее, чем я ожидала. В медкарте никакой информации не нашлось. Похоже, помимо обращения в агентство, способ оставался один – узнать у Пат Уильямс, бабушки. Но у нее могли возникнуть вопросы, а я не хотела раскрывать семейству свой план, пока не было уверенности, что все получится. Нужно найти другой путь.

В ту же неделю, во время уборки, я спросила у Вэл, не знает ли она, где искать контакты социальных работников. Она предложила обратиться в больницу Святого Иуды Фаддея, которая курировала несколько программ соцподдержки в Монтгомери.

– И еще вопрос. – Я перестала подметать. Мы наводили порядок во втором смотровом кабинете. Пока я говорила, Вэл опрыскала койку отбеливающим раствором и протерла пол шваброй. – Почему, по-твоему, миссис Сигер наняла только черных медсестер? Неужто в Алабаме не нашлось белых?

– Тише ты. Работа не дорога?

Вэл выучилась на медсестру, когда дети выросли и стали жить отдельно. После смерти мужа ей выплатили страховку, и она решила потратить эти деньги на курсы, искренне веря, что на такой путь ее наставил дух покойного. Как я успела понять, Вэл терпеть не могла, когда кто-нибудь выражал недовольство. Еще бы – сама она была бесконечно благодарна судьбе.

– Просто интересно, – ответила я.

– Извини, Сивил, не хотела грубить. Может, им кажется, что нам легче общаться с такими семьями. Но куда уж там… Вчера пациентка на меня шипела, как дикая кошка, прямо ерзала на диване. Двадцать два года девчонке, а уже трое детей.

– Шипела? Из-за чего?

– Не хотела делать укол. Это ее мать настояла.

На мгновение задержав взгляд на Вэл, я принялась открывать шкафчики, проверяя, везде ли порядок. Слева: шприцы, склянки, бинты, спиртовые салфетки, латексные перчатки. Справа: презервативы, гинекологическое зеркало, ретрактор, кюретка, пластиковые таблетницы.

– Пациентки, к которым я должна ездить, совсем еще дети, – сказала я. – Девочки одиннадцати и тринадцати лет. Я знала, что нам придется бывать за пределами города, но у этой семьи не дом, а кошмар. Нельзя, чтобы люди жили в таких условиях.

– Ага, многие вот так ютятся на земле белых. Ты же знала об этом, детка?

– Да, – соврала я. Папа оказал дурную услугу, заверяя меня, что мы ничем не лучше других черных, и при этом отгораживая от всего происходящего вне Сентенниал-Хилла.

– Вот и славно. А то вдруг ты ни слухом ни духом. Белый этот небось им платит гроши. По-моему, это все та же издольщина.

– Думать больно о людях, которые так живут. Ты бы знала, чем они пахнут. Это чудовищно. Нужно их оттуда вытащить.

Я замолчала, ожидая ответа. Вэл явно меня услышала, хотя на лице ее не дрогнул ни один мускул. Наконец, наклонившись и выжав швабру, она спросила:

– Скажи-ка мне вот что. Где их папаша будет работать, если съедет от своего белого?

Так далеко я план не продумала.

– Пойми, детка, лучшая помощь – это гарантировать, что его дочки не залетят. Помни, как им приходится жить, и представь, что ждет несчастного младенца, если одна из них все же родит.

– По-твоему, я об этом не думаю? Но мы можем сделать больше. Мне что, приезжать и притворяться, будто не вижу, как им тяжело?

– Сивил, – сказала Вэл, – каждый должен мириться с тем, что дает ему Бог.

Мы закончили уборку. Кроме нас, в клинике уже никого не осталось, так что мы выключили везде свет и заперли помещения. С сумкой на плече, у двери, я ждала Вэл. Она вышла и протянула мне папку:

– Вот, почитай.

Я раскрыла медкарту. Герти Симс. Возраст: 14. Ребенку три месяца. Отец: неизвестен. Мать: Дэйзи Симс, 37. Тотальная гистерэктомия одиннадцать лет назад. Подозрение на алкоголизм. Сестра: Кэролин Симс, 17, трое детей: восемнадцать месяцев, три и четыре года.

– Наша работа важна, видишь? Да, мы не можем перетасовать этим людям карты. Только Богу такое под силу. Но можем проследить, чтобы дети не рождались у тех, кто еще сам дитя. Ты поняла меня?

Она права. Нужно беспокоиться о другом. Я попыталась представить грудного ребенка в их жуткой лачуге, и от одной этой мысли затрещала голова. Эрика не управится с младенцем, а на бабушку девочек и так взвалено больше, чем она способна вынести. Моя задача – приехать и сделать укол, вот и все.

* * *

По совету Вэл я попыталась отказаться от идеи переселить Уильямсов. С прошлого приема я успела узнать, что длительные кровотечения – известный побочный эффект от «Депо». Удивительно, почему никто не предупредил Эрику. Или меня. Спустя некоторое время я по собственному желанию отправилась к Уильямсам. Девочки играли на улице.

– Привет, чем занимаетесь?

– Ничем.

Я присела на корточки перед Эрикой и приоткрыла бумажный мешок.

– Привезла тебе еще «котексов». Прошлые ты использовала?

Она кивнула.

– Бабушка дома?

Эрика ткнула палкой в сторону лачуги. Я закинула сумку на плечо и поднялась на крыльцо. Мне не хотелось вламываться без приглашения, но через окошко я увидела хозяина: он сидел, поглаживая пса, на полу в центре комнаты и, заметив меня, дал знак – мол, входите. На мгновение я потеряла дар речи – никогда не встречала таких красивых мужчин. Сетка на двери мешала рассмотреть черты его лица, но нельзя было не уловить сходства с матерью – тот же цвет кожи, похожая форма скул. Над тяжелыми веками нависали густые черные брови. В глазах, несмотря на тусклое освещение, сверкали зеленые искорки.

– Вы откуда? – спросил мужчина, стоило мне войти.

– Я из клиники, медсестра.

– Медсестра, – повторил он, продолжая почесывать пса.

– Простите, что я вот так заявилась. Я привезла девочкам средства для гигиены и хотела спросить разрешения кое-куда свозить их на пару часов. – Я выглянула в окно, проверяя, нет ли там миссис Уильямс, бабушки. Нужно узнать у нее, как зовут соцработницу.

Мужчина медленно встал, по-видимому чувствуя боль, и направился ко мне. Я заметила, что он немного хромает, отступила и уперлась спиной в дверь.

– Сивил Таунсенд.

Я протянула ладонь, и он торопливо пожал ее.

– Вы новенькая.

– В каком смысле?

– Новенькая чиновница.

Я не знала, что на это ответить. Хотя клинику и финансировало правительство, чиновницей я себя не считала. Как много, должно быть, людей ступало на этот порог, расспрашивая об их привычках, диете, болезнях – обо всем, что давало правительству повод вмешаться в их жизнь и послать подачки. Да, я понимала, что он вкладывает в слово «чиновница», но оно все равно меня немного коробило.

– Вы мистер Уильямс, верно?

Он рассмеялся. Голос был совсем как у матери – низкий, гортанный. Он был очень красив, просто глаз не оторвать, вот только от него, как и от девочек, дурно пахло. Непостижимо. Неужели дом настолько пропитан вонью, что она въедается в кожу и даже мытье не в силах ее одолеть?

– Так вы отпустите девочек или нет?

– Еще уколы?

– Нет, сэр. Я… хотела бы свозить их в магазин.

– А вы разве не медсестра?

– Медсестра.

– И что будете покупать?

– Самое нужное.

– Не хотите сперва посидеть?

С прошлого моего приезда в доме не стало чище. Стульев было всего два, и оба завалены каким-то тряпьем. Мистер Уильямс, похоже, прочел выражение на моем лице и принялся расчищать один из них. Стул скрипнул под моим весом. В ягодицу впилась пружина.

– Простите, что тут все… так, – сказал он, пытаясь найти что-то в комнате. Отыскав стеклянную банку, он протер ее краем футболки. – Мистер Адэр не лучший начальник. А маме трудновато биться с погодой. – Он показал на солому, затыкавшую дыры в стенах, затем вышел на улицу и вернулся с полной банкой воды. Значит, водопровод рядом все-таки есть.

– Спасибо.

Пить из этой банки не хотелось, но он внимательно за мной наблюдал. Я закрыла глаза и сделала долгий глоток. Вода хоть и отдавала железом, все-таки освежала. Я неуклюже скрестила лодыжки. На мне была медицинская форма и длинный синий кардиган сверху. На кармашке вышита буква «Т» – Таунсенд. Похоже, она привлекла его взгляд.

– Вы сегодня работаете?

Мистер Уильямс качнул головой:

– Не совсем.

– Это как?

Он вскинул босую ногу, приподнял штанину и показал мне шишку на икре.

– Давно вы так ходите? – Я хотела было ощупать ее, но он отпрянул.

– Да ерунда.

– А у врача были?

Я уже предполагала худшее – опухоль.

– Не нужен мне врач. – Мистер Уильямс насупился. – Просто больная нога, вот и все. В общем, мистер Адэр собрался нанять людей из фирмы, так что сегодня мне работать не надо.

– Так он что, вас уволил?

Его лицо вдруг смягчилось, словно одна роль сменилась другой.

– Ну вы и хитрюга, вам это говорили?

Я поставила банку на пол, расплескав воду.

– Так можно мне взять девочек или нет?

– Тише, тише. Я шучу.

Я попыталась снова взять спокойный тон.

– Если вам нужен дом, у меня есть идея. Возможно, я сумею устроить для вас жилье по социальной программе. Отсюда, видимо, вашу семью скоро выселят.

– Это еще что за новости?

– Вам могут выдать новенькую квартиру. Вы же получаете социальную помощь? За все заплатит правительство.

Он закинул ногу на ногу, задев меня носком.

– Какой только помощи у нас нет. Каждую неделю кто-нибудь приходит да предлагает помочь.

– Значит, шансы неплохие.

Я пошарила в сумке. Документы, которые дала миссис Ливингстон из агентства, были еще у меня.

– Просто распишитесь вот здесь. И мне понадобится имя вашей социальной работницы, она проследит за процессом.

Мистер Уильямс посмотрел на документы и перевел взгляд на меня.

– Она больше к нам не приходит. Видать, испугалась.

– Вы помните, как ее звали? Главное, подпишите, а с остальным я разберусь. – Я снова порылась в сумке. – Простите… у вас есть ручка?

– Не-а, такого не водится.

Я натянула улыбку.

– Ладно, захвачу ее вечером, когда буду отвозить домой девочек. Если хотите, я оставлю бумаги, сможете прочитать, пока нас не будет.

Он не шелохнулся.

– Мистер Уильямс? Возьмите.

Губы его сжались; моя рука на пару мгновений зависла в воздухе. Когда до меня дошло, я чуть сама себе не дала пощечину. Отец девочек не умел читать, а я поставила его в дурацкое положение.

В полной растерянности я подняла с пола банку и допила воду. Борясь с дрожью, убрала документы в сумку.

– Я возьму их с собой, а вы подпишете в другой раз.

Он молчал.

– Пока не знаю, какую сумму нужно будет платить, но точно немного. И я спрошу, не смогут ли вам подыскать работу. Сколько времени мистер Адэр дал на сборы? – Я слушала себя и недоумевала от абсурдности ситуации. Я – медсестра. Человек, который делает уколы. Не фея-крестная.

– Спасибо, что заехали, мисс Сивилла. – На слове «мисс» он повысил голос и после короткой паузы с усмешкой произнес имя.

– Меня зовут Сивил.

– Да, мэм.

– Я верну девочек около семи. Хорошо?

– Да, можете ехать. Я своим девочкам в жизни ни в чем не отказывал. Но вашу… квартиру, – он сказал это с таким нажимом, что с языка слетела капля слюны, – оставьте себе.

Спускаясь с крыльца, я споткнулась на прогнившей ступеньке. Говорил же папа: не ходи в дом. Нужно было послушаться. Посигналить, подозвать их к машине, сделать уколы прямо на улице – и сразу же уносить ноги.

Пусть чертов фермер не беспокоится, что я буду лезть к нему с помощью. Пусть наслаждается сломанными стульями и грязной водой. Я окликнула Индию с Эрикой и, как только мы сели в машину, захлопнула дверь. Затем опустила стекла, чтобы в салоне не пахло. Я сделаю все возможное и помогу этим девочкам. А их папаша с бабушкой пусть поступают как хотят.

8

После встречи с отцом сестер меня трясло, но я старалась не подавать виду. Ему просто было стыдно, что он не умеет читать. С этим я разберусь – объясню при следующей встрече, что написано в документах, буду терпелива, как мой папа, когда пациенты не понимают медицинские термины. Мы часто обсуждали подобные вещи в сестринской школе. Нам полагалось обращаться с пациентами уважительно: уловив снисхождение, те немедленно замыкались в себе. Я надеялась, что не допустила с отцом девочек эту оплошность, но чутье говорило об обратном.

– Куда вы нас везете, мисс Сивил? – воодушевленно спросила Эрика, вздернув подбородок.

Я посмотрела в зеркало заднего вида и прочла на лице Индии то же доверчивое выражение.

– Мы едем в «Кеймарт», купим вам одежду.

– Куда?

– В «Кеймарт». Не слышали? Это новый универмаг в Монтгомери.

– А эти вещи вам чем не нравятся? – Эрика оглядела свою футболку и шорты.

– Разве вам не нужно белье и все остальное? – Я свернула на Юго-Восточный бульвар. – Вы давно ходили по магазинам?

Эрика еле заметно качнула головой. Я наступила на те же грабли. Сглупила сама и, вероятно, унизила девочек. Дома у них повсюду валялась одежда, но на вид одни обноски. Порванное, изъеденное молью, линялое тряпье. А поскольку Уильямсы не стирали вещи как следует, я понимала, что все купленное мной рано или поздно тоже окажется на полу.

– Заедем в «Кеймарт», потом я повезу вас к себе. Помоетесь в ванне, я займусь вашими волосами. Перекусим. Что скажете?

Эрика ответила мне полуулыбкой, чего не делала прежде ни разу; один из зубов оказался темным от кариеса. Первым делом я куплю ей щетку и, как только найду соцработницу, узнаю, ходили ли девочки хоть раз к стоматологу. Такими темпами их зубы не сегодня-завтра сгниют.

Когда мы заехали на парковку, девочки выпрыгнули из машины, а я заглянула в сумку. С утра я положила во внутренний карман кое-какие деньги, но не удосужилась их посчитать.

– Вы богатая, мисс Сивил? – Эрика посмотрела на меня сквозь стекло. Индия чуть поодаль прыгала на одной ноге.

– Конечно, нет. – Я закрыла сумку и вышла. – Будь я богатой, милая, сейчас бы гуляла с Билли Ди Уильямсом[12].

– С кем?

– Ты не знаешь Билли Ди Уильямса?

Эрика покачала головой, и мы вошли в огромное белое здание. Я выбрала «Кеймарт», потому что он новее, чем «Ловманс» в торговом центре «Нормандейл». А еще «Кеймарт» – крупнейший магазин в городе, площадью почти сто тысяч квадратных футов. Белоснежный интерьер, безукоризненная чистота, в просторных проходах никогда не образовывалось толчеи. На потолке горели флуоресцентные лампы. Мебель, косметика, техника, игрушки, одежда, обувь и даже аптечные товары – все под одной крышей. Если бы мимо нас пролетела фея, девочки, пожалуй, даже не удивились бы.

– Так, – я указала на красно-белую вывеску с надписью «Детский отдел», – давайте начнем с белья. У вас есть лифчики? – Как я заметила, бюстгальтеры они не носили, хотя грудь Эрики уже оформилась.

Вместо того чтобы пойти за мной, Эрика направилась к прилавку с едой – хот-догами и начос с сыром. Я однажды покупала там перекусить. Индию привлекла маленькая карусель в противоположной стороне. Начав не то мычать, не то вопить – громко, пугающе, – девочка шлепнула одну из лошадок по боку.

– Хочешь прокатиться?

Я знала, что со слухом у Индии все в порядке, но не могла определить, насколько хорошо она меня понимает.

– Ты же не поместишься, – заметила Эрика, бредя обратно к нам.

– Залезай. – Я бросила в отверстие четвертак, и Индия перекинула ногу через спину лошадки. Включились лампочки, а в колонках с помехами заиграла музыка, похожая на мелодии в фургоне мороженщика. Лошадь взмыла вверх. Индия издала какой-то щелкающий звук, настолько звонкий, что некоторые посетители остановились и уставились на нее. Многие, вероятно почуяв вонь, начали нас сторониться. Было страшно встретиться с ними взглядом. Когда карусель остановилась, я закинула еще четвертак, и Индия продолжила кататься. Я платила снова и снова, пока монеты не закончились. Чем дольше она визжала, тем больше привлекала зевак. Я подошла к стойке информации и попросила разменять доллар. Эрика смеялась, глядя, как радуется сестра, а я молилась, чтобы проходящие мимо люди не начали ругаться.

– У-уууу! У-уу-ууу!

* * *

После того как мы купили все нужное, я повезла Эрику и Индию к себе. Правила подобное не запрещали, но я понимала, что миссис Сигер будет недовольна, если узнает, и пообещала себе, что поступаю так первый и последний раз. Припарковав мамину машину на подъездной дорожке прямо за «кольтом», я завела девочек через боковую дверь.

Пока они, выпучив глаза, обходили кухню, шум техники мучительно резал мне уши. Жужжание оконного кондиционера. Гул холодильника. Сестры не говорили ни слова, но я видела, с какой жадностью они впитывают все, что видят. Мама никогда не задергивала шторы, она ненавидела темноту, поэтому наш одноэтажный дом всегда заливал солнечный свет. Девочки притихли, словно вторглись в чужое жилище, и смотрели по сторонам.

– Прямо как у белых, – констатировала Эрика, когда мы вошли в мою комнату. – Вы тут с мужем живете?

– Я не замужем. Разве я вам не говорила?

Она покачала головой. Я осознала, что почти ничего не сообщала им о себе, хотя сама знала так много об их семье и жизненных обстоятельствах. В нашей работе откровенность всегда была односторонней. Раскрытие интимных подробностей – одно из условий, которые нужно выполнить для получения социальной поддержки: ты докладываешь нам все про себя, а мы взамен одаряем тебя парой крошек американского пирога. Сами же не рассказываем ничего, не объясняем даже, как именно собираемся помогать. Внезапно я перестала жалеть, что привезла девочек к себе домой.

– Я живу с родителями. Братьев и сестер у меня нет. – Я достала из-под кровати фотоальбом. – Вот, полистайте, пока набирается ванна.

Я принесла стул из столовой и посадила их обеих за письменный стол, за которым готовилась к экзаменам в старших классах. От этой картины – девочки в моей комнате смотрят на фотографии – во мне что-то зажглось. Пожалуй, решимость. Я прослежу, чтобы они снова начали ходить в школу. Найду им квартиру. Сделаю все, лишь бы их жизнь наладилась.

Я примостилась на краю ванны, размышляя, что, очевидно, превышаю служебные полномочия. Никому нельзя об этом рассказывать, даже Алише. Я не хочу потерять работу, а миссис Сигер будет вне себя, если узнает о моем поступке. Когда ванна наполнилась, я принесла из шкафа в прихожей чистые полотенца и повесила на дверь. Из шкафчика под раковиной я достала шампунь и гель для волос. Распутать девочкам космы будет непросто. Лучшее, что я могу сделать, – это попытаться хоть как-то их расчесать. Может, получится заплести «кукурузой»[13]. Сядем на веранде, и я буду до темноты перебирать волосы, разделяя пряди расческой или мизинцем.

– Если хотите, можете залезть в ванну вдвоем, – сказала я, отрезая бирки с белья и одежды. – Места должно хватить.

Индия запрыгнула в воду первой. Она начала относиться ко мне теплее после того, как покаталась на карусели в «Кеймарте». В какой-то момент даже схватила меня за руку и долго не отпускала.

Волосы у девочек до того свалялись, что распутать их не получилось. Как бы мне ни было жаль, колтуны пришлось отрезать. Эрика объяснила Индии, что иначе нельзя, но та все равно разрыдалась, увидев падающие пряди. После стрижки я уложила ей волосы в афро и дала потрогать получившиеся мягкие кудри.

– Я совсем немного отрезала.

– Бабушка чокнется, когда нас увидит.

Я чуть не выругалась. Она права. Миссис Уильямс меня убьет. Стричь девочек, не спросив разрешения, было идиотской затеей. Да и афро далеко не всем нравится, взять хотя бы моего папу. Я дрожащими руками убрала ножницы в ящик. В свое оправдание скажу: в тот вечер прически девочек казались мне невероятно острой проблемой, вопросом жизни и смерти. Если приведу в порядок их волосы, полагала я, то смогу сделать то же со всем остальным.

Когда мы вернулись в комнату, Индия села передо мной, и я разделила ее волосы на несколько частей. Будто очерчивая континенты на карте, мы, черные девушки, прядь за прядью размечали свои черепа. Волосы Индии лежали тугими кудряшками. Я погладила их, коснулась бугорков на затылке:

– Тут чешется?

Она кивнула. Значит, надо купить ей шампунь от грибка.

– Что это? – спросила Эрика, указав на пол.

– Пластинки. Слушали их когда-нибудь?

Эрика покачала головой. Они с сестрой будто спустились с другой планеты, а я была их проводником на земле и должна была познакомить с местной едой, певцами и кинозвездами. Порывшись в своей коллекции, я вытащила новую пластинку «Глэдис Найт энд зе Пипс». Первой поставила песню «Никто из нас». Музыка разрядила обстановку, и Эрика стала рассказывать мне о матери. Несмотря на замедленный темп речи, было видно, что девочка смышленая.

– Раньше у нас было радио. Мама любила его слушать.

– Ты хорошо ее помнишь?

– Мы тогда жили в другом доме. Настоящем. После ее смерти все изменилось. Даже папа стал другим.

Слово «смерть» она произнесла самым что ни на есть будничным тоном. Похоже, жизнь изрядно притупила их чувства.

– Вашему папе, кстати, я не очень понравилась.

– Кто вам сказал? – Эрика, лежавшая на моей кровати, подперла подбородок рукой. На спине новой блузки раскинула крылья желтая бабочка. Увидев эту блузку в магазине, Эрика вцепилась в нее так, словно я не имела права отказать.

– Ну… мне показалось.

– В папе ни капельки злости, поверьте. Он просто не любит людей из правительства.

Эрика перевернулась, и я увидела у нее в руках свою детскую фотографию. Наверное, достала из-под кровати. Прежде чем я успела отобрать снимок, она спросила:

– Это ваш ребенок?

– Нет. – Я сглотнула. – Это я.

– Когда были маленькой?

Я кивнула.

– Лапочка, – сказала она.

Индия тоже наклонилась, чтобы рассмотреть снимок.

Нужно вернуть фотографию папе. Я сама не знала, зачем держу ее у себя.

– Все говорят, что я копия папы.

– Индия похожа на маму, а я больше на бабушку. Жалко, что нам не достались папины светлые глаза. Мне бы пошли такие, как у него.

– У тебя чудесные глаза, – мягко произнесла я.

Эрика пристально на меня посмотрела.

– Мисс Сивил, вы еще приедете к нам или пропадете?

– С чего вдруг такие мысли? – Не дождавшись ответа, я заверила: – Никуда я не денусь, Эрика. А если придется, то вам скажу первым.

Ее, похоже, обещание успокоило. Она придвинулась к стопке пластинок у стены.

Через некоторое время я повела сестер на кухню, отварила рис и разогрела оставшееся со вчерашнего дня жаркое. Девочки сели за стол и принялись уминать еду. Я переживала, что ужин получился скромным, но ни на что другое времени не было. С часами я не сверялась, но знала, что уже поздно.

– Пора отвезти вас домой.

В заднюю дверь вошла мама, на ее щеке красовалось пятно желтой краски.

– Привет, – сказала она и проследовала через кухню в прихожую, словно не замечая, что за столом сидят два незнакомых ребенка.

– Это ваша мама? – прошептала Эрика. Она будто увидела привидение.

– Собственной персоной.

Я посмотрела в дверной проем, проверяя, не возвращается ли мама. Ее не было видно, поэтому я взяла пакеты со старой одеждой девочек:

– Ладно, поехали.

Индия сложила посуду в раковину и пару раз с силой хлопнула меня по плечу, привлекая внимание.

– Ей что-то нужно? – спросила я Эрику.

– Не пойму.

– Пойдем, Индия. Заглянешь еще в другой раз, хорошо?

По ее реакции я догадалась, что говорю слишком громко. Я все еще не разобралась, как с ней себя вести. Мы дошли до маминой машины, и девочки – одетые с иголочки, сытые и благоухающие кокосовым маслом – забрались на сиденья.

9

Если я и была папиной дочкой, то явно не по своей воле. Я всегда мечтала о матери, которая читала бы мне на ночь и целовала перед школой. Но Джун Таунсенд, увы, не соответствовала этому образу. История гласит, что когда мама забеременела мной, папа переоборудовал сарай в художественную мастерскую – дома, по его мнению, испарения от красителей навредили бы ребенку. В углу он разместил корзину для грязных тряпок, а для проветривания установил оконные вентиляторы. У стены стоял комод, к которому примыкала железная мойка. Папа сам провел туда трубы, чтобы у мамы под рукой всегда была вода.

Как я стала подозревать по мере взросления, у папы была и другая причина переделать сарай. В школе медсестер мы не изучали послеродовую депрессию, но теперь я думаю, что рождение ребенка ухудшило и без того шаткое состояние маминой психики. Все мое детство она рисовала часы напролет, иногда даже забывая меня покормить. Я рано узнала, где искать хлеб и как делать сэндвичи.

Мама вываливала на пол все имевшиеся в доме игрушки, чтобы я не мешала ей работать. У меня был свой набор акварели, хотя особого интереса к краскам я не проявляла. Куда больше мне нравилось отрезать магнитики от душевой занавески и прицеплять их ко всем металлическим поверхностям в мастерской. Мама тем временем, сидя в другом конце комнаты, уходила в себя. Назвать ее задумчивой – значит ничего не сказать. Она размышляла над двумя или тремя картинами одновременно. Два холста на мольбертах. Квадратное полотно на стенном держателе.

К старшей школе я научилась сколачивать рамы и натягивать холсты на подрамники; распиливать деревянные планки, внимательно отмерив углы, и соединять их друг с другом. Думала, это поможет нам с матерью сблизиться. Поначалу так и было. Мне нравился процесс, и мама даже предлагала мне подписывать эти подрамники. Но однажды, вернувшись из университета на каникулы, я увидела, как мама мастерит их сама и дерево распиливает куда аккуратнее, чем удавалось мне. С тех пор я не сделала больше ни одного.

Мне трудно представить мать без кистей, красок и одежды в разноцветных пятнах. Бывало, она до того увлекалась, что отцу приходилось забирать ее из мастерской. Он в прямом смысле уносил ее оттуда, и, заметив их силуэты в окне, я воображала, будто папа спасает маму. В такие минуты она походила на тряпичную куклу – голова на плече мужа, ноги болтаются.

На следующий день после того, как у нас побывали сестры, я сидела в сарае и наблюдала за матерью: кисть в руке, наспех нанесенная помада любимого красного цвета. Мама красила губы каждый день, сразу после утренних процедур. Даже заночевав в мастерской и не вымывшись перед сном, она с религиозным рвением чистила зубы, споласкивала лицо и наносила помаду. В уголках губ помада обычно слегка размазывалась, а когда мама ела, помада окрашивала зубы. Тщеславная привычка – и единственный признак усилий, оттенявший ее красоту.

Мама вытерла большой палец о рубашку. Работала она всегда в одной и той же простой одежде – перепачканной рубашке и заношенном комбинезоне. Даже зимой этот наряд не менялся. Папа не стал проводить в сарай отопление, боялся пожара. Мама утверждала, что прохлада ей нравится, но в особенно зябкие вечера надевала старые перчатки, в которых сделала прорези для пальцев.

– Все хорошо, Сивил? – не глядя на меня, спросила она.

– Ага, устроилась на новую работу.

– Сегодня?

– Вообще-то три недели назад.

– Ты мне не говорила.

– Видела вчера девочек у нас дома? Это пациентки.

В честь моего первого рабочего дня папа купил ребрышки барбекю, но мама обладала способностью полностью отключаться от мира. Я еще ребенком заметила эту рассеянность, один из штрихов ее эксцентричного характера.

– Нравится тебе? – Мама отступила на шаг от холста.

– Это уже законченный вариант?

Я тут же поняла, что ляпнула что-то обидное. Мамины полотна всегда казались мне непостижимыми. Она оставляла на холсте много пустоты, но краски поражали буйством цвета. Я часто вглядывалась в ее картины, пытаясь хотя бы по ним прочесть, что у мамы в душе, раз сама она открывается мне так редко.

– Я не про картину. Работа тебе нравится?

– Как раз пришла поговорить с тобой об этом. У девочек, которых ты видела, несколько лет назад умерла мать.

Она отколупнула пятнышко краски в правом нижнем углу холста.

– Ужасно.

Произнесено это было таким тоном, что не поймешь, говорит она об осиротевших девочках или выносит вердикт картине.

– Согласна, – продолжила я. – Они с папой и бабушкой живут в убогой хибаре на участке у белого фермера. Я пытаюсь переселить их в квартиру.

– М-мм.

Я потрясла банку с деревянными брусками, привлекая ее внимание. Мама повернулась ко мне.

– Ты поможешь мне? – спросила я.

– С чем?

– С этим делом.

– Сивил, ты правда мечтала именно о такой работе?

Мама задавала мне подобные вопросы столько, сколько я себя помню. Когда я мучительно выбирала между Таскиги, который окончил папа, и дорогим маминому сердцу Фиском[14], она спросила меня: «Сивил, ты правда мечтаешь учиться в Таскиги?» В четвертом классе я выиграла конкурс на знание орфографии среди учеников своей начальной школы, и папа записал меня на городской этап, желая проверить на прочность закон о сегрегации. Когда мы прошли регистрацию в мэрии, белый мальчишка плюнул на мои туфли, притворившись, что сделал это случайно. Накануне конкурса меня дважды стошнило. Утром, когда я завтракала хлопьями, мама спросила: «Ты правда мечтаешь туда поехать?» Вообще-то это действительно было моей мечтой, но маме я не призналась и ответила «нет». Тогда она разрешила остаться дома.

– Мне нравится быть медсестрой, – медленно произнесла я.

– Это хорошо.

– Я хотела спросить… как мне найти им квартиру? Ты знаешь кого-нибудь, кто может помочь с соцжильем?

– Моя знакомая в «Звеньях» работает в руководстве нового комплекса, Дикси-корта. Хочешь, я с ней свяжусь?

– А ты сможешь? – Я протянула к ней руку, но мама, заметив мое движение, отпрянула и взяла кисть.

– Напомни мне завтра. Вечно все вылетает из головы.

– Хорошо, мам. Напомню.

Я осталась смотреть, как она работает. Хотела побыть с ней еще пару минут. Даже погрузившись в себя, мама излучала особую силу; как свеча, озаряла все вокруг.

– Этот желтый мне нравится.

Она взглянула на холст:

– Да, хорошо вышло, правда?

10

В следующее воскресенье я наконец приняла приглашение Тая и отправилась к семейству Ралси на ужин. После знакомства с Таем Алиша уже дважды наведалась к ним, и пусть я сама подала ей идею, мне это не понравилось. Что, если Тай надумает встречаться с моей подругой?.. Я не рассказывала Алише о нашем прошлом, так что ее винить не за что. Сидя напротив родителей Тая, я старалась не поддаваться волнению.

Как я сама и многие наши ровесники в Монтгомери, Тай до сих пор жил с родителями. Большинство выбирало учебные заведения именно в Алабаме, потому что черных кампусов здесь было больше, чем в любом другом штате. Талладига, Стиллман, Сельма, Майлз, Оквуд, Таскиги и так далее и так далее. Те, кому повезло жить в кампусе, обычно возвращались домой сразу после выпускного и не съезжали, пока не найдут работу или не вступят в брак. До того, как Тай сгоряча сделал мне предложение, я сомневалась, что он когда-нибудь обзаведется семьей. Мне казалось, он из тех, кто остается под одной крышей с отцом и матерью до победного.

Ралси жили в бунгало с тремя спальнями, где во всех уголках, даже самых неожиданных, стояли цветочные горшки. Из-за обилия зелени их дом напоминал оранжерею. Мистер Ралси любил проходить по комнатам с ножницами, срезая увядшие листья, а иногда прямо посреди разговора наклонялся к ближайшему горшку и щупал грунт. Однако на самом деле страсть к растениям питал не он, а миссис Ралси. Даже когда места для них давно не осталось, она продолжала по воскресеньям приносить очередные горшки и выискивать свободную полку, столик или комод. Время от времени Тай выносил растения во двор и проверял, не пора ли их пересаживать. Ему особенно нравилось спасать те, которые с виду уже зачахли. Он заботился о растениях в доме не меньше, чем мать и отец.

Мы с Таем были единственными детьми в наших семьях, родились в один год и росли вместе. Помню, как однажды – нам лет по одиннадцать – он зашел ко мне в комнату и спросил, знаю ли я, чем отличаются однодольные растения от двудольных. Я сказала, что он талдычит слова из энциклопедий, пытаясь сойти за умного; Тай разозлился и обозвал меня мелюзгой. Тогда я наступила ему на ногу, и он убежал ябедничать матери.

– Рада наконец тебя видеть, Сивил, – сказала миссис Ралси во время ужина. – Я уже начала думать, что вы с Таем поссорились.

Я нервно улыбнулась и взглянула на Тая, пытаясь угадать, говорил ли он родителям, что в прошлом году мы встречались. Даже если нет, миссис Ралси могла догадаться сама. Проницательности ей не занимать. Это была первая чернокожая женщина, открывшая в Монтгомери юридическую контору. Пару лет назад ее муж оставил работу и присоединился к ней. Когда-то, еще до нашего с Таем рождения, в городе было всего несколько чернокожих юристов, и мистер и миссис Ралси как раз в их числе.

Впрочем, миссис Ралси могла удивить не только любовью к растениям и успешной карьерой в юриспруденции. Она еще и великолепно готовила. Я не шучу – на кухне эта женщина буквально феерила. Моя мать, конечно, тоже неординарная личность, вот только ее кухонные феерии обычно заканчивались пожарами.

– Сейчас принесу десерт. – Я выскочила из-за стола, прежде чем она успела сказать что-то еще. Тай пошел на кухню вслед за мной.

Я выставила миски, а Тай достал из холодильника банановый пудинг. Тай из тех, кто ест торты суповой ложкой, а пудинги вилкой. Соскребает меренги. Выковыривает орехи из пеканового пирога. Глядя на Тая, я вдруг подумала, что зря приняла приглашение миссис Ралси.

Во время учебы на медсестру я находила утешение в книгах. Первые два года я ни с кем не встречалась, да и парни не проявляли ко мне интереса. Мне было непонятно, почему меня не зовут на свидания. Я знала, что многим нравятся девушки с кожей посветлее, а у меня она довольно темная. Нос, доставшийся от папы, мало кто счел бы красивым. Но было во мне и то, что могло привлечь взгляд. Например, фигура – пышные формы, четкая линия талии, красивые полные ноги, – а еще приятное лицо, прекрасные зубы и нежная кожа, не требующая макияжа.

В общежитии я обзавелась тремя близкими подругами, но к третьему курсу у них появились ухажеры и на меня времени не осталось. Примерно тогда же Тай стал по выходным приезжать в Таскиги, где жили его друзья из студенческого общества. Однажды, когда мы в полутьме танцевали на вечеринке, он поцеловал меня. Это был самый естественный поцелуй в моей жизни. Пусть мы с самого детства собачились как брат и сестра, перевести дружбу в романтические отношения для нас оказалось легко. Может, именно потому, что мы так хорошо друг друга знали. Он всегда был частью моей жизни. К весеннему семестру, на последнем курсе, я забеременела.

– Как тебе Алиша? – внезапно для самой себя спросила я.

– Почему спрашиваешь?

– Просто интересно.

– Я понимаю, почему она тебе нравится, – сказал он. – У нее доброе сердце.

– Да, она славная.

Я сама порвала с Таем, так что меня не должно интересовать его мнение об Алише.

– Сивил, нам надо поговорить.

– О чем?

Он оперся на столешницу.

– Сама знаешь.

– Что тут обсуждать?

Я скрестила руки на груди. Он распутал их и притянул меня к себе.

– Ты кому-нибудь рассказала?

– А ты?

– Нет.

– Правильно, потому что рассказывать не о чем.

– Ты же знаешь, что это неправда.

– Не хочу поднимать сейчас эту тему.

Я отстранилась и выдвинула кухонный ящик. Звякнуло серебро.

– Ладно, ладно, как хочешь. – Тай подался назад, по-прежнему серьезно глядя на меня. – Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной и о чем-то другом.

– О чем же?

– Ну, например, Алиша рассказала, как ты переживаешь, что сделала девочкам тот укол.

– Она тебе рассказала?

Неожиданная болтливость для человека, который терзается из-за чужого секрета.

– Ага. Сивил, ваш препарат может быть опасным.

– «Депо-Провера»?

– Да. Он еще плохо изучен. Возможно, он вреден для женщин, а для твоих девочек и подавно.

– Давно разбираешься в контрацепции? Я-то думала, ты не знаешь о ее существовании.

Глядя на Тая, я каждый раз спрашивала себя, стал бы он хорошим отцом? Был бы наш ребенок похож на него? Девочка родилась бы или мальчик?

– Это несправедливо, Сивил, сама знаешь. И ты вроде не хотела поднимать эту тему.

– Так и есть.

– Слушай. Я выяснил, что «Депо» не одобрен Санитарным надзором.

– Неправда, – возразила я.

– Правда.

– Откуда ты знаешь?

– Читал.

– Ты не читаешь о таком.

– Ты не знаешь, что я делаю и что нет. – Он забрал у меня вилки и положил их на стол. – Сивил, я больше не мальчик, который связывал твои ботинки шнурками. Я мужчина.

– Знаю.

– Тогда перестань со мной так разговаривать.

Тай неспособен понять. Мне мучительно хотелось обнять его, но я не решалась переступить черту. Слишком свежа была рана.

– Алиша уже рассказала тебе, как часто в Монтгомери беременеют подростки. Нельзя же нам закрыть глаза и сделать вид, что проблемы не существует. – Я тряхнула ложкой, пудинг плюхнулся в миску. Его всю ночь держали в холодильнике, и печенье размякло.

Тай подтолкнул ко мне следующую миску.

– Задумайся, Сив. Вдруг ваши уколы приносят больше вреда, чем пользы?

Было трудно поверить, что Алиша втайне от меня обсуждала с Таем опасность «Депо». Получается, они изучали этот вопрос уже пару недель, и она не сказала ни слова. Я постаралась скрыть стыд: оказывается, «Депо» не одобрено государством, и это стало для меня неожиданностью.

– Нет причин думать, что оно вредит. В клинике есть пациентки, которым годами делают инъекции. Если бы возникли побочные эффекты, эти женщины сказали бы.

Мне вспомнились жалобы Эрики на ежедневные кровотечения. Судя по инструкции к препарату, нетипичные выделения считались нормальной реакцией. Но чтобы каждый день? Насколько обильны у нее кровотечения? И сопровождаются ли болью? Ничего из этого я у нее не спросила. Как медсестра, я должна была задать больше вопросов.

– Ты не знаешь о долгосрочных последствиях, – возразил Тай.

– Это не такой уж сложный препарат. Он просто подавляет овуляцию…

– С каких пор ты эксперт в фармацевтике?

– «Депо-Провера» – простой препарат, Тай.

Я положила в каждую миску по дополнительной ложке пудинга – так нам не придется даже ненадолго возвращаться на кухню. Затем последовала за Таем через створчатые двери.

В столовой, окутанной дымом от сигарет мистера Ралси, включили радио. На станции WRMA по воскресеньям ставили госпелы, и сейчас звучал «Еще один день». Я хорошо знала песню, но, пытаясь переварить то, что узнала от Тая, почти не разбирала слов.

– О чем шушукаетесь? – Тай поставил на стол миски с пудингом.

– О тебе, – сказала Алиша, и миссис Ралси рассмеялась.

Я рухнула на стул.

– Сивил, Тай рассказывал тебе, что на выпускном читал речь от лица всего курса? – заговорила миссис Ралси, попробовав пудинг.

– Нет, мэм.

– Он вовсю расхваливал ректора колледжа, профессора Барнса. И все бы ничего, но он каждый раз называл его профессором Бэйли. Сперва мы даже не поняли, про кого он. Решили, что это какой-то преподаватель. А потом… – она усмехнулась, – Тай пригласил его к трибуне, повернулся к нему и предельно серьезным голосом сказал: Профессор Бэйли, я вручаю вам этот подарок в благодарность за все, что вы сделали для нашего курса. Сначала по толпе пошли шепотки, потом все чуть от смеха не лопались, но профессор Барнс, похоже, совершенно не обиделся. Веришь или нет, он просто поднялся на сцену и взял золотое перо.

– Надо же, – ответила я.

– Миссис Ралси, банановый пудинг у вас объеденье, – сказала Алиша. – Прямо как у моей бабушки.

– Спасибо.

Мне же пудинг казался безвкусным. Я посмотрела на Алишу. Мы не разговаривали об Уильямсах с того дня в закусочной, а она у меня за спиной уже затеяла с Таем целое расследование.

– Миссис Ралси, – я повернулась к матери Тая, – вы что-нибудь знаете о «Депо-Провера»?

– Как-как, милая?

– «Депо-Провера». Это противозачаточный препарат, который мы прописываем некоторым пациенткам. Его инъекция подавляет овуляцию на три месяца.

– Нет, вроде бы слышу впервые. А что?

– Я как раз поделился с Сивил тем, что о нем прочитал, – вставил Тай. – А еще я пообщался со своим бывшим преподавателем. Его брат работает в Вашингтоне, в правительстве США. Клинические испытания препарата еще не закончены. Возможно, он опасен, а они назначают его в клинике.

– Вряд ли людям делали бы инъекции, будь он опасен. – Миссис Ралси оперлась локтями на стол.

– Черным и беднякам – запросто. Вспомни, что делали с теми мужчинами в Таскиги.

Миссис Ралси помрачнела. Все мы были шокированы, когда стало известно об эксперименте в Таскиги[15]. Исследование шло сорок лет, но вплоть до лета 1972 года никто из нас о нем не подозревал. В голове не укладывалось, что ученые обрекли на смерть сотни мужчин, оставив их без лечения, когда давно был доступен пенициллин.

– К чему ты клонишь, Тай? – спросила миссис Ралси.

В дверном проеме возник ее муж с почти докуренной сигаретой в руке.

– Что обсуждаете?

– Тай говорит, что противозачаточный препарат, который используют в клинике у Сивил с Алишей, возможно, опасен.

– Клинические испытания показывают, что он вызывает рак, – сказал Тай.

– У людей? – спросил мистер Ралси.

– У мышей. Обезьян. Его начали исследовать пять лет назад. И Санитарный надзор отклонил заявку на одобрение.

– Ну, бывает, что неодобренные лекарства назначают в особых случаях. – Миссис Ралси перевела взгляд на меня: – Сивил, твои пациентки знают о рисках?

– Думаю, да. То есть… наверное.

– Вы же даете им подписать бланк с перечислением возможных побочных эффектов?

Я попыталась вспомнить тех женщин, которым мы прописали «Депо» с первого дня моей работы в клинике. Да, мы просили их подписать какие-то документы, но миссис Сигер говорила, что достаточно дать краткую выжимку своими словами. Это просто формальность. Нет причин для беспокойства. Те пациентки, которых я принимала, не читали текст самостоятельно. Они только слушали, как я пересказываю содержание, и слепо верили моим словам. Даже женщины, владевшие грамотой, подписывали бумаги не глядя.

– Я подумала вот о чем, – заговорила Алиша. – Даже если препарат и правда провоцирует рак, он не перестает быть полезным для нашего дела. Рак может обнаружиться через годы. Это слишком далекая перспектива. А вот забеременеть можно уже сейчас.

Видимо, поэтому Алиша и не стала мне ничего рассказывать. Считала, что беременность – проблема куда насущнее и что наша работа в любом случае важна.

– Алиша, это не аргумент, – покачал головой Тай. – Мертвые женщины детей не рожают.

Мистер Ралси, который до этого молча следил за беседой, подал голос:

– Тай прав. Если препарат действительно связан с серьезными рисками, то, в сущности, вы ставите на женщинах эксперимент, подобный тому, какой проводили с теми мужчинами в Мейконе.

Не только на женщинах. На детях тоже. Я сглотнула. Сперва я старалась не думать об инъекции Индии Уильямс, успокаивала себя тем, что действие препарата прекратится, когда он выведется из организма. Потом, чтобы загладить вину, решила найти ее семье квартиру. Но вдруг из-за меня у нее будет рак? Тай наверняка ошибается. Скорее всего, формулу доработали в ходе клинических испытаний. К тому же исследования проводились на животных, а не на людях.

Тай изучал биологию, но это еще не значит, что он знает все. У миссис Сигер многолетний опыт. Пусть с нами, медсестрами, она и ведет себя строго, но не стала бы намеренно вредить пациентам. Миссис Сигер стремится помогать людям, как и любая из нас. Нужно поговорить с ней и все прояснить.

– Я помою посуду, миссис Ралси, – сказала я и собрала миски, размышляя, как набраться смелости и расспросить миссис Сигер.

11

На том воскресном ужине Тай с Алишей будто окатили меня ушатом холодной воды, и я не могла думать ни о чем другом. Прежде чем идти к миссис Сигер, нужно было все разузнать, и мне не хотелось, чтобы они искали информацию вдвоем, без меня. Поэтому в ту же неделю я позвонила им и предложила съездить со мной в Университет Таскиги. В выходные мы отправились на встречу с мисс Поуп, тамошней библиотекаршей. Я познакомилась с ней, когда она, практически загнав меня в угол, вручила недавно опубликованную «Власть черных» Стокли Кармайкла[16]. Приходи, как дочитаешь, сказала она, будто у меня не было права отказаться. Вскоре мы уже обсуждали идеи Кармайкла за чашкой растворимого кофе без кофеина в ее кабинете, сходясь во мнении, что он уделил недостаточно внимания женщинам. Хотя сама мисс Поуп себя так никогда бы не назвала, среди моих знакомых она стала первой интеллектуалкой феминистского толка.

Именно она выручила меня, когда я поняла, что беременна. Я призналась, что не хочу оставлять ребенка, мисс Поуп усадила меня в кабинете и предложила обратиться к Господу за советом. Мы беседовали с ней минут сорок. Убедившись, что мое решение окончательное, она рассказала о женщине из соседнего округа, которая, по слухам, проводила безопасные аборты, и предложила отвезти меня к ней, когда я буду готова. В день процедуры, заплатив этой женщине сотню долларов, я легла на койку в задней комнате ее дома, а мисс Поуп, с Библией на коленях, ожидала меня в гостиной. Когда дело было сделано, мисс Поуп приютила меня, и я жила у нее всю следующую неделю. К моей тайне она относилась с ангельским чувством такта – не выпытывала деталей и не спрашивала, кто отец.

Тай знал, что мисс Поуп тогда помогла мне, но пообещал не поднимать эту тему во время встречи. Вопреки обыкновению, он почти всю дорогу молчал. Круто свернув, мы заехали в кампус. Так называемая долина слева от нас, зеленая по весне, поражала яркостью, и я вспомнила, как папа впервые привез меня сюда на экскурсию, каким завораживающим показался мне витавший здесь дух истории, величественные кирпичные здания и треугольная крыша часовни. Шел период осенних консультаций, вокруг, прижимая к груди учебники, сновали девушки в юбках, с выпрямленными и аккуратно собранными волосами. От них невозможно было отвести взгляд.

Тай припарковался перед библиотекой, и мы втроем зашли через главный вход. Когда мы миновали стеллажи, над нами, громко щелкнув, автоматически вспыхнули лампы. Атмосфера в библиотеке Таскиги царила серьезная, под стать самой мисс Поуп. Это было не то место, где можно повалять дурака с друзьями. Если студенты просили помочь с письменными работами накануне дня сдачи, мисс Поуп соглашалась, но перед этим непременно читала им лекцию – мол, хорошую работу впопыхах не напишешь и, кстати, сложите потом книги вон в ту стопку. Впрочем, за время учебы в Таскиги я поняла, что за ее суровой наружностью скрывается гораздо большее. Мисс Поуп вела насыщенную жизнь: работала в библиотеке, вела группу по изучению Библии и, кроме того, объезжала на машине страну. Замуж она не вышла, зато вместе с сестрой побывала в тридцати двух из пятидесяти штатов – немалое достижение для двух чернокожих женщин, путешествующих без мужчин.

– После твоего звонка я постаралась собрать несколько документов, которые могут показаться вам любопытными. Возможности как следует подготовиться ты мне, по сути, не дала – позвонила, будто мне нечем в выходные заняться.

– Спасибо, что выделили для нас время, мисс Поуп, – сказала я. – Мы привезли вам цветок для рабочего стола.

Цветок мы взяли дома у Тая – подарок в знак благодарности. Выбрали тот, по которому миссис Ралси не стала бы горевать: как почти у любой матери, у нее были любимчики – и неважно, что речь о растениях. Тай пересадил его в красивый керамический горшок с яркими камушками. Наверное, он так старался угодить мисс Поуп в том числе и потому, что был признателен за ту помощь год назад.

Мисс Поуп приняла цветок и указала на стулья, сдвинутые с обычных мест:

– Юноша, переставьте-ка вон те стулья обратно к столу. Кто-то их таскает куда попало.

– Да, мэм.

Тай на секунду задержал на ней взгляд и поспешил выполнить поручение. Алиша прикрыла рот рукой. Я старалась не смотреть на нее, боясь рассмеяться. Мисс Поуп передумает нам помогать, если решит, что мы ей дерзим.

Библиотекарша оглядела Алишу:

– Вы работаете в одной клинике с Сивил?

– Да, мэм.

Была суббота, но мы приехали в медицинской форме – я знала, что мисс Поуп это понравится. Она всегда ощущала гордость, когда видела выпускников в их профессиональной одежде. Как-то у нее в кабинете я познакомилась с первым чернокожим полицейским во всем Бирмингеме, выпускником Таскиги. Она до того гордилась им, что чуть к его ногам не падала. Как бы мисс Поуп ни восхищалась активистками вроде Джо Энн Робинсон или Мэри Фэйр Бёркс[17], она не менее твердо верила в пользу экономического подъема. Не получится добиться изменений, если будет нечего есть. Сперва заработай на пропитание. Потом маршируй. Однажды в библиотеке мы с группой студентов завели жаркую дискуссию: как, мол, нам следовать этому правилу, если нас попросту не берут на работу? Начинать нужно с маршей, настаивали мы. А вы делайте все параллельно, заявила мисс Поуп. Да уж, она была ни на кого не похожа.

Библиотекарша подвела нас к широкому столу в середине зала.

– Между прочим, многие думают, что клиники контроля рождаемости – это инструмент геноцида. В шестьдесят седьмом, на конференции движения «Власть черных», организованной Амири Баракой[18], даже приняли резолюцию против средств контрацепции.

– Я об этом не знала, – сказала Алиша.

– Напомните, как вас зовут?

– Алиша, мэм.

– Ну так почитайте, Алиша. Слышали о Ширли Чисхолм[19], члене конгресса? О, когда она баллотировалась в президенты, это был бальзам на душу! Эта женщина – настоящая революционерка. Она сказала, что нападки на клиники контроля рождаемости – это очередной пример патриархальной риторики. Именно так!

– Мисс Поуп, мы очень благодарны, что вы нашли время встретиться с нами, – повторила я, стараясь вернуться к интересующей нас теме.

– Да ну? Тогда в будущем звоните раньше чем за два дня до приезда. А теперь к делу. По телефону ты говорила, что вы хотите узнать о «Депо-Провера». Вы используете его в клинике?

– Да, мэм. И, насколько я знаю, он не одобрен Санитарным надзором. Согласно результатам исследования, он вызывает у лабораторных животных рак матки.

– Да, все это ты упомянула по телефону, – кивнула мисс Поуп. – Как часто вводят в оборот неодобренные лекарства? Раньше подобное происходило?

– Такое случается, но это не распространенная практика, – ответила я. – Нас это тревожит еще из-за того, что препарат назначают детям.

– Ну, об этом мне известно немного. Ясно одно: вам надо рассказать об этом кому-нибудь и срочно что-нибудь предпринять. Звучит все подозрительно. – Мисс Поуп поправила съехавший парик. Прическа у нее всегда была одинаковой – короткие темные кудри. Когда парик сползал на оправу очков, мисс Поуп подталкивала его обратно, как шапку.

– Мы можем снова приехать завтра. Вы успеете еще поискать, – сказал Тай, усаживаясь рядом с Алишей.

– Сынок, я не работаю по воскресеньям. Церковь, слышали про такое?

– Да, мэм. Простите.

– Дурная кровь, – вдруг сказала мисс Поуп.

– Что-что? – не поняла я.

– Так они говорили тем мужчинам. Якобы у них дурная кровь. И наблюдали, как те страдают и умирают.

Мы устроились за столом, а мисс Поуп направилась к себе в кабинет, откуда вынесла папки и книги – так много, что они загораживали ее лицо. Тай поднялся и помог все донести.

– Про «Депо» я мало что могу рассказать. Зато я собрала материалы о медицинских экспериментах над черными и все статьи про то исследование сифилиса, которое проходило практически в паре шагов от нас.

– За ним стояла Служба общественного здравоохранения, верно? – спросил Тай.

– Да, их рук дело. Читали газеты? Паскудство. Они изображали, будто и правда лечат мужчин. Говорили им, что виновата дурная кровь.

– Сколько их было, мисс Поуп? – Алиша раскрыла одну из книг на столе.

– Вроде около шестисот…

– Шестьсот человек?! Боже милосердный.

– Увы, Алиша, к тем людям Господь милосерден не был. Большинство из них умерли. Но и этим не кончилось. Потом проводили вскрытие, чтобы больше узнать о болезни.

– После такого у них еще хватило совести резать трупы? – Тай сорвался на крик, и я положила ладонь ему на плечо. Он откинулся на спинку стула с таким видом, будто его самого собирались разрезать.

– А как мужчин вообще уговорили участвовать в эксперименте? – спросила я. Повозмущаться еще успеем.

– Пообещали бесплатные обеды, бесплатный проезд и так далее. Многие до этого ни разу не бывали у нас в кампусе, понимаете? И вот они приезжают сюда, уверенные, что их будут лечить первоклассные доктора. Когда эксперимент только начинался, люди еще вовсю прибегали к народным средствам. Подсолнечное масло от сыпи. Листья капусты от головной боли. Вам, молодежи, такое даже не снилось.

– Как они набирали участников? Ходили по домам в деревнях? – Я вспомнила, как впервые побывала на ферме Адэра.

Мисс Поуп пристально посмотрела на нас с Алишей.

– Мы сами им помогали.

– Кто «мы»? – снова включился Тай.

– Слышали про Юнис Риверс? Выпускница Таскиги. Красавица, умница. Когда мне сказали, что она про все знала, я чуть со стула не упала.

– Черная женщина? – Я не могла поверить ушам.

Мисс Поуп продолжила рассказывать:

– Скорее всего, она думала, что делает доброе дело. Сифилис был тяжелой болезнью, а тут приходят эти белые и говорят, что хотят разработать лекарство и Таскиги якобы может внести вклад в науку. Видимо, она поверила правительству.

– И верила все сорок лет, мисс Поуп? – изумленно спросила я.

Лампы погасли, но никто не пошевелился. Свет теперь горел только над библиотечной стойкой, и мы глядели друг на друга в полумраке. Тай сидел неподвижно, положив руки на стол. Алиша будто за миг постарела.

– После войны уже использовали пенициллин, – продолжила я. – Почему они не применили его в лечении?

– Прочитай статьи. – Мисс Поуп постучала пальцем по стопке газет и подалась вперед. – Они хотели увидеть, что будет, если дать болезни развиться.

Повисла тишина. Сказать друг другу нам было нечего. Меня накрыла какая-то невообразимая тяжесть, глаза застлала серая пелена.

– Теперь вы знаете, что белые думают о наших телах, – шепотом сказала мисс Поуп. – Мол, болевой порог выше. Судя по документам, которые я собрала, кто-то даже считал, что сифилис для нас не смертелен. Они не просто изучали болезнь, они ставили безумный эксперимент на черных.

Не знаю, о чем думали Алиша и Тай, я – о семьях тех пациентов. О женах. Детях. Про эксперимент стало известно лишь прошлым летом, и хотя в черных семьях в Монтгомери эта тема регулярно возникала за ужином, почти никто из нашего круга не знал жертв лично. Летом 1972 года, когда историю предали огласке, я уже выпустилась и уехала из Таскиги. Не было шанса осмыслить, какое значение эти события имеют для нашего маленького университетского сообщества.

Мной все больше овладевала мысль, которая казалась невыносимой. Что, если, назначая «Депо», правительство проводит аналогичный эксперимент над черными женщинами?

– Вы тогда здесь уже работали, – сказала я. – Не сочтите за грубость, мисс Поуп, но как вы могли не заметить?

Мисс Поуп раскрыла одну из верхних папок.

– Милая, я задаю себе тот же вопрос. Как это могло происходить у меня под носом? Узнав об эксперименте, я начала собирать информацию – все, что только могла найти. Начните отсюда. Это самиздатская рассылка, которая пару лет назад распространялась в Вашингтоне. Билл Дженкинс, чернокожий специалист по биостатистике, узнал о происходящем и забил тревогу. Знаете, почему никто не прислушался?

– Почему? – прошептала я.

– Если обычные люди ни о чем не подозревали, то в медицинских кругах тайны не было. Можно сказать, правительство работало в открытую. Печатали, например, статьи в медицинских журналах. То ли никто не усматривал в этом проблемы, то ли всем просто плевать на нищих цветных в Алабаме.

– Или многим казалось, что цель у эксперимента благая, – добавила я.

Алиша приложила кулак к виску. Тай сидел тихо, в тени, и его лица я не видела.

Мисс Поуп подтолкнула к нам стопку документов.

– Сидите сколько хотите. Я никуда не спешу.

12

Джексон

2016

В истории движения было много событий, мысли о которых терзают меня по сей день, и одно из них – убийство Медгара Эверса[20]. Каждый раз, оказываясь в Джексоне, я представляю, как его окровавленное тело лежит на пороге дома, а его жена и дети в ужасе прижимаются друг к другу на полу в ванной. Помню, как, увидев Эверса по телевизору, я восхитилась его харизмой и храбростью. Когда он погиб, мне было тринадцать, и новость о его смерти стала точкой отсчета моей взрослой жизни. Люди, жившие на Глубоком Юге в шестидесятые, не питали иллюзий, знали, насколько опасно выступать за движение. Либо ты бросаешься на амбразуру, либо держишься в стороне. Были и те, кто сочувствовал и наблюдал издалека, боясь лишиться работы или навлечь на себя что похуже. Даже после всего, что произошло в Алабаме, в Миссисипи по-прежнему царили старые порядки. Нина Симон попала в самую точку, когда спела «Чертов Миссисипи»[21]. Там-то, в дельте одноименной реки, среди сельских угодий, Эверс ходил от фермы к ферме, стучался в двери уединенных хижин и регистрировал избирателей.

Я всегда думала, что лидеры движения должны быть немного безумными. Бесстрашными, как Фред Шаттлсворт[22]. Клянусь, он будто происходил из другого мира. Может, тебя это удивит, но мне казалось, что к началу семидесятых мы наконец вышли на новый этап. Расизм никуда не исчез, и я это понимала, но надеялась, что благодаря «Власти черных» и просвещению мы сможем выстоять и сдержать его. Мы прошли через ад, так что в семидесятых все непременно улучшится.

Приезжая в Джексон, я думаю не только об Эверсе, но еще и о Фанни Лу Хеймер[23] и словосочетании «аппендэктомия по-миссисипски». Я не знала, что это такое, вплоть до медицинской школы, где меня просветила чернокожая наставница. От осознания смысла этого выражения меня пронзила острая боль. В 1961 году Хеймер стерилизовали без ее согласия, и такое случалось настолько часто, что женщины придумали для процедуры название. Жаль, я ничего не знала об этом, когда была в твоем возрасте, Энн. Лучше бы нам рассказали о подобной практике еще в сестринской школе в Таскиги. Возможно, тогда что-то сложились бы иначе.

Я за рулем с половины седьмого утра, и организм требует кофеина, но так хочется скорее увидеть Алишу, что остановок решаю не делать. Ее жилой комплекс недалеко от торгового центра, указатель из красного кирпича гласит: «Плантация Ривервуд». Интересно, беспокоят ли Алишу ассоциации с подневольным трудом или вообще не приходят ей в голову.

Дома в Ривервуде все в одном стиле, недавней постройки. Алиша живет в четвертом справа. На полукруглой площадке, к которой ведет подъездная дорожка, припаркованы три машины и фургон. Муж Алиши держит автомастерскую. У них трое взрослых детей – все сыновья, все женаты, все с высшим образованием. Двое закончили Университет Миссисипи. Третий учился в Тугалу. А еще есть шестеро внуков. Муж Алиши состоит в совете дьяконов, а сама она – миссионерка. Воплощение американской мечты в ее южном варианте.

Я не была удивлена, когда после рождения детей Алиша оставила работу медсестрой. В то время многие чернокожие южанки грезили о жизни домохозяек. Мы называли это «сидячим существованием». Алиша всегда придерживалась традиционных взглядов, мечтала создать семью. Меня воспитали иначе. Мама никогда не работала, поэтому я с детства знала, что, в противоположность ей, буду строить карьеру.

Звоню в дверь и по тому, как быстро открывает Алиша, догадываюсь, что она наверняка следила за мной через окно. Я приехала к тому времени, к которому меня ждали, может, даже на пару минут раньше. Первое, что замечаю, – ее брови, подведенные, как и прежде, две безупречные темные линии. Хорошенько рассмотреть Алишу не удается – она немедленно обнимает меня, и я чувствую цитрусовый запах ее духов.

– Господи, это и правда ты, – без пауз произносит она. На ней красное домашнее платье в цветочек. – Ох, как же ты похудела. Пушинка.

Объятие получается крепким, и я растворяюсь в нем, застигнутая врасплох такой теплотой. Алиша берет меня за руку и ведет в большую комнату с высоким потолком. Вся мебель с обивкой в цветочек. Шторы тоже. Над камином, заставленным искусственными цветами, висит плазменный телевизор. С дивана на меня смотрит белый карликовый пудель.

– Это Коко. Ей семнадцать, к двери она теперь выбегает редко.

– Не знала, что у тебя есть собака.

Можно рассказать ей о моем псе из приюта, но это, решаю я, выйдет натужно, так что больше ничего не говорю. Мы садимся рядом на диван, отсюда мне видна кухня. Столешница завалена вещами. Я перевожу взгляд на Алишу. Она наблюдает за тем, как я осматриваю ее дом.

– Я бы тоже хотела увидеть, где ты живешь, – говорит она.

– В четырехкомнатном бунгало в центре Мемфиса. Там симпатичная веранда. И сад. Нам с мамой и Энн больше ничего и не нужно.

– Как твоя мама?

– Нормально. Когда умер папа, я перевезла ее к себе в Мемфис. Теперь они с тетей Роз могут бывать друг у друга чаще.

– Моя мать живет тут неподалеку со своим старым хрычом.

Из редких разговоров с Алишей за последние годы я знаю, что ее родители развелись и мать, после двадцати лет связи на стороне, вышла замуж за пастора.

– Ты так и не простила их?

Алиса поджимает губы.

– Я простила, но не забыла. Папа оказался куда милосерднее. У него новая жена, учительница на пенсии. Они живут во Флориде.

– Рада за него.

– Как дела у Энн?

– Недавно окончила колледж. Изучала антропологию. Сама знаешь, какая сейчас молодежь. Выбирают специальность не из практических соображений, а просто из любопытства.

Алиша заливается смехом, громко и от души.

– Я сказала мальчикам, пусть изучают все что захочется, лишь бы потом вернулись работать в папину мастерскую.

– Как они, твои сыновья? – спрашиваю я, держа при себе мысль, что это ужасный подход к воспитанию. Помню, как сама сомневалась насчет карьеры в медицине, в основном из-за папиного давления. Я стараюсь сосредоточиться на беседе. Осуждать Алишу всегда было легче легкого.

– Нормально. Один из них как раз сейчас должен подъехать. Привезет нам жареного сома из ресторана, которым управляет его жена. Я подумала, что ты в дороге проголодаешься. Ты уже ела?

– Нет, но, Алиша, кто ест на завтрак сома?

– А что такого? Жареная рыба и кукурузная каша – прекрасный способ начать день.

– Ну ты даешь…

– Ох, начинается. Дамы и господа, минута внимания. К нам пожаловала доктор Таунсенд.

Мы смеемся, и лед между нами тает. Сын Алиши привозит еду, но в дом не заходит, и я только рада, что мы предоставлены сами себе. Накрываю стол в кухне.

– Ладно, подруга, рыба что надо, – признаю я, попробовав. И правда вкусно.

– А я говорила.

Когда мы заканчиваем есть, Алиша откидывается на спинку стула и вытирает губы салфеткой. Помада размазывается по подбородку. Я больше не крашусь, так что мне не нужно о таком беспокоиться. Приходится следить лишь за питанием.

– Индия вчера вернулась домой из больницы, – резко меняет тему Алиша.

– Какой у нее диагноз?

– Рак.

– Рак, – тихо повторяю я. – Насколько все плохо?

– Не знаю. Она лечится.

Пытаюсь заглушить чувство вины. Слишком уж много лет я ждала.

– Все хотела спросить тебя, Сивил. Думаешь, болезнь может быть вызвана «Депо»? – Алиша понижает голос, будто рассказывает секрет.

Я качаю головой:

– После двух уколов вряд ли. Во всяком случае, мне так кажется.

Алиша встает и начинает складывать посуду в раковину. Я открываю посудомойку, она включает кран. Она споласкивает, я загружаю. Когда дело сделано, Алиша заваривает нам кофе. Мы устраиваемся на диване в гостиной и пьем из огромных чашек. На Алишиной надпись, восхваляющая историю чернокожих. Моя без рисунка.

– Почему ты пропала, Сивил?

– Поступила в медицинскую школу. – Прозвучало так, будто я обороняюсь, но это получилось инстинктивно.

– И что, в Мехарри телефонов нет?

– Не надо, Алиша. Ты знаешь, как много сил это забирает.

– Ты сделала именно то, что клялась никогда не делать.

Что, интересно? Решила сберечь рассудок? Не наломать еще больше дров?

– Ты пробовала связаться с их зеленоглазым папашей? Я знаю, ты к нему неровно дышала.

Разумеется, я не пыталась связаться с Мэйсом. И Алише это явно известно. Она хочет меня немного помучить, и я, в общем-то, заслужила. Не могу объяснить, почему отгородилась от Монтгомери. Как рассказать все, не показавшись эгоистичной? Мне стыдно, что я оборвала нашу дружбу, но если бы я могла повернуть время вспять, то все равно поступила бы так же.

– Прости, что я пропала, Алиша, что оказалась плохой подругой.

– Вот только не надо марафона извинений, – отмахивается она и вдруг подается вперед: – Погоди, так вот зачем тебе эта поездка? Устраиваешь марафон извинений?

– Нет, конечно.

– Милая, если ты затеяла все это, надеясь залатать рану, то десять раз извиниться – не выход.

– Не понимаю, о чем ты.

– Все ты понимаешь. Каких ответов ты ищешь, Сивил? Какие вопросы тебя мучают?

– Говоришь прямо как тетя Роз.

Она молчит, лицо спокойное, невозмутимое. Я вдруг ясно вижу, что передо мной другая, повзрослевшая Алиша. Силы между нами распределены иначе, чем прежде. Я недооценила значение сорока прошедших лет.

– Завидую тебе. Твоему дому. Жизни, которую ты построила. Думаю, все эти годы в профессии я пыталась искупить тогдашнюю ошибку.

– Сивил, почему ты взяла ответственность на себя?

– Сама знаешь.

– Тебе скоро семьдесят, черт побери. Пора уже перестать носить этот груз.

– По-твоему, то, что случилось с девочками, это «груз»?

– Все нашли способ жить дальше. А ты почему не можешь?

– Не могу, вот и все.

– Почему?

– Потому что постоянно спрашиваю себя, сделала ли я все возможное? И я, и мы все? Правильно ли мы поступили?

Алиша скрещивает руки и откидывается на спинку дивана.

– Сивил Таунсенд, ты врач. И, судя по тому, что пишут в интернете, хороший. Значит, прекрасно должна понимать, куда приводят такие вопросы.

– Ты не ответила.

Она смотрит на меня. Мне хочется предложить ей поехать со мной, потому что она понимает все лучше, чем кто-либо. Но я молчу.

13

Монтгомери

1973

Разузнав больше о событиях в Таскиги и прочитав материалы, собранные мисс Поуп, я начала еще сильнее тревожиться, не иду ли опасным путем, похожим на тот, каким шла тогда Юнис Риверс. Необходимо убедиться, что у нас все иначе. Знала ли миссис Сигер о возможном вреде препарата и прописывали ли его другим совсем юным девушкам? Фиксировали ли в клинике, как пациентки реагируют на «Депо»? Мне был известен только один способ отыскать ответы – просмотреть медицинские карты. Я попыталась вызваться в понедельник подготовить клинику к закрытию, но миссис Сигер уже назначила на дежурство двух других медсестер. Оставалось только пойти на разведку в рабочее время.

Миссис Сигер хранила все медкарты в шкафчике у себя в кабинете. Когда кто-нибудь из постоянных пациентов приходил на осмотр, медсестра в регистратуре, как правило Лори, должна была принести нужную карточку. Только она и имела к ним доступ. Шарить в кабинете миссис Сигер, когда Лори за стенкой, казалось самоубийством, но иного выхода у меня не было.

Кое-что я уже знала. Уколы «Депо-Провера» назначали не всем пациенткам. Кто-то принимал противозачаточные таблетки, их выдавали ежемесячно. Мы выписывали лекарства при заболеваниях, передающихся половым путем, инфекциях мочевыводящих путей и молочнице. Еще проводили гинекологические осмотры. Сперва мне придется отобрать карточки тех пациенток, которые принимали «Депо». Сделать это непросто. Вторая задача – найти заметки миссис Сигер. У нее наверняка есть какой-нибудь ежедневник или книга для записей, где она фиксирует наблюдения. Такой медицинский журнал вел папа, и я предположила, что он должен быть и у нее.

До прихода в клинику миссис Сигер заведовала документацией в Профессиональном медцентре и как-то во время нашего обучения похвалилась, что за двадцать с лишним лет не потеряла ни одной медкарты. Я впервые собиралась залезть в ее шкафчик – запертый, как я предполагала. Она явно из тех людей, кто запирает шкафы. Так и оказалось, но ключ я отыскала неожиданно быстро – он лежал под фарфоровым колокольчиком на столе.

В соседнем кабинете слышался голос самой миссис Сигер. Она пыталась уговорить мать шестерых детей на перевязку маточных труб. Этой пациенткой миссис Сигер занималась уже несколько месяцев и на каждом приеме, как утром заметила медсестра по имени Фиона, не меньше получаса заверяла ее в преимуществах операции. Другую сестру, Лори, ситуация особенно удручала: однажды пациентка привела в клинику всех отпрысков, и, заметив их голодный вид, Лори отдала им свой обед – мол, пусть разделят. Само собой, толку от такой помощи было мало.

Сквозь тонкую стенку я слышала каждое слово миссис Сигер.

Если вы сделаете операцию, вам больше не нужно будет думать о контрацепции. Сможете посвятить время уже имеющимся детям.

Понимаю, но Господь пообещал, что у меня будет муж. А если я захочу завести в браке ребенка?

У вас уже шестеро детей. Разве этого недостаточно для мужчины?

По пути сюда я не видела у входа в клинику пациенток. Из медсестер осталась одна Лори. Буквально только что она ставила чайник в комнате отдыха. До ее возвращения на пост в моем распоряжении было как минимум несколько минут.

Ключ легко повернулся в замке. Я вытащила одну из папок и чуть выдвинула соседнюю, чтобы потом не перепутать порядок.

Мэри. 13 лет. Инъекции «Депо-Провера»: 5.01.1972, 6.04.1972.

Пэтси. 16 лет. «Депо-Провера». Внутриматочная спираль.

Йоланда. 14 лет. Эпилепсия. «Депо».

Я пролистала еще несколько медкарт, чтобы найти подписи родителей и бланки согласия. Судя по адресам, большинство пациенток жили в окрестностях клиники. У некоторых дома были за городом – возможно, неподалеку от Уильямсов – или на Клэйтон-элли.

В самом низу карточек медсестры, как нас учили, делали разнообразные пометки:

избыточные кровотечения;

аменорея;

жалобы на головную боль;

колющая боль в животе;

нетипичные выделения;

реакция на препарат хорошая, побочных эффектов нет.

Одна из сестер – с размашистым почерком – снабжала заметки восклицательными знаками.

Пришла на инъекцию с задержкой! Не понимает, для чего назначен препарат! Припухлость на месте укола!

Свои инициалы эта медсестра в медкартах не проставляла. А от нас требовали каждую запись сопровождать своими инициалами и датой.

Как мне работать? Кого я оставлю с детьми? Моя мать сидеть с ними не может.

Это не оправдание. За стеной миссис Сигер продолжала беседовать с пациенткой.

Другие пометки сложнее поддавались трактовке:

дезориентирована, но спокойна;

крепкое телосложение, признаки утомления;

трудности с пониманием;

не рекомендуется оральная контрацепция;

непригодна.

Непригодна? Наши пациентки, как правило, были молодыми, бедными и необразованными. Но это лишь подтверждало важность нашей работы. Они в нас нуждались.

После операции мы дадим вам таблетки от боли. Пожалуйста, подпишите бумаги, и я запущу процесс.

Моя рука зависла над ящиком. Все-таки как понимать – «непригодна»?

Это на всю жизнь? Я смогу потом вернуть все как было?

Сможете, разумеется. Существует обратная операция. Это несложно. Распишитесь вот тут.

Пока я не видела никаких признаков правительственного заговора – по крайней мере, в медкартах. Может, миссис Сигер просто выполняет свою работу. К тому же «Депо-Провера» назначают по всей стране, не только у нас. Здесь нет того, что происходило лишь в Таскиги.

Ну что вы. Не плачьте. Вы сделали правильный выбор.

Я вернула папку на место и заперла шкафчик. Ключ проскрипел.

Распишитесь здесь. Угу. Да, я сама заеду за вами и довезу до больницы. Не беспокойтесь.

Внезапно я услышала, как открылась дверь смотрового кабинета.

Я не успею вовремя улизнуть. Думай, Сивил. Сяду на стул для посетителей и притворюсь, что жду. Я положила ключ туда, где взяла, приоткрыла дверь кабинета и выглянула. Миссис Сигер стояла спиной ко мне. Я выскользнула в коридор. Два шага влево – и можно подумать, что я просто шла мимо. Она повернулась ко мне, в глазах мелькнуло подозрение.

– Сивил, если вам нечем заняться, доставьте эту пробу в лабораторию. Справитесь?

– Да, мэм.

Лишь бы папки, которые я доставала, не торчали. Я так спешила, что не уверена, аккуратно ли замела следы.

Я обернулась:

– Миссис Сигер?

– Да?

– Э-э… Одна из моих пациенток, девочка, к которой я езжу на дом… Мне нужно у вас кое-что спросить. – Я затараторила, боясь растерять решимость: – Ей всего одиннадцать, миссис Сигер. У нее даже не начались менструации. Это выяснилось уже после того, как я сделала ей укол. Видимо, предыдущая медсестра допустила ошибку. В документах не было этой информации.

Миссис Сигер молчала. Я подождала, потом добавила:

– Я сделала отметку в медкарте. Делать ей инъекции больше не буду.

– Следите за пациенткой внимательно, Сивил. Расслабляться не стоит. Скоро у нее установится цикл, и вы должны быть наготове и предоставить защиту.

– Да, мэм, – пискнула я.

Миссис Сигер подошла ближе и тихо, будто боясь, что нас подслушает пациентка, сказала:

– Помните, Сивил, помочь этим людям можно, только действуя вместе. Мы трудимся ради общего блага, потому что нужны им. Мы все равно что… напутствующая рука Господа. – Она шумно вдохнула и выдохнула.

– Да, мэм.

Только забравшись в машину, я перевела дыхание. Миссис Сигер была уверена, что Индия с Эрикой уже ведут или вот-вот начнут вести половую жизнь. Неужели я тоже принимала это за данность? Осознав, что да, так и есть, я заплакала, но быстро взяла себя в руки. Некогда лить слезы. Нужно со всем разобраться, а значит – действовать быстро.

Тай дал мне кое-какую информацию. Я достала из сумки листок и развернула. Макаки-резусы. Гончие собаки. Разные животные, но и у тех и у других наблюдался рак матки. Я перечитала слова на бумаге – уже в который раз. «Апджон Фармасьютикалс». Доктор Гарольд Апджон. В США препарат появился на рынке в 1960 году и предназначался для предотвращения выкидышей. Также его выписывали при эндометриозе. Апджон работал в этой фармацевтической компании главврачом. Собаки и обезьяны, утверждал он, биологически отличаются от человека, потому нет причин полагать, что у людей будут те же последствия.

Знать наверняка в «Апджон Фармасьютикалс» не могли. Даже миссис Сигер, должно быть, ни о чем не догадывается. Вполне возможно, что правительство использует наших пациенток, словно подопытных кроликов, проводя клинические испытания, как на тех мужчинах в Таскиги. Если препарат и правда опасен, то выяснить, разовьется ли у женщин рак, получится только спустя много лет. К этому времени будет слишком поздно связывать болезнь с инъекциями «Депо». Эти женщины успеют состариться, некоторые из них умрут. Можем ли мы доверять правительству? Черт возьми, да я сама на него работаю. Не нужно себя обманывать. Мне хотелось поделиться мыслями с папой, но я боялась, что он заставит меня уволиться, прежде чем я докопаюсь до сути. Можно поговорить с Алишей. Она слышала то же, что и я. Мне необходимо выяснить, не травим ли мы пациенток.

В нашем городе причиной многих преступлений становилась бедность. А еще отчаяние. Расизм. Нехватка возможностей. Мы не только помогали отдельным семьям, но и приносили пользу всему сообществу. Беду всегда лучше предотвратить. Мы уберегали людей от принятия тяжелых решений, предоставляя пациенткам средства контрацепции. Миссис Сигер не зря тревожилась.

Я подумала об Индии с Эрикой, об их чистых после ванны волосах и новой одежде. О том, с какой радостью они слушали мои пластинки, как изумлялись движению иглы в канавке.

14

Я слушала «Будь паинькой» Букера Ти Джонса, когда ко мне в комнату вошла мама. До следующей инъекции, положенной Эрике, оставалось еще шесть недель, но при мысли о том, что каждый день кому-то вкалывают «Депо», у меня начинала раскалываться голова. Я не знала, как поступить.

Мама поводила головой в такт музыке, и мне вспомнилась ее прежняя манера танцевать. Не так, как сейчас – еле заметные, апатичные движения, – а по-настоящему, со взмахами рук и покачиванием бедер. Когда я была еще ребенком, мама танцевала постоянно. Однажды ночью я проснулась от того, что она топала по полу в кабинете, а папа, присвистывая, постукивал по подлокотникам кресла.

Сейчас мама сжимала листок бумаги. Он был сложен втрое, как если бы его вытащили из конверта.

– Однажды мы с твоим отцом ездили слушать Букера Ти Джонса и его группу в Колизее, в Мемфисе. Мы остановились у тети Роз, но в итоге спать так и не легли. Всю ночь отрывались. Барабанщика звали Эл Джексон-младший. После концерта он пошел с нами гулять. Роз знала их всех.

– Ого, мам. Ты мне не рассказывала. А где была я?

– Уехала в библейский лагерь.

– То есть вы развлекались, а я протаптывала дорогу в рай? – рассмеялась я.

Вот бы мои родители снова танцевали, курили травку, матерились и вели себя так же, как в молодости. Они имели право насладиться беспечностью, которая стала возможна вместе с крепким положением.

Мама смотрела мимо меня, на висевшую на стене картину – монохромный этюд в зеленых тонах, изображающий, как женщина шагает в костер. Одна из ее редких реалистических работ. Эта картина всегда притягивала меня, и когда я обнаружила ее в глубине мастерской, мама только пожала плечами – дескать, забирай. Сейчас, сосредоточенно поджав тонкие губы, мама, похоже, оценивала картину заново. Я восхищенно за ней наблюдала. Я всегда считала мамину красоту чересчур эфемерной, такую невозможно передать ребенку. Будто выточенное лицо, тонкая кожа, острые скулы. Мама казалась невесомой, похожей на призрака.

– Что это?

– Где? А, чуть не забыла. Смотри.

Я встрепенулась от внезапной догадки и быстро прочитала: Мы готовы принять вашу заявку на получение льготной четырехкомнатной квартиры в комплексе Дикси-корт. Ожидайте подтверждения.

Я хотела было обнять маму, но она отшатнулась так резко, что я чуть не упала.

– Что это означает?

– Я видела тех девочек, которых ты привозила. У них в глазах такая печаль. Ты говорила, они остались без матери.

В тот день она едва обратила на них внимание, и я не ожидала, что она выполнит мою просьбу. Никогда нельзя было понять, что именно мама возьмет на заметку. Девочки тогда выглядели чудесно, но на человека, который не видел их до мытья и покупки обновок, они, должно быть, по-прежнему производили жалкое впечатление. Я постаралась подстричь им волосы как можно ровнее, но лицо Эрики все так же покрывали прыщи, а у Индии шелушились губы.

– Как тебе удалось? Всего месяц прошел.

– Письмо означает только то, что они попали в первоочередный список. Теперь надо ждать одобрения заявки. Я говорила, что Делия, моя подруга, работает в администрации. Она ускорила процедуру подачи.

– Получается, мне не нужно искать соцработницу?

Мама покачала головой.

– Как здорово, мам! Нужно скорее им рассказать.

Я скинула домашние штаны и натянула юбку, отыскала в забитом вещами шкафу наименее мятую блузку. Была суббота, а я еще ни разу не ездила к Уильямсам в выходные. Нужно одеться прилично, но с учетом, что там непролазная грязь.

– У них есть мебель, посуда и все такое?

Я замялась.

– Есть ли у них утварь на случай, если они получат квартиру? Сомневаюсь, что в той хибаре, где они живут, найдется что-то приличное.

Я присела и пошарила на дне шкафа в поисках мокасин.

– Вот, возьми.

– Что это? – спросила я, вставая.

– Съездишь в «Гудвилл»[24], купишь им что-нибудь подходящее. Но не покупай вещи, если они ничем не лучше нынешних. И старайся подобрать одно к другому. Если решишь взять диван, сперва сама на нем посиди.

Она раскрыла ладонь и показала мне стопку купюр.

– Ты не обязана, мам. Я сама зарабатываю.

– Знаю.

– И я не собиралась им ничего покупать. Их отец, он…

Она сунула деньги в мою сумку, висевшую на спинке стула.

– Понимаю. У них есть отец. Придумай, как провернуть это, не задев его гордость.

– Спасибо, мама. – Я заправила блузку в юбку.

Мама коснулась волос и скривилась, словно от боли.

– Попроси Тая с друзьями, пусть помогут привезти мебель из «Гудвилла».

С этими словами она ушла. Постояв в нерешительности пару мгновений, я влезла в мокасины. Тай. Всегда Тай. В глазах моих родителей он непогрешим. Если рассказать, что мы встречались, то в расставании они наверняка обвинят меня. Я сложила письмо. Нужно скорее закончить с документами. Если Уильямсы могут не ночевать лишний раз в этом уродливом месте, пусть не ночуют. Уж лучше спать на полу в новой квартире, чем на кровати в жалком подобии дома.

Мама проявляла любовь необычными способами, и ее помощь с квартирой снова мне об этом напомнила.

15

Когда я рассказала Мэйсу Уильямсу о письме, он не впечатлился.

– Давайте отнесем заявление, – сказала я, – иначе можете потерять очередь.

– Слушайте, я сегодня работаю.

– Не похоже, чтобы сейчас вы работали.

– Нужно быть наготове на случай, если мистер Адэр за мной придет. Не могу я удрать с какой-то чокнутой женщиной.

– Я не чокнутая.

– По мне, так наоборот.

– Мэйс, поезжай с ней, – вмешалась миссис Уильямс.

Она сидела на стуле на другом конце комнаты со штанами сына, в руке была игла. По тому, как она перебирала в пальцах иглу, я догадалась, что у нее проблемы со зрением.

– Девочка тратит время, хочет помочь нам с детьми. Ты хоть съезди и узнай, что она предлагает. Если придет мистер Адэр, я с ним поговорю.

– Ма, у нас нет денег ни на какие квартиры. Как мне работать на мистера Адэра, если я буду жить в этом ее Дикси-корте?

– Мистер Адэр сказал, что ты больше на него не работаешь. Как ни вертись, нам придется отсюда съехать, сам знаешь, – произнесла она, пристально глядя на Мэйса.

– Квартира бесплатная, – вставила я. – Во всяком случае, пока вы не найдете работу. Вам помогут в агентстве трудоустройства.

– Ходил я в это ваше агентство. Для меня у них ничего нет.

Я сомневалась, что он приложил достаточно усилий, но ничего не сказала. Может, он просто слишком завяз в фермерской жизни.

– Ладно, если вам хочется сидеть тут и жалеть самого себя, то пожалуйста. Но девочки и миссис Уильямс имеют право жить в хорошей квартире, с вами или без вас.

Им наверняка тяжело ютиться в одной комнатушке – есть, спать, переодеваться. Да что с ним не так?

Миссис Уильямс выставила перед собой иголку и рассмеялась. С грехом пополам она наконец смогла вдеть нитку.

– Пф-ф… – просипел Мэйс, шагнул к угасающему огню и подкинул ветку.

В доме было холодно, чуть ли не холодней, чем снаружи. Воздух к апрелю еще хорошенько не прогрелся, а в щели задувал сквозняк. Внезапно, под особенно сильным порывом ветра, дверь распахнулась и со стуком захлопнулась; пес, лежавший на груде тряпья, вздернул голову и загавкал.

– Вон! – рявкнул Мэйс на пса, тот медленно поднялся, потянулся и вышел из хибары.

Мэйс разворошил вещи и вытащил из кучи рубашку. Он понюхал ее, стянул дюраг[25], направился к задней двери и толкнул ее. Прежде чем дверь захлопнулась, я увидела, как он натягивает через голову рубашку, и успела заметить, насколько крепкие у него мышцы. Темное тело Мэйса отливало бронзой.

– Подожду в машине, – сказала я миссис Уильямс.

Мне хотелось узнать, следили ли девочки за своим внешним видом в течение недель, прошедших с нашей встречи, но Индии с Эрикой нигде не было. Интересно, куда они могли уйти, ведь ближайшие соседи живут в нескольких милях. Я развернула машину – так мы сразу же съедем с холма, когда сядет Мэйс, – и пообещала себе, что не стану из-за него нервничать. Наконец он появился в более-менее чистой голубой рубашке, в руке зажата щетка для волос, и побрел к машине. Теперь, по крайней мере, он не выглядел так, будто только что вышел из хлева. Когда мы проезжали мимо дома мистера Адэра, Мэйс кивнул и небрежно махнул рукой белому, сидевшему на капоте пикапа. Тот посмотрел на нас, но на приветствие не отреагировал.

– Это он?

– А то кто же.

– Мистер Адэр не обижает вашу семью?

Мэйс не ответил и уставился в окно. Я предположила, что ему не хочется разговаривать, и оставила его в покое. Нам необязательно быть друзьями. Пусть считает меня надоедливой, я стараюсь не ради него, а ради девочек. Придерживая одной рукой руль, в другой я сжимала письмо с адресом: дом 3501, Дикси-корт. Бюро аренды по субботам работало с десяти до шести, так что времени у нас было вдоволь. Машина мчалась вниз по шоссе. Из магнитолы, до этого выдававшей одни помехи, полился голос Карлы Томас.

– Эй, – сказал вдруг Мэйс.

– Что?

– Вы в курсе, что у вас мало бензина?

Я взглянула на счетчик. Бензина не то что мало, он был почти на нуле. Мне даже в голову не пришло заправиться – я привыкла, что это делает папа. Впереди показалась заправка «76», и я снизила скорость. Работник в синем комбинезоне уже нас приметил.

– Я схожу, – сказал Мэйс.

Я полезла в сумку за деньгами. Мэйс расплатился с заправщиком, вернулся к машине и снял пистолет с бензоколонки.

Глядя в зеркало, я наблюдала за Мэйсом. Он внимательно следил за цифрами на счетчике. Меня внезапно посетили мысли о его умершей жене, стало интересно, сошлись ли они еще в юности.

– Выезжали когда-нибудь из Алабамы? – спросил он, когда мы снова тронулись в путь.

– Конечно.

– И куда? – В голосе слышался скепсис.

– Ну, например… – Я чуть не начала рассказывать привычные для подобных бесед истории. Папа возил меня в Новый Орлеан на шестнадцатый день рождения. Моя тетя Роз живет в Мемфисе, и иногда мы навещаем ее на Рождество. Однажды я ездила с папой на конференцию в Нэшвилл и бывала в Фиске, маминой альма-матер. Но, едва открыв рот, я сразу же осеклась. Думаю, меня остановил его взгляд. Недоверчивый.

– Я была в Мемфисе, – произнесла я наконец. – Там живет моя тетя.

– Какой он, Мемфис? – спросил он, словно пытался представить далекий край.

– Стоит на реке, совсем как Монтгомери. Только Миссисипи намного шире, чем Алабама.

– Когда-нибудь свожу девочек к океану. Надо им хоть раз показать.

– Это несложно. Вы водите?

В Алабаме мужчины чаще всего учились водить с ранних лет – пикап или трактор. На самом деле мне хотелось выяснить, есть ли у них машина. Три автомобиля на семью, как у нас, – это редкость, но я не знала, могут ли люди в его положении иметь хоть одну.

– Само собой. Мой пикап пока сломан. Отдал чинить другу.

– Понятно. – Я решила вернуться к разговору о путешествиях. – Вы родились здесь?

Он кивнул:

– Недалеко от фермы Адэра. Отец горбатился на фермера по имени Филипс. Когда папа умер, мы с матерью не могли оставаться там бесплатно, а я еще был мал и плохо справлялся с работой, которую выполнял отец. Как подрос, устроился на другую ферму. Познакомился с женой, несколько лет мы прожили неплохо. Снимали дом, платили аренду. После ее смерти все пошло наперекосяк. То неурожай, то куры дохнут, постоянно какое-нибудь дерьмо.

После смерти его жены всю семью словно укрыло саваном – это чувствовалось всякий раз, когда о ней заходила речь. Лучше опять сменить тему.

– Я слышала, что «Уитфилд», фабрика солений, сейчас нанимает работников.

– Ходил я уже в такие места. Не берут.

– Нужно попытаться еще.

– А у вас-то много было работ?

Клиника – моя первая, но какое это имело значение? Я не понимала его упорного пессимизма. Мэйс вел себя так, словно против него ополчился весь мир. Трудно было сказать, где виновата система, а где он сам.

– Кажется, мы уже близко. Смотрите, вон знак.

Впереди стоял рекламный щит с надписью «Дикси-корт». На картинке черная женщина с двумя маленькими детьми перед одноэтажным кирпичным зданием. Отца рядом с ними нет. Мы съехали с трассы и свернули налево. То тут, то там еще продолжалась стройка, но ни одного рабочего я не заметила. Дорога делала плавную дугу, и наконец показалась вывеска бюро аренды. Я припарковалась, мы вышли из машины. Мэйс со скептическим видом огляделся.

На двери бюро висела записка: «Перерыв 5 минут».

– Говорите, это бесплатно?

– Да, пока вы не найдете работу. Потом нужно будет вносить какую-то плату. Небольшую.

– Лишь бы вы не зря обнадежили маму.

– Вы что-то хотели? – крикнула нам белая женщина с пешеходной дорожки. На ней было желтое платье с поясом, кричаще весеннее, вопреки прохладной погоде. Если человек носит столь яркую одежду, он непременно делает что-то хорошее для этого мира, подумала я.

– Да, мэм. – Я протянула ей письмо: – Мы пришли подать заявление на квартиру для семьи Уильямс.

– Вы соцработница? – спросила она. У нее, похоже, не возникло и мысли, что мы с Мэйсом можем быть супружеской парой.

Я замялась.

– Ну, не совсем. Я медсестра, а это отец моих пациенток.

Женщина кивнула и улыбнулась.

– А, поняла. Надеюсь, вам сообщили, что сейчас нет свободных квартир на первом этаже.

– Вы о чем, мэм?

– Ваши пациентки в коляске, мисс?

– В коляске? – вмешался Мэйс.

Я покачала головой:

– Нет, мэм. Необходимости в первом этаже нет. Я не такая медсестра, не сиделка. Нам нужна квартира с тремя спальнями, об этом сказано в письме. Если, конечно, у вас нет с четырьмя.

– Нет, мисс, таких больших квартир нет. Секунду, я зайду за ключом и провожу вас.

– Спасибо.

Пока мы ждали ее возвращения, Мэйс приблизился ко мне и спросил:

– Что там в письме?

– Правительство поможет, если не потянете арендную плату. Не беспокойтесь.

– Вам легко говорить. Хижина на ферме, может, и плохенькая, но это как-никак крыша над головой.

– Мистер Уильямс, я могу звать вас Мэйс?

– А я могу звать вас Сивиллой?

– Я не Сивилла. Я…

– Пойдемте, тут пара минут, – прервала меня работница бюро, запирая дверь. Она повела нас за собой, ее платье на солнце будто сверкало. – Меня зовут миссис Лэйси. Если нужна будет помощь – свистите. Мой муж в шестьдесят пятом вышел на марш с доктором Кингом. Его тогда хорошенько поколотили, но не напугали. И меня тоже. Ваши пасторы вдохновили нас приносить людям пользу, поэтому я сюда и устроилась.

Многие белые протестующие приезжали из других мест, но были и здешние жители. Эта женщина, очевидно, из таких. Мы проследовали за ней к двухэтажному зданию, перед которым лежали шлакоблоки. Миссис Лэйси повела нас на второй этаж и отперла дверь в квартиру. В прихожей пахло свежей краской. Установили еще не все светильники, так что с потолка свисали голые провода. На полу линолеум, чувствовался запах клея. С окон даже не успели содрать заводские наклейки. На розетках не хватало крышек.

– Вы не сказали, когда хотите заехать. Как видите, здесь еще кое-что надо доделать.

Мэйс оставил меня в компании миссис Лэйси и принялся изучать комнаты. Он двигался куда живее прежнего. Я заглянула в кухню. Узкая, с параллельной планировкой. Желтая бытовая техника, снова линолеум. Окно выходило во двор. Я представила, как будут смотреться здесь желтые шторы, примерно того оттенка, как у платья миссис Лэйси.

– Коммунальные услуги входят в аренду? – спросила я.

– Да-да, все включено, кроме телефона. Если захотят провести, то за это надо платить самим.

Я улыбнулась. Будет здорово, если у них появится телефон, я смогу звонить и узнавать, как дела у девочек.

В двери появился Мэйс.

– Что нужно делать? – спросил он.

По выражению лица я поняла, что квартира ему понравилась.

– Заполнить заявление. Оно у меня с собой.

Мэйс взял у миссис Лэйси бумаги, пролистал до последней страницы, игнорируя пустые поля, вычертил снизу размашистый крестик и вручил документ ей. Она смущенно кивнула.

– Заполненный бланк скоро будет у вас, миссис Лэйси. Я прослежу, – сказала я, снова забирая заявление.

Когда мы вышли на улицу, миссис Лэйси обратилась к Мэйсу:

– Если с документами все будет в порядке, приходите ко мне за ключами. Я бываю в бюро каждый день. Просто свистните, ладно?

Она доброжелательно нам улыбнулась, развернулась и зашагала обратно к бюро.

Мэйс схватил меня за руку. Я вздрогнула.

– Слушайте, мисс Сивилла. Можете в понедельник отвезти меня к этим, по занятости?

В понедельник у меня была рабочая смена, но неожиданно для себя я кивнула:

– Конечно. Но меня зовут Сивил. Два слога.

Он только ухмыльнулся.

16

Переезд занял две недели. Тай подрядил товарищей по студенческому обществу, и те помогали ему с Мэйсом перевозить вещи из «Гудвилла». Мы с Алишей, провозгласив себя декораторами, придирчиво выбирали одеяла и простыни, будто обставляли дом какого-нибудь богача. Я даже разобрала барахло в хижине, пытаясь отыскать то, что еще можно спасти. Но миссис Уильямс, похоже, стремилась почти от всего избавиться. «Не нужно», – говорила она про большую часть вещей. Единственный предмет, к которому она, по-видимому, была сильно привязана, – ее кресло-качалка. Когда мы закончили, в хижине все еще оставалось достаточно хлама для следующих жителей. Да, мистер Адэр уволил Мэйса, но никто не сомневался, что рано или поздно здесь поселится очередная семья, от которой отвернулась удача. Так уж обстояли дела в Алабаме.

Мы изо всех сил старались облагородить новую квартиру. Алиша обтянула кухонные ящики самоклеящейся пленкой, аккуратно подрезая края канцелярским ножом. Мэйс занимался освещением и установил плафоны. Я раздобыла для обеденного уголка люстру, в которой не хватало всего одной висюльки. Стеклянный журнальный столик. Вполне добротный диван с тканевой обивкой и резными деревянными подлокотниками. На двух белых тумбочках мама нарисовала красные розы. Мы отыскали матрасы приличного качества и каркасы кроватей. Изголовий у них не было – нам не хватило денег, – зато я нашла прочный деревянный шифоньер и надеялась, что одежда теперь не будет валяться на полу. Две односпальные кровати в комнату девочек. Общий комод. Чистый, хоть и выцветший, зеленый ковер. Тонкие белые шторы с изображением бабочек. Мне хотелось, чтобы после стольких лет, проведенных в старой хибаре, Уильямсы наконец смогли пригласить к себе гостей.

Мы с Алишей не нашли в «Гудвилле» полный комплект подходящей посуды, так что мама подарила Уильямсам сервиз, который мы почти не использовали. Она старательно обернула все предметы газетой – так ничего не разобьется при перевозке. Когда миссис Уильямс их разворачивала, по ее лицу я поняла, что есть из такой посуды она не хочет.

– Не любоваться же на нее, миссис Уильямс.

– Мэйс у меня растяпа. Еще уронит и разобьет.

– Затем и нужны ковры, и они у вас есть.

Меня беспокоила мысль, что они не будут пользоваться сервизом. Я бы хотела, чтобы миссис Уильямс наслаждалась каждой минутой новой жизни. Бережно распаковав всю посуду, она встала на стул и убрала ее в кухонный шкафчик, на самый верх. Но когда мы постелили на старый обеденный стол виниловую клеенку, Алиша уговорила бабушку сервировать его так, будто они ждут на ужин гостей. Против этого миссис Уильямс устоять не смогла, мысль о гостях приводила ее в восторг. Она достала сервиз и накрыла на четверых. В центре стола мы поставили вазу с искусственными розовыми цветами.

– Сивил, тебе еще нужна помощь? – спросил Винс, один из приятелей Тая, – пухлый парень с детским лицом, который, однако, демонстрировал внушительную физическую силу, когда перетаскивал мебель. На погрузку он приехал с ног до головы одетый в белое. Сумасшедший. Бог знает как, но, не считая пятен от пота, он в итоге совершенно не испачкался.

Винс прислонился к стене.

– Тебе нравилось учиться в Таскиги? Говорят, преподаватели там строгие.

– Было здорово.

– Эй, отстань от подружки Тая и иди помогать, – крикнул еще один из парней, проходя мимо.

– Между прочим, я ему не подружка, – сказала я, когда мы все собрались в гостиной.

Мэйс наблюдал за нами, стоя в дверном проеме. Я пыталась угадать, что у него на уме. Алиша плюхнулась в кресло-качалку миссис Уильямс. Я шепнула ей, что надо слезть с чужого места, и она пересела на диван.

– Спасибо вам всем за помощь.

Я раздала Таю и его друзьям по пять долларов. Любезный вклад от Джун Таунсенд.

– Миссис Уильямс, зовите нас, если что-то понадобится, – сказал Тай.

– Обязательно, сынок. Вам еще надо попробовать мой пирог с газировкой. – Она вручила каждому по сэндвичу с сыром, предварительно упакованному в бумагу.

Все трое хором отозвались: Да, мэм – и направились к выходу. Тай напоследок обернулся.

Алиша встала.

– Фу-у, я просто с ног валюсь. Поеду с ними. Поболтаем потом?

Мы обнялись, и она закрыла за собой дверь.

– Я тоже утомилась, – сказала миссис Уильямс. – Пойду прилягу. Сивил, что-нибудь еще нужно?

– Нет, мэм.

Мэйс продолжал стоять в проеме между комнатами. Он повернулся боком, пропуская мать. В тускнеющем свете солнца его тень скользила по стенам.

– Так вы с Таем вместе?

– Нет, – отрезала я, поправляя подушки на диване.

Между диваном и креслом остался пустой угол. Я представила, как здорово туда впишется консольный телевизор, который был мне совершенно не по средствам. Надо выбросить эту мысль из головы. У меня нет возможности делать подобные подарки, а если бы и была, я не имею на это морального права. Одно дело – мебель из «Гудвилла». Телевизор – уже чересчур.

– Как первая неделя на новой работе? – спросила я.

Мэйс сел на диван и похлопал по сиденью рядом с собой. Я не пошевелилась.

– Ничего трудного, если вы об этом. Получше, чем на ферме. От рассола не так уж и сильно воняет. А, забыл сказать, я сходил в больницу Святого Иуды Фаддея и показал врачу ногу. Сказали, шишка моя – ерунда. Проткнули иголкой, все стало чисто.

– Выпустили гной, значит? Вот гадость.

Он рассмеялся.

– На транспорте добираетесь до фабрики без проблем?

– Выходить приходится рано, но это ничего, лишь бы автобус вовремя приезжал. На следующей неделе пикап уже будет в строю. Наконец смогу заплатить за ремонт.

– Это прекрасно, Мэйс. Я очень рада за вас. – Смотреть на него было одно удовольствие. Ради новой работы он привел себя в порядок и выглядел прекрасно. – Наверное, пора уже все показать девочкам. Я привезу их вечером.

Индия с Эрикой еще не бывали в квартире. Мэйс хотел устроить сюрприз.

– Я съезжу с вами.

– Можете остаться. Я…

– Это все-таки мои дочки.

Когда мы сели в машину, он до упора опустил спинку сиденья и закрыл глаза.

– Какой смысл со мной ехать, если вы всю дорогу будете спать?

– Когда человек спит, он все равно составляет другому компанию.

– Тот, кто составляет компанию, обычно разговаривает с водителем.

Он приподнялся.

– Ладно, мисс Сивил. О чем хотите поговорить?

– Как думаете, что девочки скажут, когда увидят квартиру?

– Ну, мама с тех пор, как ее увидела, только и делает, что благодарит Бога. Я спрашиваю, что приготовишь сегодня? А она мне – мол, столько благодати в душе, что и есть не хочется.

– Неудивительно. Огромная удача, что моя мама смогла протолкнуть вас в верх списка.

Следующие слова он произнес так тихо, что я еле разобрала их сквозь рокот мотора.

– Знаете, мы ведь и до вас как-то жили. Я уважаю ваш труд, но не надо из себя строить мессию. Вам, чиновникам, только и надо, чтобы все целовали вам ноги.

– Вот почему вы всегда это делаете?

– Что?

– Портите приятный момент.

Мимо нас с ревом пронеслась фура, и его ответ я не расслышала. И это к лучшему – мне не хотелось сейчас бороться с его перепадами настроения. Слишком уж он ершистый. Что ни скажи, все не так, каждая похвала – со скрытым упреком.

Вскоре на дороге стало менее шумно, и Мэйс продолжил:

– Вы не знаете, как это трудно – принимать чужую помощь ради детей. Я их отец. Это я должен обеспечивать семью, как и обещал жене.

Его голос сорвался. Солнце садилось, в машине померк свет, но я все еще хорошо видела Мэйса. Полулежа в кресле, он смотрел в потолок. Сложно было понять, что он чувствует. Я просто хотела помочь Уильямсам насколько смогу. Но мама права: нельзя задевать его гордость.

Когда мы добрались до фермы, девочки сидели на крыльце.

– Папочка, – закричала Эрика, – я потушила огонь, но дома еще тепло.

– Хорошо.

Мэйс вошел в дом, а я спросила девочек, хотят ли они увезти с собой что-то еще.

Индия подняла с земли куклу – белокожую, с запачканным лицом, – прижала ее к груди и уткнулась в спутанные волосы из пряжи.

– Твоя? – осторожно спросила я. Индии было одиннадцать, и для своих лет она выглядела рослой. Меня встревожила такая привязанность к игрушке.

– Ага, ее, – сказала Эрика.

– По-моему, она отлично впишется в вашу комнату. Индия, посадишь куклу к себе на кровать.

Мэйс вышел из дома.

– Что будете делать с собаками? – спросила я.

– Они не наши.

– Ненавижу собак, – прошептала Эрика, пока мы двигались к машине.

– Почему?

Она приподняла голову и показала на шею. В сумерках я разглядела старый шрам.

Сообразив, что собак мы с собой не берем, Индия выскочила из салона и подбежала к одной из них. Обняла, зарылась лицом в шерсть. Собака лизнула ей щеку.

– Ну все, поехали, – сказал Мэйс.

Когда Индия вернулась в машину, в глазах у нее стояли слезы. На спуске с холма она продолжала смотреть через заднее стекло на дворняжку. К тому времени, как мы подъехали к Дикси-корту, уже стемнело. Фонарей на улице не было. Я хлопнула дверцей, по улице пронеслось эхо. Где-то вдалеке раздался лай. Индия тут же повернулась на звук.

– Давайте скорее, – поторопил Мэйс, взбегая по ступенькам. Совсем недавно он просил меня не играть в мессию, а теперь вел себя так, будто вся заслуга принадлежит ему.

Я замялась. Пора было возвращаться домой. Мне хотелось остаться, но из головы не выходил упрек Мэйса, так что в квартиру я подниматься не стала. Видимо потеряв меня, он снова спустился.

– Эй, мисс. Пойдемте-ка и помогите мне с девочками. А то не дай бог разревутся. И что мне тогда с ними делать?

Я отвернулась и крикнула через плечо:

– Будьте их отцом, как вы сами сегодня говорили. Скажите, что мы увидимся, когда я приеду делать укол.

Выдавить эти слова стоило мне огромных усилий. Сев в машину, я еще пару мгновений глядела на окна их квартиры, надеясь, что за занавесками промелькнут силуэты девочек. Я бы хотела увидеть их улыбки, узнать, понравилось ли им, как мы обставили комнаты. Было больно отказываться от приглашения Мэйса.

Я так ничего и не разглядела и вдруг поняла, что сижу в темноте. Через опущенное стекло в машину задувал ветер, а вдалеке, не замолкая, все тоненько лаял щенок.

17

Не успела я оглянуться, как пришло время делать девочкам очередной укол «Депо». На этот раз полагалось отвезти их в клинику на гинекологический осмотр. В голове был сумбур: как я могу вводить им препарат? Алиша заверила меня, что перевести всех пациенток на противозачаточные таблетки не получится, не хватит запасов. Миссис Сигер тщательно вела учет.

Уильямсы жили в квартире уже больше месяца, и я не видела девочек с того самого вечера, когда отвезла их туда. Новые семьи, заехавшие в комплекс, уже оставили в округе следы. Сдувшийся баскетбольный мяч в траве. Полустертая разметка для «классиков» на асфальте. Белые мужские трусы, свисающие с бельевой веревки между домами. Поднимаясь по ступенькам, я заметила, что кто-то хорошенько подмел перед входом. Не успела я постучаться, как на пороге возникла Индия. Она обняла меня.

– Привет, милая.

Я поцеловала ее в макушку и вошла. В коридоре тут же показалась Эрика, она держала сумочку из черной лакированной кожи с приколотым на булавку ремешком. Гостиная выглядела обжитой. На спинку дивана набросили выцветший оранжевый плед. Рядом, на приставном столике, стоял стакан с пучком гипсофил.

– Пойдемте, покажу нашу комнату.

Готова поспорить, никто не сказал девочкам, что я помогала ее обустраивать. Пусть это эгоистично, но мне хотелось, чтобы они знали. Возможно, Мэйс про меня все понял правильно. Индия не отпускала мою руку. Когда я видела детскую в прошлый раз, здесь не было ничего, кроме двух кроватей и комода. Теперь, помимо прочего, на стене висел плакат с Дайаной Росс. Певица широко улыбается, на ней черная шуба.

– Смотрите, – сказала Эрика, поправляя покрывало на кровати.

– На что?

– Я теперь застилаю постель.

Она явно была довольна собой.

– Здорово получается.

На комоде лежала расческа, рядом баночка помады для волос. Не хватает только настольной лампы, подумала я. В тусклом верхнем свете я с трудом могла разглядеть себя в зеркале над комодом.

– Значит, ты заняла кровать у окна?

– Ага. Индии не нравится, когда ездят машины и люди галдят. В старом доме ночью не было столько шума.

Окна выходили на улицу. В паре сотен ярдов я увидела бюро аренды.

– А знаете, что еще?

Я обернулась к Эрике:

– Что?

– У Индии начались месячные. – Она с гордым видом бросила взгляд на сестру.

– Когда?

Я опешила. Прием противозачаточных обретал новый смысл. Речь больше не шла о препарате, который безосновательно вводили ребенку, не достигшему половой зрелости. Теперь средство контрацепции должно было оберегать от реальной угрозы – и мне эта угроза слишком хорошо знакома. Я посмотрела на Индию. Она точно еще не интересуется мальчиками. По крайней мере, я ничего подобного не заметила.

Прежде чем Эрика успела ответить, в комнату вошла миссис Уильямс. Она вытирала руки о полотенце, заткнутое за пояс на платье.

– Как ваши дела, мисс Сивил?

Я заставила себя отвести взгляд от девочек.

– Все хорошо. Как вы?

– Не жалуюсь.

– Кстати, это вам. – Я протянула коричневый бумажный пакет.

– Чего это?

– Подарок от моей матери.

Миссис Уильямс вытащила из пакета Библию в белом кожаном переплете.

– О-о, вы только гляньте.

– Мама сказала, это для гостиной. А вот тут, – я показала на золотистое тиснение на обложке, – написано «Семья Уильямс».

Глаза у старушки увлажнились. Индия дернула книгу к себе, пытаясь рассмотреть. Нужно привезти больше прокладок и показать ей, как ими пользоваться.

– У моей матери такая была. Помню, она мне читала истории из нее. Я бы и сейчас их рассказала, как с листа. – В ее голосе не слышалось тех оборонительных ноток, из-за которых было так сложно говорить с Мэйсом. Мать миссис Уильямс умела читать, и та ею гордилась.

– По словам мамы, если поставить на видном месте раскрытую Библию, то дом будет охранять Бог, – сказала я.

– Аминь. – Миссис Уильямс сунула книгу под мышку. – Каждый раз, когда будете ступать к нам на порог, знайте: мы изо всех сил стараемся чтить чудесный подарок, который вы и Господь нам послали.

– Всегда буду рада помочь. – Я взглянула на часы. – Девочки, вы готовы?

Сестры зашнуровали обувь и пошли за мной к выходу. Спускаясь по лестнице, я крепко сжимала перила. Для новости о том, что у Индии началась менструация, не было времени хуже. Если до этого миссис Сигер могла дать послабление, то сейчас, стоит ей узнать, она явно заставит меня делать инъекции.

С тех пор как я узнала о возможной опасности «Депо», я ввела этот препарат еще дважды – рожавшим женщинам, которые отчаянно нуждались в надежном методе контрацепции. Мне не удалось уговорить их перейти на таблетки, к тому же на одном из приемов присутствовала миссис Сигер. Голова шла кругом при мысли о том, что предстояло подвергнуть опасности сестер Уильямс.

Когда впереди показалась клиника, я повернулась к Эрике и сказала:

– Я должна кое-что у тебя спросить как твоя медсестра. – Я припарковала машину и продолжила: – Тебя когда-нибудь трогали мальчики?

– В каком смысле?

По лицу было видно, что она хорошо понимает, о чем я. Почему я не задала этот вопрос раньше?..

– Ты… балуешься с мальчиками?

Эрика затрясла головой.

Я хотела убедиться, что она меня понимает.

– Я имею в виду, делаешь ли ты что-нибудь такое, от чего… могут родиться дети?

Она опять покачала головой.

– А откуда берутся дети, ты знаешь?

Эрика помолчала и после паузы медленно протянула:

– Ага.

– И ты ничего такого не делала?

Она снова дернула головой. Я не знала, что и подумать. Мне по-прежнему было неясно, зачем им с сестрой прописали «Депо».

– Может, целовалась с кем-нибудь?

– Мисс Сивил, вы какая-то странная.

– Просто ответь!

– Мисс Сивил, вы хоть раз видели у нас на ферме мальчиков? Кроме тех белых, которые в нас камнями швырялись?

– Ты же не все время сидела на ферме. Наверняка встречала кого-то своих лет. И в школу раньше ходила.

Эрика посмотрела на меня так, будто считала чокнутой или дурой, а может, сразу и той и другой.

– Прости меня, солнышко. Пойдем.

Все три смотровые в клинике были заняты, так что девочкам пришлось сесть и подождать. Когда один кабинет освободился, я позвала их. Сестры сходили в уборную и помочились в стаканчики. Потом вернулись в кабинет, где я попросила их раздеться и накинуть больничные халаты. Я тем временем вышла в коридор и разложила инвентарь по двум железным подносам. На первом были инструменты для осмотра. Зеркало. Шпатель. Цервикальная щетка. На втором – все, что нужно для инъекции. Спирт. Ватные тампоны. Иголки. Препарат. Бинты.

Когда я приехала делать аборт, та женщина велела мне снять все до пояса. Помню, как подумала, что в самый важный день своей жизни буду одета только наполовину. До беременности я вообще ни разу не ходила на осмотр к гинекологу. Папа считал, что в этом нет необходимости, а с мамой мы о сексе не говорили.

Я вошла в кабинет и осторожно опустила подносы на столик. Девочки по очереди встали на весы, и я записала цифры. Индия забралась на кресло. Я застегнула на ней манжету тонометра. Эрику это зрелище очень заинтересовало, и она во все глаза смотрела, как манжета надувается.

Раздался стук. В дверях возникла миссис Сигер.

– Проверьте их на инфекции и заболевания, передающиеся половым путем, – сказала она, будто не замечая девочек.

Я подняла медкарту, скрывая ею свое лицо.

– Да, мэм.

Когда миссис Сигер удалилась, я выдвинула держатели для ног. Эрика в свой черед залезла на кресло и откинулась на спину, придерживая колени. Я слышала, как через мои ноздри входит и выходит воздух. В горле встал ком; я попыталась сглотнуть, боясь задохнуться.

Тогда, в день аборта, мне не ввели анестезию. Не знаю, каким инструментом пользовалась та женщина. Помню, что я кричала, а мисс Поуп полным страдания голосом бесконечно повторяла мое имя. Когда все кончилось, я была благодарна ей за поддержку, но жалела, что не попросила Тая поехать со мной. Он не мог понять моих чувств отчасти потому, что его тогда не было рядом. Встав с койки, я отстранилась и от него самого, и от наших отношений. После такого мы просто-напросто не могли оставаться вместе.

– Мисс Сивил?

– Поднимайся, поднимайся. – Я рывком затолкнула ножные держатели обратно в кресло, не решаясь посмотреть в глаза Эрике. – Пожалуйста, закатай рукав.

Я смочила ватный тампон спиртом и обработала ей плечо.

– Кстати, почему вам прописали уколы? – Я взяла пузырек и ввела иглу. Оттянув поршень, наполнила шприц препаратом.

– Какая-то женщина пришла к нам домой и сказала папе, что отвезет нас в клинику и сделает так, чтобы мы не забеременели. Папу, по-моему, она до смерти напугала. Он все время говорит, что не знает, как растить нас без мамы.

Я выпустила из шприца воздух.

– А до этого кто-то спрашивал вас про мальчиков?

– Нет, мэм.

– И бабушка тоже?

– Бабушка… когда умерла мама, она будто опустила руки или вроде того. Целыми днями не вставала с постели.

Эрика зажмурила глаза. Я поднесла иглу к ее плечу. Когда девочек впервые привезли в клинику, Эрике было двенадцать, а Индии десять. Никто не потрудился спросить, начались ли у них уже месячные. Я предполагала, что обе сестры еще девственницы. И тем не менее мы кололи им препарат, который мог оказаться смертоносным, из опасения, что девочки начнут половую жизнь.

Или что их изнасилуют. Вот оно, это слово. То, о чем невозможно даже помыслить. У меня задрожала рука.

– Кто-нибудь из взрослых… когда-нибудь… трогал вас с Индией, приставал к вам?

– Мисс Сивил, вы меня пугаете.

– Индия немая, – прошептала я, – откуда мы можем знать, что никто к ней не прикасался? – Я все еще держала иглу возле ее плеча.

Эрика покачала головой и заплакала.

– Я просто знаю, мисс Сивил. Я никого к ней не подпущу.

Она всерьез верила, что может защитить младшую сестру. Верила, что может знать все. Но всего не знает никто. Даже я. Не имея возможности говорить, Индия была беззащитна. А Эрика сама еще ребенок. Тай совершенно прав: стоило задать им больше вопросов.

– Черт, – прошипела я, бросая шприц на поднос и сдергивая перчатку. За стеной слышался голос миссис Сигер, но я не различала слов, все превращалось в невнятное бормотание.

Индия удивленно округлила глаза. Обычно, когда она смотрела на меня, я распознавала в ее взгляде обожание. Она всецело мне доверяла, и во мне поневоле зарождались материнские чувства. Этого я ожидала от себя меньше всего. Я никогда не мечтала о детях, в отличие от многих девушек, еще с юных лет грезящих о свадьбе и муже. Меня привлекала карьера, миссия более важная, чем материнство или замужество. Образ жизни, который в те времена был типичным для женщин, представлялся мне чересчур заурядным.

Я слила содержимое шприца в раковину, наполнила второй, затем опустошила и его тоже.

– Мисс Сивил?

– Никому не говори, что я не сделала вам укол, ясно? – велела я, проклиная себя за сомнения в их честности и невинности, но вместе с тем сознавая, какие ужасные последствия могут быть у моего поступка.

Эрика кивнула.

Для меня в тот день все только начиналось. Я понимала, что следующий шаг – убедить остальных медсестер не колоть препарат – ни несовершеннолетним девушкам, ни кому-либо еще. Титаническая задача, но ее нужно выполнить.

Я взяла медкарты и изящным почерком написала в них уйму вранья.

18

– Так больше нельзя, – сказала я Алише однажды вечером, спустя неделю после осмотра. Мы сидели в комнате отдыха, и подходило время закрывать клинику на ночь. Я практически загнала ее в угол.

– Как – так?

– Нельзя продолжать делать пациенткам уколы. Я больше не даю сестрам Уильямс никакие контрацептивы.

Алиша пару секунд молчала. На мгновение я испугалась того, что могу услышать. Но она меня удивила:

– Ты права. Я тоже перестала колоть «Депо».

– Правда?

– Подруга, я уже двух пациенток перевела на таблетки. Просто вписала в их карту, дескать, они сами так захотели.

– Умно.

– Но это не поможет, сама понимаешь. Все медикаменты заказывает миссис Сигер. И если взрослые женщины, скорее всего, не будут пропускать их прием, насчет девушек помоложе я не уверена.

– В том-то и дело, Алиша. Мои девочки еще не занимаются сексом.

– Пока что.

– Ты рассуждаешь прямо как белые.

– Сама знаешь, это не так.

– Прости. Ты права. Говорила с Таем?

– Да, мы часто общаемся.

– Похоже, чаще, чем со мной. – Я вытерла на кухонной столешнице пятна от кофе.

– Тай недавно встретил твоего отца, рассказал про испытания «Депо».

– Знаю. Похоже, парень хочет устроить бунт.

– Мать Тая обещала навести справки, но пока никаких новостей. У нее вроде как есть знакомые в Вашингтоне.

В комнату вошла Вэл, в руках ведро с принадлежностями для уборки.

– Вы чего это расшумелись?

– Пытаюсь уговорить Сивил одолжить мне запасной чепец, пока не куплю новый. Свой я потеряла.

Я даже не заметила, что у Алиши непокрытая голова.

– И миссис Сигер ничего не сказала?

Вэл достала из ведра тряпку и протерла стол. Для сестер помоложе она постепенно становилась кем-то вроде мамочки, следящей за соблюдением порядка. Думаю, миссис Сигер ценила Вэл больше всех нас, поскольку та смогла взять на себя часть бремени организационной работы.

– Я весь день от нее бегаю, надеюсь, не заметит.

В дверях возникла миссис Сигер.

– Чего не замечу? Что вы сегодня без чепца? Забудете еще раз – получите выговор. Ясно?

– Да, миссис Сигер.

Когда она ушла, Вэл ткнула в мою сторону пальцем:

– Это ты виновата. Дала бы ей чепчик сразу, она бы сейчас была в нем.

– Ты сегодня в каждой бочке затычка, – сказала я.

– Кто везде суется, без носа остается! – подхватила Алиша, и мы засмеялись.

Вэл замахнулась на нас тряпкой. Мы притихли.

– Думаете, вы всех умнее? Вот уж сомневаюсь. Марш подметать!

Лори принесла метлы и вручила по одной нам с Алишей. Мы поделили помещения и взялись за работу.

* * *

Прежде чем отвезти девочек домой после приема, я стащила из подсобки две упаковки противозачаточных таблеток, планируя объяснить, как их принимают. Я боялась неприятностей, в которые попаду, если миссис Сигер узнает о пропущенном уколе, но мысль, что девочки могут забеременеть, меня беспокоила не меньше. Пока они не занимаются сексом, но это лишь вопрос времени. Скажу честно, я по-прежнему верила в миссию клиники. Женщинам необходимо получать надежные средства защиты и информацию о репродуктивном здоровье. А еще я была убеждена, что несовершеннолетние ни в коем случае не должны рожать, переживать выкидыш или аборт. Как и прочила миссис Сигер, я считала себя посланником от государства и должна была исполнять долг. Истовая поборница идеи Одаренной десятой, я в той же мере поддерживала взгляды Букера Т. Вашингтона[26]. Просвещайся и веди свою расу к прогрессу. А параллельно работай как проклятый и выкарабкивайся из нищеты.

Задача номер один: переселить Уильямсов из старой хижины в нормальный дом. Задача номер два: помочь девочкам вернуться к учебе. Эрике тринадцать, и уже больше трех лет она не ходила в школу, но я все-таки сумела записать ее на летние курсы. Среди детей из сельской местности она не первая, кто поздно начинает учиться. Я изо всех сил старалась не осуждать Мэйса. После смерти жены он, похоже, махнул рукой на образование дочерей – чистой воды безответственность, но, как бы ни хотелось его упрекнуть, я держала язык за зубами.

Задача номер три: уберечь Эрику и Индию от ранней беременности. Бабушка с отцом дали согласие на контрацепцию для девочек, и я была обязана исполнить их волю, так? Но в тот день я не достала таблетки из сумки и не вручила девочкам. Не смогла.

Найти школу для Индии оказалось сложнее. На следующей неделе после приема в клинике я подготовила документы для вступительного тестирования. Поскольку разговаривать Индия не могла, мне трудно было понять, каковы ее умственные способности. Сотрудница школы спросила, обучаема ли она, я ответила, что, по-моему, да. Доктор, который должен был провести тестирование, взял телефонную трубку и назвал свой гонорар: сорок пять долларов. Я сказала ему, что брать с бедняков такие деньги бессовестно, а он имел наглость заявить: Я беру не с них, а с вас. Старый пердун.

Я позвонила Таю и предложила ему съездить к доктору вместе со мной. Мне хотелось поговорить с ним о «Депо».

Тай сел в машину, он был в костюме. Хороший выбор, подумала я, для белых важно, как одеваются черные.

– Ну надо же.

– Я так в церковь хожу, – ответил Тай.

Когда мы забрали Индию, она настороженно взглянула на него и залезла на заднее сиденье.

– Это Тай, помнишь? Он помогал отвозить вещи из хижины. Я была даже младше, чем ты, когда мы с Таем познакомились. Он с нами за компанию съездит.

Время от времени Индия кивала, однако я не была уверена, что это реакция на мои слова. Мне и правда казалось, что она обучаема, хотя я в таких вещах совсем не разбиралась. После переезда в квартиру девочки стали более-менее соблюдать гигиену, но Индии все-таки не помешал бы дезодорант. Запах, разлившийся по салону, напоминал луковый.

– Говорят, вы с Алишей теперь часто общаетесь, – сказала я.

– Ага, пересекаемся иногда.

– Пересекаетесь, значит?

Меня почему-то кольнула ревность, хотя с Таем я порвала сама.

– Ну ты и чокнутая.

С заднего сиденья послышалось мычание Индии. В зеркало я увидела, как она тычет пальцем в окно, указывая на пчел, мельтешащих снаружи.

– Вижу, милая, вижу. Это пчелы.

Я изобразила жужжание. Индия попыталась за мной повторить. Да, она явно была обучаема.

Прибыв на место, мы молча поднялись на лифте к кабинету доктора. Индия начала нажимать на все кнопки сразу, но я не стала ее останавливать, хотя нам ехать только до третьего этажа. Лифт открылся, и, прежде чем выйти, девочка с секунду поколебалась, как будто боялась, что ее зажмет дверьми. Я взяла ее за руку.

– Все будет хорошо.

Кабинет нашелся в дальнем конце коридора. Таблички на двери не было, но номер совпадал с тем, что я записала. Внутри оказалось неожиданно тесно. Сначала приемная, а напротив входа – комната со стеклянным окошком. Никого не увидев, я нажала на звонок на столике.

Прошло несколько минут, и Тай не выдержал:

– Мы точно пришли куда надо?

Дверь наконец приоткрылась, из проема высунулся седой мужчина. Подходить он не стал.

– Слушаю?

– Мы записаны к доктору Мерлу. Я работаю медсестрой и привезла Индию Уильямс на вступительное тестирование…

– Вы опоздали.

– Нет, сэр, мы пришли вовремя и даже звонили в…

– Тестирование будет в той комнате. Посадите девочку за стол.

– Мы можем побыть с ней? – спросила я.

– Еще чего. Деньги принесли? С вас сорок пять долларов.

Мне не нравился его тон, но, прежде чем я успела об этом сказать, Тай достал кошелек.

– Вот, сэр.

Доктор отворил дверь чуть шире и взял деньги. После чего повернулся к Индии и приветливым голосом заговорил:

– Здравствуй, юная леди. Как тебя зовут?

Индия смерила его взглядом. Надо отдать ей должное, с незнакомыми людьми она держалась как-то особенно невозмутимо. Будто давала понять, что лучше к ней не приближаться.

– Она немая, сэр. Я сообщила вам по телефону.

Он злобно глянул на меня:

– Помню. Не мешайте мне делать свою работу, мэм.

Я отвела Индию в комнату и посадила на стул.

– Я буду рядом, за окошком. Это ненадолго, ладно?

Она дотронулась до моих волос, но я перехватила ее руку.

– Все будет хорошо. Это просто тестирование для школы.

Я вдруг поняла, что нужно было взять с собой Эрику. Она помогала бы доктору расшифровывать ответы Индии. Он вошел в комнату, держа коробку с пластмассовыми игрушками и листами бумаги. Ласково обратился к Индии, и та посмотрела ему в глаза и взяла первую предложенную игрушку. Я догадалась, что доктор из тех, кто лучше ладит с детьми, чем со взрослыми. Впрочем, это не оправдание. Ему все равно надо поучиться манерам.

Тай устроился в приемной и принялся листать журнал о дикой природе.

– Не нужно стоять и глядеть на нее. Пусть спокойно работают, – не поднимая головы, сказал он.

Я села рядом и пару мгновений за ним наблюдала.

– Вижу, ты решил в богача поиграть. Не говорил, что собираешься заплатить.

– Раз ты не дала мне оплатить твой тайный визит в Опелику, я подумал, ты меня держишь за нищего.

– Зачем ты так, Тай, – тихо сказала я.

Он перелистнул страницу журнала, порвав ее. Я коснулась его руки. Только теперь я поняла, насколько ему больно из-за произошедшего. Хоть Тай тогда и не стоял в той комнате, сердцем он все равно был со мной.

– Спасибо за помощь. Правда. Но я по-прежнему не понимаю, зачем тебе это. Надеюсь, ты не пытаешься меня впечатлить.

Тай фыркнул.

– Подруга, у меня нет шансов тебя вернуть, даже если бы я попытался. Так ведь?

Я решила переменить тему:

– Алиша говорила тебе, что мы перестали колоть пациенткам «Депо»?

Он шумно выдохнул, словно пасуя перед моим упрямством.

– Мама продолжает искать информацию. Обзвонила друзей в Вашингтоне, попросила их что-нибудь разузнать.

– После того, как ты рассказал нам о клинических испытаниях, я сделала укол еще двум пациенткам. Что со мной не так, черт возьми? – Я зло вытерла слезы.

– Иди-ка сюда. – Он притянул меня к себе, и я уткнулась щекой ему в грудь. – Не вини себя, Сивил. Ты просто выполняла свою работу.

– Я уже не понимаю, в чем она заключается.

– Может, мы ошибаемся. Может, те результаты людей не касаются, а мы раздули из мухи слона.

– Не надо, Тай. Ты же изучал биологию и прекрасно знаешь, что испытания на животных проводятся очень тщательно, знаешь, что только когда собраны все данные, переходят к клиническому этапу испытаний. К тому же речь о черных женщинах. К нам применяют другие законы.

Я выпрямилась и взглянула через окошко на Индию. Доктор показывал ей картонные карточки, но я не видела, что на них нарисовано. Индия смотрела на него, взгляд был пустым.

Тай взял меня за руку:

– Знаю. Скоро мы все выясним. Я обещаю.

– Надеюсь. Расскажешь, когда твоей маме ответят из Вашингтона?

– Обещаю, Сивил. Тебе – первой.

19

Бирмингем

2016

Он поседел у висков, щетина отливает серебром. Подбородок стал мягче, бакенбарды короче. На лбу проступили морщины, хотя щеки по-прежнему гладкие. Перед поездкой я нашла его недавнюю фотографию в интернете, но это совсем не то же, что увидеть живьем. Мне немного не по себе. Он обнимает меня, похлопывая по спине. Так обнимают друзей. Прижимаю его крепче, он не сопротивляется. Смело с моей стороны, но я поддалась порыву.

Кабинет обставлен классически: письменный стол темного дерева, книжные шкафы, круглый стол для совещаний с грудой бумаг. В углу фикус, на краю письменного стола – папоротник. Наверху книжных шкафов расставлены горшки с рододендронами. Ощущается легкий запах влажного грунта.

– Тайрелл Ралси. Ректор колледжа. Кто бы мог подумать?

– Забавно. Я всегда легко представлял тебя хирургом.

– Прости, я не хотела…

– Да все нормально.

Вместо того чтобы сесть напротив, он устраивается на стуле возле меня.

Его кабинет – в нем несколько помещений – расположен над главным студенческим центром. Здесь все не так, как было в Таскиги, когда я там училась. Внизу есть кофейня и забегаловки с фастфудом. Семестр закончился, поэтому обычного наплыва студентов нет. Этот маленький баптистский колледж ввел смешанное обучение в начале семидесятых, и сейчас две трети студентов – девушки. Я много читала про него в интернете. Невольно думаю, что если бы сейчас в кабинет заглянули несколько студентов, они бы развеяли обстановку и отвлекли внимание Тая, слишком сосредоточенное на мне.

Его ассистентка приносит нам кофе. На мне туника и джинсы – попытка выглядеть расслабленно, непринужденно, но сейчас мне кажется, что в этой одежде моя фигура какая-то бесформенная. По крайней мере, с прической все более-менее. Вчера вечером я заплела дреды, и они плавными волнами ниспадают на плечи. На Тае свободные брюки и рубашка с открытым воротом, из которого над пуговицами выглядывают седые волосы на груди. Он закидывает ногу на ногу, оказываясь еще ближе. Я ставлю чашку на стол и беру фотографию в рамке.

– Красивые дети. Сколько им уже?

– Таю-младшему тридцать. Дуанне тридцать шесть.

– Кем работают?

Эти детали я уже знаю от мамы. Она до сих пор болтает с миссис Ралси по телефону, но мне хочется услышать обо всем от Тая. Здесь, в его кабинете, когда я смотрю на его детей – молодого мужчину, как две капли воды похожего на тезку-отца, и женщину, напомнившую мне миссис Ралси, – прошлое будто оживает. Я торопливо возвращаю фотографию на стол, пока Тай не увидел, как дрожат мои руки.

– Тай – физиотерапевт. Отучился в Морхаузе, женился на выпускнице Спелмана, она занимается с особенными детьми. Дуанна – юрист и замужем за юристом. У меня две внучки-близняшки, копии моей матери.

– Как здорово, Тай.

– Загляни к моим, как доберешься в Монтгомери. Они будут рады.

– У них по-прежнему весь дом в цветах?

– Ну еще бы.

Иногда я думаю, что импровизированная оранжерея для Ралси могла быть своеобразным символом стойкости, воли к жизни. Взаимосвязи всего сущего в стране, где царит сегрегация. В глазах Ралси все мы – звери, растения, люди – божьи создания, и потому о цветах родители Тая заботились не меньше, чем о клиентах. Я и сама, насколько могла, старалась относиться бережно к пациентам. У нас в Сентенниал-хилл так было принято.

Я ищу взглядом фотографии его бывшей жены. Стараюсь делать это незаметно, но Тай знает меня еще с того времени, когда я толком ничего не умела скрывать. И все-таки для меня неожиданно, что он до сих пор может прочесть мои мысли.

– Тай-младший говорит, что фотография бывшей жены на столе не слишком способствует личной жизни.

– Я… даже не знаю, что и сказать. – Личной жизни? Интересно, встречается ли он с кем-то.

– Уверен, у тебя полно разведенных знакомых. Им ты что говоришь?

– Давно это случилось?

– Десять лет назад. Она вышла замуж во второй раз, живет недалеко от меня. Мы даже в одну церковь ходим. – Он усмехается.

– Хм-м. Что, Бирмингем такой тесный?

– Нет, но она по-прежнему близкий мне человек. Иногда даже Рождество отмечаем вместе, обеими семьями.

Тай в своем духе, думаю я. Если он дружит с бывшей женой, то, похоже, за эти годы не слишком изменился. А я когда-то принимала его добродушие за глупость…

– Ну ладно, хватит обо мне. – Он берет меня за руку. – Я рад тебя видеть, Сивил. Даже не сразу поверил, когда получил твое письмо. Мама все рассказала мне про вас с Энн.

– Она как раз окончила колледж. Думает, чем заниматься дальше.

– А как ты сама?

– Ничего особенного.

– Спасаешь жизни, проводя операции. Публикуешься в медицинских журналах. Уверен, материнство – не единственное твое достижение.

Я высвобождаю ладонь.

– Прости. Что-то не то ляпнул?

– Нет, ничего. – Опускаю взгляд.

– Я имел в виду, что тебе точно есть о чем рассказать.

Но я ничего не рассказываю – не хочу фальши. Я здесь не для того, чтобы наверстывать сорок упущенных лет. По правде сказать, я сама не знаю, зачем приехала, но уж явно не для досужих бесед. Может, Алиша попала в точку. Может, все это – один большой марафон извинений.

Он осторожно пытается возобновить разговор, задает вопросы о работе. Спрашивает меня о Мемфисе, о том, как справляется мама после папиной смерти.

– Ты не приехал на похороны, – замечаю я.

– Не смог, – отвечает он. – У нас с женой тогда были проблемы. Тяжелый период.

– Я искала тебя. Твои родители приезжали.

Неожиданно он произносит:

– Сивил, я совру, если скажу, что думал о тебе все эти сорок лет. Я любил жену. Я добросовестно пытался построить семью. По разным причинам не срослось. Но, если честно, сейчас я смотрю на тебя и в памяти многое воскресает.

Не могу поверить, как резко разговор свернул в это русло. Господи, да мы же у него в кабинете! Нет ни романтической музыки, ни приглушенного света, ни вина, которое поможет расслабиться, развяжет язык. Тай снова берет меня за руку, и по ней пробегает дрожь. Я здоровая женщина. Не считая чуть повышенного давления, меня, слава богу, почти не беспокоят никакие недуги. Но я давно решила, что в жизни буду руководствоваться голосом разума, и плотские желания отодвинула на второй план. Не так уж сложно забыть о своем теле, когда все внимание направлено на физическое состояние пациентов.

– Когда ты уехала, я долго ждал твоего звонка, – продолжает он. – Думал, ты вернешься домой, мы случайно встретимся в городе и наконец-то поговорим. Но ты не приезжала даже в каникулы. Я разговаривал с твоим отцом. Знаю, что родители сами ездили к тебе в Нэшвилл, если хотели повидаться. А когда ты все-таки их навестила, я слишком поздно узнал об этом.

– Тебя послушать, так я прямо участница программы по защите свидетелей. Не так уж все было серьезно, Тай.

– Что было несерьезно? Наши с тобой отношения?

– Я… я не могла. – Мне хочется снова выдернуть руку, но я сдерживаюсь. Тай крепко сжимает мои пальцы. Очевидно, этого разговора никак не избежать.

– Ты хотя бы вспоминала обо мне? – спрашивает он тихо.

– Да.

– Почему тогда не звонила?

– Прошло сорок лет, Тай. Ты допрашиваешь меня, словно все было вчера. К чему сейчас эти вопросы? – Мысленно я признаю, что рана уже не затянется.

– Так не работает. Нельзя стереть прошлое. Нельзя притвориться, будто чего-то никогда не было.

– По-твоему, я не знаю?

Он смотрит мне в глаза:

– Ты рассказывала кому-нибудь, Сивил?

– О чем?

– Не придуривайся. Ты думаешь о нашем ребенке?

Разве смогу я забыть, как забралась тогда на койку, как меня терзали инструментами? Это воспоминание преследует меня и сейчас.

– Ты тогда замкнулась в себе, Сивил. Я переживал, когда узнал, что ты не вышла замуж.

Я пытаюсь представить, скольким женщинам удается вот так замкнуть круг – спустя сорок лет обсудить с отцом нерожденного ребенка незапланированную беременность.

– Нет, я никому не рассказывала, – шепчу я. – А ты?

Он кивает:

– Конечно. Жене говорил.

– Это касалось только нас с тобой, Тай.

– Согласен. Но это не тот секрет, который нужно хранить по гроб жизни. Сивил, как же ты ни с кем им не поделилась?

Я пожимаю плечами, но глаза предательски увлажняются. В кабинете у Тая, под флуоресцентными лампами, я, не скрывая боли, начинаю плакать – и чувствую себя одной из его студенток. Он подает мне платок.

– Сивил. Сивил.

Я неловко промокаю лицо. Мы не пытаемся друг друга обнять, и я благодарна, что он меня не тревожит. Я позволяю себе отдаться сожалению. Слишком глубокому. Слишком.

20

Монтгомери

1973

В то роковое утро я получила от доктора письмо, в котором подтверждалось, что Индия способна посещать школу. Эрика уже начала ходить на летние курсы, и, несмотря на то что она была старше одноклассников, учеба ей нравилась. Я поехала домой на обед, подбросив по пути одну из пациенток – женщину по имени Фрида, у которой не было детей; она обратилась к нам, потому что это обстоятельство ее полностью устраивало. Я дала ей трехмесячный запас противозачаточных таблеток и упаковку презервативов.

– Выглядишь счастливой. Есть причина? – спросила мама.

Это был один из тех редких дней, когда она не рисовала. На ней была нормальная одежда, так что, по-видимому, мама собиралась куда-то пойти.

– Индию приняли в школу. После работы поеду к ним с новостями. Не хочешь со мной? Посмотришь их новый дом, увидишь, что мы купили на твои деньги.

Она повязала на шею небольшой платок, а потом, видимо передумав, сняла его. В июне в Монтгомери красиво, но жарко.

– А вторая сестра?

– Ходит на летние курсы. Думаю, я могла бы с ней позаниматься.

– Позаниматься?

– Почему нет? По выходным, например, когда я не в клинике.

– Солнышко, не забывай, что, как бы ты ни старалась, Господь раздал этим людям ужасные карты.

Вэл говорила мне то же самое. Вот только обе они были не правы. Да, есть ситуации, которые нельзя изменить, но здесь все иначе.

– Не говори так, мам. Ты бы видела, сколько счастья им принесла квартира. И все благодаря тебе. – Я чмокнула маму в щеку и приобняла за плечи. – Ну что, хочешь поехать со мной и взглянуть на квартиру?

– Боже упаси, милая. На них и так постоянно кто-то глазеет. Они не артисты в цирке.

Я кивнула. Она была права, и мне стало стыдно за предложение. На самом деле мне просто хотелось провести время с ней.

– Мне сегодня понадобится моя машина. Надо же тебе время от времени ездить и на своей. Собираюсь перекусить с Луизой, а она до конца жизни от меня не отстанет, если я, как пожарная, приеду на твоем красном «кольте».

– Передавай ей привет. – Я протянула маме ключи.

Когда она захлопнула за собой дверь, я убрала со стола посуду. Над раковиной громко тикали часы. Дикси-корт находился в противоположной от клиники стороне, но времени было с запасом, поэтому я подумала, не заехать ли к Уильямсам перед работой. Можно не ждать целый день и пораньше обрадовать Индию. Мы потрудились на славу, и к тому же теперь, когда Эрика учится, Индии наверняка тоскливо часами сидеть в квартире наедине с бабушкой. Я решила все же поехать прямиком на работу, но постоянно думала о них, поглядывала на часы и ждала, когда стрелка коснется пяти, чтобы наконец отправиться в Дикси-корт.

Никогда не забуду, какой прекрасный стоял день. На небе ни облачка. По дороге я подпевала песне «Ты – мой солнечный свет» Стиви Уандера. Стекла были опущены, и я барабанила пальцами по рулю в такт музыке. Впервые за много недель все складывалось замечательно. Я наконец везла Индии иллюстрированную брошюру о школе – не хотела показывать ее до того, как придут результаты тестирования. Школа была симпатичная, с детской площадкой во дворе. В церкви Святого Иуды Фаддея всегда хорошо относились к черным – больше того, при ней открыли первую в регионе больницу, где нас принимали наравне с белыми. Но сейчас я больше всего была благодарна этой церкви за школу, в которой заботились об умственном и духовном развитии таких детей, как Индия. Я не могла дождаться, когда повезу ее на экскурсию и увижу все сама.

Поднимаясь по лестнице к их квартире, с брошюрой в руках, я бросила взгляд на часы. Пять сорок семь. Я справилась с уборкой и добралась сюда за рекордно короткое время. От новостей перехватывало дыхание и кружилась голова. Гольф на одной ноге сполз до лодыжки. Я постучала в дверь, наклонилась и подтянула его.

– Мисс Сивил, вы чего это здесь? – На пороге стояла миссис Уильямс в новых, купленных мною очках.

Из квартиры шел удушливый запах, будто на плите жарили сало. Казалось, каждый раз, когда я приходила в гости, бабушка девочек что-нибудь стряпала и делала это с особенным рвением, получив талоны на продукты. Недалеко от их дома располагалась автобусная остановка, откуда можно было доехать прямо до магазина «Эй энд Пи».

– Приехала рассказать, что Индию приняли в школу. Надо же, вам очень идут очки. Видите теперь лучше?

Я попыталась разглядеть что-нибудь позади ее тучной фигуры.

– Очки ничего. А вы разве без девочек? Их с утра дома нет.

– Как это? Где они?

– Приехала медсестра и увезла их в больницу. Я думала, вы там с ними.

– В больницу? Зачем? Они заболели?

– Нет, их на укол повезли.

– На укол? – У меня задрожали колени. – То есть в клинику?

– Нет, сказали, в больницу.

– Вы уверены?

– Вроде бы. Ну, по-моему, так сказала та женщина. Уже точно не помню.

– Какая женщина?

– Белая. Что-то говорила про Профессиональный медцентр.

– Белая? Профессиональный медцентр?

– Белая, ага, с такими пышными рыжими волосами. По-моему, я ее уже где-то видела.

Я опешила. Миссис Сигер самолично пришла в квартиру и забрала девочек в Профессиональный медцентр. В больницу для белых. Что-то не складывалось.

Миссис Уильямс пригласила меня войти. Я затворила дверь, но ручку не отпустила.

– Миссис Уильямс, – медленно произнесла я, внимательно глядя на нее, – вы что-то подписывали?

– Конечно. Жирную закорючку поставила.

Я распахнула дверь и помчалась к машине. Среди документов девочек не было бланка о согласии на прием «Депо», так что, возможно, миссис Сигер просто дала ей на подпись что-то подобное. Возможно. Возможно.

Руль я сжимала так крепко, что сводило пальцы. Доехав до больницы, быстрым шагом проследовала к регистратуре и остановилась. Сестринская форма добавляла мне солидности, поэтому с подозрением здесь на меня никто не смотрел.

– Я ищу Индию и Эрику Уильямс. Их сегодня привезла миссис Линда Сигер из…

– Вы здесь работаете?

Я покачала головой:

– Нет, мэм. Я из Монтгомерской клиники контроля рождаемости.

Сотрудница указала на толстый журнал:

– Запишитесь.

Я черкнула свое имя, пока она просматривала увесистую регистрационную книгу.

– Нашла. Они в послеоперационной, на четвертом этаже. Палата номер…

Я услышала сигнал лифта и вбежала туда, оттолкнув ожидающего посетителя. Поднявшись на четвертый этаж, я с досадой сообразила, что сбежала от регистраторши, прежде чем та успела назвать номер палаты. В коридоре было довольно тихо, но мне показалось, что откуда-то доносятся слабые стоны. Я свернула в восточное крыло. Звуки напоминали мычание Индии. Возле двери в конце коридора висел прозрачный пластиковый держатель, из которого торчала медкарта с фамилией «Уильямс». Я вытащила ее и быстро пролистала страницы.

О господи. Я толкнула дверь палаты.

Сестры лежали на койках друг напротив друга – Индия сжалась в позе эмбриона, уткнув голову в колени, Эрика пыталась дотянуться до сестры. Когда я вошла, Эрика посмотрела на меня, ее взгляд был полон ужаса.

– Мисс Сивил! – Она протянула ко мне руки.

– Эрика…

Я подошла и осторожно отвела ей волосы с лица. Лоб был холодный и взмокший.

– Мисс Сивил… Как больно…

– Ты о чем? – Я приподняла покрывало и увидела пропитанные кровью бинты.

– С нами что-то сделали, мисс Сивил. Я думала, мы приехали на укол. Но они что-то сделали. Сказали, мы теперь не родим деток.

Меня бросило в жар, палата поплыла перед глазами. Я обняла Эрику. За спиной хрипло выла Индия. Пахло кровью, мочой и дезинфицирующими средствами.

Эрика заплакала.

– Я все делала, как вы говорили.

– Тш-ш, – я вытерла ей лоб, – тихо, моя хорошая. Не разговаривай. – Я развернулась и прикоснулась к Индии. Та лежала, зажмурившись и крепко обхватив ноги. – Ну же, солнышко. Отпусти. Отпусти.

Теперь вы знаете, что белые думают о наших телах. Мол, болевой порог выше… Кто-то даже считал, что сифилис для нас не смертелен.

Я потянулась к проводу, висевшему рядом с койкой, и несколько раз нажала на кнопку вызова. Через пару минут в палату заглянула медсестра.

– Этим пациенткам что-нибудь дали от боли? – спросила я.

Она взглянула на мой чепец, съехавший набок, – почти такой же, как у нее. Гольфы у меня сползли до лодыжек.

– Простите, вы здесь работаете?

– Да позовите вы, черт возьми, врача! – рявкнула я.

Медсестра скрылась за дверью.

Индия наконец расцепила руки и обмякла на койке, уже не воя, а тихо поскуливая. Мне незачем было заглядывать ей под повязку. Я и так знала, что на животе увижу хирургические швы. Нам рассказывали о лапароскопии в сестринской школе.

Вошел доктор – седоволосый, с аккуратно подстриженной бородой. Он окинул меня тем же взглядом, что и медсестра до него, и произнес:

– Вы работаете в этом отделении?

– Я из клиники контроля рождаемости, это мои пациентки. Что вы с ними сделали?

– Утром им провели операцию по трубной стерилизации. Линда Сигер, ваша заведующая, привезла их к нам лично. Думаю, вам стоит почаще сверяться с записями, тогда вы будете владеть информацией о своих пациентках.

– Операцию по трубной стерилизации?

– Все прошло успешно. Через два дня они смогут поехать домой.

– По стерилизации?

– Говорите, вы из клиники контроля рождаемости?

На лице врача проступила тревога – видимо, он начинал сомневаться в моих словах.

– Ей же одиннадцать, черт побери! – Я разрыдалась. В коридоре послышался шум. Я прижала голову Индии к груди, словно защищая ее. – И им нужны обезболивающие.

– Принесите…

– Я позвоню вашему папе, ладно? Все будет в порядке, слышите?

Я выбежала из палаты. Внизу, в вестибюле, стоял таксофон, с которого удалось позвонить Мэйсу на работу. Я сказала его начальнику, что вопрос срочный, и он разрешил Мэйсу поговорить со мной, но подошел тот не сразу. Когда он наконец взял трубку, я объяснила, что случилось. После долгого молчания Мэйс спросил: «Что это значит?» Тут закончилось время, и звонок оборвался. Я порылась в сумке, но больше монет не нашла.

Я села в машину и поехала сама не зная куда и не представляя, что делать дальше. В груди словно что-то скреблось. Я свернула с парковки налево, нажала на газ. Ту машину мне видно не было – про нее рассказали потом. Выехав на перекресток, я ощутила удар. Машину крутануло, и меня, словно тряпичную куклу, отшвырнуло в противоположную часть салона.

Часть II

21

Когда я говорю, что произошедшее с сестрами – величайшая боль моей жизни, клянусь, это чистая правда. Ты сможешь понять, узнав больше о времени, когда я росла. Папа вел успешную практику, и доход от нее давал определенные возможности. У нас был свой дом, мы ездили в отпуск. Я заплетала волосы в настоящем салоне, а не у знакомых на кухне. Наша маленькая семья жила с достоинством во времена, когда многим из черных в нем было отказано. Папа каждое утро начищал до блеска ботинки. Мама носила сережки. Ты скажешь, что все это мелочи, но поверь мне, родная, они сдерживали ураган.

Несмотря на унижение, на которое нас обрекли законы Джима Кроу[27], мы сохранили себя, поддерживая друг друга с помощью смеха, музыки и вкусной еды. В этом смысле Сентенниал-хилл – та крепкая, единая община, в которой мы жили, – подпитывала нас, и я была ограждена от самого страшного. Люди здесь приберегали слезы для церкви, а заботы оставляли у алтаря.

Мне казалось немыслимым, что с кем-то из близких может случиться нечто подобное. Я была наслышана о тогдашних зверствах – об избиениях, убийствах, исчезновениях, – но тем не менее недооценила жестокость людей, и за мою наивность пришлось поплатиться девочкам. Неудивительно, что я попала в аварию. Своеобразный урок о законах физики. О том, что всякое действие влечет противодействие.

– Вы целы?

Незнакомая женщина помогла мне сесть на краю тротуара. Колени саднило так, будто с них содрали всю кожу. Моя машина стояла посреди улицы и с пассажирской стороны была покорежена. Я коснулась лба:

– У меня кровь?

– Вас немного задело осколками стекла, но, по-моему, ничего страшного. Не думаю, что понадобится «скорая».

Я без сил привалилась к незнакомке. Она, судя по всему, не боялась испачкаться, хотя на ней была белая блузка. Я увидела, что ладони у меня все в ссадинах.

– Что произошло?

– Не знаю. Я шла мимо и увидела вас на обочине. Второй машины уже не было. Но ее найдут, я уверена.

– Мне нужно идти. Мне надо быть в другом месте.

Я попыталась подняться, но женщина удержала меня.

– Вы в какой больнице работаете? Хотите, я кому-нибудь позвоню?

– Больнице? – Моя форма была перепачкана чем-то бурым и склизким. Видимо, меня вырвало. – Можете позвонить моему папе?

– Какой у него номер, милая?

Я продиктовала цифры.

– Сейчас вернусь, – ласково проговорила женщина. – А вы сидите тут и не двигайтесь.

Тянулись минуты. Я слегка потрясла головой, пытаясь прояснить мысли, глубоко вдохнула, отерла лицо тыльной стороной ладони и обнаружила, что из носа течет кровь. Провела рукой по платью, разглаживая его.

Женщина вернулась в компании лысеющего мужчины с красноватым лбом, блестевшим на солнце. Он опустился на колени и осторожно откинул мою голову, держа за подбородок.

– У вас кровь из носа. – Мужчина поднес к моему лицу носовой платок.

– Я сообщила вашему отцу, – сказала женщина. – И полиции тоже. Этот добрый человек позволил воспользоваться телефоном в его доме.

Они продолжали со мной возиться, не обращая внимания на мое сопротивление. Мне нужно было позвонить Мэйсу. Или я уже ему звонила? Я приложила руку ко лбу. Голова раскалывалась. Мужчина предложил переставить мою машину к обочине, и я не стала спорить. Через пару минут он принес мне сумку и ключи. Не знаю, сколько прошло времени, пока наконец не раздался голос папы: «Я доктор. Солнышко, тебе больно?» Когда он настоял, что сам отвезет меня в больницу, я заупрямилась. Женщина обещала дождаться полиции и дать показания.

– Куда ты меня везешь? – спросила я папу, когда мы сели к нему в машину.

– В больницу Святого Иуды Фаддея.

Миссис Сигер оставила девочек в Профессиональном медцентре. В больнице Святого Иуды Фаддея с ними наверняка обращались бы лучше. Может, сестры, служащие в тамошней церкви, даже не позволили бы оперировать. Сказали бы, что Эрика и Индия совсем еще дети. Нас было восемь. Восемь медсестер, и мы это допустили. В ушах все еще стояли стоны Индии, скрючившейся на койке. Ее визг на карусели. Скрип иглы на пластинке. В висках пульсировало.

Папа повел меня наверх, к знакомому доктору. Мама была уже там, заполняла какой-то бланк, – в том же платье, в котором поехала на встречу с подругой. Она прикоснулась к моей щеке тонкими холодными пальцами. Я села на кушетку, и медсестра посветила мне в глаза, затем попросила прилечь и ощупала ребра. Папа сидел на табурете. Нужно скорее рассказать ему про девочек. Попросить его поехать к ним, проверить, как они. Я перестала колоть им «Депо». Миссис Уильямс подписала бумаги. Две эти мысли не выходили из головы. Я шевелила губами, но не могла издать ни звука.

Когда мне удалось наконец собраться с силами, я сипло произнесла:

– Со мной все нормально, пап. Мне надо…

– Бывает, что у человека внутреннее кровотечение, а он об этом не подозревает. Будет лучше, если тебя осмотрят.

Папа как никто умел сохранять спокойствие, если что-то случалось. Когда я была маленькой, он дезинфицировал мои раны и накладывал повязки – после падений с велосипеда или стычек на детской площадке. Однажды соседский мальчишка попал Таю в висок из пневматического пистолета, и папа хладнокровно простерилизовал щипцы и вытащил пульку. Отцу того паренька он сказал, мол, потренируйте сына на консервных банках, иначе он кого-нибудь покалечит.

Но в день аварии я впервые видела в папиных глазах панику. Вошел доктор и начал задавать мне вопросы. Сложно примерять на себя роль пациентки, когда сама привыкла проводить осмотры, но я покорно отвечала – лишь бы это выражение исчезло из папиных глаз. Тело болело. Я попросила у доктора тайленол и, когда тот усадил меня в кресло и сказал отдохнуть, закрыла глаза. Открыв их через некоторое время, я увидела маму.

– Водителя нашли, – сказала она. – Он сам пришел в участок. Папе только что звонил полицейский. Говорят, он признался, что ехал на красный.

Значит, моей вины в аварии не было. Хоть к этому привели не мои действия. Забрал ли Мэйс пикап? Сможет ли выбраться в больницу? Мне нужно было скорее вернуться к девочкам.

– Слава богу, ты не мою машину испортила, – вяло попыталась пошутить мама.

Не глядя на нее, я спустила ноги на пол.

– Доктор сказал, можно идти?

– Думаю, пока рано.

– Мне надо торопиться.

– Я отвезу тебя домой.

– Нет, нельзя.

Мама помогла мне встать.

– Почему? Ты превышала скорость? Ты не видела ту машину? Куда ты направлялась, Сивил? – Она так и сыпала вопросами.

– Где моя сумка?

В сумке лежало письмо. Я так и не рассказала Индии, что ее приняли в школу и теперь она не останется без внимания.

– Сумка тебе не нужна, потому что мы едем домой.

В комнате ожидания сидели Алиша и Тай. Я подошла к стойке медсестер и расписалась на паре бумажек, после чего мама и эти двое повели меня к выходу. Солнце уже зашло. Мама крепко держала меня под руку, будто не собиралась отпускать, пока я не объяснюсь. Я могла бы вырваться, но мама так давно не проявляла решимости, что сопротивляться было выше моих сил. Все и впрямь перевернулось с ног на голову.

– Пусть Алиша с Таем отвезут меня в Профессиональный медцентр.

– Это еще зачем? С тобой весь день были прекрасные доктора…

– Там девочки. Им…

Меня опять будто ударили под дых. Я не могла произнести это. Пока здесь все радовались, что я осталась в живых, девочки по-прежнему лежали на койках, навсегда лишившись возможности родить ребенка. В ушах зазвучали стоны Индии, и я закрыла глаза.

– Сестер Уильямс хирургически стерилизовали, – наконец произнесла я.

– Кто? – Ключи брякнули у мамы в руках.

– Миссис Сигер их стерилизовала? – почти выкрикнула Алиша.

Тай, судя по всему, готов был вот-вот взорваться. Он приехал в том же строгом костюме, что и в день, когда мисс Поуп рассказала нам про эксперимент над пациентами с сифилисом в Таскиги.

– Она может такое делать? – изумленно спросила мама.

– Эту операцию могут назначить в клинике. Она… разрешена. – Я перешла на шепот. Тайленол подействовал, но слабо. – Пожалуйста, вы можете отвезти меня к ним в больницу? А ты, Тай, привезешь миссис Уильямс туда же? Пожалуйста.

– Они же совсем дети.

– Знаю, мам.

Она положила руку мне на плечо и сказала:

– Господи, будь милосерден.

Я хотела ответить, что для этой просьбы уже слишком поздно.

* * *

Мама осталась внизу, в главном вестибюле. Она считала, что Уильямсам ни к чему посторонние взгляды, но хотела быть рядом, когда я вернусь. Двери лифта открылись, и я, скрипнув подошвами, вышла на четвертом этаже. Алиша привезла мне в больницу сменную одежду. Сложение у нас было похожим, но ее туфли мне жали, так что я все еще ходила в своей белой, запачканной обуви – проклятое напоминание о произошедшем. Еще мне не мешало бы помыться.

Мэйс стоял у окна в конце коридора и выглядел лишенным сил, будто стоило сделать шаг – и от него останутся одни осколки. Подойдя к нему, я не смогла издать ни звука.

– Вы их медсестра, черт возьми, – тихо произнес он, но мне слова показались невыносимо громкими.

– Сегодня после работы я приехала к вам, хотела сообщить Индии, что ее приняли в школу. Ваша мама сказала, что девочек увезли в больницу. Я примчалась сюда, но было поздно. Операцию уже сделали. Я достала для них болеутоляющее. А потом попала в аварию. Вернулась как только смогла, – выпалила я на одном дыхании.

– Это можно исправить?

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Все вы, черт побери, понимаете. Они могут сделать обратную операцию? Чтобы у девочек все стало как раньше?

– Нет, думаю, нет… В медкарте написано, что трубы прижгли. Нет… мне очень жаль, Мэйс. Это необратимо.

– Как вы позволили им покалечить моих девочек, Сивил? Как? – Он стоял с полуоткрытым ртом.

– Я ничего не знала, Мэйс. Клянусь вам. Я перестала делать им уколы, а потом она…

– То есть как? Вы больше не кололи? Что, их не для этого увезли утром? Не для укола?

– Вы тогда были дома?

– А где еще?

– И подписали бумаги?

Я вытащила из держателя медкарту. К планшету был прикреплен бланк согласия. Вот закорючки Мэйса и его мамы. И подпись свидетеля – Валерии Бринсон. Вэл.

– Простите, Мэйс.

Он повернулся ко мне спиной.

– Я останусь здесь на ночь. Останусь до тех пор, пока их не выпишут. А потом буду за ними ухаживать. Помогу прийти в норму, – сказала я.

– В этом-то вся и штука. Никакой нормы им больше не светит. – Мэйс приник лбом к стеклу. От того, что он отвернулся, было особенно больно. Рубашка туго обтягивала его спину.

Поскольку Мэйс на меня смотреть не хотел, я зашла в палату к девочкам. Обе спали. Я взглянула на листок, прикрепленный к планшету. По крайней мере, им дали болеутоляющее и они могли отдохнуть. Я открыла шкаф и достала два чистых, сложенных больничных халата. Когда девочки проснутся, помогу им помыться. По кисловатому запаху было понятно, что этому здесь не уделили внимания. Искупаю Эрику и Индию, одену в чистые халаты. Покормлю – с ложечки, если придется. Так ухаживала за мной мисс Поуп после аборта, и я буду делать для них то же самое. Я села на стул и закрыла глаза. Левое плечо побаливало, на лбу, судя по всему, набухала шишка.

Может быть, все к лучшему. Индия не разговаривает. Ей было бы трудно растить ребенка. Семья бедная, без особых перспектив. Обречь на подобную жизнь младенца было бы ужасно. Подумав так, я тут же возненавидела себя за эти мысли. Возненавидела тогда и ненавижу сейчас. От одного воспоминания о том дне меня обжигает стыд. Мы считали, что трудимся на пользу общества, и вот куда привели нас благие намерения. В кошмар наяву.

22

В главном зале конторы Ралси, обшитом «под дерево», было два секретера, приемная зона с диваном и креслом из темной кожи и ряды зеленых архивных шкафчиков вдоль стены. С крючков на потолке свисали кашпо с хлорофитумом. В огромное окно лился солнечный свет.

На письменном столе в кабинете миссис Ралси стояли два кактуса. Окно почти перекрывал шестифутовый фикус. Миссис Ралси энергично что-то писала. Мистер Ралси наблюдал за ней, скрестив руки на груди. Папе предложили сесть, но он отказался и стоял рядом с Алишей, привалившись к стене. Тай сидел на стуле возле меня, так близко, что я слышала его дыхание.

– Миссис Сигер знала, что ты перевела их с уколов на таблетки?

– Не уверена. Возможно.

– Сестры на что-нибудь жаловались после начала приема? Они пили их как полагается?

– Вообще-то… я так и не дала им таблеток. Зачем?

– Но в медкарте ты написала, что они используют этот метод?

– Да, мэм.

– Ты говорила Уильямсам о своем решении?

– Нет, мэм. Увы.

Миссис Ралси черкнула в блокноте и замерла, держа ручку на весу.

– Как думаешь, миссис Сигер регулярно читала записи сестер в медкартах?

– Да, мэм, – включилась Алиша. – Она хранит все документы у себя в кабинете.

– Мы на минуту. – Обойдя нас, миссис Ралси с мужем скрылись за дверью.

Все это казалось какой-то бессмыслицей. Неужели миссис Сигер стерилизовала девочек, потому что сомневалась в надежности таблеток? Знала ли она, что они вообще их не принимают? Мысли по-прежнему путались после аварии, и я никак не могла во все вникнуть.

– Что вы думаете, доктор Таунсенд? – спросил Тай, повернувшись к моему папе.

Тот покачал головой. До этого момента он не проронил ни слова. Мне, как и Таю, очень хотелось узнать, что он скажет. Я чувствовала какую-то пульсацию в теле, будто меня проткнули рыболовным крючком. Из сумки торчал смятый уголок письма о зачислении Индии в школу.

– Я думаю, – произнес папа, – девочки смогут подать в суд, если Донна докажет, что бабушка с отцом не понимали, в чем расписались. Но будет непросто.

Мистер и миссис Ралси вернулись; она села за стол, а ее муж примостился на его краю. Я всегда восхищалась ими, но, работая вместе, они производили прямо-таки взрывной эффект. Оба родились и выросли в Монтгомери, учились в одной сегрегированной школе в то время, когда черные подростки не так уж часто добирались до старших классов. Община чернокожих специалистов в нашем городе была небольшой, но могучей.

– Сивил и Алиша, я прошу вас ни с кем это не обсуждать, даже с медсестрами в клинике. Мы начнем собирать документы для судебного иска. Если кто-то узнает, могут возникнуть сложности.

– Можно мне съездить к девочкам?

– Конечно, можно, – вставил папа. – Нельзя допустить развития послеоперационных инфекций. Проследи за температурой… Если что, зови меня. Я всегда помогу.

– Да, продолжайте работать, как будто ничего не случилось, – добавил мистер Ралси. – Еще неясно, сколько времени все займет, так что постарайтесь пока об этом не думать.

– Не думать? Как нам теперь работать на эту женщину?

– Помогайте девочкам и остальным пациенткам чем сможете. Вы им нужны.

– Хорошо, мэм, – сказала Алиша.

Мистер Ралси подошел и положил руку мне на плечо.

– Сивил, ты всегда была мне как дочь. Обещаю, мы сделаем все, что в наших силах. Бог свидетель, мы добьемся справедливости.

– Я ненадолго останусь, – сказал папа. – Алиша, отвезешь Сивил домой?

– Пап, я справлюсь без няньки.

– Конечно, отвезу, доктор Таунсенд, – ответила Алиша.

Уже на улице я попросила ее подбросить меня в Дикси-корт.

– Твой папа сказал везти тебя домой.

– Слушай, я и без тебя могу доехать.

Мы подошли к ее машине, она залезла первая и, потянувшись к пассажирской двери, подняла защелку. Затем повернула ключ зажигания, и мы подождали, пока салон чуть охладится.

– Ты пойдешь на работу? – спросила Алиша.

– Черта с два, и не понимаю, как ты можешь туда идти. Я видеть не могу ее морду.

– Завтра зарплата, Сивил. А у меня аренда. – Она скрестила руки на груди.

– И что, из-за аренды ты будешь колоть пациенткам эту отраву?

– Эй, прекрати. – Она повернулась ко мне. – Я пытаюсь поступать правильно, так же как ты.

– Значит, не возвращайся туда, Алиша. Пожалуйста.

– Прости, что не могу оправдать твои высочайшие ожидания, Сивил. Ты хоть задумываешься, какое бремя ответственности на себя берешь? В произошедшем нет твоей вины.

– Ты отвезешь меня в Дикси-корт или нет?

* * *

К тому времени, когда Алиша высадила меня в Дикси-корте, солнце уже скрылось за горизонтом. Лампочка на лестничной площадке не горела. Хотя во многих квартирах еще шел ремонт, каждую неделю сюда заезжало все больше семей. На газоне во дворе дремала белая кошка, рядом играли в догонялки дети. Двое мужчин на скамейке слушали радио в припаркованной рядом машине. Жизнь в Дикси-корте не замерла от того, что двух девочек подвергли насилию. Я попыталась представить, насколько быстро здесь распространяются слухи, и с тяжелым сердцем подумала, как, должно быть, непросто людям живется в нескончаемом потоке дурных новостей.

Я постучала в дверь их квартиры впервые с того самого дня, когда узнала об операции, осознавая, что бесцеремонно вот так являться без приглашения. Послышалось «Заходите!», но в гостиной никого не оказалось. Я направилась прямиком в спальню девочек. Эрика лежала на кровати и чистила апельсин, бросая кожуру на салфетку.

– Как самочувствие?

Она кивнула, и я понадеялась, что это значит «нормально».

– Вам что-нибудь нужно?

Эрика протянула половинку апельсина сестре. Индия сидела на кровати, откинувшись на подушки. Девочки были в пижамах.

– В больнице давали мороженое, – не глядя на меня, произнесла Эрика. Я не знала, что на это сказать. Просит ли она мороженого или просто хочет, чтобы от нее отвязались? В принципе, можно было дойти до ближайшего магазина.

Миссис Уильямс сидела в кресле в гостиной с вязанием.

– У вас нет мороженого? – спросила я.

Она отрицательно качнула головой и сказала:

– Знаешь, мне даже не верится, что я еще помню, как это делать. Сто лет не брала в руки вязальный крючок.

– Красивый цвет. – Я опустилась на диван и показала на клубок розовой пряжи, размотавшийся на полу у ее ног.

– В центре для пожилых раздавали. Взяла в руки пряжу, сделала первую петельку, только глазом моргнула – и уже вяжу бабушкин квадрат. Это мама меня научила. Ее звали Элла, Элла Мэй. Вязала, помню, широкие покрывала, мы их стелили в изножье кровати. Красивые до смерти, укроешься и вдыхаешь запах перечной мяты – мама этим маслом мазала руки. С иглой она была мастерица, еще какая. Могла сшить все что захочешь. Но крючок ей все-таки был милее. Сама она об этом не говорила, но я-то знаю. С закрытыми глазами с ним управлялась.

Когда миссис Уильямс делала петельку, на руках у нее набухали вены. Я подвинулась к краю дивана, ближе к ней.

– Сколько себя помню, все женщины в нашем роду старались жить в хороших условиях. Когда вы пришли к нам в первый раз на ферму Адэра, небось сочли меня за оборванку.

– Нет, я совсем так не думала.

– Ну уж в восхищение вы не пришли. По лицу было видно. Глядели на наш дом так, будто он и скоту не годится. И знаете что? Я не обижаюсь. Вам-то не приходилось жить в комнатушке с земляным полом рядом с блохастыми псами и белым хозяином, который заходит в рабочих ботинках, даже не постучавшись. Я никогда не считала ту лачугу своей. Мы просто пережидали там, как на полустанке, по пути куда-то, где будет лучше. Только поезд все не прибывал, а мы так и торчали на платформе чуть ли не три года.

Она намотала распустившуюся пряжу на указательный палец.

– Незачем вам слушать старухины бредни. Я все к тому, что когда вы нашли нам эту квартиру, ко мне пришла какая-никакая надежда, а этого со мной давно не случалось. Знаете, я вышла за своего Эрнеста в восемнадцать. Муж обещал мне лучшую жизнь. Каждый месяц приносил зарплату и давал подержать. Говорил: Даже не думай, что я с кем-нибудь загуляю. Кроме тебя, ни одну женщину к себе не подпущу. А потом умер, оставил меня одну. Вот так, ни с того ни с сего, посмел меня бросить. Прямо как жена Мэйса. Тогда смерть постучала во второй раз, и я чуть не сломалась. Просила Господа, чтобы и меня поскорее забрал.

Она перестала вязать, вытерла нос платком и снова взялась за крючок.

– Так вот, когда вы нашли нам квартиру и я первый раз тут уснула, мне приснилось, что мой Эрнест еще с нами. Что мы живем тут вместе – я, он, Мэйс и девочки. А потом кто-то пришел и все у нас отобрал. Какие-то люди без лиц, один в один призраки. Я пыталась им помешать, а они закричали нам гадости. Проснулась я в ужасе. И с тех пор каждую ночь жду, что к нам постучатся.

– Никто ничего не заберет у вас, миссис Уильямс.

– Нет, тут-то вы ошибаетесь. Они в любой момент могут все отобрать. Это не ваш дом, мисс Сивил. Все это – не ваше. – Она обвела рукой комнату, выронив пряжу. – Неужто непонятно? Неужто вас не учили, как много они могут забрать? Только и делают, что берут, берут и берут.

Комната погрузилась в сумрак, будто кто-то выключил свет. В тишине было слышно, как воет ветер. Я вспомнила, что Эрика вроде бы просила мороженого. Подумала обо всем, что могла купить им и подарить. Радио. Одежду. Туфли. Тостер на кухню.

Следующие слова миссис Уильямс произнесла уже шепотом:

– Я знаю, вы дурно обо мне думали из-за той хижины, да и я от вас, честно сказать, была не в восторге.

– А теперь? – Пожалуйста, хотела взмолиться я. Скажите это. Только тут я осознала, как сильно нуждаюсь в ее прощении, как жаждет его мое сердце.

– Теперь я знаю, что мир ровно таков, каким я его представляла, – сказала миссис Уильямс и опустила глаза.

23

Когда я была ребенком, мы с родителями еженедельно ходили в церковь, но к началу моих старших классов сошли с колеи и стали следовать годовому циклу – Пасха; Рождество; Новый год. В университете я выучила несколько слов, значения которых раньше не понимала. Агностики. Атеисты. Наша семья не принадлежала ни к тем ни к другим. Мы просто были христианами, нерегулярно посещавшими церковь, хотя я, в отличие от многих, никогда не просила Господа исполнить мои желания. Я была скорее из тех, чьи молитвы основаны на благодарности. Спасибо за сытный обед. Спасибо за прекрасную семью. Спасибо за крышу над головой.

Сделав аборт, я впервые в жизни обратилась к Господу с просьбой. Попросила о прощении. И сколько бы я ни старалась стереть из памяти тот мучительный день, когда легла на койку в доме незнакомки, забыть его не сумела. Дело не в сожалении о принятом решении – я никогда не сомневалась, что для меня оно верное. Но меня с детства приучили считать такой поступок грехом. Преодолевать убеждения трудно.

Вердикт по делу Роу против Уэйда вынесли в январе 1973 года, в понедельник; помню, как распространялась новость и люди сметали в киосках вечерние газеты. Папа тогда сел в кресло и молча читал, потом, покачав головой, бросил газету на журнальный столик. Мы никогда об этом не говорили, но он, несомненно, знал, что в сельских районах существовали особые дома, куда женщины – еще до легализации абортов – приезжали, желая прервать беременность. Я побывала как раз в одном из таких домов в Опелике – там, по мнению мисс Поуп, мне бы не навредили. Но риски все равно сохранялись. Папа не мог не понимать, что необходимы надежные учреждения. Многие отправлялись делать аборт в Нью-Йорк, но большинству туда было не добраться, слишком уж далеко. Словом, не сомневайся: вынесение вердикта казалось нам даром свыше.

Но хотя я и считала, что все женщины, особенно бедные, должны иметь возможность обратиться к квалифицированным врачам, это не уберегло меня от терзаний. После процедуры я попеременно испытывала то чувство вины, то злость. Первое – за то, что проявила легкомыслие, не позаботившись о контрацепции. Второе – из-за необходимости взбираться на койку в чужом доме. Только через несколько месяцев эти эмоции утихли. После того как девочкам сделали операцию, меня стало раскачивать между теми же полюсами. Именно поэтому, когда в одно июльское воскресенье мама предложила сходить с ней в церковь, я согласилась. В этом святилище у меня оставались неоконченные дела.

Едва переступив порог, мама повела себя так, будто все эти годы не пропускала ни одной службы: направилась по боковому нефу к привычному месту за миссионерами. Пастор попросил прихожан склонить головы. Он был молод, приехал к нам из Чикаго. После того как доктор Кинг изменил курс монтгомерской истории, все черные церкви стали с нетерпением ожидать его двойника. Нынешний пастор служил у нас третий год, а я пришла на его проповедь лишь во второй раз. Он, казалось, до сих пор не смекнул, как устроена жизнь в городе. Подобно большинству приезжих, он прибыл сюда, преисполненный трепета перед нашим прошлым, но, даже понимая, сколько всего преодолела община, он, по-видимому, недооценивал силу своей паствы. Черные церкви в Монтгомери были не просто местами молитвы – в них сосредоточивалась коллективная гражданская воля, складывалось воедино все наше недовольство. Маму иногда утомляла риторика о важности общей цели и присущий ей пафос. Собственно, поэтому мы и перестали бывать здесь.

Пастор на высокой ноте завершил проповедь, и мама, наклонившись ко мне, прошептала:

– Сколько он уже у нас служит?

– Три года, по-моему.

– Даю ему еще два.

Она сидела, сложив руки на коленях и сжимая кружевной носовой платок. В этих стенах мама находила стабильность, спокойствие. Как и занятия живописью, церковь помогала ей обрести почву под ногами.

На дальнем краю скамьи, между двумя ерзающими детьми, сидела жена пастора. Мама кивнула ей, та кивнула в ответ. К трибуне взошла одна из старейших прихожанок, миссис Купер. Она встала у фортепиано и обратилась к собравшимся:

– Сегодня я вижу здесь Джун Таунсенд и ее дочь. Мы рады, что вы пришли. Прошу всех встать.

Миссис Купер была пожилой столько, сколько я себя помню. Она всегда сидела в ряду матушек[28], в белом чепце, и покачивалась взад-вперед в религиозном порыве. Как-то в детстве мы с Таем расхохотались, когда она что-то сказала об отпускниках университета. Миссис Купер замолчала посередине фразы и взглянула на балкон, где сидели мы. Выражение ее лица сулило нам порку, хотя старушка была нам такой же близкой родней, как Адам и Ева. Взгляда миссис Купер всегда хватало, чтобы усмирить неугомонных детей.

Мне бы хотелось узнать, ходил ли Тай в церковь, искал ли здесь утешения после произошедшего. Здесь, в кругу приходской семьи, я чувствовала, будто эти терзания разделяем мы все. Если бы я осталась тут, вверив себя любви матушек вроде миссис Купер, то, пожалуй, сумела бы выстоять.

Придя с мамой в церковь, я могла на время забыть, что девочки сидят в квартире с бабушкой, оправляясь от операции, которую никто не должен был проводить. Я слушала музыку, подпевала гимнам и утешала себя мыслью, что Господь дает нам лишь посильные испытания. В то первое воскресенье, после которого мы с мамой снова начали посещать церковь, меня охватило чувство покоя. Вот бы оно сохранялось вечно…

* * *

По настоянию мистера и миссис Ралси я продолжала ходить на работу. Нам с Алишей велели притворяться, что ничего не случилось, до тех пор, пока не подадут исковое заявление и дело не получит огласку. Все медсестры уже знали про стерилизацию девочек, но о предстоящем процессе не подозревали. Еще пару недель назад мы поделились с ними опасениями по поводу «Депо» и надеялись, что они сами примут правильное решение. Я боялась, что наши действия приведут к другим стерилизациям, но считала, что мы обязаны пойти на риск. Мы с Алишей старались внимательно следить за медкартами до того, как они попадали в шкафчик. Ралси просили нас вести себя тихо, а значит, ситуация была шаткая. Не возникало сомнений, что рано или поздно миссис Сигер непременно стерилизует кого-то еще. Когда в ту пятницу она вызвала меня к себе в кабинет, я приготовилась к худшему. Похоже, мы были по уши в дерьме.

Миссис Сигер сидела, откинувшись на спинку кресла.

– Итак, спустя несколько месяцев вы по-прежнему думаете, что вам подходит эта работа?

Мне хотелось заорать на нее, сказать, что сотворить такое с девочками могло только бессердечное чудовище, что нет, черт возьми, эта работа мне не подходит. Если бы не просьба Ралси, я бы вообще больше не появилась в клинике. Они надеялись, что мы с Алишей сможем вмешаться, если заметим что-то подозрительное.

Вместо того чтобы закричать, я глубоко вдохнула и собрала волю в кулак.

– Миссис Сигер, в Таскиги я принадлежала к пяти процентам лучших на потоке студентов. Блестяще сдала экзамены и была председателем студенческого союза медсестер. Неделями готовилась к собеседованию в клинике. Как можно задавать мне этот вопрос?

– Сивил.

– В моей семье ценится скромность, и я никогда не скажу этого при остальных сотрудницах, но я с уверенностью могу назвать себя одной из лучших медсестер клиники.

– Вы относитесь к работе небрежно.

– Пациенткам я вроде бы нравлюсь. Разве не это важнее всего?

– Ваш руководитель – я, так что ответ на вопрос: нет. – Она издала какой-то горловой звук.

– Женщины, которые сюда приходят, не могут обойтись без нашей помощи, и они заслуживают уважительного обращения. И я уважаю их, такова была моя клятва. – Я буду помнить, что лечу не температуру и не злокачественную опухоль, а человека, чья болезнь может повлиять на его семью и финансовое положение. Давно заученные слова крутились у меня в голове.

Миссис Сигер забарабанила пальцами по столу. Я ждала, что будет дальше.

– Вы наверняка знаете, что сестры Уильямс были хирургически стерилизованы, – сказала она.

– Да. – Я старалась говорить спокойно и твердо.

– Их законные представители дали согласие.

– Девочки ни разу не были беременны. Они еще даже не занимаются сексом.

– Откуда вам знать?

– Я их спрашивала. А вы пытались спросить?

– В их новом комплексе полно мальчиков. Это была ваша идея – переселить их на другой конец города, так что вините только себя.

Я заморгала. Каким-то образом миссис Сигер выяснила, что я имею отношение к переезду Уильямсов в Дикси-корт.

– Сивил, вы думаете, я не вижу, что происходит у меня под носом?

Я ошеломленно молчала. О том, что часть медсестер перестала колоть «Депо», она тоже знает? Сделают ли нам выговор?

– Я помогла Уильямсам переехать, потому что они жили в хлеву.

– Раньше им нужно было потрудиться, чтобы отыскать мальчиков, теперь же, из-за вас, те на каждом шагу. Думаете, эта отсталая девочка смогла бы растить ребенка? А их отца вы учли?

Я затрясла головой, стараясь подавить гнев.

– Она не отсталая. И при чем тут отец?

Миссис Сигер прищурилась:

– Я повидала таких, как он.

Когда до меня дошло, что она имеет в виду, я взорвалась.

– Да вы стерилизовали двух невинных детей!

– Законные представители подписали согласие! – Она хлопнула ладонью по столу.

Я обвела взглядом ее кабинет, полупустые стеллажи. Мне невольно пришел на ум беспорядок в кабинете у папы, полки, забитые медицинскими журналами, сборниками стихов и записными книжками. Здесь, у миссис Сигер, я не увидела ни одной книги, только безделушки, сувениры, коллекцию миниатюрных фарфоровых кукол – всякую ерунду, которую люди собирают неизвестно зачем. Папа однажды сравнил подобные полки с фортепиано, служащим в доме подставкой для фотографий.

– Не могу сказать, что удивлена нарушением субординации. Я с самого начала ожидала от вас подобного.

– Мэм?

Я не хотела называть ее «мэм». Я вообще не хотела с ней разговаривать. Но миссис Ралси призывала поддерживать видимость нормы, а благодаря хорошему воспитанию это слово само слетало с языка. Но никогда, пожалуй, оно не звучало столь враждебно.

Миссис Сигер медленно уперлась локтями в стол.

– Если хотите сохранить место, возьмите себя в руки. Вы, должно быть, считаете себя очень умной, но у меня в ящике лежат два новеньких резюме, оба ничуть не хуже, чем ваше.

Она уверена, что я по-прежнему дорожу работой, а значит, буду терпеть любое дерьмо. Выходит, ей просто хотелось выяснить, как я отнеслась к стерилизации девочек и стоит ли ждать от меня проблем. Миссис Сигер полагала, что я буду подчиняться, как большинство черных в Алабаме подчинялись вышестоящим белым. И ей явно известно куда больше, чем она показывает.

– Вы были в курсе, что сестры Уильямс не принимают контрацептивы, да? – тихо спросила я, когда меня осенило. – Вот почему так поступили. Но как вы узнали?

Миссис Сигер скрестила руки на груди и откинулась на спинку кресла.

– Это моя клиника, Сивил Таунсенд. Моя.

Ее губы задрожали, она развернула кресло к окну. Я поняла: даже если у нее в ящике и нет пока никаких резюме, совсем скоро они появятся.

24

Секретарша провела меня в маленькую переговорную, где ждали миссис Ралси и молодой белый мужчина с кудрявыми темными волосами. Он был без пиджака, под мышками темнели пятна пота. Я подумала, что это детектив из полиции или заведующий больницей. Миссис Ралси не объяснила, зачем нужно приехать в контору, сказала только, что хочет с кем-то меня познакомить.

– Садись, пожалуйста.

Я села напротив них.

– Сивил, это Лу Фельдман. Теперь он возглавит работу.

Я перевела взгляд с миссис Ралси на мужчину, потом снова посмотрела на нее:

– Работу над чем?

Она прокашлялась.

– Меня позвали участвовать в деле Таскиги. Мы собираем команду и будем представлять семьи пострадавших мужчин в суде. Жертв было несколько сотен. Эксперимент шел с 1932 года, и потребуется много…

– Я читала про эксперимент, миссис Ралси. Детали знаю.

– Тогда ты должна понимать, что нужно много рук.

– В Алабаме жизнь черной девочки менее ценна, чем жизнь мужчины, вот что я сейчас понимаю.

– Сивил.

– Я не хотела грубить, миссис Ралси.

– Оба иска одинаково важны. Лу – специалист по гражданскому праву. Он отлично подходит для этого дела.

– А еще он… он…

– Белый, – сказал за меня Лу. – И вы ожидали другого. Я понимаю. Но прошу вас, дайте мне шанс.

Он ерзал на стуле, как будто в собственной одежде ему было тесно. Непослушные темные кудри упали на лицо, он смахнул их. Я заметила, что ногти у него обгрызенные. Маленькие глаза за стеклами очков смотрели прямо на меня: он наблюдал за мной, пока я наблюдала за ним. Бог знает, где миссис Ралси откопала этого сосунка, но он наверняка очередной оппортунист.

– Сколько вам лет? – спросила я.

– Двадцать восемь.

Всего на несколько лет старше меня.

– Вы хотя бы раз выступали в суде?

– Разумеется. – Он поправил сползшие очки.

– Выиграли?

– Сивил!.. – снова предостерегла меня миссис Ралси, но я ее проигнорировала.

– Не буду врать, я никогда не вел дел самостоятельно, но работал на прекрасных адвокатов. Я справлюсь.

– Сестры Уильямс – совсем дети. Они в жизни ничего не выигрывали. Даже торт в церковной лотерее. Вы это понимаете?

– Я бы не рекомендовала его, если бы думала, что ему это не по силам, – сказала миссис Ралси. – О Лу прекрасно отзывались мои знакомые – люди, которым я доверяю.

Мне было ясно, что именно она пытается донести до меня. Она разузнала о нем, удостоверилась, что он за нас, что под овечьей шкурой не скрывается волк. Я поняла намек. И все же новость не укладывалась в голове. Не он должен вести это дело. Слишком уж оно много значит.

Лу не сводил с меня взгляда. Выдержав паузу, он заговорил:

– Их зовут Индия и Эрика Уильямс. Эрика – старшая. Ей тринадцать. Она посещает летние курсы средней школы Джорджа Вашингтона Карвера. Ее любимое мороженое – шоколадное. Индию только что приняли в школу при церкви Святого Иуды Фаддея. Она любит собак. И кукол. Особенно привязана к кукле, у которой волосы из пряжи. Индия немая, но доктор, проводивший тестирование перед зачислением, считает ее способной к обучению. Старшую сестру она обожает, они не разлей вода.

– Ну навели вы справки, и что с того?

– Их маму звали Констанс Уильямс. Она умерла несколько лет назад от рака груди. Мэйс Уильямс, отец, до недавних пор работал на ферме у Фрэнка Адэра. Сейчас трудится на фабрике солений «Уитфилд». Его начальник говорит, что Мэйс отличный работник, даже ни разу не опоздал.

Я показала Лу большой палец.

– Вы решили дать ему дело только потому, что он весь из себя отличник?

– Их бабушка – миссис Патриша Уильямс. Она любит готовить. Недавно вместе с другими старушками из Дикси-корта завела огород.

– Огород?

– Между восьмым и девятым домом. Кстати, она прекрасно о вас отзывается.

Они мои люди. Это я должна была знать, что миссис Уильямс завела огород и какого мнения о Мэйсе хозяин фабрики. Все как сказала мне мама: чужие люди то и дело подглядывали за ними, будто они цирковые артисты.

– Вы предложили ему вести дело, потому что, по-вашему, выгоднее, если Уильямсов станет представлять белый адвокат, – догадалась я.

– Достаточно, Сивил Таунсенд. Ты ведешь себя некрасиво, и я это терпеть не намерена. Не так тебя воспитывали родители.

Лу подался ко мне:

– Вы правы. Я молодой. Неопытный. Белый. Я вчерашний студент. Сегодня утром я не смог найти пару одинаковых носков, так что сейчас на мне один синий, другой коричневый. Жена зовет меня маменькиным сынком, и, наверное, так и есть, но уверяю вас, именно потому я и подхожу для этого дела. Мои родители бежали в США из Европы, опасаясь за свою жизнь. И с того дня, как я родился – здесь, в Монтгомери, – они учили меня бороться за справедливость. Это у меня в крови, Сивил. Я готов даже в ад спуститься, преследуя виновных, и добьюсь правосудия для девочек.

– Все равно не понимаю, какое вам дело до Уильямсов. Почему именно они?

– У меня нет ответа, который бы вас устроил. Я знаю, что вы любите их. Это написано у вас на лице. Мне нечего пообещать вам, кроме того, что буду работать с полной отдачей.

Над верхней губой у него выступила капелька пота. В кабинете было жарко. Мы сидели слишком близко друг к другу в тесном пространстве, и мне не хватало воздуха.

– Уильямсам не нужен белый мессия.

– Поверьте, я не считаю себя таковым.

Я помолчала.

– Вы будете консультироваться с Ралси?

– На каждом шагу, если они позволят. Я очень ценю их мнение. И ваше тоже, иначе меня бы здесь не было.

Миссис Ралси начала перебирать бумаги.

– У меня сейчас еще одна встреча. Сивил, может, заедешь к нам домой в воскресенье? Обсудим все за ужином, если хочешь.

– Нечего обсуждать, – ответила я, все еще злясь, но отчаянно желая поверить в Лу Фельдмана. Будущее девочек теперь в его руках.

Лу написал на листке бумаги два телефонных номера.

– Мой рабочий и домашний. Звоните в любое время, хоть ночью.

Я взяла листок, и миссис Ралси с Лу Фельдманом проводили меня к двери.

– Моя жена хотела бы с вами познакомиться. Она тоже юрист, работает в Сельме. Просила передать, что восхищается вашим поступком.

Я покачала головой. Восхищается? Ну и нелепость.

– Выиграйте дело, мистер Фельдман. Это все, что мне нужно.

– Зовите меня Лу.

Господи боже. И этот человек, у которого капли пота за ушами, будет отстаивать права девочек. Да судья отклонит его иск раньше, чем Лу успеет найти парные носки. Это уж точно.

* * *

Я толком не разговаривала с Мэйсом со дня операции и, если честно, боялась встречи. В квартире нас могла услышать миссис Уильямс, чего мне не хотелось, поэтому я отправилась на фабрику и ждала в машине, когда закончится его смена. Увидев меня, он подошел.

– Вы зачем здесь? Что-то с девочками?

– У них все нормально. Я хотела поговорить.

– Не о чем говорить. – Он двинулся прочь.

– Мэйс. – Я вылезла из машины и поспешила за ним. – Я бы не допустила этого, если бы знала. Вы ведь понимаете?

К остановке шли еще несколько работников. Они притихли, будто прислушивались к нашему разговору. Мэйс покосился на них – ему явно было не по себе, – взял меня под локоть и потянул в сторону:

– Сюда.

Мы свернули на грунтовую дорожку, которая вела к железнодорожным путям. Я плохо ориентировалась в этих краях, но помнила, что если идти прямо, то в конце концов окажешься у реки. В траве повсюду валялся мусор – банки, бутылки, порванные штаны. Мэйс подобрал прохудившееся ведро. У железнодорожных путей он поставил его кверху дном и кивнул – мол, садитесь.

Я села. На мне была футболка и шорты – переоделась после работы. Обычно Мэйс видел меня в сестринской форме, и теперь я чувствовала себя незащищенной. Правда, он все равно на меня не смотрел. Подобрав с земли камешек, он перекатывал его между пальцами. Здесь, на стрелочном съезде, дорога разветвлялась. На одном из путей, рядом со старой забегаловкой, которая выглядела так, словно не работала уже много лет, стояли шесть заброшенных, поеденных ржавчиной вагонов. Вокруг полная неподвижность, хотя, как я знала, эта ветка еще действует. Мы были так близко к рельсам, что, пронесись мимо ревущий поезд, нас бы отбросило потоком воздуха. Но сейчас стояла тишина.

– Мэйс, поговорите со мной. Ваше молчание меня с ума сводит.

– Вы ни черта не понимаете. Вы просто неопытная девчонка.

Его слова укололи меня. Почти то же я говорила Лу.

– Скажите мне, как все исправить.

– Исправить?

– Мы пойдем в суд. Это не должно повториться ни с кем другим. Мы нашли молодого белого адвоката.

– Да, я слышал, он ко всем лез с вопросами.

– Будем судиться с клиникой.

Я впервые сказала ему об этом, и мне хотелось знать, что он думает. Весь сегодняшний день Мэйс гонял туда-сюда огурцы, так он обычно выражался. Я плохо представляла, что это значит, – бывать на фабриках мне не приходилось. От его одежды пахло уксусом.

– Хотите, чтобы вас уволили? – спросил он.

– Клинику нужно закрыть. – Я встала, и ведро повалилось набок. – Я всей душой люблю ваших дочек, с самого первого дня, вам не в чем меня упрекнуть.

Он покачал головой:

– Вы просто богатенькая девица, которая считает, что может играться с чужими жизнями.

– А вы теперь всеведущий судья?

– У моих дочек забрали возможность стать женщинами!

– Необязательно рожать детей, чтобы быть женщиной.

– Думаете, вы очень мудрая, но черта с два. – Голос Мэйса звучал сдавленно, надтреснуто, глаза покраснели.

Я не знала, что делать. Стояла столбом. Он вытер и без того сухое лицо краем рубашки.

– Мэйс. – Я шагнула к нему, а он притянул меня к себе.

– Ты так на нее похожа. Она была такая же. Упрямая как ослица. – Я затрясла головой, но он продолжил: – Ты ладишь с девочками. И с мамой. Она тоже ладила. По-моему, мама сильнее всех по ней горевала. Но когда ты приходишь, мама будто оживает.

Я чувствовала на лице его теплое дыхание.

– Теперь миссис Уильямс меня ненавидит.

– Я тоже тебя ненавидел. Зашел тогда в палату, а там мои малышки рыдают громче, чем когда их мать умерла. Я был готов убить. Тебя – первую. Но потом посмотрел в твои глаза и все понял. Тебя разрывало совсем как меня.

Солнце палило, и я начала потеть. Мы стояли слишком близко друг к другу. Мэйс поставил ногу на рельс, а я оперлась о его бедро; донесся далекий свисток поезда. Когда я попыталась отстраниться, Мэйс положил руку мне на талию, и мое сердце сжалось. Я закрыла глаза, ожидая, что сейчас он меня поцелует. Внезапно вспыхнувшая искра должна нам помочь. Если после того, что случилось, он подарит мне немного нежности, то, быть может, мы оба сумеем все пережить.

Он вдруг опустил руку и отпрянул. Сгреб с земли пригоршню камней и швырнул в сторону вагона. Раздался лязг.

– Пошли, – сказал он и направился обратно к дорожке.

Я взглянула на лежащее ведро. По нему вверх ползли муравьи.

25

В то утро, когда об иске Лу написали в газетах, я зашла в мастерскую и увидела, что мама спит на полу. Мама и раньше иногда оставалась там на ночь, если работала допоздна, но я думала, что раз она снова начала ходить по воскресеньям в церковь, то с ночевками в мастерской покончено, а потому испугалась. Вместо подушки она положила под голову комок защитной пленки, обувь не сняла.

– Мама?

Она приподнялась. Ее тонкие волосы, прежде темные, отливали серебром. Я помогла ей сесть на диван, она откинулась на спинку.

Мама изумительно красива на фотографиях, я не встречала других таких женщин. На нее всегда так выигрышно падает свет, что снимками хочется любоваться без конца. Но спуск затвора будто всякий раз застает маму врасплох. На всех фотографиях у мамы одно выражение лица: брови чуть вздернуты, взгляд рассеянно устремлен в пространство. Она никогда не расслабляется перед камерой, не смотрит в объектив. Я бы сказала, что на снимках она выглядит настороженно, словно опускает щит, едва на нее наводят резкость.

Нечто такое я видела и в ее картинах. Их притягательность таилась в чем-то ускользающем, неуловимом. В мамином творчестве бывали особые периоды: в одни годы она предпочитала яркие оттенки, в другие – приглушенные или пастельные. А иногда широкой трехдюймовой кистью наносила цветные полосы в центре чистого холста. Ее картины редко оставляли людей равнодушными, взгляды притягивали даже самые небольшие полотна.

По мнению папы, в шестидесятые мама не прославилась исключительно потому, что чернокожие художники тогда предпочитали предметную живопись – так легче было вкладывать в картины политические высказывания. Но кто разглядит протест за цветовыми мазками и пятнами? Не каждый человек способен понять, говорил папа, как много в таком подходе свободы.

Несколько раз мамины работы выставлялись в Монтгомерском музее изящных искусств. Директор хотел таким образом наладить контакт с чернокожим населением города – не слишком удачная попытка, если учесть, что белые меценаты музея не посетили ни одной маминой выставки. Зато приходили друзья. Одевались ярко, считая это подобающим для музея, и несли с собой торты – для фуршета. В такие дни на выставке царила атмосфера любви и поддержки, и неважно, что за все годы мало кто купил у мамы картины. Она чаще дарила свои работы, чем продавала. Одна картина даже висела в мэрии, хотя, как мы догадывались, большинство белых и понятия не имели, что написал ее кто-то из цветных жителей города. Когда выставка завершалась, мы с папой бережно упаковывали мамины картины, загружали их в кузов пикапа, принадлежащего кому-нибудь из друзей, и везли домой.

– Роз, ты что здесь делаешь? – спросила мама.

– Это я, мам. Сивил.

Она приняла меня за Розалинд, свою сестру, которая жила в Мемфисе и работала психологом. Тетя Роз вечно ворчала, что в Монтгомери мама впустую растрачивает талант. Она считала, что маме самое место в Нью-Йорке, и не понимала, почему та не последовала за своей страстью. Раз уж не собираешься всерьез заниматься искусством, хотя бы найди работу, говорила маме тетя Роз. Папа поддерживал мамины занятия, но видел в творчестве просто хобби. Ему нравилось, что он женат на художнице, это придавало нашей семье флер изысканности, с которым не могла соперничать даже папина ученая степень в медицине.

– Мам, у тебя все хорошо?

Мы никогда не говорили о мамином состоянии. Не предлагали ей сходить на прием к специалисту. Наверное, дело в том, что само допущение о проблеме казалось постыдным, так что мы просто поддерживали ее и были рядом. Нам казалось, что у нас неплохо получается. Думаю, папа оборудовал ей мастерскую в надежде, что творчество послужит чем-то вроде противоядия. Он покупал краски, планировал выставки, и в те дни, когда мама не могла встать с постели, готовил еду. И жизнь шла своим чередом. Чаще всего.

Мама поморгала.

– Я назвала тебя Роз, да?

– Ага.

– Прости, детка. Видимо, со сна.

– Что тебе снилось?

– Уже не помню.

– Давай помогу тебе вымыть кисти.

Я подвела ее к верстаку. Мы смочили тряпки растворителем и начали протирать щетину кистей, осторожно удаляя краску. Я внимательно наблюдала за мамой, как наблюдала почти всю жизнь. Мы с папой следили, чтобы она не ушла в себя слишком глубоко, и знали: живопись – ее лекарство – для этого важнее всего.

– Какой сегодня день? – спросила мама.

– Понедельник.

– Нет, я про число.

– Шестое августа.

– Доброе утро, – раздался папин голос.

Я не слышала, как он вошел.

Мама бросила кисти в чашку возле раковины.

– На кухне ждет свежий кофе.

В соседском дворе сипло прокукарекал петух – как всегда, с опозданием. Солнце уже давно встало.

– Мама спала на полу, папа. Почему ты вчера ее не забрал?

– Мне нравится здесь спать, – сказала мама.

– Над чем работаешь? – Папа подошел к мольберту.

– Задумала серию.

– Я не знала, мам. Сколько уже готово картин?

Я приподняла кусок ткани и посмотрела на прислоненное к стене полотно.

– Пока одна, – ответила мама. – Еще трудиться и трудиться.

Мы вернулись в дом, и папа предложил нам сесть за стол. Я завороженно смотрела, как он поднимает кофейник и разливает кофе по чашкам. Такие нежные, изящные руки подошли бы хирургу. Когда я была ребенком, папа любил причесывать меня – редкость для отцов. Он осторожно разделял пряди волос кончиком плоской расчески и смазывал гелем волосы по всей длине, чтобы они держали форму. Как-то я похвасталась учительнице, что папа каждое утро причесывает меня перед школой, а она ответила: «Это дьявол нашептывает вранье».

Папа добавил в чашки сливок – кофе приобрел бежевый цвет – и две ложки сахара. С тринадцати лет, с тех пор как мама впервые дала мне попробовать этот напиток, я, как и она, любила сладкий кофе, в котором чувствовался молочный привкус.

– Читала? – Папа указал на утренний номер газеты на столике.

– Нет, – ответила я. – Помню, что сегодня должны подать иск.

– Вижу, ты не в сестринской форме.

– Не могу ходить в клинику.

Мама накрыла мою руку своей:

– Ничего, детка. Интересно, каково будет девочкам? Думаешь, до Эрики дойдут слухи? Наверное, нет. На летних курсах обычно маленькие группы. Может, она избежит удара.

– Я сегодня как раз их забираю. Повезу семью в другой город.

– Куда?

– В Рокфорд, это в сторону Талладиги. У них там родственники, они давно не виделись.

– И ты за рулем? – Папа скрестил руки. – Будь осторожна, Сивил.

– Мой «кольт» уже как новый. Все будет хорошо, пап.

– А что с пикапом Мэйса Уильямса? Вроде бы у него есть машина.

– Пап, перестань.

– Ему надо кормить двух дочек и мать, а он даже машину починить не может?

– Папа!

Пикап уже починили, но я об этом не сказала. Не стала говорить и о том, что мы просто не поместимся туда все.

Пристально глядя на меня, папа отпил кофе.

– Ну, увидимся. – Я чмокнула маму в щеку. Кожа у нее была мягкой и чуть заметно пахла скипидаром.

* * *

Дубы расступились, за ними открылись широкие поля. Мы миновали пару сонных городков – Ветампку, Тайтус и даже маленькое местечко, которое жители окрестили Равенством. Я старалась ехать не слишком быстро. Стоило нам тронуться в путь, лица девочек засияли. Я и забыла, что они привыкли жить среди природы. Сидя в квартире в Дикси-корте или надевая фабричную униформу, Мэйс будто съеживался. Здесь же, напротив, он расправил плечи, и даже кирпичный оттенок его кожи, казалось, сделался насыщенней. В зеркале я видела миссис Уильямс, она наконец расслабилась и перестала прижимать к груди сумку.

– Видите те кусты? – показал Мэйс. – Это индийская сирень. Ничего красивее нет на свете. Папа мой ее обожал. А вон ту красную шелковицу? В детстве мы прямо с веток ягоды ели.

Впереди показался съезд, и мы оставили трассу позади. Перед перекрестком Мэйс крикнул, что надо повернуть налево. Похоже, он прекрасно ориентировался. Когда я сказала ему об этом, он ответил:

– Я здешние края знаю не хуже, чем собственную макушку.

– Что, тут тоже проплешины? – пошутила я.

Мэйс и не начинал лысеть, но все же пощупал голову, будто испугался, что я права.

– Подруга, не делай мне мозги.

– Мэйс, как думаешь, мы достаточно еды с собой взяли? Нелли, добрая душа, наверняка полный стол нам накроет. Не хочется заявиться к ней побирушкой.

– Ма, ты везешь им фруктовый пирог, похлебку из капусты и макароны. Этого хватит на целый ужин.

– Вам не дует, миссис Уильямс? – спросила я, пытаясь перекричать ветер.

– Нет, Сивил, самое то. В такую жару лучше окна не закрывать.

Мы нагнали едва ползший грузовик, но обгонять его я не решилась. Папа не зря за меня волновался. После аварии я стала слишком нервным водителем. Снизив скорость, я включила радио. Зазвучал голос Ареты Франклин, и Эрика тут же принялась подпевать. В ноты она не попадала, но знала наизусть все слова.

– Тут! – крикнул Мэйс, и я нажала на тормоз.

Мы чуть не проехали поворот. Дальше шла узкая грунтовка, шириной как раз на одну машину. Дорога была вполне приличная, кто-то даже засыпал ямы щебенкой, так что машина продвигалась без труда. Дорога вела к трем хаотично стоявшим домам.

– Вот и моя Нелли! – воскликнула миссис Уильямс. – Нелли!

Мы вылезли из машины. Я отошла в сторонку, пока остальные обнимались. Нелли оказалась высокой и худой, с вытянутым лицом. Она улыбнулась, сверкнув золотом во рту. Мужчина, стоявший позади, подождал, пока разговорчивые члены семейства обменяются приветствиями, и только потом шагнул вперед, похлопал Мэйса по спине и подставил миссис Уильямс щеку для поцелуя.

Уильямсы представили меня. Я протянула было руку, но мисс Нелли привлекла меня к себе.

– Здесь мы не занимаемся такими глупостями, как рукопожатия. Ну-ка, дайте я вас обниму.

Объятие было крепким, но быстрым. Мне его не хватило. Я не помнила, когда меня последний раз обнимала мама. Да и папа тоже. В нашей семье обниматься было не принято.

– Ну, заходите. Надеюсь, вы проголодались. Я не знала, плотно ли вы позавтракали, так что у меня для вас печенье и джем.

– Домашний, – добавил ее муж. – Пальчики оближешь.

Мы поднялись в дом. Дощатый пол поскрипывал на каждом шагу. Я осмотрелась. Мисс Нелли явно любила кружева. Кружевные занавески. Кружевная дорожка на вытянутом столе, покрытом коричневой клеенкой. Кружевная салфеточка на серванте. Здесь было уютно – чувствовалось, что каждую комнату обставляли с любовью. Пахло свежеиспеченным хлебом, а из окон задувал легкий ветерок. Мощный голос мисс Нелли разносился по всему дому:

– На втором этаже три кровати, а во двор я вытащила диван. Там может лечь мисс Сивил. Ночью там хорошо. Теперь идите-ка вымойте руки и садитесь есть печенье. Сейчас еще одна партия допечется. Мэйс, садись рядом с Леотисом. Скоро подойдет кузен Рики с семьей. Патси и Доу, твои кузины, тоже… ой, ты их не узнаешь, такие они высоченные, я все твержу, что им надо в баскетболистки. Эрика, Индия, вы вроде девочки крепкие, с аппетитом. Я приготовила два вида джема, какой будете? Леотис, сходи к их машине, принеси все, что Пат привезла, я уберу в холодильник. Ух, как я рада, что вы все здесь.

Я повела Индию с Эрикой в ванную. На втором этаже было так же чисто, как и на первом. Я заглянула в открытые двери спален. На первый взгляд казалось, что никто, кроме Нелли с Леотисом, здесь не живет. Вдвоем в таком большом доме… Я понятия не имела, что у девочек такая родня. Если бы Нелли знала, в каких условиях прозябали Уильямсы, то наверняка уже давно пригласила бы девочек. Я задумалась, двоюродная она или троюродная. Миссис Уильямс называла ее просто «кузиной».

Сестры помыли руки в раковине. Я показала, как ополоснуть лицо, складывая ладони чашечкой. Эрика повторила за мной и потянулась к розовому полотенцу. Индия же проделывала это снова и снова, улыбаясь своему отражению в зеркале. Я отступила назад, стараясь не поддаться желанию их приласкать.

– Вы тут раньше бывали?

– Приезжали, когда мама была жива. Индия, наверное, не помнит.

– Мисс Нелли кузина вашей мамы?

– Ага. У нас полно родственников с маминой стороны.

– Ясно.

В столовой Мэйс уже намазывал печенье джемом. Рядом Леотис попивал лимонад со льдом.

Девочки плюхнулись на стулья. Я пододвинула тарелку с печеньем ближе к нам и взяла одно, печенье буквально таяло во рту. Я замерла от удовольствия, потом глотнула лимонада.

Когда появилась Нелли с тарелкой со сливочным маслом, я не удержалась от похвалы:

– Мисс Нелли, печенье у вас бесподобное.

– Спасибо, Сивил. Ешь сколько хочешь. Там новая порция остывает на противне. И подлей-ка себе лимонада. Это тебе не порошок какой-нибудь, а свежевыжатый сок.

Девочки, хихикая, толкали друг друга локтями. Такими я их видела лишь до операции.

Все расселись за столом, и я опять потянулась за печеньем. Нелли говорила без умолку. Никто не перебивал хозяйку, ее голос успокаивал, как порыв свежего воздуха. Наслаждаясь угощением, я решилась скинуть с ног туфли.

– Хорошо, что ты привезла похлебку с капустой, Пат, у меня как раз времени не хватило, – сказала Нелли. – Лишь бы только пирог твой дожил до десерта. Этим Джонсам только дай дорваться до десерта!

26

Я давно не бывала в столь большом семейном кругу. Ни бабушек, ни дедушек к тринадцати годам у меня не осталось. Папа – единственный ребенок, а у мамы всего одна сестра и та без детей. В отличие от многих алабамцев, у меня не было дюжины кузенов, так что в доме Нелли душа моя радовалась. Мы ели, разговаривали, снова ели. Наверное, мы несколько часов просидели за столом. Здесь любили поболтать, и это помогало разрядить обстановку. Я только слушала и кивала.

Позже мы решили выпить кофе. К нам присоединились Рики, автомеханик из Лаундесборо, и его жена Дина, значительно моложе. Трое их сыновей – старшему не больше восьми – гонялись друг за другом по дому с игрушечными пистолетами. Дина приглядывала за ними, то и дело перекрикивая их вопли: «А ну, хватит бегать!» Рики лишь улыбался и орудовал зубочисткой. За ужином младший сын сидел у отца на коленях и ел из его тарелки.

– Первая жена Рики умерла. У них не получалось завести детей, – шепнула мне миссис Уильямс, когда мы, убрав со стола, переместились в кухню мыть посуду. – Он больше жизни любит своих мальчишек.

Как Нелли и сказала, Патси и Доу оказались очень высокими. Некоторое время назад они присматривали за Индией с Эрикой. Красивые, как с обложки журнала, сестры носили одинаковые пышные афро и серьги-кольца. Патси сидела за столом рядом с Индией, постоянно подливала ей лимонад и предлагала еще еды. Я заметила, что Доу то и дело поглядывает на Эрику, будто размышляет, каково той теперь будет жить, и ищет в облике девочки признаки случившегося.

Хотя за ужином мы не говорили об операции, я нисколько не сомневалась, что собравшиеся знают о ней. Когда Нелли представляла меня гостям, они задерживали на мне взгляд чуть дольше, чем полагается. Позже всех приехал Тим, шурин Мэйса. Именно он, пока мы пили кофе, поднял неприятную тему.

– Вы видели новости?

Звук телевизора заглушали пронзительные голоса детей из задней части дома. За столом остались только взрослые. Я откинулась на спинку стула, устремив взгляд на пыльную люстру.

– По какому каналу? – спросила Нелли. – У нас тут не все есть.

– По всем, – сказал Тим.

Мэйс приложил пальцы к виску. Я глотнула кофе, и мое движение привлекло внимание Тима. Не сводя с меня взгляда, он достал из заднего кармана газетную вырезку, развернул ее и положил на стол. Я смахнула крошки с того места, где прежде стояла моя тарелка, и взглянула на заголовок.

В Федеральный суд подан иск к Монтгомерской клинике контроля рождаемости.

Все уставились на заметку. Не нужно было уметь читать, чтобы понимать, о чем там написано. Рядом с заголовком – фото девочек, кто-то снял их во дворе.

– Хотите вытрясти денег? – спросил Тим.

– Хотим справедливости для моих внучек. Вот ради чего это все. Юрист говорит…

– Справедливости? – почти выкрикнул Тим. – Сестра в гробу вертится, а вы мне про справедливость? Такое вообще не должно было произойти!

– Не смей так говорить о моей жене, – сказал Мэйс.

– Она была моей сестрой и до того, как вышла за тебя. И что ты сделал? Не защитил девочек – единственных, кого она любила больше жизни.

– А ты в это время где был? – вмешалась миссис Уильямс. – Куда смотрел, когда мы жили в той конуре у старого Адэра на ферме, где дождь лил через крышу? Хоть разок приехал проведать племянниц?

Нелли поднялась:

– Давайте не будем об этом. Только вечер испортим. Принесу-ка я остатки пирога.

Мне не терпелось прочесть статью, узнать, упоминается ли там миссис Сигер, а еще выяснить, что именно написал Лу в исковом заявлении. Я увезла Уильямсов повидаться с родней, но дьявольщина настигла нас и здесь.

Со дня операции прошло почти два месяца, и трудно было оценить, как широко распространились новости за пределы Монтгомери. После возбуждения дела о нем станут сплетничать в салонах красоты и перешептываться в церкви. Раньше клиника не была на слуху, но скоро про нее узнают все.

– Эй, хватит! – послышался голос Эрики.

Мне захотелось пойти к ним и посмотреть, что происходит. Лишь бы мальчики не издевались над Индией. Впрочем, Эрика обязательно ее защитит.

– Чем оправдаешься, Мэйс? А? Как ты все это допустил?

Тим не пытался затеять ссору. Ему просто-напросто было больно – как, вероятно, и всем за столом. Я вдруг поняла, что мне здесь не место. Это дело семьи. Нужно было встать и оставить их одних, но я не могла сообразить, как это сделать.

Мэйс заговорил высоким, срывающимся голосом:

– Я не знаю. Я и сам никак не пойму. Эти белые чуть ли не каждый день к нам ходили. Вечно с какими-то вопросами, непонятными бумажками. Мы не голодали, но с пособием все-таки стало легче. Я как лошадь пашу, но всегда не хватает. На гроши, что платил мистер Адэр, еле-еле получалось прожить.

– С белыми всегда так, – заметила Патси. – Мне тоже выдавали талоны, но ради этого разве что о цвете трусов им рассказывать не пришлось.

– Мои мальчишки получают бесплатный обед. Их с другими такими детьми сажают отдельно, будто они какие-то ущербные. Издевательство, – добавила Дина.

– Я к врачу уже сто лет не ходила. Щупают, лезут с вопросами… А на меня-то им наплевать. – Нелли вонзила нож в пирог.

– У нас пытались отобрать дом. Сказали, что-то не так с правом собственности. Я их дробовиком припугнул, больше не появлялись, – сказал ее муж.

Только и делают, что берут, берут и берут.

От волнения я еле сидела на месте, но боялась открыть рот. Бог знает, какие слова из него вылетят. Дети, похоже, нашли занятие поспокойнее – больше не было слышно ни голосов, ни беготни.

– Мне сказали, ты теперь на фабрике солений работаешь, – обратился к Мэйсу Тим.

– Да, вот она подсуетилась. – Не глядя на меня, Мэйс кивнул в мою сторону. – И Эрику снова в школу устроила. Только у нас впереди замаячил свет, и тут… Господи, что я тебе сделал?

– Не приплетай Господа, – велела миссис Уильямс. – Кто-кто, а Господь тут ни при чем.

– Это уж точно. – Нелли поставила в центр стола блюдо с пирогом. – Стоит белым помочь нам, они начинают считать, что мы их собственность.

Повисла тишина.

– Можно мне посмотреть? – тихо спросила я.

Тим переложил газетную вырезку ближе ко мне, и я начала читать. Лу Фельдман все сделал как надо. В иске упоминались не только клиника и миссис Сигер, но и врач, который провел операцию. В заметке подробно пересказывали исковое заявление: девочек забрали из дома, а отец и бабушка подписали бумаги, не понимая, на что дают согласие, поскольку не владеют грамотой.

Фигурировала в тексте и я – как медсестра девочек. Господи. Люди могут подумать, что я тоже приложила к этому руку, что свидетелем была я, а не Вэл.

– Так им что-то выплатят или нет? – спросил Тим.

Он пристально смотрел на меня. Все остальные тоже.

– Не знаю, – с дрожью в голосе ответила я. – По-моему, сейчас мы пытаемся добиться, чтобы подобное не повторилось ни с кем другим.

– Что толку, если моих племянниц уже покалечили? Кто-то должен за все ответить!

– Хватит, Тим. – Леотис, муж Нелли, единственный в семье был немногословен. Когда он заговорил, все притихли. – Нас с вами этот иск не касается. Просто белые в который раз лезут в чужие дела.

Я попыталась возразить, но никто не обратил внимания.

– Что должны делать мы, – продолжил Леотис, – так это помогать друг другу. Девочки уже достаточно натерпелись. Патриша, в любое время отправляй их к нам погостить. Мы с Нелли теперь остались вдвоем. Все, что у нас есть, это крыша над головой да пенсия. Бог свидетель, мы уже староваты и растить их не можем, зато способны прокормить. И давать любовь. Надо было давно предложить, еще когда умерла Констанс. Но лучше поздно, чем никогда.

– Леотис, не нужно себя казнить, – сказала его жена. – Никто из нас не мог и предположить, что случится такое.

– Это я подписала бумаги, – сказала миссис Уильямс.

– Я тоже их подписал, ма.

– А я была их медсестрой, – тихо произнесла я.

– Может… может… – начала Доу.

– Может, стоит просто подождать, чем все кончится, – договорила Патси.

Я подумала о Лу, вспомнила его такое юное лицо и наивный энтузиазм. Вряд ли он понимает, что в его руках надежды не только одной семьи, но всех чернокожих. Мне искренне хотелось верить, что он не просто лезет в чужие дела, как выразился Леотис. Если он не выиграет в суде, значит, я зря заставила семью через это пройти. Да и его победа может не принести пользы. Вполне вероятно, что никакой компенсации Уильямсы не получат. Возможно, их жизнь никак не изменится.

В обратный путь мы выехали рано утром, чтобы Мэйс успел на работу. Девочки с бабушкой спали на заднем сиденье, привалившись друг к другу. Мэйс смотрел перед собой. Я не знала, что сказать, поэтому не говорила ничего. Он долго молчал – наверное, задремал, подумала я и сосредоточилась на дороге – и вдруг, напугав меня, он тихо произнес:

– Может, если девочки научатся читать, им будет легче, чем мне.

Впервые на моей памяти Мэйс коснулся темы их образования. Я всегда думала, что он считает школу пустой тратой сил, блажью, от которой беднякам в Алабаме пользы немного.

– Это не твоя вина, Мэйс, поверь мне. Ты делаешь ради семьи все, что можешь.

– Да ну? – Он посмотрел на меня, но я продолжала следить за дорогой, избегая его взгляда.

– Да.

– Ну, иногда даже этого оказывается мало. – Мэйс помолчал. Мы одновременно повернулись друг к другу, и фары проезжающего мимо грузовика осветили его лицо. – Так ведь, мисс Сивил?

27

Встречу назначили на восемь утра, но Индия собралась гораздо раньше, чем мы планировали выехать. Просидев два месяца дома, она хотела скорее вырваться из четырех стен. Я с волнением ждала возможности показать ей новую школу. Когда мы приехали, в вестибюле нас встретила служащая церкви, сестра Латарша. Я не поверила глазам: она была черной. Голову покрывал убор, но в остальном сестра Латарша была одета непримечательно, в джинсы на резинке и простую розовую блузу. Ее гладкая кожа поблескивала от пота.

– Не смотрите на меня так, мисс Таунсенд.

– Простите. Я думала…

– Не вы одна. Черные сестры существуют. Пойдемте, я вам все покажу.

Школа размещалась в подвале больницы Святого Иуды Фаддея – четыре классные комнаты и кабинеты учителей. Спортзала не было, но во дворе оборудовали детскую площадку. Сестра сказала, что столовой тоже нет. Дети обедают в классах.

– У нас пятьдесят пять учеников, все с особыми потребностями, – объяснила нам сестра Латарша, когда мы заглянули в один из классов.

Дети еще не собрались. Я заметила, что одиночных парт в кабинете нет, только столы на несколько человек. На полу лежал круглый ковер с изображением радуги, у стены рядом с низкими книжными шкафчиками стояли корзины с игрушками. Был и уголок для чтения с картонными книжками.

– Мы разделяем детей не так, как это принято в обычных школах. Учитываем множество факторов: темперамент, возможности, индивидуальные задачи развития. Наша цель – достойно адаптировать их к взрослой жизни.

– В каком смысле?

– Для разных детей это означает разное. Кому-то нужно развить моторные навыки. Кому-то необходим логопед. Бывают и конкретные задачи – например, научиться делиться игрушками, или чистить зубы, или держать в руках вилку.

– Вы сказали, у всех учеников здесь особые потребности?

– У некоторых, помимо когнитивных трудностей, наблюдаются и физические ограничения. Одна из наших задач – понять, как мы можем помочь этим детям. В большинстве школ их сразу списывают со счетов. Многие просто присутствуют там на уроках, но ничему не обучаются. Иногда к нам приходят даже подростки с весьма небольшим набором навыков. Но вы удивитесь, мисс Таунсенд. Некоторые из наших учеников способнее детей, не имеющих особых потребностей.

– Ого.

Сестра Латарша уже мне нравилась. Она, по-видимому, была старше меня, но моложе моей мамы. Лицо спокойное, глаза будто улыбаются.

Она повернулась к Индии и ласково сказала:

– Мы очень рады тебе, Индия. Садись, пожалуйста.

Сестра Латарша указала на стулья, расставленные вокруг стола, и достала деревянную головоломку, к которой прилагались три разноцветных колышка. Она попросила Индию поместить их в отверстия нужного цвета. Индия проворно вставила колышки, но промахнулась с цветами. Сестра Латарша похвалила ее за скорость. Индия захлопала в ладоши. Последовало объяснение: каждый колышек должен совпасть по цвету с отверстием на доске. Сестра Латарша показала, как это делать: красный к красному, синий к синему, желтый к желтому. Индия сосредоточенно наблюдала, но и со второй попытки перепутала все цвета.

– Попробуем еще раз, – сказала сестра.

Они повторили упражнение раз шесть или семь. Наконец у Индии получилось.

– Молодчина, Индия! – не удержалась я.

Сестра Латарша убрала головоломку, взяла Индию за руку, отвела в игровой уголок, показала ей разбросанные по полу детали поролонового конструктора и сложила их друг на друга.

– Видишь? Из них можно строить что хочешь.

Индия соорудила из поролоновых кубиков высокую башню и опрокинула ее. Затем выложила кубики в ряд и попыталась пройтись по ним, но с трудом удержала равновесие. У нее никогда не было таких хороших игрушек, подумала я.

– Вы очень терпеливая, – сказала я, когда сестра Латарша вернулась и села напротив.

– Ей хочется вас порадовать.

– Меня? Почему вам так кажется?

– Я занимаюсь этим четырнадцать лет. Вижу, как она на вас смотрит. Надеюсь, я тоже смогу завоевать ее доверие.

Я отвела взгляд, стараясь не дать волю чувствам. Девочки доверяли мне, но я их подвела, и эта мысль продолжала меня мучить.

– Как долго дети у вас обучаются?

– Почему вы спрашиваете? Вам кажется, для Индии это временная мера?

– Напротив, ей нужна стабильность в жизни.

Я читала, что миссия получает субсидирование от частных лиц, и невольно беспокоилась, не оказывают ли влияние на школу ее покровители. Что, если они видели заметку про иск и узнают о зачислении Индии? В обмен на добрые дела люди могут выдвигать неожиданные требования. На долю девочки и так выпало слишком много разочарований.

– Все зависит от ребенка. – Сестра Латарша открыла личное дело Индии. – Вижу, тестирование она прошла хорошо.

– Иногда я что-нибудь ей говорю, и она отлично меня понимает. Вне всяких сомнений.

Мне хотелось понять, что сестра Латарша о ней думает. Я была готова разбросать людей, если они будут мешать, – в точности как Индия раскидывает поролоновые кубики.

Сестра Латарша закрыла личное дело и отодвинула папку.

– В прошлом мы сталкивались с прогулами. Если Индия будет пропускать занятия, то потеряет место в школе. Насколько я знаю, вы не опекун девочки, так что ее родным нужно приехать сюда и подписать документы.

И ни слова о скандале, хотя в городе про него слышали все. По крайней мере, мне так казалось. Я мало знала о сестрах, служивших в церкви Святого Иуды Фаддея, и плохо представляла, следят ли они за новостями.

– У девочки только папа и бабушка. И оба неграмотные. Если вы не против, я буду сопровождать их и объясню, что написано в документах.

Индии придется иногда добираться одной на автобусе. Это немного меня беспокоило.

Сестра Латарша посмотрела мне в глаза.

– Нашей школе двадцать шесть лет, мисс Таунсенд. Я здесь четырнадцать. Мы чего только не повидали. Помните об этом.

Я попыталась расслабиться, но ощущение тяжести в груди не уходило. Меня одолевали новые опасения. Каково будет Индии среди других детей? Она не ходила в школу уже несколько лет. Единственной подругой по играм была Эрика.

– С ней все будет хорошо, мисс Таунсенд.

Сестра Латарша излучала доброжелательность. Я хотела честно с ней все обсудить, но не знала, с чего начать. У меня не было опыта общения с католиками нигде, кроме как в этой больнице, так что я сомневалась даже в том, что называю сестру Латаршу правильно.

– Расскажите, как продвигается иск? – мягко спросила она.

Значит, она все-таки в курсе новостей. Отвечать на такой вопрос было неловко.

– Если честно, я плохо понимаю тонкости. Знаю только, что Лу Фельдман, их юрист, делает все возможное. Это очевидно.

– Многие из горожан в ярости.

– Из-за операции или иска?

– Хороший вопрос.

– Думаю, кое-кому хотелось бы, чтобы проблема растворилась сама собой.

– Сивил, могу я дать вам совет?

– Конечно.

– Будьте осторожны.

– Что вы имеете в виду?

– Иногда любовь убивает точно так же, как ненависть. Если слишком сильно любить, можно потерять себя в чужом горе. А если слишком сильно ненавидеть, случается сами знаете что. Позаботьтесь о самой себе. Не получится помочь другим, если ты сам измотан до предела. Я постоянно себе об этом напоминаю.

– Никогда не думала, что сестра в церкви посоветует мне не любить слишком сильно.

– Только Христос может любить безгранично, мисс Таунсенд.

Сестра Латарша вдруг показалась мне старше тех лет, что я дала ей сначала.

Индия торжествующе замычала. Мы обернулись. Девочка построила пирамиду, и та, пошатавшись несколько мгновений, обрушилась на пол.

* * *

Контора Лу находилась этажом выше кафе, из которого проникал неистребимый запах жира. Мусорное ведро было доверху набито контейнерами из-под еды навынос. Готова поспорить, без этого кафе Лу наверняка умер бы от голода. Контора состояла из одного-единственного кабинета и зоны для ожидания, отгороженной складной ширмой. За ширмой стояли два заваленных бумагами стола. Я плюхнулась на стул перед Лу.

– Она меня уволила.

– Кто?

– Миссис Сигер. Даже не потрудилась сказать это лично. В понедельник утром мне принесли письмо.

– Сочувствую, Сивил. Наверное, такой исход был неизбежным.

– Тебе кто-нибудь помогает с делом?

– Конечно. На меня работает дюжина юристов.

– Правда?

Лу издал странный гортанный звук, и я догадалась, что так он смеется. Значит, это была шутка. Он принялся копаться в документах.

– Что ищешь? – спросила я.

– Кое-какие заметки.

– Хочешь, помогу? Раз уж я теперь безработная.

Он поднял взгляд:

– Мне жаль, что тебя уволили, Сивил. Нам надо было к этому подготовиться.

– Ты тут ни при чем. Возьмешь меня к себе?

– Спасибо за предложение, Сивил, но ты медсестра. Тебе бы в больницу устроиться.

– В старших классах я помогала папе вести архивы. У меня хорошо получается.

– Что, решила стать моей ассистенткой?

Застрекотала пишущая машинка. Секретарша печатала быстро, мерные щелчки клавиш перемежались звонком каретки. Я печатать не умела вообще.

– Нашел.

Лу достал желтый лист и, похоже, тут же про меня забыл. Сдвинув брови, он начал что-то записывать. Лишь через какое-то время он снова посмотрел на меня. Было неловко, что я так и сижу здесь, но заставить себя уйти я не смогла. Еще рано.

– Хочешь посмотреть заявление? Вот, почитай. – Он протянул мне несколько скрепленных вместе страниц.

В заявлении Лу описал, как миссис Сигер вместе с медсестрой приехали домой к девочкам, предварительно приняв решение о необходимости стерилизации, как Мэйс и миссис Уильямс поставили крестики в бланке согласия и как Вэл расписалась в качестве свидетеля. Надо бы спросить у Алиши, знает ли она о предательстве Вэл. Я не видела подругу уже несколько дней. Она даже не удосужилась позвонить после моего увольнения. Ни привет, ни как дела. Ничегошеньки. Миссис Сигер откуда-то выяснила, что я перевезла семью в Дикси-корт и перестала давать девочкам контрацептивы. По-видимому, проговорилась как раз Алиша.

Вэл тоже замешана. Мать Мэйса доверилась миссис Сигер еще и потому, что ту сопровождала Вэл. Миссис Сигер не просто так взяла с собой медсестру – она понимала, что с чернокожей помощницей ей будет легче добиться цели. Форма у Вэл была такая же, как у меня.

– Что думаешь?

– Больно читать.

Лу зажег сигарету.

– Прости, Сивил. Я не хотел…

– Лу, ты так и не объяснил, зачем тебе это, почему ты взял дело?

– Не все белые в Монтгомери ненавидят черных, Сивил.

– Я такого не говорила.

– Отношения между белыми и черными в нашем городе всегда были напряженными, признаю. Да чего уж там, во всем штате.

– Напряженными, – повторила я.

– А ты бы как выразилась?

Я помолчала. А потом рассказала историю. Начала с вопроса, помнит ли он, как обстояли дела в Монтгомери в 1963 году. Мне было тринадцать. В тот год Джордж Уоллес стал губернатором и объявил, что сегрегация всегда будет неотъемлемой чертой Юга. В тот год в Бирмингеме протесты чернокожих студентов разгоняли с помощью брандспойтов. Тысячи людей прошли маршем на Вашингтон, требуя равноправия. Президент Кеннеди пообещал внести законопроект о гражданских правах, но вскоре был застрелен на глазах у жены. А еще в том году к нам в дом постучали. Громко. Так громко, что папа разбудил нас с мамой. Трое его друзей внесли к нам в гостиную белую женщину и положили ее на диван. У нее шла кровь, лицо опухло. Мужчины в ужасе переговаривались. Кто это? Вы что, нам смерти хотите? Они же все свалят на нас. Ладно, я проведу осмотр, но здесь ее оставлять нельзя. Папа принес аптечку, зашил рану на голове, приложил к лицу лед, обработал глаз мазью. Рука у незнакомки, судя по всему, была сломана, но папа сказал, что нужен рентген. Все, что в его силах, он сделал.

Лу сосредоточенно смотрел на меня. Одно было точно: он хорошо умел слушать. Неудивительно, что в день, когда мы познакомились, он выдал мне столько фактов об Уильямсах.

– Они нашли эту женщину на обочине – видимо, ее избил муж или любовник. И помогли, хотя знали, что рискуют жизнью. Я не думаю, что все белые ненавидят черных, но ты подвергаешь себя серьезной угрозе. У нашего иска будут последствия, Лу. Монтгомери сильно продвинулся вперед, но межрасовые отношения здесь по-прежнему далеко не идеальные.

Лу сидел в черном виниловом кресле на колесиках, с металлическими подлокотниками. Глядя, как резко он откинулся на спинку, я испугалась, что оно сейчас опрокинется.

– Тебе ведь даже не платят, – добавила я.

– Ты говоришь совсем как моя мама.

– Лу, как далеко ты готов зайти? Что, если сам попадешь под удар? Будешь ли стоять за девочек до конца?

Он выпрямился.

– Если ты спрашиваешь, можно ли на меня положиться, то отвечу тебе, что да.

Этот белый мужчина все еще верил, что миром правит добро. Я была моложе, но утратила эту веру в тот самый день, когда вошла в палату и увидела двух рыдающих девочек. Мне безумно хотелось обрести ее вновь. Возможно, человек с таким оптимизмом как раз и нужен Эрике и Индии. Отчаянный боец, остающийся на ринге, даже когда его вот-вот отправят в нокаут.

28

Монтгомери

2016

Я знаю, о чем ты думаешь. Очередная история о белом спасителе. Белый человек спускается с небес, выручает всех черных на свете и тем самым искупает грехи. С нашей помощью белые спасают души, тогда как мы, черные, не в силах спасти свои. Я читала в детстве «Убить пересмешника». Я знаю все эти клише. И не могу сказать, что осуждаю твой скептицизм. Но сейчас я всего лишь пытаюсь раскрыть тебе правду. И если мой рассказ складывается во что-то до боли знакомое, то извини.

Я уверена вот в чем: мы сами хозяева своих судеб. Так было всегда. Да, когда-то в этой стране нас пытались уничтожить, но мы не давали вытирать о себя ноги. О нет. Мы боролись, используя любые средства. Лу Фельдман тоже был подобным средством. И хотя постепенно я прониклась к нему симпатией, главными в этой истории всегда были сестры Уильямс. Именно из-за них я сейчас обращаюсь к тебе. Предполагать, что Лу, или я, или кто-либо другой в ходе этих событий обрел искупление, значит игнорировать противоречия, выпускать из виду, какими мы были до произошедшего и какими стали.

В Монтгомери я приезжаю поздно, смертельно уставшая. Сил хватает только на регистрацию в гостинице. Я впервые снимаю номер в Монтгомери. Когда сотрудница спрашивает, какова цель моей поездки, отдых или дела по работе, я отвечаю «Ни то ни другое» и в подробности не вдаюсь.

Наутро я звоню Лу в офис, и меня соединяют с его женой. Она спрашивает, как дела, диктует номер его мобильного. Я пишу сообщение, он отвечает, что освободится в полдень. Договариваемся встретиться у южного фасада суда.

Прошло много лет, но меня все равно удивляет, до чего он изменился. Я даже думаю, что не узнала бы его, если бы мы случайно где-то столкнулись. Его мальчишеский вид, из-за которого я когда-то отнеслась к нему с недоверием, исчез. Как и его шевелюра. Немногочисленные остатки волос тонким слоем зачесаны на макушку. Он сразу же шутливо говорит:

– Знаю, знаю. Когда мы в прошлый раз виделись, волос у меня было больше.

Я смеюсь.

– Как ты, Лу?

– Потихоньку. Пойдем. Тут недалеко вегетарианское кафе.

– Вегетарианское?

Он похлопывает себя по животу:

– Жена хочет, чтобы я прожил еще парочку лет. Но там и правда лучшие картофельные оладьи в городе.

Когда мы с Лу садимся друг напротив друга за стол у окна, он изучает меню так внимательно, будто впервые сюда пришел. Но он определенно частый гость: официантка сразу приносит чашку кофе с одним кубиком сахара и порционную упаковку сливок, а он спрашивает ее о муже, называя того по имени. На Лу очки в оправе без ободков – не похожие на прежние массивные. Очки прочно сидят на переносице, лицо в морщинах. После того как мы делаем заказ, он сплетает пальцы в замок, упирает в них подбородок и принимается рассказывать о своей практике. Лу горит тем, чем занимается, это не изменилось. На него теперь работает команда юристов, но, по его словам, по-прежнему нет ничего лучше азарта от выступлений в суде. Недавно он защищал мужчину, которому грозила смертная казнь, и выиграл дело.

Я спрашиваю о семье. Его дети – их двое – тоже стали юристами, хотя он, посмеиваясь, добавляет, что оба выбрали этот путь ради денег. Один – штатный консультант в технологической компании в Кремниевой долине, другой занимается налоговым правом в Монтгомери. Лу интересуется моей работой, и я рассказываю о буднях акушера-гинеколога, говорю, что изучаю способы снизить риск осложнений при беременности среди чернокожих женщин.

– Но сейчас ты в Монтгомери, – говорит он. – По телефону сказала, что хочешь повидать Индию.

– Да. Она больна. Ты что-нибудь слышал про это?

– Я уже пару десятков лет ничего не слышал про их семью. Работа занимает все время.

– Как и у меня.

Мы киваем друг другу – два профессионала, которые всегда могут оправдаться работой.

– Я иногда узнаю кое-что от Алиши, – говорю я. – Она до сих пор с ними общается.

– Алиша?

– Медсестра из клиники. – Лу не помнит ее. Меня это удивляет, но я напоминаю себе, что прошло больше сорока лет. – По ее словам, у Индии рак.

– Господи. Это ужасно.

– Ты помнишь их, Лу? Уильямсов?

– Конечно, помню, Сивил. Помню, как добр был к ним сенатор Кеннеди. Помню, как их бабушка пекла кукурузный хлеб. Помню отца. Боль в его взгляде, которая не давала мне спать.

Я не ожидала от Лу таких слов; перед глазами встает лицо Мэйса.

– А сестры? Какими ты помнишь их?

– Если честно, я жалею, что не узнал их получше. Старался держать дистанцию, поскольку они были совсем детьми. Для меня это имело значение. Видимо, я решил, что общение с девочками – твоя задача.

– Понимаю.

– Помню, какой была ты, – говорит он негромко. – Твою решительность. Твою жесткость. С тобой были шутки плохи, даже тогда.

– Ты правда считал меня жесткой? А я считала, что ты чокнутый.

Он смеется.

– В те времена мне казалось, что справедливость – это естественное право.

– А сейчас?

– Я все еще верю в добро и зло, иначе давно бы ушел из юриспруденции. Но теперь знаю, что справедливость – сложная штука, как и вся наша жизнь.

Взгляд у Лу становится отстраненным. Его восприятие того времени отличается от моего.

– Сивил, послушай. За все эти годы через мои руки прошло множество дел, но я никогда не забывал то, самое первое. Никогда, веришь? Мы тогда смогли кое-что изменить. Да, не все сложилось так, как нам хотелось, но нельзя сказать, что мы ничего не добились. Ты меня понимаешь?

К глазам подступают слезы. Смотрю на царапины на деревянном столе. Официантка приносит еду, но мне хочется продлить этот миг, прежде чем мы приступим к прозаичному приему пищи. Мы с Лу не так уж отличаемся друг от друга. Я проводила серьезные операции, спасала жизни, порой даже не веря в успех. У Лу тоже были взлеты и падения. Но я не сумела тогда уберечь девочек, и эта рана так и не зажила. Мне бы хотелось, подобно Лу, выхватывать из памяти разрозненные фрагменты. Но я помню все. Все до мельчайшей детали.

29

Монтгомери

1973

Мы с Таем и Алишей сидели в кабинете, включив весь свет. Мы взяли навынос еды из «Черчис чикен», и вся комната пропахла соусом. Родители были бы недовольны, узнав, что мы здесь ужинаем, но мне хотелось воспользоваться папиным восьмидорожечным магнитофоном. Отиса Реддинга я могла слушать бесконечно.

– Мама говорит, Лу пытается выяснить общее число жертв, – сказал Тай, вытирая руки салфеткой.

– К нему уже обращались другие женщины из Монтгомерской клиники? – спросила Алиша.

– Пока нет, – ответила я. – Вообще-то я подумала, что нам могут помочь медсестры.

– Помочь? Ты предлагаешь опросить пациенток? Разве это не против правил?

– Эти правила позволили миссис Сигер стерилизовать девочек.

– Ты больше не работаешь в клинике, Сивил. А я не хочу потерять место. Я не могу вернуться домой и жить с мамой.

– Кстати, о работе, давно хочу кое-что у тебя спросить. Откуда миссис Сигер узнала, что я помогла Уильямсам переехать в квартиру и перестала колоть девочкам контрацептивы? Это же ты ей сказала, да?

Алиша молча смотрела на меня.

– Так и знала! – Я швырнула коробку с едой на стол. – Во всем виновата ты!

Она поморщилась. Тай подошел к магнитофону, убавил громкость и, обернувшись к нам, сказал:

– Сивил, ты не права. Никто из нас не виноват.

– Зачем ты ей рассказала, Алиша?

– Миссис Сигер сама спросила, – сдавленным голосом произнесла Алиша, – а я не смогла соврать. Она и без меня знала про переезд в Дикси-корт. Агентство прислало уведомление об изменении адреса. Она завалила меня вопросами, а я не сообразила, как нужно ответить. Клянусь, я понятия не имела, что за этим последует.

– Почему ты меня не предупредила? И ни разу не позвонила с тех пор, как меня уволили?

Я протянула ей носовой платок, сама с трудом сдерживая слезы. Произошедшее больно ударило по всем нам, и я это понимала.

– Прости меня, Сивил. Я должна была рассказать, но не знала как.

Тай сел рядом со мной на диван и приобнял за плечи.

– Что сделано, то сделано. Теперь нужно понять, как быть дальше.

– Миссис Сигер может продолжать делать это и с другими пациентками, – сказала я. – Вероятно, она перестала стерилизовать детей, но что, если калечит девушек слегка за двадцать? Заставляет подписывать непонятные им документы? Я сама слышала, как она давит на женщин, уговаривая перевязать трубы. – Я потянулась за коробками. Есть уже не хотелось.

– Вряд ли она продолжит, – сказала Алиша. – Теперь-то, когда выдвинут иск.

– Алиша, ты же знаешь, кто в тот день помогал миссис Сигер? – спросила я, выбросив мусор. – Вэл. Ты общалась с ней с тех пор, как стало известно об иске? Как ты вообще можешь находиться с ней рядом?

– Говорю тебе, мне нужна эта работа.

– Хватит собачиться, – сказал Тай. – Сколько, кстати, в клинике медсестер?

– Восемь. Точнее, семь, раз больше нет Сивил.

– Сивил права, Алиша, – заметил он. – Вы действительно можете внести вклад.

– Каким образом?

– Сама подумай, – сказала я. – Пациентка, которой перевязали трубы, придет в клинику контроля рождаемости, только если у нее инфекция. Я уверена, что в Алабаме есть и другие женщины, которых стерилизовали, не получив информированного добровольного согласия.

– Кому-то могли не сообщить, что процедура необратима, – прошептала Алиша.

– Не все способны прочесть бланки, многие подписывают не глядя. В этой системе все строится на доверии.

– Как нам найти этих женщин? – спросила Алиша.

– Медсестры могут помочь связаться с людьми в границах штата.

– Это слишком сложно, Сивил. Ничего не получится.

Зазвонил телефон. Часы над консолью с магнитофоном громко тикали в паузах между звонками. Наверное, это папа хочет предупредить, что едет домой.

– Я сейчас, – пробормотала я и сняла трубку в прихожей. – Алло?

– Сивил, это Лу Фельдман.

Он никогда не звонил мне домой. Я решила, что случилась беда, и опустилась на табуретку возле телефона.

– Представь себе, новость о нашем иске дошла до сенатора Теда Кеннеди.

– Сенатора Теда Кеннеди? То есть… брата Джона Кеннеди?

– Именно. Он создал подкомитет по вопросам здравоохранения и планирует расследовать федеральные нарушения в этой сфере. Несколько месяцев назад они общались с выжившим участником эксперимента в Таскиги. Теперь хотят опросить Уильямсов.

– Ты шутишь.

– Нет, не шучу.

– Опросить? То есть взять показания?

– Сенатор хочет, чтобы они рассказали подкомитету свою историю.

– Но как? Они приедут сюда, в Алабаму?

Он хохотнул в своей странной манере и ответил:

– Нет, мы едем в Вашингтон. Это большой прорыв. Теперь журналисты по всей стране будут освещать наше дело.

– Я думала, его и так освещают по всей стране. И потом, это невозможно. Индия уже ходит в новую школу. Я познакомилась с ее учительницей. Представляешь, там в церкви чернокожие сестры.

– Сивил, у нас нет выбора. Нам необходима огласка.

– А о девочках ты подумал?

Я пыталась осмыслить слова Лу. Эрика и Индия только начали возвращаться к нормальной жизни. И последнее, что им нужно, это шумиха в прессе.

– Я надеялся, что ты сможешь их убедить. Мы отправимся все вместе.

– Мы?

– Да. Сивил, без тебя никак.

Девочкам я буду нужна. Если поедут они, то поеду и я.

– Как мы туда доберемся?

– Пешком. Идти всего ничего.

– Не смешно, Лу. Мэйса могут уволить, если он будет просить сразу много отгулов.

– Прости, ты права. Неделикатно с моей стороны. Мы летим на самолете. За счет правительства. Я могу позвонить на фабрику, тогда на несколько дней Мэйса отпустят.

– Ты хочешь посадить Уильямсов на самолет? – Я вспомнила, как мы впервые ехали с Мэйсом в машине и он спросил меня, где я бывала, кроме Монтгомери. – Они уже знают?

– Нет. Ты первая, кому я позвонил.

– Когда рейс?

– В понедельник.

– В этот? – Я провела пальцем по календарю, висевшему над телефоном. Оставалось всего четыре дня. Я промямлила «пока» и повесила трубку.

– Сенатор Кеннеди вызывает вас на встречу? – Тай стоял в дверном проеме. – Вы летите в Вашингтон?

Уильямсы поедут в столицу, а там рафинированные политиканы будут, как в цирке, глазеть на деревенщин из Алабамы. Мама с самого начала была права. Я кивнула, еле справляясь с эмоциями.

* * *

Накануне поездки я отправилась к Уильямсам – отвезти чемодан, который одолжила им мама, и помочь упаковать вещи. В ванной я убрала девочкам волосы в несколько гладких хвостов, закрепив их пластиковыми заколками, и понадеялась, что прически не развалятся. Когда я подстригла сестер, миссис Уильямс отреагировала на удивление спокойно. Сказала, что сделала бы это сама, будь у нее острые ножницы. С тех пор, судя по отросшим волосам, она явно ими занималась.

Закончив с прическами, я раскрыла чемодан – голубой с золотистой застежкой. Сестры поделят его с миссис Уильямс. Пока я складывала их платья, Эрика рассказывала про новых подруг. В классе она оказалась самой высокой, потому что была на два года старше всех, но, несмотря на различия, подружилась с двумя девчонками.

– Что тебе нравится в школе больше всего? – спросила я.

– Молитва по утрам.

– Правда?

– Да. Мисс Сивил, я каждое утро прошу Бога, чтобы он когда-нибудь дал мне ребенка. Он ведь может, мисс Сивил. Он всемогущий.

Я не ответила. Если ее утешает молитва, пусть так и остается. У меня затряслись руки, не получалось застегнуть чемодан.

– Дай помогу. – Миссис Уильямс вошла в комнату и жестом велела мне отодвинуться. Интересно, слышала ли она слова Эрики?

Индия наблюдала за нами с кровати. Она уже неделю ходила в школу. Я заметила, что частенько, слушая меня, она следит за моими губами. В пятницу, когда я забирала ее с уроков, сестра Латарша сказала, что Индия, возможно, понимает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, – ее застенчивость люди ошибочно принимают за нарушения в восприятии речи.

– В этих платьях вы будете просто красавицы, – сказала девочкам бабушка.

– Мисс Сивил, там бывает снег?

– Думаю, да. Но не в это время года.

– А луковые кольца там продают?

– Можем на всякий случай взять с собой пару пачек.

– Я боюсь лететь на самолете. Вдруг он упадет?

– Не упадет.

– Откуда вы знаете?

– Самолеты сделаны, чтобы летать. Они для этого предназначены.

– С неба что угодно может упасть, мисс Сивил.

Миссис Уильямс поставила чемодан у двери.

– Зубные щетки положите утром, – сказала она девочкам. – Во сколько ждать мистера Фельдмана?

– Он говорил, что в районе восьми.

– Значит, успеем хорошенько позавтракать.

– Закроете им волосы, когда они вечером будут мыться?

– Да, чем-нибудь оберну. Не волнуйся. К мистеру Кеннеди мы приедем красивые, это уж точно. Ох, интересно, знал ли он доктора Кинга. Надо будет рассказать, что я тоже как-то раз его видела.

Я подошла к Индии и поцеловала ее в лоб. Кожа была прохладная и сухая. Ветерок колыхал занавеску на открытом окне спальни. Меньше чем через сутки мы вместе сядем в самолет и полетим в Вашингтон. Эрика взглянула на свое отражение в зеркале над комодом. Уильямсы взволнованно ждали путешествия, и я молилась, чтобы оно пошло им на пользу.

30

На встречу с сенатором нас сопровождала помощница; мы с девочками шли впереди, Мэйс с матерью плелись следом. Всю дорогу я волновалась, что мы заявимся мокрыми от пота. Влажность здесь давила сильнее, чем в Алабаме, и кожа под одеждой стремительно становилась липкой. Я никогда не видела города, подобного Вашингтону. Улицы широченные, свежая разметка, машины так и несутся – поразительно, как они не сталкиваются на перекрестках. Мимо спешили мужчины в деловых костюмах. На тротуаре стояла толпа белых детей в школьной форме. Регулировщик засвистел, и машины встали как вкопанные, пропуская группу через дорогу. Женщина пыталась догнать автобус, уже отъехавший от остановки на холме, тот затормозил, дохнув выхлопом, и двери открылись. Когда мы входили в здание Сената, я крепко держала Индию и Эрику за руки.

Помощница говорила не умолкая. Зачитывала нам имена сенаторов на дверях: Говард Бейкер, Барри Голдуотер, Стром Термонд, Эдлай Стивенсон-третий. Когда мы проходили мимо канцелярии Джона Спаркмана, представлявшего Алабаму, помощница спросила, не хотим ли мы сделать снимок. Многие просят сфотографировать их возле таблички с именем сенатора от своего штата, объяснила она. Я удивленно округлила глаза. Неужели она настолько невежественна? Чернокожие в Алабаме давно усвоили, что не стоит особенно уповать на политиков. Спаркман вступил в должность еще до того, как я родилась, и никто из черных алабамцев не удивился, когда в 1964 году он, в числе прочих, пытался препятствовать принятию Закона о гражданских правах. Как бы усердно мы ни боролись за избирательные права у себя в Алабаме, грубая сила политической изоляции никуда не делась. Я решила не спрашивать, где находится канцелярия Ширли Чисхолм, хотя мисс Поуп моя дерзость наверняка бы понравилась.

– Нет, спасибо, – сказала я, стараясь не показаться грубой. Бог с ней.

Каблуки помощницы цокали по плиточному полу широкого коридора. Миссис Уильямс шла за мной, а Мэйс молча тащился в хвосте. Здесь он будто потерял уверенность в себе, сохранив, впрочем, свою мнительность. Меня беспокоило, что люди могут принять его небрежную манеру держаться за враждебность. Все утро я старалась сохранять дистанцию, но мое влечение к нему никуда не делось. Интересно, смотрит ли он на меня…

Лифт остановился на третьем этаже. Канцелярия сенатора состояла из нескольких помещений, которые предваряла приемная с камином и синим диваном. Это была длинная комната с большим квадратным окном, выходящим на улицу. Две открытые двери вели в маленькие кабинеты, а закрытая дверь напротив – в личный кабинет сенатора.

– Мистер Фельдман уже здесь, – сказала секретарша помощнице. – Они с сенатором ожидают вас.

Она коротко постучала, и мы зашли. Сенатор и Лу поднялись. Тед Кеннеди оказался ниже ростом, чем я представляла. У него было широкое лицо и высокий лоб, на который спадала прядь густых волос.

– Сенатор, позвольте вам всех представить. Это Сивил Таунсенд, медсестра девочек. Та храбрая женщина, которая обратилась ко мне за помощью.

Я вспыхнула – не ожидала, что мне припишут какие-то заслуги. Я даже не думала, что меня представят сенатору. Мое дело сопровождать Уильямсов, не более того.

– Это миссис Патриша Уильямс, бабушка Эрики и Индии. Она помогает растить их после смерти матери девочек. А это мистер Мэйс Уильямс, отец.

Сенатор протянул руку и, поскольку Мэйс не сделал шаг вперед, выступил из-за стола.

– Добро пожаловать в Вашингтон, мистер Уильямс. Я очень рад, что вы сумели приехать. Миссис Уильямс, очень приятно.

– А мне-то как приятно, сенатор, – сказала бабушка чуть громче, чем следует. – Не каждый день случается встретить кого-то из Кеннеди.

Сенатор застенчиво улыбнулся, а мы прыснули.

– Мистер Уильямс, для меня очень ценно, что вы проделали такой долгий путь. Я понимаю, как вам и вашим близким сейчас тяжело, и не пригласил бы вас сюда, если бы не считал эту встречу полезной. Сейчас в вашей власти повлиять на будущее страны, и я могу поручиться, что поддержу вас.

– Спасибо, сэр. То есть ваша честь.

Сенатор хохотнул.

– Зовите меня Тед, – зычно сказал он.

– А вот и две чудесные юные леди, сенатор, – продолжал Лу, – Индия и Эрика Уильямс.

– Индия и Эрика, для меня огромная честь с вами познакомиться.

Индия вцепилась в мою блузку, а Эрика вяло протянула сенатору руку. Она стояла так близко, что я чувствовала жар ее тела, вспотевшего во время дороги.

– Садитесь, пожалуйста. Индия, Эрика, идите сюда. – Он предложил девочкам стулья около своего стола.

Некоторое время сенатор негромко беседовал с Эрикой: поинтересовался, как дела в школе, спросил, в каком она классе. Чем дольше он говорил, тем больше Эрика расслаблялась. Индия не выпускала из рук любимую куклу, и я заметила, что сенатор то и дело косится на эту игрушку. Видимо, Лу сказал ему, что Индия немая. Напрямую сенатор к ней не обращался, все вопросы задавал Эрике.

Молодая сотрудница внесла небольшой поднос с изящными стаканами и кувшином холодного чая.

– У нас здесь тоже любят этот напиток.

Любезный жест, но чай, несмотря на плавающие в кувшине кружочки лимона, был без вкуса и запаха. Пока мы из вежливости пили, сенатор объяснял порядок завтрашней процедуры. Мой взгляд задержался на модели изящного парусника, стоявшей на каминной полке. Сзади что-то зашуршало, я оглянулась и увидела, как двое служащих что-то быстро записывают в блокнотах. В кабинете стояла духота – еще бы, столько народу.

– Расскажите мне, мистер Уильямс, – сенатор повернулся к Мэйсу и сплел пальцы в замок, – что сказала женщина из клиники, когда в тот день пришла к вам домой?

– Она сказала, что мы с мамой должны расписаться в каких-то бумагах. Мы спросили, зачем это, а она нам, мол… для правительства.

– Больше ничего?

– Сказала, что заберет девочек в клинику. Я подумал, на укол.

Мне захотелось вмешаться, объяснить сенатору, что Уильямсы старались не задавать лишних вопросов людям из государственных служб. Слишком уж сильно они от нас зависели. Либо делаешь, что тебе велено, либо не получаешь в ближайшем месяце льгот. Они отпустили девочек с миссис Сигер, потому что им так велели. Подписали бумаги, потому что им так велели. Вряд ли сенатор это понимает. Он производит приятное впечатление, но, разумеется, принадлежит к той же системе.

– Что было дальше?

– Я спросил ее, где мисс Сивил.

Я заерзала. Трудно было сидеть и молчать, но я напомнила себе, что сенатор пригласил на встречу не меня.

– Что она ответила?

– Сказала, у мисс Сивил выходной. – Мэйс изобразил миссис Сигер.

Сенатор обратился к девочкам.

– Вы знаете, что с вами случилось? – спросил он, и, прежде чем я успела вставить хоть слово, Эрика ответила:

– Мне сделали операцию. Ужас, как было больно.

– Да, мне говорили, что вы чувствовали себя очень плохо, когда пришла мисс Таунсенд.

Всматриваясь в его умное лицо, я поняла, как могут очаровывать политики, способные выказать сочувствие собеседнику.

– Вам известно, что это за операция?

– Мы с сестрой не сможем родить детей.

– Как вы относитесь к этому?

– Я хочу деток. У моей подруги Динеши есть ребенок. Я тоже о таком мечтаю. Каждый день молюсь, чтобы Господь вернул все, как было.

Она рассказывала мне о новой подруге, но не упоминала, что Динеша уже успела стать матерью. Я поставила стакан. Картонной подставки не было – лишь бы на столе сенатора не остался след. Я распрямила ноги, затем снова скрестила. Увидела на колготках наметившуюся стрелку.

– Мистер сенатор, – заговорил Мэйс, – с того дня, как моя жена умерла, я изо всех сил стараюсь дать девочкам хорошую жизнь. Делаю все, что могу.

По лицу Мэйса я понимала, что от слов Эрики он ощутил укол вины. Он согласился подписать документы и, должно быть, никогда себе этого не простит.

Индия вдруг встала, подошла к камину и взяла в руки модель парусника.

– Индия, – шепотом одернула я.

– Ничего страшного, – сказал сенатор, – пусть берет. Если нравится, можешь оставить себе.

Индия замычала и зажала кораблик в кулаке.

– Мистер Уильямс, вы готовы завтра дать показания под присягой?

– Под чем?

– Положив руку на Библию.

– Да, сэр.

– А вы, миссис Уильямс?

– Разве я не для этого прилетела сюда на железной птице?

Сенатор объяснил, как будет проходить заседание и сколько людей будет в зале.

– Сестра Таунсенд, вы сделали для девочек очень много, – громко добавил он. – Завтра я постараюсь добиться для них справедливости.

– Спасибо, сенатор. Я в это верю, – ответила я, не покривив душой. Чувствовалось, что сенатор говорит искренне.

Выходя из кабинета, я взглянула на фотографии на стене, рассчитывая увидеть снимок президента Кеннеди, и на пару мгновений задержалась у рамки с письмом. Прочесть рукописный текст я не успела, но различила внизу витиеватый росчерк «Джек»[29].

– Его брат был президентом, – объяснила я девочкам, пока мы шли по коридору.

– А теперь нет?

– Нет, его убили.

– Кто? – прошептала Эрика.

– Один сумасшедший.

Эрику, похоже, это поразило, и я тут же пожалела, что рассказала ей.

Когда мы вернулись в гостиницу, девочки забрались на кровать в моем номере и уставились в телевизор. Я устроилась рядом – решила, что дам им поваляться до ужина. Мне хотелось, чтобы миссис Уильямс смогла немного побыть одна, насладиться поездкой.

Индия ткнула пальцем в экран и рассмеялась. Девочки сидели вплотную друг к дружке, касаясь плечами. По крайней мере, они всегда будут друг у друга, подумала я. Слава богу.

31

Сенатор предупредил нас, что соберется много журналистов, и оказался прав: у Капитолия фотографы практически сшибали нас с ног. Лу старался их сдерживать, но удавалось с трудом. Хотя сенатор прислал нам двух своих помощников, эти парни, судя по их внешности, не защитили бы и настольную лампу. Мэйс справлялся лучше: раскинув руки, он создал пространство перед девочками, и мы смогли пробраться через толпу. Я обнимала Индию, заслоняя ее собой. Эрика сохраняла непроницаемое выражение лица, даже когда ее ослепляли вспышки, но когда мы наконец вошли в здание, расплакалась. Миссис Уильямс подозвала ее:

– Иди сюда, солнышко.

Помощники провели нас через ротонду с головокружительно высокими потолками. Мы толком не видели, куда идем, до того внимательно смотрели вверх. Вскоре мы попали в зал, похожий на амфитеатр. Стены там были обшиты панелями, а потолок украшала лепнина под старину. Зал был битком – сплошь белые. Странно было ощущать себя единственными цветными. Мэйса и миссис Уильямс усадили за длинный стол рядом с Лу. Мы с девочками устроились на шесть рядов позади. В конце зала светили яркие лампы на треногах. Все говорили одновременно; мужчины в костюмах то выходили из зала, то входили. Я не понимала, кто из них сенатор, а кто нет. Наконец нас заметил Тед Кеннеди. Он кивнул девочкам и призвал собравшихся к тишине.

– Сегодняшнее заседание посвящено проблеме стерилизаций, которые проводятся в федеральных клиниках по всей стране. Эта проблема крайне серьезна, поскольку часть стерилизованных пациенток – несовершеннолетние, и наш подкомитет надеется разобраться, на каком основании назначаются такие операции.

Сперва он дал слово служащим из Министерства здравоохранения, образования и благосостояния, которые сидели за другим длинным столом. Министр. Заместитель министра. Еще несколько чиновников. Наконец, подошла очередь Лу.

– Сейчас мы дадим слово мистеру Луису Фельдману, адвокату, представляющему интересы семьи Индии и Эрики Уильямс в Монтгомери, штат Алабама. Из показаний, которые адвокат даст подкомитету, мы узнаем о происходящем на местном уровне при участии федеральных клиник. Мистер Фельдман?

Лу наклонился к микрофону, послышался треск.

– Меня зовут…

Он выглядел испуганным. Я надеялась, что Уильямсы этого не заметили.

– Меня зовут Луис Фельдман. Я веду юридическую практику в Монтгомери, штат Алабама. Сегодня здесь со мной мистер Мэйс Уильямс и миссис Патриша Уильямс. Я представляю интересы Индии и Эрики Уильямс. Шестнадцатого июня…

– Простите, я вас перебью, – сказал сенатор. – Не могли бы вы назвать возраст детей?

– Девочкам одиннадцать и тринадцать лет, сенатор.

– Благодарю. Продолжайте.

– Шестнадцатого июня 1973 года две сотрудницы Монтгомерской клиники контроля рождаемости пришли домой к Индии и Эрике Уильямс и сообщили миссис Патрише Уильямс, их бабушке и законному представителю, а также мистеру Мэйсу Уильямсу, их отцу, что забирают девочек на укол. Уильямсы решили, что речь идет об инъекциях «Депо-Провера», которые девочкам делали уже несколько месяцев. Миссис Уильямс и ее сын мистер Уильямс не умеют ни читать, ни писать. Оба поставили крестики на документе, который, как выяснилось впоследствии, удостоверял их согласие на трубную стерилизацию девочек. Медсестры отвезли сестер Уильямс в больницу. Там Эрика и Индия были хирургически стерилизованы. Два дня спустя их выписали и отпустили домой.

– Когда родные поняли, что девочек стерилизовали? – спросил сенатор.

– В тот же вечер другая медсестра из клиники, Сивил Таунсенд, приехала к девочкам домой и узнала, что их увезли в больницу. Когда она прибыла туда, ей сообщили, что утром Эрику и Индию прооперировали.

Воцарилась тишина, и сенатор с коллегами черкнули в блокнотах. Я вглядывалась в профиль Лу – все, что могла разглядеть со своего места.

– Мистер Фельдман, объяснили ли работники клиники, почему назначили девочкам операцию?

– Руководительница заявила, что девочки могли быть сексуально активны и цель операции заключалась в предотвращении нежелательной беременности. Ранее им перестали делать инъекции «Депо-Провера» из-за сомнений в безопасности препарата, и, по ее мнению, единственным способом избежать беременности стала стерилизация.

Лу оправдывал мои действия, вот только забыл упомянуть, что препарат я отменила без согласия начальства. Но миссис Сигер, видимо, знала причину моего решения и, несмотря на это, настояла на операции.

– Мистер Фельдман, почему вы считаете, что эти девочки стали жертвами государственной машины?

– Позвольте описать вам, сенатор, до какой степени подчинена государству жизнь этой семьи. Уильямсы получают от Департамента пенсионного и социального обеспечения Алабамы сто сорок семь долларов в месяц и талоны на продовольствие. Для подтверждения права на это пособие необходимы еженедельные визиты представителя правительства. Они живут в тесных рамках государственной социальной системы, от которой зависит все их существование. Очевидно, что социальным службам легко на них надавить. Это весьма изощренная форма давления, которое, даже будучи в ряде случаев непреднамеренным, остается давлением.

Его голос набирал силу. Лу раскачивался взад и вперед и внезапно перестал казаться таким уж юным.

– Если бы речь шла о состоятельных людях, будь то белые или чернокожие, разве клиника позволила бы себе так легко перечеркнуть репродуктивное будущее их ребенка? Разве состоятельные люди, не зависящие от государства в такой степени, в какой зависят те, кто получает пособие, стали бы вообще обдумывать стерилизацию своих детей? Я полагаю, комитет согласится, что девочек из благополучных семей стерилизовать бы не стали. Мишенью для этого радикального подхода становятся лишь пациентки бесплатных клиник.

Я не смела пошевелиться. Даже сенатор Кеннеди, казалось, затаил дыхание. В полной тишине Лу продолжал:

– Стерилизацию нельзя считать методом контрацепции, особенно применительно к несовершеннолетним. Это не то же самое, что противозачаточные таблетки. Это операция, которая полностью и навсегда лишает женщин возможности зачать. Скажем прямо, их просто калечат. И меня, сенатор, приводит в ужас такое положение дел.

Сенатор Кеннеди шумно выдохнул, звук отозвался в микрофоне. Волосы у Лу возле воротника были мокрыми от пота. Кто-то кашлянул, по залу пронеслось эхо.

– Что вы предлагаете, мистер Фельдман?

– Я предлагаю разработать строгое руководство по процедуре стерилизации и передать его всем агентствам, больницам и частным лицам, так или иначе принимающим участие в программах, финансируемых федеральным правительством или правительством штата. Есть все основания полагать, что случай сестер Уильямс не исключителен и в рамках программ контроля рождаемости, финансируемых Управлением экономического развития и Министерством здравоохранения, уже некоторое время назначают стерилизации несовершеннолетним из бедных семей, прежде всего чернокожим.

По залу побежал ропот. Сенатор Кеннеди постучал молотком.

– Мистер Фельдман, – произнес он, – это очень серьезное обвинение. Не могли бы вы пояснить, на чем основаны ваши выводы?

Как жаль, что мы не успели разыскать перед заседанием других пострадавших. Я сомневалась, что Лу собрал достаточно показаний, чтобы ответить на этот вопрос. Но он тут же привел цифры.

– В 1971 году, всего два года назад, в этой программе приняли участие пятьсот учреждений, занимающихся контролем рождаемости. Судя по служебным запискам, около восьмидесяти процентов таких учреждений выразили желание проводить стерилизации. Это значительное число, сенатор. Кроме того, у меня есть свидетельство сотрудника, отвечающего в Управлении экономического развития за операционную деятельность. По его подсчетам, стерилизации проводят от сорока до шестидесяти учреждений в стране. Я полагаю, что на деле их куда больше.

– И вы утверждаете, что не существует единой инструкции, регулирующей процедуру стерилизаций?

– В Управлении экономических возможностей такая инструкция не утверждена, и, судя по всему, в Министерстве здравоохранения тоже. Правительство ежегодно выделяет Монтгомерской клинике контроля рождаемости определенный бюджет на стерилизации, но, насколько мне известно, нет регламента, которому врачи и другие сотрудники учреждений должны следовать при назначении и проведении процедуры. Сенатор, я прошу вас и членов вашего комитета уделить пристальное внимание этой проблеме.

– Благодарю, мистер Фельдман.

Лу явно сразил всех. Я смотрела на его профиль, но выражения лица разглядеть не могла.

– Мистер Уильямс, приветствуем вас в комитете. Вчера мы побеседовали с вашей матерью и дочерями у меня в кабинете.

– Да, сэр, – сказал Мэйс, теребя воротник рубашки.

– Хотим подчеркнуть, как для нас важно, что вы сегодня находитесь в этом зале. – Сенатор снова пустил в ход обаяние, и Мэйс, похоже, немного расслабился.

– Для меня тоже, сэр.

– Как вы знаете, мистер Уильямс, мы хотим разработать законодательство, которое поможет другим детям избежать того, что случилось с вашими дочерями. Именно поэтому мы попросили вас о помощи. Примите нашу благодарность за то, что вы согласились приехать. Мы понимаем, как вам трудно, особенно на публике, делиться переживаниями, но я все же попрошу вас рассказать, что произошло с Индией и Эрикой.

Мэйс уставился на микрофон.

– Мы не торопим вас, мистер Уильямс.

– Ну, в общем, – начал Мэйс, – в то утро я собирался на работу, на фабрику «Уитфилд». – Он прокашлялся. – И тут появляются две женщины из клиники. Говорят, им нужно забрать девочек. Они пришли без мисс Сивил. Сивил Таунсенд – наша медсестра. Я спрашиваю, почему ее нет, а они говорят, что у нее выходной. Ну, я отвечаю, мол, ладно. А они мне: подпишите бумаги, и мы поедем.

– Куда, как вы полагали, они собирались увезти ваших дочек?

– В клинику на укол, сэр. Так они сказали, и я поверил.

– На инъекцию противозачаточного препарата?

– Да, сэр.

– И вы подписали бумаги?

– Да, сэр, я поставил там крестик.

– Что случилось потом?

Мэйс поерзал на стуле и нервно провел рукой по макушке.

– Вечером мне позвонили на работу и сказали, что девочкам сделали операцию. Звонила мисс Сивил, их медсестра. Меня тогда расплющило, Богом клянусь.

– Простите, мистер Уильямс, вы не могли бы говорить в микрофон?

– Говорю, расплющило меня, сэр. Как гной по телу пошел.

– Вы хотите сказать, что были огорчены?

– После операции они меня спрашивают… папочка, у нас теперь детей не будет? Сердце разрывалось, как им ответить? Они сами еще дети. У них даже знакомых мальчиков нет. Нельзя с ними так.

Щелкнула вспышка. Эрика внимательно наблюдала за отцом. Индия вертела в руках модель парусника, изучая ее с разных сторон. Не стоило им все это слушать. Лучше бы я оставила их в гостинице смотреть телевизор. Но, возможно, воспоминание о заседании сможет утешить их в будущем: есть люди, которых волнует судьба двух черных девочек из Алабамы. И не последние люди в стране.

Мэйс скользил взглядом по залу. Я вскинула руку, но он меня не увидел. Слишком много было людей в зале.

– Итак, вы были огорчены?

– Да, сэр, – сказал Мэйс, опустив подбородок, и посмотрел на сенаторов. – А вы бы не огорчились?

Тед Кеннеди мудро решил, что пора переходить к разговору с матерью Мэйса.

– Миссис Уильямс, не могли бы вы рассказать нам о произошедшем? Говорите прямо в микрофон, чтобы всем было слышно.

Миссис Уильямс изложила примерно ту же историю: тем утром сотрудницы клиники пришли к ним в квартиру и заявили о необходимости срочно увезти девочек.

– Они сказали, что сделают им укол?

– Да, сэр, по-моему, так.

– Когда вы впервые увиделись с внучками после операции, что они вам сказали?

– Нам сделали операцию, ба. Говорят, у нас теперь деток не будет. Мистер сенатор, ко мне столько людей приходит. Правительство то, правительство се. Я уже их не различаю. Но еще никогда не бывало, чтобы меня так одурачили.

– Вы бы дали согласие, если бы знали об операции?

– Бог свидетель, я бы не позволила. Моим внучкам – нет. Они и сами-то еще дети.

– Миссис Уильямс, прошу прощения, если мои вопросы кажутся назойливыми. Я хочу зафиксировать ответы в протоколе. Вы бы обратились в эту клинику снова?

Миссис Уильямс приблизила губы к микрофону.

– Сэр, я бы и таракану туда не разрешила обратиться.

Кто-то в зале рассмеялся, но тут же снова воцарилась тишина: все осознавали серьезность происходящего.

– Спасибо, миссис Уильямс. И вам, мистер Уильямс. Как я уже сказал, наш комитет хочет добиться, чтобы такое больше ни с кем не случилось. У вас две прекрасные дочери. Вы замечательная семья. Мы глубоко обязаны вам за то, что вы приехали из Алабамы и поделились личной историей. Хотите добавить что-то еще? Миссис Уильямс? Мистер Уильямс?

Мэйс покачал головой:

– Нет, сэр.

– Спасибо. Еще раз спасибо, – сказал сенатор и что-то зашептал соседу на ухо.

32

В Монтгомери мы вернулись воодушевленные, но через пару дней в вечерних новостях объявили, что Лу Фельдман отозвал исковое заявление к Монтгомерской клинике.

– Что за дела? – Мама вошла ко мне в комнату, вытирая руки полотенцем.

– Не знаю.

Я позвонила из прихожей в контору Лу. Одни гудки.

– Скоро вернусь! – крикнула я и выбежала из дома.

Добравшись до конторы Лу, я поняла, что он там: в окне горел свет. Возле здания курил повар из кафе.

Лу открыл дверь. Было видно, что он здесь вторые сутки – одежда мятая, щеки небритые.

– Ты не берешь трубку, – сказала я, проходя за ним в кабинет.

Лу сел и запустил пятерню в волосы.

– Много работы.

– Какой? В новостях сказали, что ты отказался от иска. – Я была слишком взвинчена, поэтому продолжала стоять, вцепившись в спинку стула.

– Отказался – не совсем точно.

– В смысле – не совсем точно?

– Сивил, проблема куда масштабнее Монтгомерской клиники.

– Ну еще бы, раз всю эту деятельность финансирует государство.

Лу выпрямился в своем кресле. Мы впервые встретились с тех пор, как вернулись из Вашингтона. Я боялась того, что он скажет. Может, не стоило нам туда ездить.

– Со мной связался доктор из Калифорнии, он говорит, что тысячам латиноамериканок перевязывают трубы без их ведома. В Северной Каролине известны случаи, когда женщинам удаляли матку во время кесарева сечения. Некоторые доктора угрожают, что если роженица откажется от операции, то они не подпишут документы, позволяющие получить финансовую помощь по программе «Медикейд»[30]. Один врач, вообще не заботясь о получении согласия, стерилизует женщин, родивших третьего ребенка.

– Значит, это происходит по всей стране?

– С малоимущими мексиканками. И чернокожими. В Джорджии доктор сказал пациентке прямо во время схваток, что не примет роды, если она не подпишет согласие на стерилизацию!

Непостижимо. Еще узнав об эксперименте в Таскиги, я поняла: люди способны на любую жестокость. Теперь мне уже казалось, что зло таится за каждым углом. Я приложила руку к груди.

– Сядь, пожалуйста, – сказал он, и я послушалась.

– Лу, они хотят нас истребить?

– Ну, не совсем.

– Это же как Холокост, как то, что делали с твоим народом в Европе, так? Когда бежали твои родители…

– Не совсем, – повторил он. – Но все очень серьезно.

Мы замолчали. О Холокосте я впервые услышала в Таскиги и помню, как поразилась, что нам не рассказывали ничего в школе. Как можно о таком умалчивать? Когда мы дошли до этой темы на курсе всемирной истории, я долго сидела в библиотеке, глядя в пустоту. Меня переполнял ужас. Прежде мне и в голову не приходило, что белые могли столкнуться с чем-то настолько страшным. В следующие выходные я всматривалась в прохожих и гадала, есть ли среди них евреи, пережившие Холокост, или их потомки.

– Слушай, мы все равно укажем в иске имена Индии и Эрики. Но сейчас мы целимся в высшую лигу – в правительство США. В министра здравоохранения. В Управление экономических возможностей. Мы доберемся до самой верхушки. Позже девочки смогут отсудить компенсацию, но сперва нужно остановить то, что происходит на федеральном уровне.

– Ты правда намерен судиться с правительством США? Лу, тебе двадцать восемь. А если вдруг выяснится, что здесь замешан кто-то из кабинета президента?

– Есть только один способ прекратить это, Сивил. Пойти против агентства, курирующего клиники.

Когда я входила в контору, возле здания стояла машина, в которой сидели двое мужчин. Шел десятый час вечера. Эту машину я уже видела – эти же мужчины подходили с расспросами чуть ли не к каждому жителю Дикси-корта. Теперь у меня появились подозрения, что они не журналисты. Что, если эти двое работают на правительство? Что, если агентство найдет какой-нибудь повод и выселит Уильямсов?

– А как же миссис Сигер? И что будет с девочками?

Уже были случаи, когда убивали молодых. Четыре девочки в церкви. Студенты, регистрировавшие избирателей[31]. Этот иск вполне может привести к чему-нибудь ужасному.

– Если мне удастся получить судебный запрет, он убережет девочек и женщин по всей стране. Таких, как Индия с Эрикой. Бедных. Невинных. Притесняемых. Мы защитим их. Ситуация куда серьезнее, чем мы считали.

Выходит, мне нужно поговорить с Уильямсами, объяснить им, о чем просит Лу. Он прав: ситуация и правда серьезная. Но разбираться с ней будут за счет Эрики и Индии. За счет Мэйса и его матери. Я не знала, чем еще Уильямсы готовы пожертвовать ради общего блага. Мэйсу не было никакого дела до женщин из Северной Каролины и Калифорнии. Все, что для него важно, – это удержаться на фабрике, иметь возможность кормить семью и не зависеть от государства. Он даже ни разу не голосовал.

Лу взял карандаш. Я поняла намек, но уйти еще не была готова.

– Как я могу помочь?

– Пока что главное – оградить девочек от журналистов.

Он говорил раздраженно, и это, в свою очередь, вызвало раздражение у меня. Я направилась к двери. Лу принял решение, не посоветовавшись со мной, и меня охватило чувство бессилия. Впрочем, кто я вообще такая? Всего-навсего безработная медсестра.

– Кстати, я слышал, что миссис Сигер уволилась. Или ее уволили. Точно не знаю.

– Ты шутишь, – потрясенно сказала я.

– Многим в городе нужны услуги, которые предоставляет клиника. Этим людям пригодился бы твой запал. А тебе явно нужна работа. Возвращайся туда, Сивил.

– Я никогда не вернусь в клинику. Меня от нее тошнит.

Миссис Сигер одурачила не только Мэйса. Сама я тоже поверила и в нее, и в высокую миссию клиники. Услышав, как миссис Сигер уговаривает женщину перевязать трубы, я не вмешалась, считая, что для нее так будет правильно. Дети, рожденные в бедности, мало на что могут рассчитывать в жизни, другое дело – дети из благополучных семей. Так мне казалось. Какое же лицемерие! Я не испытывала финансовых трудностей и все равно прервала беременность, но возомнила при этом, что знаю, как лучше поступать другим женщинам.

Лу уже торопливо писал, словно боялся потерять мысль. Выходя из кабинета, я не попрощалась. Он тоже промолчал.

Стояла ясная, теплая ночь. В седане через дорогу по-прежнему сидели двое. Я не хотела ехать домой. И в Дикси-корт не хотела. Подумала, что можно зайти в кафе, сесть за стойку и заказать чего-нибудь жареного. На другой стороне улицы, в окне какой-то конторы, моргнула и погасла лампочка. Город ложился спать, и мне, как бы я ни противилась, пора было сделать так же.

* * *

На следующей неделе Тай предложил встретиться в закусочной. Я пришла раньше него и была рада, что работала моя подруга Айрин, – говорить с незнакомыми людьми не хотелось. Она посадила меня за любимый столик в дальнем конце зала и принесла кока-колу. Звякнул дверной колокольчик. Тай, с сумкой через плечо, направился ко мне.

– Привет. Как Вашингтон?

– Фантастика. Уильямсы там были как звезды. Не думала, что про них знает столько людей. А Лу блистал, все его слушали, не решаясь вдохнуть. Он собирается судиться с правительством США.

– Значит, клиника выйдет сухой из воды?

Я пожала плечами:

– Ответчиком будет не клиника, а важные шишки вроде министра здравоохранения, директора Управления экономических возможностей и так далее. Лу говорит, что женщин стерилизуют по всей стране.

Тай открыл сумку и достал кипу газет.

– Мисс Поуп позвонила в алабамскую библиотеку и попросила отложить для нас вчерашние номера. Я обещал их вернуть, когда ты посмотришь.

Он разложил газеты на столе, и я быстро прочитала заголовки.

– «Нью-Йорк таймс». «Чикаго трибьюн». «Вашингтон пост». «Чикаго дефендер». Даже в журнале «Тайм» есть статья. Все пишут о сестрах Уильямс.

Заметки сопровождались фотографиями: девочки, входящие в Капитолий; Дикси-корт; клиника на шоссе Джефферсона Дэвиса. Был даже снимок, на котором мы втроем с Индией и Эрикой стоим возле гостиницы в Вашингтоне. Я не в фокусе, зато девочек видно четко.

– Значит, теперь они лицо национального скандала?

– Угу. За делом следит вся страна. – Помолчав, Тай добавил: – Я слышал, миссис Сигер уволилась.

– Да, Лу мне сказал. А ты откуда знаешь?

– От Алиши.

– Ну разумеется. Ей бы только языком почесать.

– Она пытается поступать правильно, Сивил, – так же, как ты. Слушай, нам с тобой все еще надо кое-что обсудить. Мне это необходимо, а ты вечно уходишь от разговора о ребенке.

– О ребенке?

– Да, о ребенке, Сивил. О нашем ребенке.

– Не произноси это слово. – Я понизила голос. – Беременной я была недолго.

– Но была.

– О чем тут разговаривать, Тай? Мы совершили ошибку. И избежали катастрофы. Конец.

– По-твоему, наш ребенок – это катастрофа?

– Да, моя беременность стала бы катастрофой.

Он схватил меня за руку:

– А мы с тобой? Отношения тоже были бы катастрофой?

– Не говори глупостей.

Я попыталась вырвать руку, но он крепко держал ее. Мне было искренне жаль Тая, но разговаривать об аборте я не хотела. Слишком глубоко увязла в своей боли и не могла объяснить, что чувствую, даже самой себе. А уж ему и подавно.

33

В городе, поделенном между двумя расами, чета Сингхов выбрала для жизни черный район. Их единственная дочь вышла замуж за чернокожего офицера. Я училась в старшей школе, когда Сингхи выкупили кафе «Риджент», которое затем стало одним из первых десегрегированных заведений в Монтгомери, местом, где черные могли спокойно обедать напротив белых. Впрочем, мы приходили в «Риджент» еще и из-за еды, практически неотличимой от домашней. Мистер Сингх знал толк в южной кухне. Он работал здесь поваром еще при предыдущих владельцах и вскоре превзошел их в мастерстве. Сингхи поддерживали борьбу за равноправие так, как умели, – вкусно кормили всех, кто переступал их порог.

Глава семейства обычно был на кухне. Миссис Сингх, хоть и часто сновала между кухней и залом, предпочитала сидеть в служебном помещении с документами. Залом заведовала женщина, которая в прошлом работала учительницей и – вероятно, поэтому – называла всех посетителей золотко. Бывало, незадолго до закрытия миссис Сингх выходила в зал – в сари, длинные волосы заплетены в простую косу, – подливала припозднившимся посетителям кофе, справлялась об их родителях или работе. Ее дочь жила вместе с мужем на военной базе и не спешила радовать мать появлением на свет внуков. Миссис Сингх частенько ворчала, что скоро одряхлеет и не успеет с ними понянчиться.

Пару дней назад Тай зашел на кухню переговорить с мистером Сингхом, и его жена, услышав, что с ними хочет пообщаться сын Джима Ралси, тоже вышла из своей подсобки. Сингхи были знакомы с семьей Тая много лет. Именно Ралси помогли им застраховать кафе. После беседы с миссис Сингх Тай сообщил мне, что она разрешила нам собраться в кафе после закрытия. Единственное условие – необходимо занавесить все окна.

В среду вечером в «Риджент» стянулись все медсестры из клиники – Алиша, уж не знаю как, сумела уговорить их прийти. Я не стала гадать, что ею руководило – чувство вины или преданность нашей дружбе, – но была очень благодарна за помощь. Мы сдвинули столы и расставили вокруг стулья. В знак примирения я попросила Вэл, которую все еще считала предательницей, сесть рядом со мной во главе стола. Я по-прежнему злилась, но понимала, что без нее мы не справимся.

– Спасибо, что пришли. Знаю, вам всем и ужин надо готовить, и детей укладывать.

Распахнулись створки, из кухни вышел мистер Сингх. На мгновение он застыл на месте, будто не сразу сообразил, кто мы такие и что делаем в его заведении. На лбу пролегли три морщины. Наконец он сказал:

– Я сделал чай. Тайрелл, поможешь мне вынести?

– Да, сэр.

Когда Тай ушел, я собралась с мыслями и снова обратилась к медсестрам:

– Как вы наверняка слышали, в Федеральном суде Алабамы готовится процесс против правительства США. Адвокат по делу, Лу Фельдман, предъявил групповой иск от лица женщин, которых принудили к стерилизации в федеральных клиниках.

Я замолчала и оглядела собравшихся. Фиона, Лори, Маргарет. Вчерашние студентки, прямо как я, на лицах смесь тревоги и страха. Фиона то и дело косилась на опущенные жалюзи. Лори не умела водить, так что на дом к пациенткам ей ездить не приходилось. Весь день она проводила в клинике и чаще остальных принимала женщин, приходивших без записи. У нее был второй подбородок, и она имела привычку часто-часто моргать. Маргарет вечно жевала резинку, что терпеть не могла миссис Сигер и дважды делала ей выговор. Даже сейчас Маргарет не переставая двигала челюстями.

Еще две медсестры – Лиз и Джина. Обе моложе Вэл, но старше остальных. Работают в клинике дольше всех. Хотя в тот день, когда стерилизовали сестер, с миссис Сигер была именно Вэл, я почти не сомневалась, что Лиз и Джина прекрасно обо всем знали. Не могли же они ни разу не участвовать в подобном – за столько-то лет работы под началом миссис Сигер.

Тай вернулся из кухни и поставил на стол поднос с пирамидой чашек. Из фарфорового чайника поднимался пар, запахло корицей. Алиша раздала всем чашки. Мы напряженно ждали, пока Тай разольет чай.

После паузы я спросила:

– Насколько я понимаю, миссис Сигер больше не работает в клинике. Кого-то уже взяли на ее место?

– Какое отношение это имеет к нам? – возмутилась Джина. – Тебя-то уже уволили. Я пришла только потому, что Алиша меня попросила.

– Да, уже взяли, – подала голос Лиз. – Она черная. Вышла на этой неделе.

– Как ее зовут?

Никто не ответил. Они мне не доверяли. Для них предательницей была я.

– Миссис Парр, – наконец сказала Лиз. – А зачем тебе это знать? Мы же не будем ее впутывать? Она тут вообще ни при чем.

Я покачала головой:

– Обещаю, я не буду просить вас рисковать работой.

– Рисковать работой?! – перебила меня Вэл. – Я думала, мы пришли обсудить, что можно сделать для девочек, как загладить вину.

– Так и есть, – подтвердила я. – Если мы поможем Лу с делом, то поможем и им.

– С делом? Мы медсестры, а не юристы.

– Я думала, ты попросишь собрать им одежду или что-то вроде этого…

– Зачем ты нас позвала?

– Вот в чем твоя беда. Вечно лезешь куда не просят.

– Говорила же, зря мы пришли.

– Тише, тише, – я подняла руку, – дайте мне договорить.

Вэл отставила чашку.

– Слушай, Сивил. То, что сделали с этими сестрами, ужасно. Если бы я могла повернуть время вспять, то послала бы миссис Сигер куда подальше. Они еще дети. Я это понимаю и поэтому согласилась на встречу. Ни дня не проходит, чтобы я не молила Бога меня простить. Уж и не знаю, что в тот день на меня нашло.

Она расплакалась. Меня это удивило – Вэл не из тех, кто часто льет слезы.

Алиша придвинулась к Вэл и обняла ее за плечи. Кто-то из медсестер тоже всхлипнул. Это бремя лежало на нас всех. Каждая попала под влияние руководства клиники. Каждая выполняла приказы.

– Я тоже как-то с ней ездила, – сказала Лиз. – К шестнадцатилетней девочке, матери четырех детей. Думала, для нее так будет лучше.

– А я ее сопровождала к пяти таким пациенткам, – сказала Джина.

К пяти? Нужно прервать поток признаний, иначе мы сойдем с ума. Иначе я сойду с ума.

– Лу хочет доказать, что на малоимущих женщин давили, что они не могут принимать осознанные решения, когда за их жизнью постоянно следит государство. На нас с вами тоже оказывали давление. Вышестоящий человек, за чьей спиной – правительство США. Так что давайте перестанем себя казнить и займемся чем-то полезным.

– С тобой другая история, Сивил, – возразила Маргарет, которая одновременно щелкала жвачкой и пила чай. – Ты пыталась помочь этой семье. Даже нашла им квартиру.

– Нет, Маргарет. Проблема и во мне тоже. Это я вторглась в жизнь Уильямсов и вмешивалась в их дела, не имея на это права. Да, я хотела как лучше, но ведь и миссис Сигер тоже. И все мы. – Эту часть я не успела обдумать как следует. Слова сами слетали с языка.

– Миссис Сигер – сущее чудовище, – сказала Джина.

– Не то слово, – поддакнула Маргарет.

– Эй. – Я ненароком задела стол, чашки задребезжали. Все уставились на меня. – Хотите что-то сделать для девочек? Тогда давайте вместе поможем Лу.

Вэл на мгновение напряглась, но быстро взяла себя в руки.

– Чем? – спросила она.

– Нужно собрать доказательства, что в Алабаме стерилизуют несовершеннолетних. В штате, помимо нашей, есть еще несколько клиник, финансируемых правительством.

– В штате? – нахмурилась Лори. – И как нам узнать, что происходит в других городах?

– У меня трое детей и муж, который пашет на двух работах, – сказала Лиз. – Сегодня, пока я здесь, с детьми сидит моя мама.

– А я даже не вожу машину, – напомнила Лори.

– Нас восемь, – прервала я поток возражений. – У всех есть телефоны, все мы умеем писать. У многих родня в других городах штата, от Хантсвилла до Мобила. Звоните кузенам, дядям и тетям. Ищите белых, которые, как вам кажется, будут слушать. Задавайте вопросы знакомым. Можно попробовать привлечь церковь. Историю обсуждают по всей стране, и нет смысла скрывать, что вы работаете в той самой клинике.

– Почему это не может сделать твой белый юрист? – спросила Джина. – Почему должны мы?

– Он тоже над этим работает. Мы, конечно, можем остаться в стороне, но неужели вам не хочется успокоить душу? Помочь восстановить справедливость?

Я замолчала, надеясь, что они не спросят, как относится к этому плану Лу, потому что тот ничего о нем не знал. Медсестры принялись за уже остывший чай. Подняв чашку, я поняла, что у меня дрожат руки. Тай за все время не проронил ни слова – мы заранее договорились, что разговор я возьму на себя.

– Как будем действовать, Сивил? С чего начнем? – Алиша обращалась ко мне, но пристально смотрела на Вэл.

Тай протянул мне картонную папку. Я передала по кругу ксерокопии.

– Я подготовила список всех учреждений в штате, которые получают финансирование от правительства США и имеют право стерилизовать пациенток. Еще здесь перечислены все больницы, где могли проходить операции, – телефоны, адреса, даже имена главврачей.

– Где ты все это достала? – спросила Вэл, скользя пальцем по списку.

– В телефонной книге. В библиотеке.

– Когда мы будем звонить, что говорить?

Вэл произнесла это. Громко и ясно. Когда.

– Говорите правду: кто вы, как вас зовут, как вы связаны с клиникой. Скажите, что собираете информацию, не вдавайтесь в детали. Важно найти сторонников – медиков, которые слышали об этом деле и готовы помочь.

Лиз попросила ручку, и Тай катнул по столу пару синих «биков». Взяв одну из ручек, Лиз сказала:

– Мой бывший парень работает в регистратуре Регионального медцентра в Аннистоне. Он изменил мне, так что за ним должок. Эту строчку можно вычеркивать, я все выясню.

– Мой прошлый босс – врач в главной больнице Бирмингема. Руководит отделением. Он поможет.

– А мой кузен – уборщик в больнице Провидения в Мобиле. Тот еще болтун, знает всех и вся. Этот пункт беру на себя.

Медсестры вспоминали больше и больше знакомых.

– Учтите, не нужно делать ничего незаконного, – сказала я. – Мы медсестры, а не мошенницы. Зло не искупить дурными поступками. Можем обойтись без имен, достаточно выяснить количество подтвержденных случаев.

Я вспомнила, как папа рассказывал мне о тяготах работы семейным врачом: тайны, которые он хранил, диагнозы, которые скрывал от семей пациентов по их просьбам, – рак, диабет, гипертония. В общинах вроде нашей семейный врач мог знать очень многое.

– Сивил, – подала голос Вэл.

– М-м?

– Если ты не против, я хочу прочитать молитву.

– Хорошо.

Когда мы только начали этот путь, я прониклась искренним уважением к Вэл. Потом мое отношение изменилось, но сейчас, стоило нам всем взяться за руки и закрыть глаза, меня поразила та сила, та твердость веры, которая ощущалась в ее молитве. Если бы в тот вечер кто-нибудь смог разглядеть нас сквозь жалюзи, он увидел бы восемь мрачных медсестер, готовых вместе бороться за то, что считают справедливым.

34

Суд еще не начался, но уже толпами прибывали журналисты. Папа заметил, что город не видел такого скопления репортеров последние восемь лет, с самого марша из Сельмы в Монтгомери. На улице, проходившей через Дикси-корт, стояло два телевизионных фургона. Нам повезло, что у Уильямсов не было телефона, – журналисты, похоже, знали номер каждого жителя. Провод нашего телефона папа выдернул вчера вечером, вернувшись с работы. Попросил всех, если понадобится, звонить его помощнице Гленде. На днях, когда я выходила из салона красоты, меня буквально ослепили вспышкой.

В церкви пастор читал проповедь о мирской суете. Может, мне показалось, но я готова была поклясться, что он не отрываясь смотрел на меня. Пастор говорил, что нужно позволять Господу разрешать наши трудности, полагаться на помощь свыше. После службы кто-то из прихожан спросил маму, получу ли я деньги в суде. Прежде чем она успела ответить, проходившая мимо женщина, с ног до головы одетая в красное, бросила: «Да белый адвокат все заграбастает». Маму разговор удручил, и по дороге домой она спросила меня, действительно ли это так.

– Лу пытается изменить законодательство, мам. Потом девочки смогут отсудить компенсацию.

– Зачем ему все это? – Она стянула белую кружевную перчатку.

– По-моему, он просто защищает то, во что верит.

Ее голос смягчился.

– Да, пожалуй, случается и такое.

– Странно, что ты повелась на сплетни, мам.

– Я просто спросила. Не надо сразу ощетиниваться. Кстати, пора бы тебе подыскать работу. Или согласиться пойти к папе.

– Я ищу, мам.

– Уже пробовала куда-то обратиться?

– Пока нет. Не могу же я заявиться куда захочется и написать заявление.

– Почему?

– Мое имя во всех газетах. К тому же вакансии медсестер в газетах не печатают.

– Вообще-то печатают. Слушай, если не найдешь место при больнице Святого Иуды, узнай, не нанимают ли людей в школах. Может, станешь школьной медсестрой, раз уж вдруг заинтересовалась детьми.

– Это еще как понимать?

Она не ответила, а я не стала настаивать. Было бы неплохо устроиться в какую-нибудь больницу. Увидев в тот день, как девочки лежат на койках и мучаются без обезболивающих, я подумала, что, возможно, была бы там полезной – я заботилась бы о пациентах лучше, чем врачи Профессионального медцентра.

Мама свернула на подъездную дорожку.

– Похоже, нас кто-то преследует.

В тени под деревом резко остановился синий форд. За рулем сидел незнакомец; я разглядела только контуры его шляпы.

– Ничего не стыдятся. В воскресный-то день.

Когда мы зашли в дом, мама спросила:

– Ты в порядке?

– Пойду переоденусь. Мы с Таем договорились встретиться. Запри дверь, если пойдешь в мастерскую.

Тай сказал, что будет ждать меня после обеда возле конторы Лу. Он хотел быть рядом, когда я расскажу о нашем плане. Всю дорогу я то и дело поглядывала в зеркало заднего вида. Папа велел ездить медленно и не искушать полицейских. К тому времени, как я добралась до места, нервы были уже на пределе.

– Что с тобой? Все хорошо? – Тай стоял возле машины своего отца.

Влажность в конце августа была невыносимая. Он расстегнул несколько пуговиц на рубашке, стекла темных очков блестели на солнце. Я старалась не вспоминать тепло наших объятий и его запах. Хорошо, что он в очках. Мне не хотелось встречаться с ним взглядом.

– Какой-то человек утром ехал за нами с мамой от церкви до дома, – сказала я.

Тай взял меня под руку:

– Пойдем.

Мы поднялись по лестнице в контору Лу. Дверь была не заперта. На краю стола стоял стакан с ледяным коктейлем.

– Сивил сегодня преследовали от церкви до дома. Перепугали.

Лу расставил для нас стулья.

– Ты в порядке?

Я кивнула и спросила:

– Это ведь журналист, да?

– А кто же еще? Я вчера дал парочку интервью. Они в любом случае напишут о деле, так что пусть услышат нашу позицию. Ты не обязана с ними разговаривать, Сивил. Можешь просто подойти к их машине, сказать, что не будешь давать комментарии и что они зря тратят время.

Я снова кивнула. Меня беспокоило, что следят за нами вовсе не журналисты, но Лу, похоже, этого не понял.

– Как продвигается дело?

– Вы, думаю, слышали о судье Фрэнке Джонсоне.

Конечно, мы о нем слышали. Это был председатель федерального суда в Среднем судебном округе Алабамы – тот самый человек, кто положил конец сегрегации в общественном транспорте Монтгомери. Именно он постановил, что активисты имеют право провести марш из Сельмы. В Алабаме Фрэнк Джонсон был практически живой легендой.

– Он будет разбирать наше дело? – спросила я.

– К сожалению, нет. – Лу вздохнул. – У нас другой судья. Эрик Блаунт.

– Не знаю такого.

– В общем, этот Блаунт далеко не Фрэнк Джонсон. Придется нам попотеть. В прошлом году, на одном из процессов, Блаунт распорядился не допускать к суду чернокожих присяжных.

– На каком основании?

– В ходе судебного разбирательства присяжным приходится много времени проводить вместе. Блаунт заявил, что белые присяжные не привыкли есть за одним столом с неграми и потому не смогут спокойно обсуждать дело во время обеда, а значит, чернокожих присяжных на процессе быть не должно.

– Выходит, судья расист, – заключил Тай.

– Как минимум поборник сегрегации, – добавила я.

– Это ты мягко выразилась.

– Скажем так, – продолжал Лу, – это не самый удачный судья для нашего дела.

– Чушь собачья, Лу. Говори как есть. Он вынесет вердикт не в пользу девочек, так?

– Этого мы не знаем. И потом, вряд ли есть выбор, Сивил. У меня нет оснований ходатайствовать об отводе.

– А расистские взгляды – не основание?

Я подошла к окну и прислонилась к стеклу лбом. Синей машины на улице не было. Мимо здания брела пара в воскресной одежде. Мужчина остановился, промокнул лицо носовым платком и, подняв голову, посмотрел на меня. Вполне возможно, что эти двое шпионят за Лу, следят за тем, чем он занимается в кабинете. И идут они тогда точно не из церкви. После того как дело вышло на федеральный уровень и Лу предъявил иск к правительству США, мы вполне могли привлечь внимание ФБР.

Тай попытался вернуть Лу к разговору:

– Так зачем ты вспомнил про Джонсона?

– Уайатт против Адерхолта.

– А подробнее?

– Дело прошлого года. Судья Джонсон признал недействительным старый, принятый еще в тридцатые, евгенический закон.

Евгеника? Почему я не вспомнила о ней раньше? Нам рассказывали о евгенической теории на курсе по этике.

– Евгеника, – повторил Тай, – то есть селекция.

– В 1919 году, – продолжал Лу, – Алабама стала тридцать третьим штатом, принявшим акт о принудительной стерилизации. Но члены нашего законодательного собрания не слишком прониклись подобными идеями и не стали заходить так далеко, как в других штатах.

– Почему? – спросил Тай.

Лу пожал плечами:

– Не знаю. Не берусь утверждать, но, возможно, по нравственным причинам. В наших краях сторонники евгеники не приобрели достаточный политический вес.

– То есть цель принудительных стерилизаций в том, чтобы… помешать нам рожать детей, так как мы люди низшего сорта? – прошептала я.

– Мишенью часто становились представители определенных слоев населения, в том числе, да, чернокожие. Бедность, недостаточное интеллектуальное развитие, психическое расстройство, инвалидность – все это факторы риска.

– Так вот почему миссис Сигер обратила внимание на Индию…

От внезапного осознания у меня внутри словно пустота образовалась. Почему я не догадалась раньше? Миссис Сигер, вероятно, отнесла девочек сразу в несколько «непригодных» категорий: бедные, черные, с нарушением развития. Неужели и я размышляла так же? Я ведь тоже сочла девочек непригодными к материнству – потому что они из неблагополучной черной семьи, потому что слишком юны, потому что неграмотны. От стыда у меня закружилась голова.

– А в белых бедняков они целились? – спросил Тай.

Лу кивнул:

– В 1927 году Верховный суд США установил законность акта о принудительной стерилизации людей, признанных «непригодными»[32]. В психиатрических клиниках по всей стране тогда начали массово стерилизовать пациентов.

– Никогда об этом не слышал, – покачал головой Тай.

– Я тоже, пока не начал копать.

– Что именно постановил судья Джонсон?

– Он объявил акт о стерилизации противоречащим конституции. До этого в Алабаме был принят законопроект, разрешающий стерилизовать пациентов психиатрических клиник.

Лу перетасовал бумаги на столе. Похоже, он даже сейчас анализировал факты, пытался, как и мы, сложить детали головоломки.

– Слушай, Лу, – тихо сказала я, – мы должны тебе помочь.

– Одна юридическая контора тут, в Монтгомери, согласилась отправить ко мне нескольких сотрудников. Должно хватить.

– Ты мог бы попросить мою маму, – заметил Тай.

– Твоя мать и так меня выручает. Я всегда звоню ей, когда захожу в тупик, и она помогает мне разобраться. Так будет и дальше.

– Все думают, что ты после этого дела озолотишься, – сказала я. – Если бы они знали…

Тай с Лу засмеялись, но мне было не до веселья.

– Я умею печатать на машинке, – соврала я.

– Не сомневаюсь.

– Позволь нам помочь.

– Сивил.

Это по моей вине все сломалось. Значит, с моей помощью должно и починиться.

– Получат сестры Уильямс компенсацию или нет? – спросил Тай. – Все задают мне этот вопрос.

– Для начала нужно выиграть дело. Добиться справедливости и возмездия. И вызвать отклик в обществе. Как только мы это сделаем, Уильямсы смогут потребовать компенсацию. Так что да, я надеюсь, что девочкам больше не придется переживать из-за денег.

Лу был мудрым, одаренным человеком, и временами легко забывалось, что в каком-то смысле он так же наивен, как и мы все.

35

В Дикси-корте наконец-то оборудовали детскую площадку. Мы с Мэйсом сидели вдвоем на карусели, на краю платформы. Тот, кто ее устанавливал, явно забыл смазать центральную ось, и карусель скрипела при каждом движении. Мэйс уперся ногами в землю. Время от времени, отталкиваясь носком, он вращал платформу то в одну, то в другую сторону, и казалось, будто она жалобно скулит. Мы смотрели, как солнце исчезает за горизонтом.

– Что мне отвечать всем этим журналистам? – спросил Мэйс. – Я и вопросы-то их через раз понимаю.

– Здоровайся и иди себе дальше. Говори, мол, без комментариев.

– Без комментариев? Это еще что значит?

– Что тебе нечего им сказать.

Он медленно выдохнул. На площадке установили новенький инвентарь, но единственный в сквере фонарь не работал, поэтому к сумеркам дети обычно разбегались по домам. Мы сидели одни, в тусклом свете квартирных окон, который не позволял разглядеть выражение лица Мэйса.

– Ты не жалеешь, что мы подали иск? – спросила я.

– В каком смысле?

– Хотел бы ты, чтобы я тогда оставила все как есть и не заваривала эту кашу?

Я приехала навестить девочек, но они как раз сели ужинать, и Мэйс позвал меня прогуляться. Дошли мы только до карусели. У нас не было возможности толком поговорить с самого Вашингтона, я до сих пор даже не спросила, каково это – выступить перед конгрессом.

– Я бы хотел одного, – сказал он, – чтобы моих девочек никто не калечил. Все время спрашиваю у Господа, почему так вышло. Где я ошибся. Может, надо было второй раз жениться. Может, будь у них мать, такого бы не случилось.

От его слов я вздрогнула. Все это время я пыталась быть для Эрики и Индии кем-то вроде матери, делать то, что могла бы делать его жена.

– Прости, – сказал он.

– За что?

– Тебя это обидело, да?

Мэйс положил ладонь мне на затылок, но, как бы я ни хотела, насладиться близостью не получалось. Он думал о Констанс, не обо мне. В его прикосновении – я это чувствовала – была скорбь.

– Ты старалась, Сивил. Я знаю…

Я осторожно убрала его руку.

– Вы же ни цента не получите с иска. Столько мучений, и ни цента компенсации. По крайней мере, сейчас.

– Девочкам надо будет рассказывать все судье?

– Нет. Они уже дали Лу письменные показания под присягой. Этого хватит.

– Ну, я только за них и волнуюсь. Главное, пусть скорее вернутся в школу и начнут жить как обычные дети.

Я кивнула.

– Видела фотографию твоей жены. У тебя в комнате. Знаю, нельзя было заходить.

Тогда, выйдя из детской, я заметила, что дверь в спальню Мэйса распахнута. Меня поражало, в какой чистоте миссис Уильямс содержит квартиру, особенно в сравнении с бардаком хижины. По комнате Мэйса становилось понятно, что тот беспорядок был отчасти его виной. Повсюду валялся хлам. Одежда. Стоптанный ботинок. Грязное белье в углу. На пороге я чуть не споткнулась о свернутый носок. Из мебели здесь была только кровать и бюро. Ни комода. Ни зеркала. Даже в новой квартире он не ухаживал за собой сверх необходимого. Повязать на ночь дюраг. Наспех причесаться с утра. Побриться. Почистить зубы.

Я начала было наводить порядок – застелила постель, подняла с пола часть вещей – и вдруг заметила на бюро маленькую фотографию в серебристой рамке. Рамка облупилась, и под краской проглядывала чернота. Судя по всему, на снимке была мама девочек, Констанс. Ямочки, широкие скулы, глубоко посаженные глаза. Доброе лицо – моя мама назвала бы его неказистым, но для меня оно было воплощением естественной красоты. Понятно, почему Уильямсы были в таком смятении, когда я только познакомилась с ними. Констанс казалась едва ли не ангелом.

Мэйс оттолкнулся ногой от земли, и карусель со скрипом поехала.

– Извини. Просто хотела сказать… что она была красивой.

– Ты не имела права заходить.

– Я же сказала, прости.

– Нельзя вот так влезать в чужую жизнь. Нельзя, и все. – Он уперся в землю носком. Мы остановились.

– Хочешь, я уйду?

– Лучше останься.

Он снова прикоснулся к моим волосам. От прически в конце адски жаркого дня уже ничего не осталось, но рядом с Мэйсом я ощущала себя настоящей красавицей. Столько… восхищения в его взгляде.

– Я вижу, как ты смотришь на девочек, знаю, что ты как пантера накинешься на любого, кто их обидит. Ты ладишь с моей мамой. А она после знакомства с тобой прямо переродилась. Следит за домом. Даже гладит одежду. На ферме у нас и утюга-то не было.

Мы притихли. Мэйс начал насвистывать.

– Что это за мелодия?

– Мой папа, говорят, вечно пел во время работы, – ответил он. – Мол, даже птицы, когда его слышали, замолкали.

– Ты хорошо его помнишь?

– Нет, не особо.

– Но мелодия откуда-то всплыла в голове…

– Да уж.

– Наверное, хоть какие-то воспоминания остались?

Он приложил палец к губам.

– Тсс. Опять ты за свое. Хватит вопросов. Я не какой-нибудь твой проект.

– Думаешь, я так к тебе отношусь?

– Бог знает. Ты совсем заморочила мне голову.

Я поднялась:

– Пожалуй, пойду.

Мэйс с уже хорошо знакомой мне непринужденностью оперся на локти. Даже смотреть на него было невыносимо. Какое-то время мы молча глядели друг на друга.

– Все-то ты держишь в себе, – наконец сказал он, так тихо, что я едва разобрала слова.

Я повернулась и пошла прочь. Я ни разу не оглянулась, но не сомневалась, что Мэйс смотрит мне вслед.

* * *

Алиша позвонила Гленде, поскольку наш телефон был отключен, и оставила срочное сообщение: в пятницу рано утром, до открытия клиники, мне нужно прийти на встречу с медсестрами. Когда я подъехала, они уже стояли на крыльце. Я припарковалась напротив и, шагая к ним, услышала, как они шепчутся.

– Только не говорите, что у вас плохие новости, – сказала я, остановившись на полпути.

Алиша повернулась ко мне, вслед за ней – остальные. Недобрые предчувствия окрепли. Одни медсестры были в форме, другие нет. Кроме Джины с Лори, сидевших на ступеньках, все ждали стоя.

– Подойди ближе, Сивил, – сказала Вэл.

К ногам словно кирпичи привязали. Неужели предстоит узнать еще об одном стерилизованном ребенке? Но миссис Парр не допустила бы этого. Миссис Сигер ушла, и все должно было наконец-то наладиться…

Алиша поманила меня рукой. Я глубоко вдохнула и подошла к крыльцу. Бросив взгляд на собравшихся, Алиша заговорила:

– Сивил, медсестры кое-что разузнали после той нашей встречи.

– Быстро вы справились. – Прошло всего около двух недель. Я взялась за перила, собираясь с мыслями. – Ну как, нашли что-то, что может пригодиться Лу?

– Сивил, – зашептала Вэл, – Сивил…

– Да не томите!

– Их было одиннадцать.

– Одиннадцать – чего?

– Одиннадцать девочек за три года.

– Одиннадцать стерилизованных? В Алабаме?

– Нет, – вместо Вэл сказала Алиша, повысив голос, – только у нас в клинике!

Кое-кто из девушек начал всхлипывать. Одна из них – я не видела, кто именно, – разрыдалась.

– Как такое может быть? Почему вы не говорили раньше?

– Мне очень жаль, – сказала Вэл. – Я ездила для этого только к Уильямсам. Клянусь, это правда.

– А я ни разу не участвовала, – сказала другая медсестра.

– Не может быть… так много. – Глаза защипало.

– Я помогала, – Джина выступила вперед, – помогала с двумя операциями.

– Господи боже.

У меня подкашивались ноги. Алиша шагнула ко мне.

– Лучше сядь, – сказала она, и я опустилась на ступеньки.

Медсестры что-то говорили сквозь слезы, но я старалась не слушать. Нужно быть сильной. Нельзя позволить этой новости меня сломать.

– Нам надо раскопать как можно больше информации, теперь это еще очевиднее. Если в нашей крошечной клинике проведено одиннадцать операций, представьте, сколько их было во всем штате. Стерилизуют ли девочек в остальных клиниках Алабамы? Если да, то как часто? Где это делают? По чьему указанию?

Алиша, сев рядом, притянула мою голову на грудь, и я дала волю слезам, но не замолчала:

– Вы слышите? Нам надо действовать. Горевать некогда. Мы должны спасти пациенток. Спасти их всех.

36

Монтгомери

2016

В конце обеда Лу говорит, что пару лет назад читал в «Монтгомери эдвертайзер» некролог Линде Сигер. Он не помнит, в каком году это было. Я заезжаю в публичную библиотеку и быстро нахожу ее имя в оцифрованных архивах.

Миссис Линда Сигер мирно скончалась в кругу семьи в возрасте 85 лет. У нее осталось четыре дочери, два зятя, одиннадцать внуков и четверо правнуков.

* * *

В кругу семьи. Я задумываюсь, знали ли дети и внуки о ее прошлом, о той роли, которую она сыграла в скандале вокруг семьи Уильямс. Я вбиваю еще один запрос и нахожу информацию о дочерях миссис Сигер. Одна работает физиотерапевтом в Алабамском университете в Таскалусе. Еще одна живет здесь, в Монтгомери. Она медсестра, ее зовут Юджиния Вутен. Вернувшись в машину, я звоню в больницу, и меня соединяют с сестринским постом на этаже онкологического отделения. Прошу прощения, миссис Вутен отошла на обед. Я кладу трубку и пару минут сижу без движения, унимая дрожь. От библиотеки до больницы всего несколько минут езды, но до того, как завести двигатель, я пытаюсь придумать, что ей скажу. Встреча с миссис Сигер или ее близкими не входила в мои планы, но после разговора с Лу я поняла, что обязана увидеться с кем-то из них.

Подъезжая к больнице, я по-прежнему не знаю, что скажу. Во мне оживает старое чувство негодования, я все еще в ярости от того, как легко миссис Сигер ушла от ответственности, когда Лу отказался от иска к клинике. Да, она лишилась работы, но, вне всяких сомнений, вскоре устроилась на другую. Я представляю, как она каждый день приходила домой, готовила семье ужин, смотрела телевизор и накручивала перед сном волосы на бигуди.

Когда я подхожу, Юджиния Вутен за стойкой. Даже не глядя на бейдж, я сразу понимаю, что это она. Выглядит точь-в-точь как мать, волосы такие же ярко-рыжие. Но лицо более округлое, черты мягче. Она лучезарно мне улыбается:

– Я могу вам помочь?

Кладу руки на стойку. Других медсестер рядом нет. Знакомый больничный запах – чуть горьковатый, отдающий антисептиком. Я много раз бывала в онкологических отделениях. Там все иначе, чем на других этажах, голоса тише, посетители напряженнее. Работа мрачная, и это отражается в обстановке. Настрой миссис Вутен не стыкуется с царящей тут серьезностью. Ее манеры вызывают у меня неприязнь. Я ожидала другого.

– Меня зовут Сивил Таунсенд.

– Вы ищете кого-то из близких, миссис Таунсенд?

Она вопросительно глядит на меня. Я собираюсь с духом, черпая силу в привычной атмосфере больницы.

– Я работала в Монтгомерской клинике контроля рождаемости, – говорю я. – В семьдесят третьем. С вашей матерью. Я была медсестрой сестер Уильямс.

Миссис Вутен бледнеет. Улыбка сходит с ее лица, и я получаю первый ответ. Ей все известно. Когда она прижимает руку к губам, я замечаю, что ногти не накрашены. Они подпиленные, короткие, чистые – все как требовала от нас ее мать. Миссис Вутен крепко зажмуривает глаза, через мгновение открывает их и, сняв крючок со створки, медленно выходит из-за стойки.

С вызовом смотрю на нее и скрещиваю руки на груди. Миссис Вутен делает шаг навстречу и касается моего плеча.

– Я заканчиваю в семь. Сегодня двенадцатичасовая смена. Мы можем встретиться в это время? Очень хочу с вами поговорить.

Расслабляюсь и опускаю руки.

– После смены вам, должно быть, не терпится вернуться домой. Не хочу вас…

– Я столько раз за эти годы думала, как бы вас разыскать, миссис Таунсенд. Прошу. Встретимся внизу в столовой?

– Хорошо. В семь с минутами?

– Да, отлично. До встречи.

Мы глядим друг на друга с опаской, но я чувствую облегчение.

* * *

К тому времени, как Юджиния Вутен появляется в столовой, я успеваю выпить три чашки некрепкого кофе. Я заняла стол у окна, поближе к двери, чтобы меня не пришлось искать. За окном виден сад с двумя каменными скамейками и урнами вдоль дорожек. В столовой душно и пахнет кетчупом. Время ужина, но я не голодна, да и в любом случае не смогла бы есть.

На плече у Юджинии огромная сумка. Она переоделась из формы в повседневную одежду – джинсы и простой серый топ с круглым вырезом. Когда она видит меня, на ее лице вновь появляется широкая улыбка. Юджиния садится за стол и просит прощения за то, что пришлось задержаться. Я говорю, что ничего страшного, и внимательно ее изучаю. У нее естественные, непослушные брови. На переносице следы от очков. Плечи усыпаны бледными веснушками.

– Вы все так же живете в Монтгомери? – спрашивает она, вешая сумку на спинку стула.

– Нет, я давно переехала в Мемфис.

Она кивает.

– По-прежнему работаете медсестрой?

– Я врач.

– Правда? Какой?

– Акушер-гинеколог.

– Логичный выбор.

– Да ну? Почему? – Она колеблется, и мне жаль, что мои слова прозвучали враждебно. Я неловко пытаюсь сменить тему: – Вы не голодны?

– Нет, слишком нервничаю, – качает головой она.

– Я тоже.

Мне нечем занять руки. Кофе закончился. Я поднимаю пустую чашку и делаю вид, что пью.

– Как сейчас дела у той семьи? У Уильямсов. Все хорошо?

Я не знаю, что сказать. Слишком уж неопределенно сформулирован вопрос. Возможно, это попытка узнать, живы они или нет. Или выяснить, преодолели ли горе. Как бы то ни было, коротким ответом здесь не ограничиться.

– У Индии нашли рак. Она живет в Рокфорде. Я как раз туда еду.

– О господи. – Она быстро моргает. – Знаете, мама никогда не хотела обсуждать эту тему. Конечно, я про все знала. И мои сестры тоже. Но детям говорить мы не стали. А потом внучка сестры прочитала историю в интернете. Ей было всего тринадцать, и она страшно злилась, что мы ей не рассказали. Любопытная до ужаса. – Юджиния качает головой – мол, что взять с ребенка?

Тринадцать. Столько было Эрике, когда ей сделали операцию.

– И тогда вы рассказали всем детям?

– Нет… не всем. Доктор Таунсенд, это слишком ужасно.

– Да, так и есть.

– Но ведь мама пыталась сделать как лучше, правда? Мне всегда хотелось верить, что да. Именно поэтому я так хотела с вами связаться. Скажите, смогли ли вы ее простить?

– Кого? Вашу мать?

– Да.

– Н-нет, – отвечаю я, запнувшись. – Если честно, нет, не смогла.

– Мама не состояла в Ку-клукс-клане или чем-то подобном. Не была конфедераткой или рабовладелицей. Она лишь медсестра, которая старалась поступать по совести в сложные времена. Господи, да в том же году шло дело Роу против Уэйда.

– Да, в том же году.

– Она же не была чудовищем, правда? Она хорошо относилась к черным? В конце концов, она ведь работала в клинике.

– Работала, да.

– Ведь не была же она расисткой? Доктор Таунсенд, прошу вас, скажите, что вы о ней думали. Была ли моя мама расисткой? – В ее взгляде читаются отчаяние и мольба.

Я верчу в руках кофейную чашку. Мне хочется дать этой доброй женщине то утешение, которого она жаждет. Я так долго несла бремя сама, что хорошо понимаю ее страдания. Мы с ней связаны одной трагедией. И какой бы груз вины ни давил на меня все эти годы, я знаю, что моя боль не может сравниться с той, которую причинила Линда Сигер своей семье.

37

Монтгомери

1973

Индия с Эрикой боязливо ступили в воду.

– Давайте! Если что, я поймаю.

Белые песчинки прилипли к моим стопам, в палец врезался осколок ракушки. Я вспоминала прошлую поездку на пляж, мы с мамой тогда хохотали до колик. Это место всегда было дорого нашей семье, к тому же именно здесь мама чувствовала себя лучше обычного. Когда Мэйс упомянул, что хочет показать дочерям океан, я сразу решила, куда повезу их.

Мэйс сидел на берегу, не сняв ботинки и носки. Мы не звали его с собой, но когда я приехала забирать девочек, он просто направился к машине с удочкой наперевес. Наверное, я подозревала, что он тоже захочет с нами, поэтому долго выбирала, какой из трех купальников надеть. В каждом из них я чувствовала себя неловко и по дороге к Уильямсам переживала, что сильно поправилась за лето.

Индия засмеялась – громкий, лающий звук, – и ее лицо озарилось широкой улыбкой. Вложив мокрую ладошку в мою, она наклонилась и другой рукой зачерпнула воду. Мы зашли по голень и остановились. Ноги захлестнула пенистая волна, и Индия взвизгнула. Вода была холодной.

– Можно нам намочить волосы? – спросила Эрика.

– Если хотите.

– Бабушка убьет нас. Мы их только что выпрямили.

– Ничего страшного.

Когда родители в детстве привозили меня сюда, пляж был бесплатным. Теперь же смотритель взял с нас деньги и вручил бумажку, которую мы засунули под дворники на лобовом стекле. Было раннее воскресное утро, как раз время похода в церковь, так что мы без труда отыскали тихий и безлюдный уголок. Я прихватила из дома три раскладных стула, и Мэйс, жмурясь от солнца, сидел на одном из них. Удочка лежала рядом на песке.

На мне был темно-синий купальник с оранжевым цветочным узором, и хотя сделать грудь незаметной с моим телосложением было невозможно, он неплохо ее поддерживал. Однако снять футболку я все-таки постеснялась.

У девочек купальников не было, но это, похоже, их не смущало. Они плескались так, что уже намочили шорты.

– Эрика, где твой лифчик?

– Он дурацкий. В нем неудобно.

– Скоро в любом случае придется носить.

Индия испуганно пошатнулась.

– Все хорошо. Балансируй руками.

Девочки замахали руками, точно мельницы лопастями. Прямо перед нами чайка рассекла воду и взмыла ввысь, сжимая в клюве рыбу. Индия проводила ее взглядом.

– Это чайка, – сказала я. – Красивая, да?

Индия ладонью заслонила глаза от солнца.

– Давай выйдем на берег.

Мы вернулись и сели, притянув колени к груди. Волны омывали ноги, обдавая пальцы холодком. Индия раскапывала ракушки. Я нашла палку и написала на песке имя Эрики.

– Мама учила меня писать свое имя, там должна быть буква «кей».

– Не «си»?

– Ага.

– И что, все это время твое имя писали неправильно? – Я подумала о бессчетных газетных статьях и школьных документах.

Она пожала плечами.

– А какая буква в свидетельстве о рождении?

– Мне и так пойдет. А тот способ вроде как для нас с мамой. Не для чужих.

– Ерунда какая-то. Надо писать правильно.

– Сказала же, не хочу. – Она отшвырнула мою палку.

– Ладно, ладно.

Мэйс был прав. Пора перестать видеть в них свой проект и пытаться спасать их. Я уже узнала, что благие намерения могут навредить не меньше дурных. Уильямсы явно способны принимать решения самостоятельно.

Карие глаза Эрики блестели. Я впервые заметила, какой у них цвет. Прежде я отметила только, что ей не достался тот зеленоватый оттенок, который был у ее отца.

Нас захлестнуло волной, Индия вздрогнула. Эрика пододвинула к ней горку ракушек. Индия стала раскладывать их по размеру и цвету – очевидно, заслуга сестры Латарши. Глядя на сестер, невозможно было не ощутить, как близки они друг другу, и не захотеть того же. Связь, существовавшая между ними, словно преображала пространство вокруг.

– Пойду проверю, как там ваш папа.

Эрика пальцем начертила на песке буквы.

– Видишь? Это твое имя, Индия, – сказала она сестре.

Мэйс устроился чуть дальше от воды на расстеленном полотенце. Подойдя, я заметила, что у него закрыты глаза.

– Рыбачить не собираешься?

– Посмотрим.

Я села на стул рядом с ним. Когда-то папа здесь учил меня плавать. Хотел, чтобы я чувствовала себя уверенно в море. Он заводил меня в воду и, когда она доходила ему до груди, бросался прямо в волну. Видя, как он спокоен, я и сама перестала бояться глубины. Однажды он достал со дна горстку водорослей, поднес к моему носу и сказал: Чувствуешь? Так пахнет Бог. Он любит тебя и твою прекрасную темную кожу. Я вытерла мокрый лоб. Казалось, повсюду на песке остались папины следы.

– Когда я ездила сюда в детстве, это был пляж для цветных. Его назвали в честь солдата, погибшего в Корейской войне, Розамонда Джонсона.

– Пляж для цветных? – переспросил Мэйс.

– Ну ты же в курсе, что черные родом из Африки, где так печет, что можно прямо на тротуаре жарить яичницу?

Мэйс хрипло усмехнулся, будто ему в горло попали песчинки.

– Кстати, о жареном. Помню, когда-то здесь стояла рыбная лавка, где хозяин жарил рыбу на сковородке над костром. А еще был конный клуб, который назывался «Закат».

Он окинул взглядом пляж. Конечно, ни от лавки, ни от клуба ничего не осталось.

– Белые все тут позакрывали. Как видишь, ничего не оставили. Пляж теперь, по-моему, принадлежит государству.

– Кто бы сомневался.

Мне хотелось рассказать ему, что мой дедушка, тоже врач, дружил с хозяином конного клуба, стоматологом по профессии, а папа покупал мне фруктовый лед, и тот, подтаяв, стекал по рукам. Меня тянуло поделиться всем этим с Мэйсом, но я не могла выдавить больше ни слова. Не знала, как Мэйс воспримет подобные откровения. Поверит ли в них вообще. Династия докторов – нечто настолько далекое от его мира, насколько только возможно.

– Пляж для цветных… – снова пробормотал Мэйс.

Эрика обернулась и помахала нам. Мэйс в ответ поднял два пальца.

– Хочу кое-что спросить, – сказал он.

Я выпрямилась, стряхнула с ноги песок.

– Спрашивай.

Он прищурился.

– Как думаешь, мне уже поздно учиться читать?

– Читать? – Я расслышала и с первого раза, но такого вопроса совершенно не ожидала.

Мэйс не отрываясь смотрел на девочек – видимо, старательно избегал моего взгляда. Повторять он не стал.

– Нет, никогда не поздно. В библиотеке, по-моему, есть бесплатные занятия.

Он тряхнул головой:

– В библиотеку я не пойду.

– Хорошо, – медленно произнесла я, – хочешь, найду для тебя учителя? – Я подумала про сестру Латаршу из школы Индии. Может, она знает кого-нибудь подходящего. Еще можно поспрашивать в церкви. Наверняка есть группы добровольцев, которые проводят такие уроки.

– Я уже нашел, – сказал он.

– Правда? Кого?

– Тебя.

– У меня не получится, Мэйс. Никогда этого не делала и не представляю, с какой стороны браться. Я даже не помню, как сама училась читать.

– Проехали.

– Нет, Мэйс, правда…

– Говорю же, проехали.

Она встал, смахнул с шорт песок, медленно снял рубашку и направился к девочкам. Мне не доводилось видеть его без рубашки с того дня у них в хижине; я посмотрела в сторону, потом на него, потом опять в сторону.

Прекрати, Сивил. Вы на пляже. Раздеваться здесь в порядке вещей. Одна ты сидишь в одежде поверх купальника.

Мэйс ловко запустил камешек по воде. Бросил еще один, и тот дважды отскочил, прежде чем утонуть. Я попыталась обдумать наш разговор. Мэйс не хочет идти в библиотеку и продираться сквозь буквы вместе с ровесниками, потому что не позволяет гордость. Это его проблема, а не моя. С какой стати мне учить его читать? Я и так много сделала для их семьи.

Он зашел с Индией в воду. Было заметно, что ему не по себе. Плавать Мэйс не умел, а океанские волны даже на мелководье могут сбить с ног. Индия потянула отца за собой, будто это она вела за руку ребенка, – так же, как я до этого направляла их с Эрикой. Индия тащила его так старательно, что оступилась, но он ее подхватил. «Эй!» – донеслось до меня. Она обняла отца за ноги, и тот, наклонившись, поцеловал ее в висок. Индия подняла голову и улыбнулась.

Спасателей на пляже не было. Если в воде с ними что-то случится, бросаться на помощь придется мне. И скорее всего, я не справлюсь. Я уже так много раз пыталась спасти их. Исполинская задача. Но даже понимание ее невыполнимости меня не остановило. Не могло остановить.

Я достала из сумки бутылку колы, сняла крышку брелоком-открывалкой из связки Мэйса и сделала большой глоток.

Индия взяла отца за руку и указала вдаль. Из воды кто-то выпрыгнул – возможно, дельфин, но отсюда мне не было видно. Я любила Уильямсов, вот и все. Мне очень хотелось пойти туда к ним. Но мы не семья. Они всегда будут верны Констанс. И все же… я их любила.

Я научу Мэйса читать. Помогу Лу с иском. Найду работу и постараюсь жить дальше. На этом все кончится. Иначе никак.

Вот в чем я себя убеждала.

Часть III

38

Монтгомери

1973

Слушания начались в начале октября, в федеральном суде Монтгомери, курировавшем Средний судебный округ Алабамы. Дело разбирали в том же зале, где судья Фрэнк Джонсон вынес решение об отмене сегрегации в двух известных школах, принимавших только белых учеников, где он положил конец бойкоту автобусных линий, запретив сегрегацию в городском транспорте, и вынес вердикт, разрешающий провести марш из Сельмы в Монтгомери. Здание суда в неоренессансном стиле занимало целый квартал, придавая району величественность. История Уильямсов, без сомнений, приобрела национальный масштаб.

Произнося вступительное заявление, Лу, похоже, нисколько не волновался. Стоя перед судьей, он будто прибавил в росте. Голос звучал ниже обычного, лоб избороздили морщины. Такое преображение я уже видела в Вашингтоне и сейчас снова следила за происходящим затаив дыхание.

Я восхищалась его манерой держаться, но слушать рассказ о том, как миссис Сигер обдурила Мэйса и его мать, было тяжело. Да, это правда, они не умели читать, но и недалекими деревенщинами, для которых главное – пережить очередной день, их точно не назовешь. Они были гораздо умнее. Миссис Уильямс могла попробовать пирог из батата и точно оценить, сколько в него добавили мускатного ореха. Мэйс по щепотке почвы определял, что в ней приживется, а что нет, и знал названия деревьев, о которых я даже не слышала. Они не были просто неграмотными фермерами, ставшими жертвой правительственного обмана. Они семья, которая в иных обстоятельствах добилась бы куда большего.

В другой части зала, опершись локтями на стол, сидел Каспар Уайнбергер, министр здравоохранения, образования и благосостояния. Он прилетел накануне и поселился, как поговаривали, в «Холидэй Инн». С обеих сторон министра загораживали правительственные адвокаты, но я успела хорошо рассмотреть его еще в коридоре. Вытянутое лицо, волнистые темные волосы, брови дугой, глубоко посаженные глаза. Лу говорил, что Уайнбергер серьезно обеспокоен произошедшим и хочет выяснить, сколько детей пострадало. За тем же столом, на противоположном конце, сидел, уставившись на судью, еще один подзащитный – Элвин Арнетт, глава Управления экономического развития. Меня поразило, какая бездна разделяет этих вашингтонских политиканов и столь дорогих мне Уильямсов. Мы и они словно дышали разным воздухом и уж точно шли разными дорогами.

Зрителей собралось немного. В третьем ряду сидели двое мужчин, в которых я распознала журналистов. Они что-то писали в тонких блокнотах. В заднем ряду – два паренька, судя по рюкзакам, студенты. Две женщины в платьях с цветочным узором перешептывались друг с другом. Еще трое или четверо, по-видимому, пришли просто поглазеть. Я была единственной цветной.

Слушая монотонное оглашение судебных формальностей, я не понимала и половины слов, но это было все-таки лучше, чем сидеть дома. В перерыве Лу отказался со мной пообедать. В последующие дни его словно одновременно раздражало и ободряло мое присутствие в суде. Я всегда занимала одно и то же место и заметила, что иногда, входя в зал, он ищет меня взглядом. Я надевала юбку и мокасины, а волосы зачесывала назад, стараясь не выделяться. В перерывах шла в уборную, чтобы ополоснуть лицо холодной водой.

Однажды в перерыв, взяв протянутый мной бумажный пакет с бананом и сэндвичем с арахисовым маслом, Лу пробормотал что-то себе под нос.

– Что?

– Американский союз защиты гражданских свобод отправил мне документы, согласно которым в Северной и Южной Каролине были стерилизованы сотни черных женщин. Но защита протестует против приобщения этих доказательств к материалам дела, потому что они не были представлены во время досудебного разбирательства.

– Ты можешь попросить судью сделать исключение?

– Могу, но нет гарантий, что он согласится.

– Ешь, – сказала я, снимая кожуру с банана.

Лу откусил кусок банана, опираясь на перила. Балкон успел опустеть. Внизу, в вестибюле, курили все те же двое студентов.

– Новые детали всплывают каждый день, Лу. Судья наверняка читает газеты.

Лу перестал жевать.

– Он не должен читать ничего, что может повлиять на его суждения.

– У тебя несварение, да? – Я внимательно к нему пригляделась.

– Как догадалась?

– Ты только что погладил живот.

– Изжога замучила. Сможешь мне купить что-нибудь от нее?

– Конечно. Сколько осталось времени?

– Час. Встретимся тут. – Он ушел, раскачивая дипломатом.

После перерыва Лу устроился за столом и принялся теребить запечатанную упаковку таблеток. Вошел судья, все встали.

– Прошу садиться.

– Ваша честь, – сказал Лу, – могут ли стороны к вам подойти?

Адвокаты защиты вслед за Лу направились к судейскому столу. После короткого совещания все вернулись на свои места.

– Ваша честь, перед вами документ номер один. Это свод федеральных нормативных актов, принятый Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов и обновленный первого апреля текущего года.

– Благодарю.

– Я также представляю документ номер два, руководство по защите прав испытуемых, разработанное Санитарным надзором. Оно ссылается на принятую в 1962 году поправку Кефовера – Харриса к федеральному закону о пищевых продуктах, лекарствах и косметике, расширившую полномочия Санитарного надзора в сфере контроля клинических испытаний.

Либо лицо судьи от природы было вечно сердитым, либо ему просто не нравился Лу. Во взгляде Эрика Блаунта читалось презрение каждый раз, когда он поверх очков смотрел на молодого юриста. Теперь я понимала, почему Лу его опасался.

– Как вы увидите, – продолжал Лу, – часть 37 статьи 130 гласит, что использование на людях экспериментальных лекарств, не одобренных Санитарным надзором, возможно только с согласия пациентов на участие в клиническом испытании. В восьмой части этой статьи согласие определяется как ситуация, в которой… – Лу опустил взгляд на свои записи и зачитал: – «субъект является правомочным, не находится под принуждением и способен сделать свободный выбор, а также надлежащим образом ознакомлен с актуальной информацией об экспериментальном лекарстве».

– Я умею читать, мистер Фельдман.

– Разумеется, ваша честь.

Адвокат защиты встал:

– Ваша честь, «Депо-Провера» явно не применялся в целях эксперимента. Это одобренный противозачаточный препарат.

– Он не был одобрен Санитарным надзором, – возразил Лу.

– Его использовали не в рамках клинического испытания. Правительство США никогда бы этого не позволило, тем более когда речь идет о несовершеннолетних.

– Господа, прошу вас сесть. У вас будет возможность выступить в свое время. Мистер Фельдман, вы утверждаете, что «Депо-Провера» нанес вред здоровью истцов?

– Ваша честь, препарат появился на рынке недавно. Его долгосрочное влияние на здоровье людей пока неизвестно. Однако мы знаем, что он может вызывать рак у лабораторных животных.

– Мистер Фельдман, я спрашиваю, могут ли истцы заявить, что им де-факто навредил препарат.

– Нет, ваша честь, пока мы не можем это утверждать.

– Благодарю, мистер Фельдман.

Я вспомнила, как вводила иглу в плечо Индии. Она не могла ничего сказать. Не могла воспротивиться. Она просто доверилась мне. Мысли о том единственном уколе мучили меня до сих пор. Да, тогда я почти ничего не знала о препарате, но обязана была знать все детали. Как медику мне надлежит обладать информацией, недоступной для людей вроде Уильямсов. Я могла бы с тем же успехом приземлиться из космоса и всучить им какую-нибудь чудодейственную пищу, пообещав, что она спасет им жизнь. И они бы съели ее, поскольку я, хоть и марсианка, внешне похожа на них. В зале суда на меня в тысячный раз обрушилось осознание масштабов моей ошибки, всей глубины промаха. Я должна была расспросить миссис Сигер об этом новом, не известном мне препарате, прежде чем колоть его одиннадцатилетнему ребенку. Неведение не освобождает от ответственности. Я обязана была знать. Меня обучали спрашивать и разбираться.

– Ваша честь, я хочу представить суду документ номер три: регламент Санитарного надзора, посвященный гормональным контрацептивам. Истцов не ознакомили с письменным описанием побочных эффектов.

Адвокат защиты снова встал с места:

– Ваша честь, истцы подписали бланки согласия, в которых сформулированы все надлежащие замечания и предупреждения.

– Ваша честь, – парировал Лу, – руководство трех алабамских клиник дало письменные показания, в которых утверждается, что в этих учреждениях не было обязательной процедуры предоставления ознакомительных документов. Обвинение полагает, что особенно широко экспериментальные лекарства применяются в тех случаях, когда пациентов можно квалифицировать как малоимущих.

Я выпрямилась. Показания помогали добыть медсестры. Пока наш вклад ограничивался только этим. Но нам понадобятся и другие свидетели. Информации по трем медицинским учреждениям вряд ли хватит. В Монтгомерской клинике, и мы это знали не понаслышке, о рисках приема «Депо» пациенток предупреждали устно, а то и не предупреждали вообще.

Адвокат защиты фыркнул.

– Ваша честь, перед правительством США все граждане равны. Обвинения в предвзятости против бедных недоказуемы и смехотворны. Не говоря уже о том, что пациенты имели возможность запросить ознакомительные документы.

– Не вижу ничего смехотворного, а насчет доказуемости я бы поспорил.

– Прекратите, пока я не обвинил вас обоих в неуважении к суду. Второго предупреждения не будет.

Запросить документы? Этот человек явно живет в сказочном мире. И как ему хватает наглости говорить, что перед правительством все равны! Видимо, он решил забыть про эксперимент в Таскиги.

Я начала понимать стратегию Лу. Сперва он докажет, что в федеральных клиниках пациенткам давали «Депо» без информированного согласия. Затем перейдет к проблеме стерилизаций и продемонстрирует, что это лишь часть глобальной системы злоупотреблений.

План мне понравился. Но Лу придется обосновать свои доводы перед судом, и я уже с уверенностью могла сказать, что сделать это будет непросто.

* * *

Начался учебный год, а вместе с ним и футбольный сезон. Я всегда любила Сентенниал-хилл в это время. Когда листья желтели, на плитах томились персики, а во дворах расцветали камелии, город становился невероятно красивым. Люди сидели на верандах и махали проезжающим мимо машинам. Мужчины в шляпах неторопливо шли в магазин за колой. Из фургонов с мороженым звучала музыка. Дети на улицах играли в стикбол[33]. Почтальон, помня, что ты ждешь вестей от приболевшей кузины, стучался в дверь и отдавал письмо лично в руки. Для всего мира Монтгомери был колыбелью Юга. Для меня он был домом.

Конечно, имелась у Монтгомери и темная сторона. Знакомство с Уильямсами напомнило мне о ней. В моем кругу людям служило броней их образование, профессия и способность заявлять о своей позиции, тогда как черные бедняки либо голодали, либо терпели унижения от начальников, извлекавших выгоду из их шаткого положения. Многие черные до сих пор жили в крошечных прострельных домах[34] с удобствами на улице. Ни один из нас не состоял в муниципальном совете, и даже мысль, что в обозримом будущем мэром сможет стать чернокожий, казалась нелепой и невозможной.

Особенно плохо обстояли дела в сельской местности. Люди ютились в полуразвалившихся хибарах, еле сводя концы с концами. Дети бегали босиком, поскольку вырастали из старой обуви, часто недоедали, пусть родители и вкалывали, выращивая съедобные культуры. Эрика рассказала мне, что на прошлое Рождество папа подарил им с Индией авоську клементинов. Они так объелись этими сладкими фруктами, что у них разболелись животы.

Осенью 1973 года я только и думала, что о таких семьях, как Уильямсы. Думала о них, когда шла на рынок, брала книги в библиотеке, заправляла машину. Я старалась не расклеиваться, поскольку судебный процесс шел полным ходом, надо было сохранять спокойствие, но на душе в те дни было мрачно.

Лу трудился без устали. Уверена, что он часто засыпал прямо в одежде, а то и не ложился вовсе. Его жена работала в Сельме, и никто из нас ни разу ее не видел. Я боялась, что, забывая о жене, он ставит свой брак под удар, но всякий раз, наткнувшись на решительный взгляд, не смела лезть с советами.

По воскресеньям, после церкви, я учила Мэйса читать. Мы занимались в гостиной, пока девочки играли на улице, а миссис Уильямс готовила ужин. Мэйс делал успехи. Местная библиотекарша помогла мне подобрать для него книги. Историй, в которых фигурируют черные герои, я отыскала немного, поэтому выбирала книги о животных – наподобие «Рыбки Свимми» Лео Лионни. Не желая корпеть на курсах по обучению грамоте, Мэйс спокойно относился к тому, чтобы его поправляла я. «Ну, давай дальше», – просил он, полный энтузиазма. Мы сидели так близко, что когда он проговаривал буквы, я чувствовала тепло его дыхания.

Однажды во время урока миссис Уильямс что-то бросила в кипящее масло, и из кухни донеслось громкое шипение. Мэйс вдруг подался ко мне и поцеловал. Я удивилась, но не слишком, была уже готова к такому. Несколько месяцев нас тянуло друг к другу, и наконец мы поддались влечению. С ним все было иначе, чем с Таем. Мэйс целовал напористо, прижимал меня к себе так крепко, будто мы вместе последний раз. Он был даже слегка груб, но, честно говоря, меня это только распаляло. Тай был нежнее, пытливее, куда внимательнее к моим ощущениям.

И дело не только в том, что Мэйс был на десять лет меня старше. Он отличался от всех знакомых мне мужчин. С кухни донеслось жужжание миксера, и мы придвинулись ближе друг к другу. Когда миссис Уильямс открыла окно и что-то крикнула соседке, Мэйс обнял меня. Я мысленно повторяла: Сивил, держи себя в руках. И бог знает как, но убедила себя, что контролирую ситуацию.

Через какое-то время миссис Уильямс вошла в гостиную и села с вязанием в кресло. Мы продолжали урок, будто ничего не случилось, но я чувствовала, что она внимательно слушает. Я смущенно предложила научить чтению и ее, но миссис Уильямс отказалась, сказала, что ей достаточно слушать нас.

39

Долгое время папа не спрашивал, почему я не ищу новую работу, и не упрекал меня в одержимости делом Уильямсов. Каждое утро я просыпалась и собиралась в суд, как на службу. Я чередовала три темные юбки и свитера – вещи, в которых, как считалось, не стыдно появиться перед судьей. После обеда иногда забирала девочек, спрашивала Эрику, нужно ли ей что-нибудь купить для учебы и как дела у ее подруг. Индия, похоже, полюбила новую школу – правда, судить об этом можно было только по широченной улыбке, с которой она забиралась в машину. Кто-то анонимно прислал в контору Лу деньги для Мэйса, тот купил на них новый карбюратор для своего старенького пикапа и теперь по утрам мог сам отвозить девочек в школу.

Наступила середина октября, а с ней мой двадцать третий день рождения. Мне казалось, что неправильно будет отмечать, пока идет суд, но Тай с родителями позвали нас с Алишей в Бирмингем, на матч «Мэджик-Сити Классик». Мы собирались поехать лишь на день и уже вечером вернуться, так что я уступила. Встав пораньше, я оделась и принялась собирать напитки в сумку-холодильник. В дверях кухни появился папа.

– Ой, ты меня напугал. Ты чего так рано?

– Я видел тебя на днях в магазине.

– В каком?

– Ты была с тем мужчиной, Уильямсом. Покупала продукты. Я даю тебе деньги, а ты на них содержишь его семью?

– Пап, ему выдают талоны. Твои деньги ему не нужны. – Бутылки звякнули, когда я попыталась закрыть сумку.

Папа хлопнул ладонью по столу. Я и сама понимала, как неубедительно звучат мои слова.

– Помнишь, ты в старших классах постоянно делала уроки за этим столом? Лучшая выпускница. С великолепным будущим. Сивил, еще не поздно.

Я не ожидала, что папа проснется так рано. Мне хотелось улизнуть, избежать разговора, но Тай и его родители должны были заехать за мной.

– Не поздно для чего?

– Ты все еще можешь принести пользу миру, стать врачом.

– Пап, пожалуйста, не сегодня.

– Ты могла поступить в любой университет в стране. Спелман. Университет Фиска. Говардский. Но выбрала ближайший. «Тигры» Таскиги. Ты хотела порадовать меня тем, что пошла в мою альма-матер?

Боже милосердный. Я толком и не проснулась еще, а тут судьбоносный разговор.

– Наверное, – честно ответила я. – Но мне там сразу понравилось.

– Я и правда обрадовался, Сивил. Я радуюсь всему, что ты делаешь.

– Кроме походов по магазинам с неграмотным деревенщиной. – Прозвучало грубо, и я это понимала, но не знала, как ответить иначе. Он застал меня врасплох. – Папа, помнишь, что ты говорил мне, когда я была маленькой? О том, почему вы назвали меня Сивил?[35]

– Потому что хотели, чтобы ты была свободной. Тринадцатая и четырнадцатая поправка должны были гарантировать гражданам равные права[36]. Но в год, когда ты родилась, это еще оставалось мечтой.

– Так позволь мне быть свободной.

– Я знаю, тебя мучает то, что случилось с теми детьми, но, солнышко, ничего уже не исправить. А этот мужчина…

– Мэйс. Этого мужчину зовут Мэйс Уильямс.

– Сивил, ты должна жить своей жизнью. Двигаться дальше. Эти люди тебе не семья.

– Почему ты говоришь об Уильямсах так, будто они марсиане?

– Что ты нашла в нем, Сивил? Какой будет твоя жизнь с ним?

Господи боже, папа думает, что Мэйс ухаживает за мной. Мы только один раз поцеловались, ничего больше. Но я не решилась разубеждать отца, побоялась, что, услышав правду, он сочтет меня распущенной.

– А что насчет Тая?

– Пап.

– Он хороший парень. С дипломом.

– Ему до сих пор мама белье стирает.

– Мать Тая – из числа самых блестящих юристов в городе.

– Я знаю, папа. Просто…

– Уильямс – взрослый мужчина. Ты к такому готова?

– Готова. – Слово вырвалось само собой, но, уже произнося его, я понимала, как неправильно оно прозвучит.

Я не смела взглянуть на папу. Кухонный пол у нас выложен синей плиткой с желтыми прожилками. Мама купила ее в Мексике, куда ездила на семинар для художников, а в Алабаму плитку доставил грузовик. На полу кухни Уильямсов дешевый линолеум. Почему любая красивая деталь в моем доме напоминала мне о том, чего они лишены?

В заднюю дверь негромко постучали, за стеклянным окошком махал Тай.

Папа милосердно промолчал и занялся кофе. Я повесила сумку-холодильник на плечо, схватила куртку и пробормотала «пока».

* * *

Несмотря на раннее утро, на шоссе И-65 уже образовались пробки. Цветные жители Алабамы ездили на «Мэджик-Сити Классик» столько, сколько я себя помню. Для белых жителей штата главными соперниками в футболе были команды «Алабама Тайд» и «Оберн Тайгерс»[37]. Игра, за которой следили они, на Железный кубок, проходила, как и наша, в Бирмингеме на «Леджион Филд», но чаще всего в ноябре. Для черных же главным футбольным соперничеством была борьба Алабамского аграрно-механического с Университетом штата Алабама[38]. Наша культура футбола развивалась бок о бок с культурой белых, они были как две сестры, которые редко общаются, но носят похожие прически. И эти параллельные миры влияли на нашу жизнь больше, чем можно вообразить.

Папа был выпускником Таскиги, но с мамой он познакомился, когда они оба учились в Нэшвилле: он – в медицинском колледже Мехарри, а она – в Университете Фиска. Таунсенды, в отличие от многих других семей, не имели отношения к учебным заведениям, чьи команды участвовали в игре, но даже мы несколько раз приезжали в Бирмингем посмотреть матч.

Борьба между «шершнями» и «бульдогами» не ограничивалась игрой в футбол. Многие приезжали ради знаменитой Битвы оркестров. Марширующие мажоретки, по-армейски четкая барабанная дробь, огромный шершень, отплясывающий на поле. В Алабаме было не много событий, способных затмить это ежегодное зрелище. Ралси относились к празднику очень серьезно и ни разу не пропустили матч года. Все в их семье закончили Университет штата Алабама. Сев в машину, я увидела, что Тай и его родители оделись в черное с золотом – цвета их альма-матер. На миссис Ралси был свитер с золотистым воротом.

Из-за пробок дорога в Бирмингем заняла больше двух часов. Отправляясь на «Мэджик-Сити Классик», Ралси явно желали забыть про работу, так что я не стала заводить разговор про Уильямсов. В машине мы подпевали Натали Коул, Глэдис Найт и «Джексон 5». Тай гениально пародировал Ричарда Прайора[39]. Алиша втянула нас в дурацкую игру – нужно было по очереди называть ассоциации к словам. Потом миссис Ралси завела «угадай мелодию». Отец Тая был начисто лишен слуха, так что загаданные им песни никто не узнавал. Тай передавал по кругу бутылки колы, и мы выпили столько, что в итоге всем понадобилось в туалет. Мистер Ралси тщательно выбирал, куда бы заехать. На многих заправках уборные запирались на ключ, и если туда хотел попасть черный, ему говорили, что туалет не работает. А в тех местах, где ключ все же давали, часто обнаруживался мерзкий свинарник.

Когда мы приехали в Бирмингем, старшие Ралси отправились искать друзей, а мы с Алишей и Таем попытались узнать у прохожих, во сколько начнется парад. Тай был не прочь встретиться с товарищами по университетскому обществу, но не хотел потерять меня и Алишу в толпе, поэтому держал нас за руки.

– Ну, пойдем.

Как только послышался барабанный бой и запахло свиными колбасками, я расслабилась. Воздух дребезжал от металлических воплей репродуктора. Повсюду были болельщики в ярких нарядах. Черное. Золотое. Синее. Красное. Розовое. Зеленое. Ладонью я разгладила свой свитер, чувствуя себя толстухой в расклешенных джинсах. Они были мне длинноваты, и края штанин шоркали по земле. Куда ни глянь – прически афро, короткие майки, «пантеры»[40] в беретах. Толпа собралась разношерстная. Тут были и старые, и молодые. Парочки и целые семьи. В штате было четырнадцать черных университетов и колледжей, и неудивительно, что Бирмингем в день этого матча становился своего рода Меккой.

Мы какое-то время смотрели парад, радостно приветствуя оркестры, но я мало что могла разглядеть – не хватало роста. Я столкнулась с двумя студентками из своей школы медсестер в Таскиги, те упомянули Уильямсов и вскинули кулаки в знак «Власти черных». Алиша сказала, что проголодалась, и Тай раздобыл где-то три раскладных стула и тарелки с куриными крылышками и картофельным салатом. Крылышки утопали в остром соусе, а салат был жидковатым из-за майонеза. Алиша шумно прихлебывала лимонад. Тай выбрал пиво. Опустошив банку, он сказал, что ненадолго отойдет. Алиша раскрыла свою матерчатую сумку.

– У меня новая пациентка. – Она показала мне папку. – Молоденькая, из сельской местности.

– Боже, Алиша. Зачем ты это сюда притащила? – спросила я, впившись в папку взглядом.

– Ей четырнадцать. Двое детей. Отказывалась от контрацепции по религиозным соображениям.

– Некоторых не переубедишь.

– Я еле уговорила ее попробовать таблетки. И что ты думаешь? После всех моих усилий выяснилось, что они вызывают у нее тошноту.

Какое-то время я не двигалась, но потом все же потянулась за папкой.

– Ты пыталась назначить ей другие?

– Ага. Несколько перепробовала.

Я проглядела записи. Еще до первого собственного ребенка пациентка Алиши заботилась о трех младших сестрах. После родов ей пришлось бросить школу. Не читай дальше, сказала я себе. Не читай. Но если кто-нибудь не вмешается, ее судьба очевидна.

– Как отреагировала миссис Парр?

– Хочет, чтобы я продолжала уговаривать. Вариантов у нас немного, работаю с тем, что есть.

Я закрыла папку.

– Зачем ты мне это показываешь, Алиша? Какой в этом смысл?

– Хотела узнать твое мнение.

– Мое мнение? Я больше не работаю в клинике. Да и в прошлом от моего мнения никому лучше не стало.

– Неправда, Сивил. У тебя дар.

– Мы уже что-то дарим? – Тай подошел, хлопая в ладоши. Глаза блестели, словно он опрокинул еще пару банок пива. – Только не жди ничего роскошного, Сив. В университете мне платят всего доллар шестьдесят в час.

Недавно Тай устроился на неполный день куратором общежития для первокурсников. Похоже, он еще толком не знал, чем будет заниматься дальше. Мой папа сомневался, что у нас есть будущее с Мэйсом – человеком, у которого, в отличие от Тая, вряд ли когда-нибудь была возможность «притормозить» и «подумать о перспективах». Папа безжалостен к нему, но, по-моему, неправильно ставить под вопрос будущее того, для кого само это слово имеет совсем другой смысл.

Алиша достала из сумки, лежавшей под ногами, два прямоугольных свертка.

– Это мне?

– А у кого завтра день рождения, глупая? – вместо ответа вопросил Тай.

– Вижу, упаковывали вы сами.

Подарок Тая по размеру напоминал коробку с мужской рубашкой. На красной оберточной бумаге был узор из рождественских еловых венков. Вполне в духе Тая. Однажды, когда нам было тринадцать, он положил мне на парту два кокосово-шоколадных батончика, завернутых в газету. Краска перепачкала мне пальцы, а батончики успели подтаять, но я все равно их съела. Глядя на сверток, я вспоминала и другие нелепые подарки, которыми Тай радовал меня в детстве.

– Открой сначала мой, – сказала Алиша.

Судя по форме и весу ее коробки, внутри была книга. Алиша нервно поглядывала на подарок – так смотрят, когда беспокоятся, как его воспримут.

Я разорвала бумагу.

– Неожиданно.

– Я на тебя не давлю. Это просто чтобы вдохновить тебя, – выпалила Алиша.

– Не-а, по-моему, еще как давишь, – возразил Тай.

Я вынула книгу. Вступительный экзамен в высшую медицинскую школу: пособие по подготовке. Подарок, который можно ожидать скорее от папы. Я не знала, как реагировать.

– Ну же, не молчи.

– Не понимаю, что ты хотела этим сказать.

– Я наткнулась на нее в букинистическом магазине, представляешь? Как новенькая. Какой-то бедняга, наверное, открыл пару раз, а потом передумал учиться на врача. Вот я и решила, что книга еще не выполнила своего назначения. Подумала, что куплю ее и подарю – вдруг кому-то она поможет сделать выбор.

Я нахмурилась.

– А ты сама неужели не мечтаешь о медицинской школе?

– Нет уж, я разве что за врача замуж выйду. Но ты… ты другая.

– Другая?

Она коснулась моей руки:

– Я знаю, тебе ужасно больно из-за того, что произошло с сестрами Уильямс. Но веришь или нет, у тебя талант, Сивил Таунсенд. Ты не такая, как все. И ты станешь блестящим врачом.

Кто-то на полную громкость включил Марвина Гэя, и люди вокруг задвигались, мы словно оказались в центре танцпола.

– Ух, слышал бы тебя отец Сивил, – сказал Тай. – От такого доктор Таунсенд и в церковь бы наведался!

– Давайте просто насладимся сегодняшним днем, хорошо? – Алиша выхватила у меня учебник и сунула обратно в сумку.

– Извини, если выгляжу неблагодарной, – сказала я, – но мне нравится быть медсестрой. По-моему, это мы по-настоящему заботимся о пациентах. Ты же знаешь, Алиша, что врачи без медсестер никуда. Кто заметит, что пациент все время растирает грудь? Кто запишет, что он потеет, хотя в палате холодно? Кому пациент пожалуется, если от лекарства его тошнит?

Ни Тай, ни Алиша не ответили.

– В высшую медицинскую школу идут те, кому хочется положения. Мне оно не нужно. И почтительность окружающих тоже.

Музыка сделалась еще громче. Я почти перешла на крик:

– Вы меня понимаете?

Тай поднял руку:

– Сивил. Это всего лишь учебник. Закинь его в шкаф и забудь. Открывай уже мой подарок.

– Не стоило ничего покупать, – сказала я, разрывая бумагу с рождественским рисунком. Коробку явно уже использовали, уголки были смяты. Тай обклеил ее скотчем. Я подцепила ногтем крышку, приподняла и пошарила под папиросной бумагой.

Внутри оказалась фотография, на которой мы с Эрикой и Индией стоим перед вашингтонской гостиницей. Помню, как фотограф окликнул нас, когда мы спускались с крыльца. Я обняла девочек за плечи и притянула к себе. Мы собирались пойти на Национальную аллею. На моем лице читается раздражение, но девочки улыбаются. Это единственный снимок, на котором мы втроем.

– Боже, Тай, откуда у тебя это?

– Ее напечатали в мемфисском «Трай-стейт дефендер» и указали имя фотографа. Его зовут Эрнст Уизерс[41]. Я достал его телефон, позвонил ему. Оказалось, он черный и приехал в Вашингтон, чтобы сделать репортаж о заседании.

– Но… – Я вытерла глаза.

– Эй, иди-ка сюда.

Тай обнял меня за шею, чуть не опрокинув мой стул, и это неловкое утешение напомнило мне о том, как мы еще молоды и наивны. Мы просто пытались как-то пережить и осознать события, к которым имели отношение, – пожалуй, самые важные за всю нашу жизнь. Но, как ни крути, моя любовь к сестрам Уильямс – возможно, неуместная и не безупречная – была, без сомнения, искренней.

Я прижала фотографию к груди. Мои девочки. Мои малышки.

40

В среду на той же неделе Лу выложил главный козырь.

– Ваша честь, я представляю вам брошюру с клиническими рекомендациями по проведению стерилизаций.

Один из экземпляров брошюры лежал у меня на коленях, Лу дал мне его накануне вечером. Сегодня он смог впервые рассказать об этой находке в суде. В папках правительственных адвокатов тоже было по экземпляру, все – оригиналы. Их обнаружилось столько, что хватило каждому.

– Ваша честь, эти брошюры напечатаны тиражом двадцать пять тысяч. Двадцать. Пять. Тысяч, – раздельно повторил Лу. – Однако весь тираж так и лежит на складе, клиники с федеральным финансированием в разных частях страны брошюры не получили.

Судья взглянул на Лу поверх очков:

– Были ли эти рекомендации продублированы в других материалах, переданных в клиники Министерством здравоохранения?

– Насколько мне известно, нет, ваша честь. После того как дело Индии и Эрики Уильямс получило огласку, выяснилось, что весь тираж этой брошюры так и остался на государственном складе, расположенном на Третьей улице в Вашингтоне, округ Колумбия.

Лу театрально выделил последние слова и махнул рукой в сторону стола ответчиков. Никаких сомнений – во всяком случае, у меня: если бы эти брошюры распространили, какого-то количества операций удалось бы избежать, хотя дипломированные медсестры и доктора, конечно, и без инструкций должны понимать, что нельзя стерилизовать несовершеннолетних.

Я слушала, как скрипят по бумаге карандаши, и всматривалась в лицо судьи. Само наличие подобных рекомендаций доказывало: правительство осознавало, что существует риск нарушений и что клиникам нужен регламент для таких процедур. А если клиники брошюру не получили, значит, чиновники просто выделили денежные средства и не удосужились разъяснить, как их следует использовать.

Иногда в зале суда не получалось разобрать ни слова из-за шума, а в другие минуты тишину нарушало только урчание у зрителей в животе. Вашингтонские адвокаты, вероятно, считали, что оказались в невыгодном положении, приехав на незнакомую территорию, где судья и адвокат обвинения говорят с одинаковым акцентом.

Впрочем, если у кого-то и было невыгодное положение, то у сестер Уильямс. Государственная машина устроена так, что бедняки не побеждают. К чести судьи, процесс он вел добросовестно. Сосредоточенно слушал, не просил повторить уже сказанное. Часто делал заметки, а в конце каждого дня вежливо всех благодарил. Я бросила взгляд на секретаря, женщину с желтоватым лицом. Она каждый день появлялась в новом платье с цветочным узором, и в тот день платье было с ромашками. Клавиши машинки ритмично клацали под ее пальцами. Лицо судебного пристава раскраснелось от солнца, под мышками, несмотря на ощутимый сквозняк, проступили темные пятна. Масляные батареи чуть слышно пощелкивали.

– Мистер Фельдман, вы готовы вызвать свидетеля?

– Да, ваша честь. Я бы хотел пригласить доктора Лэнса Паша.

Свидетель поднялся со скамьи и двинулся по проходу. Произнеся слова присяги, он сел слева от судьи.

– Прошу вас назвать свое имя и род занятий.

– Меня зовут Лэнс Паш. Я бывший руководитель отдела контроля рождаемости в Управлении экономических возможностей.

– Благодарю.

Лу вышел из-за стола.

– Мистер Паш, верно ли, что вы автор этих… рекомендаций? – Лу показал брошюру.

– Да, сэр.

– И вы разработали их как руководитель подразделения?

– Да, сэр.

– Вы сделали это по чьему-то поручению?

– Да, сэр.

– Кто именно его дал?

– Заместитель министра здравоохранения, образования и благосостояния.

– Как его имя?

– Энтони Маркус, сэр.

– Известно ли вам, почему он поручил составить рекомендации?

– Протестую, ваша честь. Свидетель не должен высказывать предположений о мотивах других людей.

– Ваша честь, я лишь спрашиваю о политике министерства.

– Протест отклонен, – сказал судья. – Пожалуйста, отвечайте.

– В 1971 году мы создали механизмы, которые позволяли финансировать процедуру стерилизации. Для применения этой политики требовался регламент, и его разработку доверили как раз моему подразделению.

– Как долго вы составляли регламент?

– Несколько месяцев. Мы приступили к работе летом семьдесят первого и завершили ее к Рождеству. Я это помню, потому что на праздники поехал навестить мать. – Он повернулся к судье и улыбнулся.

– Когда регламент был готов, вы отправили его в заинтересованные организации?

– Не совсем. Мы разослали во все агентства социальной помощи письма с просьбой приостановить распределение бюджета на стерилизации, пока регламент не будет одобрен и введен в обращение.

– Агентства исполнили вашу просьбу?

– Этого я не знаю. Регламент был завизирован заместителем министра, мистером Маркусом… – свидетель взял листок и прочитал дату, – десятого января 1972 года. Потребовался еще месяц на печать тиража и подготовку к распространению. Но на этом этапе нас уведомили, что сначала документ должен быть утвержден в Белом доме.

– В Белом доме? Вы имеете в виду, президентом США?

Я подалась вперед. Уже какое-то время я подозревала, что такие правительственные проекты имеют отношение к самому верху, и даже говорила об этом Лу.

– Мне неизвестно, участвовал ли в этом деле сам президент, сэр.

– Взаимодействовали ли вы тогда с Белым домом?

– Да, я около четырех месяцев пытался связаться с его сотрудниками и узнать, в чем причина задержки. Когда мне наконец удалось дозвониться до канцелярии юрисконсульта, вместо ответа меня ждал выговор. Тогда я подал в отставку.

– Выговор? – спросил Лу, изобразив удивление.

– Да, сэр.

– Почему вы подали в отставку?

Мистер Паш замялся. Он взглянул в сторону правительственных адвокатов, а потом снова посмотрел на Лу.

– Я боялся, что из-за задержки с распространением брошюры может возникнуть опасная, даже критическая ситуация.

– Что вы имеете в виду? Разве вы не сообщили агентствам, что необходимо приостановить процедуру стерилизации до того, как вы распространите инструкции?

– Сообщили, и тем не менее меня беспокоило, что операции могут проводиться и дальше без надлежащего консультирования пациентов.

– Вы опасались, что пациенты будут соглашаться на операцию, не имея полной информации о ее последствиях?

– Ваша честь, я протестую. Наводящий вопрос.

– Принято. Пожалуйста, перефразируйте, мистер Фельдман.

– Какие именно опасения повлияли на ваше решение выйти в отставку, мистер Паш? – спросил Лу.

– У меня было много поводов для беспокойства. Для аппарата президента вопрос стерилизаций приобретал политическое значение. Это был предвыборный год.

– Протестую, ваша честь. Домыслы, которые не относятся к делу.

Все знали о растущем напряжении, связанном с президентом Никсоном и его аппаратом. Совсем недавно подал в отставку вице-президент, который отказался оспаривать обвинение в уклонении от уплаты налогов[42]. Комитет Сената расследовал проникновение взломщиков в штаб-квартиру Национального комитета Демократической партии[43]. Специального прокурора отстранили от должности. Упомянув президента, Паш словно впустил в зал шаровую молнию.

– Ваша честь, у меня больше нет вопросов, – сказал Лу, прежде чем судья успел отреагировать на протест.

Возвращаясь на место, Лу встретился со мной взглядом. По торжествующему выражению его лица было ясно: он понимает, что сегодняшний день – лучший за весь процесс.

* * *

Я не видела девочек больше недели, поэтому решила завезти им продукты и узнать, как у них дела. Папина догадка была верной. Я действительно покупала Уильямсам продукты, хотя и не соврала насчет талонов. Проблема в том, что еды по талонам едва хватало на семью из четырех человек, вот я и помогала по мере сил. Миссис Уильямс не готовила больше, чем они могли съесть, но ей хотелось каждый день непременно подавать к столу два горячих блюда. Она обожала жарить куриные ножки и запекать мясо в духовке. В лачуге на ферме Адэра не было кухни, так что теперь миссис Уильямс сполна наслаждалась стряпней. Старушка умела творить чудеса чуть ли не из воздуха. Когда ее посещало вдохновение, она могла нарезать яблоко и завернуть его в фольгу вместе с окороком или перед жаркой обвалять курицу в кукурузных хлопьях.

Миссис Уильямс забрала у меня сумки с покупками.

– Где девочки?

– Гуляют. Иди сюда, помоги вымыть овощи и зелень. Я делаю к ужину курицу с клецками. Давно ты такое ела?

– Да, мэм. Даже не помню когда.

– Вот и я. Решила, что надо бы приготовить. Мой руки.

В ванной комнате лежало два куска мыла в форме ракушек. Висело полотенце для рук – раньше я его здесь не видела. Приезжая к Уильямсам, я каждый раз замечала, что они сделали еще один шаг на новом пути. Их прежний образ жизни диктовала сама хижина: нелегко следить за порядком, когда под ногами земляной пол, равно как и сохранять достоинство в пропахшей мочой конуре. На ферме Адэра они глубоко запрятали все лучшее, что в них есть. Но в новой квартире, с настоящей кухней и туалетом, семья преобразилась.

Я смотрела на себя в зеркало. И зачем Алиша подарила мне этот учебник? Я не могла представить себя врачом. А что, если я снова подведу тех, кто мне доверится? Я подумала о всех тех врачах и медсестрах, что согласились дать Лу письменные показания. Как они вообще живут, зная, что на них такая вина?

На кухне миссис Уильямс открыла кран.

– Можешь замочить в раковине, пока будешь чистить. Не люблю, когда стебли жесткие.

– Да, мэм.

Из кастрюли шел душноватый запах варящейся курицы. Миссис Уильямс высыпала в миску немного муки.

– Это овощи со здешнего огорода?

– Ага, – отозвалась она. – Мы посадили пекинскую и обычную капусту, репу и помидоры. Когда вспоминаю о ферме, я скучаю разве что по своим грядкам.

Я старательно вымыла овощи.

– Как продвигается суд?

Ее вопрос меня удивил, она редко спрашивала о процессе.

– Нормально. Пока еще выступает Лу.

– Таких белых не сыщешь, вот что скажу. Редко их Господь посылает.

– Да уж, он молодец.

– Рассказывали мне про разных белых, которые съезжались к нам на протесты. Кто-то даже жизнь отдавал за дело. Помнишь, одна такая женщина отправилась на марш за наши избирательные права? Забыла, как ее звали. Она тогда пропала, будто и не было. У нее четыре малыша осталось! Родные небось до сих пор понять не могут, зачем она сюда сунулась.

Я кивнула.

– Я-то, само собой, на марши не ходила. Индия с Эрикой слишком маленькие были. Нужно было помогать их маме. Она работала уборщицей, а я смотрела за детками.

– М-мм.

– Когда она умерла, те белые, у которых она убирала, даже цветов не прислали, ни тебе «соболезнуем», ни здравствуйте, ни до свидания. Семь лет на них горбатилась, даже остыть-то в гробу не успела, а они, говорят, уже новую работницу наняли.

– Ничего себе! – Я отерла лоб тыльной стороной ладони.

– Я вот к чему про них вспомнила: раз девочки ходят в школу, а тут рядом автобусная остановка, надо мне снова пойти работать. Может, они-то меня и возьмут.

Я бросила в раковину пучок зелени.

– После такого вы сможете к ним пойти?

Она пожала плечами:

– Работа есть работа.

– Не исключено, что в школах нужны работники. Я спрошу…

– Ну, опять начинается.

– В смысле?

– Ты и так много сделала, Сивил.

– Я…

– Сивил.

– Говорите совсем как Мэйс.

– Подай-ка мне большую кастрюлю. В морозильнике окорок.

Я присела, чтобы достать кастрюлю, и услышала, как открылась входная дверь. Девочки прошли прямиком на кухню и, увидев меня, бросились обниматься.

– Где были? – Я поцеловала Индию в лоб.

– Смотрите, что у меня есть. – Эрика показала мне тюбик помады.

– Откуда?

– Нашла. Ей уже много красились, но моя подруга говорит, что можно протереть салфеткой, будет как новая.

Помада была замызганной, сточенной чуть ли не до основания. Я едва не пообещала Эрике купить другую, но промолчала под взглядом миссис Уильямс.

Пусть она сколько угодно упрекает меня в желании спасать окружающих. Девочки дороги мне, и для них я буду делать все, что захочется. Завтра же куплю новую помаду.

41

Вертя в пальцах ручку, Лу слушал меня.

– Помнишь, чиновник в суде сказал, будто программа стерилизаций затрагивает бедных женщин не чаще, чем остальных? Я тут думала, как доказать обратное.

– И?

Мы сидели в кабинете, который суд выделял адвокатам на время процесса. Два стола и два стула, один против другого. Маленькое окошко, выходящее на улицу. Голые стены. Из-за сквозняка в помещении было зябко.

– Наш случай мало чем отличается от Таскиги, – сказала я.

– Нет, у нас все немного иначе. За прошедший год в Алабаме были стерилизованы восемьдесят два человека, из них сорок – белые. Защита скажет, что статистика не показывает крена в сторону цветных. В Таскиги, насколько я помню, пострадали только черные мужчины.

Лу никогда не говорил со мной свысока, когда мы обсуждали дело. Мне казалось, что он уважает мое мнение. Рассуждая вслух, он будто проверял на мне свои мысли.

– Да, но в Алабаме черные даже близко не составляют половину жителей, – возразила я. – Это несоразмерная пропорция.

– Согласен, но позицию ответчиков этот довод не пошатнет.

– А если посмотреть на расположение клиник контроля рождаемости? Наша стоит в самом сердце черного района. Как и большинство других, так? Думаю, это нетрудно проверить. Найдем адреса, докажем, что уже это свидетельствует о том, что внимание сосредоточено на черных.

Он кивнул:

– Хорошая мысль.

– Если пример Таскиги не годится, то, может, зайти через права на аборт?

– В каком смысле?

– Мне кажется, аборты и принудительная стерилизация – это две стороны одной проблемы. Власти ограничивают нам доступ к абортам и в то же время перевязывают трубы. Давление на женщин с двух стороны, Лу. Даже после решения Верховного суда сложно сделать аборт, не имея денег.

– Мы в Алабаме, Сивил. Не думаю, что стоит лезть в эти дебри.

Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло.

– Но это же неразделимые вопросы. Если мы сумеем увязать прерывание беременности и лишение самой способности забеременеть, то наверняка привлечем внимание судьи.

– Слишком рискованно.

– Слушай, любая женщина должна иметь возможность прервать беременность, если таково ее желание. А в нашем деле главный вопрос – хотели пациентки, чтобы их лишили права на беременность, или нет.

– Сивил.

Проигнорировав его реакцию, я спросила:

– Ну же, что скажешь?

– Хорошо, найди адреса клиник. С этого и начнем.

Я скрестила руки на груди.

– Ладно.

– Знаешь, Сивил, в Оберне у меня был преподаватель права по фамилии Мэддокс. После юридической школы я два года работал помощником у его отца. Старик преподал мне ценный урок о судебных процессах. Урок, который я помню до сих пор.

– Какой?

– Он говорил: не беги впереди паровоза. Двигайся шаг за шагом, и эта методичность будет видна в твоей аргументации. Запал – это хорошо, но только когда он четко нацелен.

– Похоже, тот еще был зануда, – сказала я, хотя и помнила, что мать Тая дала похожий совет.

Лу закинул в рот таблетку от изжоги.

– Ты никогда не сдаешься, да?

В этом была доля правды. В последние месяцы собственное упорство удивляло и меня саму. Раньше я думала, что во мне сошлись характеры обоих родителей. Папа – предусмотрительный и консервативный. Мама – творческая, импульсивная. Но, может, я не просто сумма этих слагаемых?

Подаренный учебник по подготовке к экзаменам по-прежнему лежал у меня под кроватью. Я затолкала его как можно дальше. Алиша сказала, что пошла в медсестры, стремясь доказать существование Бога. Я же стала медсестрой, потому что хотела делать мир лучше.

Я не могла ни встроиться в систему, как папа, ни, подобно маме, жить в мире фантазий. Я рвалась действовать.

* * *

На следующий день Лу вызвал для дачи показаний трех врачей. Первым был белый коротышка в твидовом пиджаке и маленьких круглых очках, больше похожий на профессора, чем на доктора. Он говорил так тихо, что мне пришлось податься вперед в попытке расслышать.

– Мое имя Уолтер Розенстайн, я врач-терапевт с лицензией на медицинскую практику в округе Колумбия. Также руковожу Исследовательской группой по вопросам здоровья – некоммерческой общественной организацией. Мы изучаем проблемы здравоохранения и публикуем статьи, посвященные этой теме.

– Благодарю вас, доктор. Я держу в руках отчет – документ под номером шесть, – составленный и опубликованный вашей организацией и озаглавленный «Практика хирургических стерилизаций: текущие нарушения и способы регулирования». Господи, еле выговоришь. Я правильно все произнес, доктор?

– Да, сэр.

Лу подошел к своему столу, словно хотел свериться с записями. Трудно было определить, когда он перемещается по залу с конкретной целью, а когда ради драматического эффекта.

– Не могли бы вы, для протокола, назвать дату публикации отчета?

– Май этого года, сэр. Примерно полгода назад.

– Сможете ли вы пересказать для суда его содержание?

Доктор сдвинул очки к переносице.

– В ходе исследования мы собирали данные из окружной больницы Лос-Анджелеса, а также Балтиморской и Бостонской городских больниц. В каждом из этих медицинских учреждений мы выявили множество нарушений, связанных с процедурой стерилизации.

– Не могли бы вы пояснить, о каких нарушениях речь?

– Например, женщин, многие из которых получают финансовую помощь по программе «Медикейд», просили дать согласие на стерилизацию в ходе родов. Чаще всего это были матери трех и более детей.

– Стерилизацию в ходе родов?

– Да, сэр. Большинство пострадавших утверждают, что ни разу не обсуждали с врачами стерилизацию до того, как попали в родильное отделение. Кроме того, мы обнаружили, что бланк согласия, который предлагали подписать в Балтиморской городской больнице, содержал всего семь строк. Там говорилось, что пациентка добровольно соглашается на стерилизацию и, по всей вероятности, больше не сможет иметь детей. Не предоставлялось никакой информации ни о преимуществах и рисках такой операции, ни о других вариантах.

– Ваша честь, у нас в распоряжении есть копия бланка согласия из Балтиморской городской больницы.

Лу подождал, пока судья ознакомится с документом. Через окно в зал лился солнечный свет. Стояло прохладное осеннее утро, одно из тех, когда солнце светит так ярко, что хочется поскорее оказаться на улице. Мама, конечно, в такую погоду весь день проведет в мастерской. Папа разберется с пациентами и поедет домой, чтобы приготовить ужин. Даже я, хотя не большая любительница прогулок на свежем воздухе, встала сегодня пораньше и, сев в кресло на веранде, смотрела, как ветер играет с опавшей листвой.

– Доктор Розенстайн, по вашим данным, эти женщины были дееспособны?

– Да, в большинстве случаев.

– Но им не предоставили полной информации о процедуре?

– Да, сэр. Как мы выяснили, многие из них считали, что операция полностью обратима, несмотря на пояснение в бланке.

– Значит, они полагали, что стерилизация – это один из временных способов контрацепции?

– Именно так, сэр.

– И многие из них были малоимущими и участвовали в программе «Медикейд»?

– Да, сэр.

– У меня все, ваша честь.

– Мистер Питерс, вы хотите провести перекрестный допрос?

Правительственный адвокат не поднялся.

– Нет, ваша честь.

Каспар Уайнбергер в тот день отсутствовал. Со стороны защиты в суде было только три адвоката. Позади них сидели двое мужчин. Тогда я еще не знала, что один из них – заместитель секретаря сената, а другой – конгрессмен от Алабамы, иначе бы поняла, какой масштаб приобретает процесс. Лу, похоже, это не волновало. Он, как солдат, видел лишь цель. Правительственный адвокат задавал вопросы с расслабленным видом, удобно расположившись в вертящемся кресле. Лу опрашивал свидетелей исключительно стоя.

Наблюдая, как доктор Розенстайн покидает свидетельское место и глядя на его элегантный костюм, я подумала, что даже такой явно состоятельный, хорошо образованный человек не в силах был повлиять на ситуацию.

Мне хотелось увидеть выражение лица Лу, но тот стоял ко мне спиной. Он пытался добиться изменений в законодательстве, и судья мог прекратить дело, если бы счел, что требуемые поправки уже внесены и нет необходимости в судебном запрете.

Лу вызвал к трибуне второго свидетеля.

– Ваша честь, я прошу пригласить доктора Барбару Робард.

В задних рядах поднялась женщина. До этого я считала, что она местная, такая же зрительница, как я. Барбара Робард произносила присягу, а меня охватило нетерпение. Среди папиных друзей из Мехарри были чернокожие женщины-врачи, но они были редкостью.

– Доктор Робард, пожалуйста, назовите свою должность и место работы.

– Я руководитель исследований в Консультационном центре по вопросам политики здравоохранения, расположенном в Вашингтоне, округ Колумбия.

Доктор – значит, она врач или просто имеет ученую степень? Или и то и другое? Жаль, что Лу не пояснил. Эта женщина вызывала во мне любопытство.

– Что вы узнали в ходе исследований о распространенности практики стерилизаций в стране?

– Мы обнаружили, что назначение стерилизаций – это скорее правило, чем исключение, мистер Фельдман. Они проводятся в стране повсеместно. Это одна из форм репродуктивного контроля.

Лу стрелял точно в цель. Именно это он и хотел донести до судьи.

– Протестую, ваша честь.

– На каком основании?

– Обобщение.

– Протест принят.

Я покачала головой. Адвокат защиты выдвинул сомнительный аргумент для протеста, и судья ему уступил. Впрочем, ни свидетельницу, ни Лу заминка, судя по всему, не смутила.

– Доктор Робард, не могли бы вы поделиться статистикой, собранной в ходе исследования?

– В прошлом году мы провели опрос и выяснили, что хотя две трети пациентов в федеральных клиниках белые и только треть чернокожие, среди стерилизованных женщин доля чернокожих составила сорок три процента. Согласно отчету правительства США, – свидетельница указала в сторону правительственных адвокатов, – с лета 1972 года по лето 1973-го в федеральных клиниках были стерилизованы двадцать пять тысяч пациентов. Из них сто пятьдесят три человека не достигли восемнадцати лет…

– Протестую, ваша честь.

– Из тысячи шестисот двадцати стерилизаций, проведенных в Северной Каролине между 1960-м и 1968-м в шестидесяти трех процентах случаев пациентки были чернокожими…

– Протестую, ваша честь.

– А из этой группы пятьдесят пять процентов были подростками! – выкрикнула доктор Робард.

– Протестую!

Судья ударил молотком:

– Призываю к порядку. Прошу всех успокоиться. Вы в суде, а не в цирке.

Цифры! Доктор Робард назвала цифры!

– Ваша честь, – сказал Лу, – свидетель отвечает на мой вопрос о статистике.

– Эта статистика выходит за рамки данного дела, – возразил правительственный адвокат.

– Защита, я вынужден частично отклонить ваш протест. Хотя данные за шестидесятые годы неактуальны в рамках текущего законодательства, статистика за последние пару лет напрямую относится к делу и может быть зачитана перед судом. Вас, мисс Робард, я прошу отвечать только на заданный вопрос. Мы не в зоопарке. Всем ясно?

Мне не понравилось, что судья упомянул зоопарк. А еще он превратил доктора Робард в «мисс». Спасибо, что не назвал ее просто по имени, как часто делали белые в разговоре с черными женщинами. Не этой ли предвзятости так опасался Лу? Возможно, нарочитый профессионализм судьи попросту маскировал его необъективность. Поверив в его беспристрастность, мы рискуем столкнуться с тяжелым разочарованием.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Какова статистика за последние годы, доктор Робард? – мягко произнес Лу.

– Судя по нашим данным, цифры, предоставленные Министерством здравоохранения, чрезвычайно занижены. Исследование выявило, что за последние несколько лет на федеральные средства в стране были стерилизованы сто пятьдесят тысяч женщин с низким доходом.

Я прикрыла ладонью рот. Все это происходило с молчаливого согласия правительства. Я боялась даже представить число несовершеннолетних девушек. Доктор Робард сказала, что подростки составляют пятьдесят пять процентов от стерилизованных черных женщин, и мозг мой буквально плавился, цифры трансформировались в ярость: как они смеют? Наши тела принадлежат только нам. Бедные мы или богатые – без разницы. Это наши тела, и мы имеем право решать, что с ними делать. А эти люди будто взяли и отобрали их, будто отняли у нас власть над самими собой.

Мне требовался воздух, хотелось выскочить из зала суда, но мешать заседанию я не буду. Прежде я думала, что если не хочу становиться матерью, то, значит, со мной что-то не так. Пыталась после аборта примириться с этим изъяном, искренне веря, что у любой грани человеческой натуры есть научное объяснение. Но, как бы то ни было, я смогла воспользоваться правом выбора – тем самым, которого стольких женщин лишили.

– Вопросов больше нет, доктор Робард.

Когда свидетельница проходила мимо меня, во мне все так кипело, будто вот-вот взорвусь. Судья объявил заседание на сегодня оконченным, и я кинулась в вестибюль, надеясь найти доктора Робард, но ее уже не было.

42

В конце октября, когда Лу закончил излагать доводы, был объявлен перерыв. Лу очень постарался, но никто не знал, хватит ли его стараний. Когда я вышла из здания суда, мне хотелось одного – съесть сэндвич и забраться в постель. Обед, который я захватила утром, так и лежал в бумажном пакете на заднем сиденье машины.

Подъехав к дому, я увидела, что везде горит свет, лампы были включены и в гостиной, и в столовой. Должно быть, маме, как периодически случалось, вдруг приспичило заняться уборкой. Время от времени она ни с того ни с сего хватала ведро и принималась отдраивать дом, выкидывать хлам и переставлять мебель. Иногда в пылу этой горячки она могла даже стены перекрасить. А иногда все бросала, и нам с папой приходилось возвращать вещи на место. Правда, подобных порывов у мамы не бывало уже давно. Я вообще не смогла вспомнить, когда она убирала в доме последний раз.

На кухне пахло гарденией. Так у нас гости!

– Папа? – окликнула я.

– Я тут, солнышко.

Достав из бумажного пакета яблоко, я направилась в кабинет. В папином кресле сидела тетя Роз. Папа стоял, облокотившись на комод.

– Давно ты здесь, тетя Роз?

На тете Роз, по обыкновению, были бессчетные слои ткани – никто не умел драпироваться с таким шиком. Однажды она похвасталась, что в ее гардеробе нет ни единого пояса, и я ей поверила. Как и у мамы, у нее были высокие скулы, стройная фигура и длинная шея, но на этом сходство заканчивалось. Маминым фирменным знаком была красная помада, а тетя Роз никогда не красилась и не ходила на каблуках. Волосы она укладывала в самое пышное афро, какое я когда-либо видела.

– Твой папа несколько недель мне не отвечал, вот я и решила сама вас проведать.

– Машины возле дома не видно.

– Приехала на автобусе.

Я села на стул рядом с папой. Мама сидела на полу по-турецки и отколупывала с ногтей розовый лак. Судя по всему, она не помыла руки в мастерской, перед тем как зайти в дом.

– Сивил, ты медсестра. Я психолог. Мы обе помогаем людям. Ты не можешь не замечать, что творится дома. Ты это видишь, и я это вижу.

– Что именно?

– Твоя мама постоянно пропадает в мастерской. Даже ночует там.

Это правда. Мама все чаще оставалась там спать, хотя все-таки не каждую ночь. По крайней мере, мне так казалось.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросила я.

– Мне позвонила Мэйбл Тернер, ваша соседка. Она беспокоится. Сказала, что пыталась поговорить с твоим папой, но тот утверждает, что все в порядке.

– Мама много работает, вот и все. Над новой серией.

– Я знаю Джун не хуже, чем вы, и могу поклясться, что никакая серия тут ни при чем. Почему вы не сводили ее к кому-нибудь? Ведь есть же психологи при больнице.

– Психологи? – переспросила я. – Это еще зачем?

Тетя Роз выпрямилась, и кресло-качалка накренилось вперед.

– Генри, ты постоянно торчишь на работе. Теперь даже по субботам. А ты, Джун, сама себя убедила, что занимаешься какой-то там вшивой серией. Но вообще-то вы оба просто по уши завязли в болоте.

Я покачала головой. Тетя Роз нагрянула сюда, будто из Мемфиса глядела на нас через волшебный телескоп, позволяющий проникнуть в душу. В этом была она вся. Ей казалось, что любого можно разобрать по учебнику психологии.

– Мам, скажи ей, что с тобой все нормально.

Тетя Роз гнула свое:

– Джун, я отвезу тебя на пару недель в Мемфис, и никаких «нет».

– Роз, я не могу. Не могу сорваться и уехать, – слабым голосом ответила мама.

– В воскресенье ты сядешь со мной в автобус, Джуни, и точка.

Папа не возражал. Может, он даже рад был вмешательству. Может, и мама тоже. Я попыталась прочесть ответ на папином лице, но не сумела поймать его взгляд.

– А ты, Генри…

– Тетя Роз, – перебила я, – нельзя вот так приехать и разворотить всю семью. Ты не видишь полной картины. Мы с мамой теперь ходим по воскресеньям в церковь. С ней все в порядке. А папа работает не больше обычного. Просто прибавилось пациентов.

Она повернулась ко мне:

– Сивил Таунсенд, а сама-то ты почему не работаешь? Ты же с лета сидишь без дела. Мэйбл говорит, что каждый день ездишь в суд. Это не твои дети. А ты мотаешься туда, будто их мамаша.

– Роз.

– Прости, Генри, но ты ведь знаешь, что я абсолютно права.

– Мне сложно сейчас найти работу в Монтгомери, тетя Роз. Все считают, что я виновата.

– Никто так не считает, детка, – сказала тетя Роз.

– Обо мне шепчутся за спиной. Говорят, что я только спокойствие нарушаю. Обвиняют в случившемся с девочками. Даже в церкви на меня косо смотрят.

Тетя Роз и бровью не повела.

– Кто это шепчется?

– Все.

– Золотце, всегда найдутся те, кто не понимает, какие жертвы можно принести ради правосудия. Ты пытаешься ужасную ситуацию сделать хоть немного лучше. Если ты сама это знаешь, остальное неважно.

Жертвы ради правосудия? Наивная тетя Роз. Она слишком долго жила вдали от Монтгомери. Будь то взрыв в церкви Бирмингема или история Руби Бриджес[44], черным девочкам правосудия не достается – не доставалось никогда.

* * *

В воскресенье, когда мы с мамой планировали пойти в церковь, папа проводил их с тетей Роз на автовокзал. Я не нашла сил поехать. Слишком больно было видеть маму в таком жалком, уязвимом состоянии. Тетя Роз побудила нас взглянуть на самих себя словно в зеркало, и мама больше не могла бороться с истощением. Ее глаза словно впали, щеки обвисли, и лицо как никогда раньше стало выдавать возраст. Когда я зашла к ней в комнату утром перед отъездом, она сидела в оцепенении, а тетя Роз ее одевала.

Попрощались мы дома. Тетя Роз пообещала, что ко времени возвращения мама преобразится настолько, что начнет готовить еду. Папа в ответ только рассмеялся. В день свадьбы мама ясно дала понять: готовить она не умеет и учиться не собирается.

Через пару дней после того, как тетя Роз с мамой уехали, папа стал подыскивать начинающего врача, который мог бы помогать ему с практикой. Он вступил в мужской поэтический кружок со встречами по воскресеньям. Я подолгу валялась в постели, а после обеда пялилась в телевизор. Казалось, будто родители меня бросили.

Как-то раз в боковую дверь постучал Тай, но я не открыла. Тогда он оставил записку.

В Университете Алабамы ищут дипломированную медсестру. Устроишься – буду приносить тебе кофе.

К записке прилагалась листовка, надорванная вверху. Тай мог бы переписать информацию, но вместо этого просто сорвал объявление. Я сложила листок и бросила в ящик письменного стола.

Я привычно упивалась жалостью к себе, когда после обеда позвонил Лу и сообщил, что защита закончила излагать свою версию.

– Так быстро? И что это значит?

– Они предоставили документы и заявили ходатайство о прекращении дела. Якобы иск мы подали преждевременно. Затем они предъявили доказательства, что Министерство здравоохранения уже пересматривает руководство по стерилизации. Мол, мой иск больше ни на чем не держится.

– Что ответил судья?

– Он сказал, – Лу передразнил его сиплый, тягучий выговор: – Я приму это к сведению.

– Прямо один в один.

– Еще бы. Я этот голос уже во сне слышу.

– Что теперь?

– Будем ждать.

– Сколько?

– Недолго. Перечитает протоколы, напишет решение.

– Насколько недолго?

– Не знаю. Слушай, а почему ты вообще дома днем? Может, сходим поесть? Я как раз собираюсь в «Бен Мур»[45].

– Не могу, кое-какие дела.

– Ну тогда позвоню тебе, если что-то узнаю.

– Спасибо, Лу. Серьезно. Спасибо за все.

– Еще рано благодарить.

Уже перевалило за полдень, но на мне все еще была пижама. Сунув ноги в тапочки, я побрела на задний двор. Белое пластиковое кресло скрипнуло под моим весом. Заголосил чокнутый соседский петух. Я прикрикнула на него, и он затих, словно смутившись. Я скользнула пальцами между пуговицами пижамы и прикоснулась к мягкому, округлому животу, пытаясь представить, как он менялся бы по мере развития плода.

Ветер холодил кожу. Меня терзало немало вопросов, но я знала, что на большинство из них способен ответить только Господь. Правда ли мама больна? Что происходит между мной и Мэйсом? Стоит ли вернуться в клинику? Есть ли моя вина в том, что девочек стерилизовали?

Было время, когда мы разговаривали. Я делилась с папой. Папа делился с мамой. Мы не хранили секретов – мысли передавались внутри семьи словно между вершинами треугольника, и эта близость естественным образом помогала найти ответы.

Я никогда до конца не понимала маму, поэтому предложение обходиться с ее депрессией как-то иначе, чем мы привыкли, поставило меня в тупик. Мне казалось, что ключ таится в ее картинах, в их способности обретать самые разные смыслы в зависимости от зрителя. Свобода интерпретации, на мой взгляд, была важным догматом маминых представлений о гражданских правах. Черное искусство, часто говорила она, может иметь политический посыл, даже не будучи предметным или реалистичным. Иногда произведение цепляет как раз потому, что сопротивляется однозначному прочтению. Эти доводы мне всегда хотелось применить и к маме – в ней самой тоже не было ничего однозначного. Я, напротив, жаждала порядка и рациональности. Мне нужно было понимать логику. Иначе я будто теряла почву под ногами.

Я глубоко вдохнула, выдохнула. Какая логика тут может быть, если вердикт окажется против девочек, если судья не сделает ничего для изменения ситуации?

За забором снова завопил петух – крик совершенно не походил на птичий.

43

Третьего ноября судья объявил, что готов вынести вердикт. По дороге в суд я объяснила Мэйсу и миссис Уильямс, как могут развиваться события.

– Сегодня судья примет решение, которое может положить конец стерилизациям в федеральных клиниках. Возможно, он запретит их на время, пока клиники не докажут, что ввели процедуру информированного согласия. Но есть вероятность и того, что судья просто закроет дело. Пока мы не знаем, как все будет.

– Закроет дело? – переспросила с заднего сиденья миссис Уильямс.

– Ну вы же знаете, чего мы добиваемся, миссис Уильямс. Мы говорили об этом. Важно, чтобы больше никто не пострадал так, как Индия с Эрикой. Нельзя без согласия стерилизовать пациенток. Просто нельзя.

– Видит Бог, так и есть.

– Надеюсь, судья скажет, что действия правительства были незаконными и проблему нужно решить.

Мэйс почти всю дорогу молчал. Пугающее безмолвие.

– Сколько всего жертв? – наконец спросил он.

– За последние пару лет – тысячи малоимущих по всей стране.

– Дьявол не дремлет, – пробормотала миссис Уильямс.

– Никакой суд не отменит того, что уже случилось, – сказал Мэйс.

– Да, – осторожно согласилась я. – Но, может, так пережитое вами хотя бы обретет смысл. Если судья займет нашу сторону, это произойдет только благодаря вашей храбрости, вашему выступлению перед конгрессом и вашей готовности дать девочкам возможность побороться за справедливость.

– Да, сынок, вот ради чего мы ездили в Вашингтон. Помнишь, мы про это с тобой говорили? А сенатор Кеннеди, добрый человек, согласился нас выслушать. Все записал. И белым чиновникам объяснил.

Мэйс не ответил. Мы решили не брать с собой девочек. Они были в школе, и мы, трое взрослых, сошлись во мнении, что так будет лучше. Я чувствовала облегчение: если судья вынесет вердикт не в нашу пользу, не нужно им это слышать.

У здания суда было целое море телекамер. Зону вокруг суда оцепили полицейские. Лу отправил встречать нас охранников, но пока мы пробирались сквозь толпу, один из журналистов все же продрался к Уильямсам.

– Миссис Уильямс, какого исхода вы ждете?

– Какого – чего?

– Что вы хотите услышать от судьи?

– Ясное дело, хотим, чтобы судья все сделал по справедливости. То, что случилось с моими внучками, – грех перед Господом нашим, и весь мир это знает.

– Пойдемте! – Я завела их внутрь.

Миссис Уильямс заторопилась за охранниками по лестнице, обогнав нас с Мэйсом.

– Давайте быстрее! – крикнула она.

Мэйс взял меня под руку. Я до смерти боялась заходить в зал суда, не знала, как посмотрю в глаза девочкам, если все разрешится плохо. Когда мы рассказали им, что едем на оглашение вердикта, Индия только пристально на нас посмотрела, а Эрика спросила: «Все знают, что это сегодня?»

Под защитой охранников мы подошли к двери в зал, где нас поджидала женщина в бело-коричневом костюме.

– Сивил Таунсенд? Мистер и миссис Уильямс?

– Да, мэм.

– Я отнесу вашу верхнюю одежду и провожу на места.

Суд должен был начаться в девять тридцать, но уже набился полный зал. Я с порога увидела медсестер. Все пришли в форме. В конце ряда, в таком же чепце, но в платье другого, нежно-голубого оттенка сидела высокая чернокожая женщина – миссис Парр, новая начальница. Она узнала меня и помахала. Глядя на ее открытое, доброе лицо, я пожалела, что избегала знакомства с ней. Алиша тоже мне помахала, а кто-то из медсестер приветственно кивнул. Я не ожидала всех их здесь увидеть и чувствовала себя странно из-за того, что не сижу рядом. Мы начинали этот путь вместе, и я по-прежнему была одной из них, пусть и проработала в клинике всего пару месяцев.

Мы с Уильямсами сели в выделенном ряду позади стола Лу. Мэйс взял меня за руку, и миссис Уильямс покосилась на нас.

– Эй, – прошептал он, – чем бы все ни закончилось, помни, что ты молодец.

На его лице мелькнула та же кривая ухмылка, что и в день, когда мы познакомились. Ухмылка, из-за которой могло показаться, будто он над тобой насмехается. Папа был прав. Мэйс – взрослый мужчина, отец, сын. Все это по-настоящему, и я не имела права играть с его жизнью. Я осторожно, будто невзначай, убрала руку.

Открылась задняя дверь, и мы обернулись посмотреть, как входят адвокаты. Появился Лу – в новеньком костюме в тонкую полоску, свежевыбритый, с коротко подстриженными волосами он выглядел как дьякон в церкви. Он подошел к столу и опустил на него дипломат. Накануне я слушала его заключительное слово. Он выступил хорошо. Но достаточно ли этого для нужного нам вердикта, никто не знал.

Судебный пристав затворил двери. Я окинула взглядом собравшихся. Мистер и миссис Ралси пришли, но Тая не было видно.

– Прошу всех встать. Его честь судья Эрик Блаунт, – объявил пристав.

Судья быстрым шагом вошел в зал.

– Можете сесть.

– Мы находимся в суде Среднего округа штата Алабама. Это заседание по гражданскому иску номер двадцать три дефис две тысячи пятьсот шестьдесят один. Истцы Эрика и Индия Уильямс и другие против Каспара Уайнбергера и других.

У меня тут же вспотел затылок, и я быстро провела по нему ладонью.

Мистер Уайнбергер сел рядом с адвокатами защиты. Следом вошел мистер Арнетт, а за ним группа незнакомых мне людей, явно чиновников из Вашингтона. Местные, монтгомерские шишки тоже пришли послушать вердикт. В дальнем конце зала, подавшись вперед в инвалидном кресле, сидел губернатор Джордж Уоллес, а возле него – мэр города Джим Робинсон. Я узнала членов нашей общины – Джонни Карра, Руфуса Льюиса и Фреда Грея[46]. Я увидела даже сестру Латаршу, сидевшую с двумя другими сестрами из церкви.

Судья без пышных и многословных вступлений начал зачитывать вердикт.

– Я постановляю, что истцы Индия и Эрика Уильямс, в соответствии с пунктом двадцать три-«б» – два Федерального гражданского процессуального кодекса, имеют право предъявить групповой иск от лица всех малоимущих граждан, которые подверглись принудительной стерилизации в рамках программ, осуществляемых Службой здравоохранения или Службами социальной поддержки и реабилитации Министерства здравоохранения, образования и благосостояния США.

Миссис Уильямс встревоженно повернулась ко мне. Я кивнула в знак того, что пока все идет хорошо.

– Согласно разделам о контроле рождаемости Закона об общественном здравоохранении и Закона о социальном обеспечении, средства из федерального бюджета не могут выделяться на стерилизацию лиц, которые юридически признаны умственно неполноценными либо недееспособны в рамках действующего законодательства штата по причине возраста или ментальных особенностей и, следовательно, неспособны дать информированное и имеющее юридическую силу согласие на проведение такой процедуры.

Он прокашлялся.

– В соответствии с вышеупомянутыми разделами о контроле рождаемости я постановляю, что подзащитным, их преемникам, подчиненным, доверенным и подведомственным лицам бессрочно запрещается финансировать проведение стерилизаций граждан, юридически признанных умственно неполноценными или недееспособными в рамках действующего законодательства штата. Требования к проведению стерилизаций, составленные Министерством здравоохранения, образования и благосостояния США, я признаю неправомерными и несостоятельными, поскольку они позволяют выделять федеральные средства на стерилизации, не обязывая предварительно уведомлять пациентов, что их согласие или отказ не влияют на получение льгот от правительства США, и не предписывая помещать данное уведомление в тексте бланка согласия, упомянутого в Требованиях.

– Хвала Господу! – выкрикнули в зале.

Судья проигнорировал возглас.

– Подзащитные обязаны в кратчайшие сроки внести поправки в вышеназванные Требования к проведению стерилизаций и привести текст в соответствие с распоряжением суда. Ходатайство истцов о рассмотрении дела в упрощенном порядке требую удовлетворить, а ходатайство подзащитных о прекращении дела – отклонить.

Я не шевелилась. В голове не было ни единой мысли, даже когда судья договорил и распорядился закрыть заседание. Все остальные, кажется, тоже не знали, как реагировать. Возможно, они еще не поняли, каков вердикт. Речь судьи была не менее формальной, чем врачебный диагноз. Неужели две чернокожие девочки только что выиграли дело в федеральном суде? Раздались осторожные хлопки.

– Сивил. Сивил?

– М-м?

– Мы выиграли, да? – прошептала миссис Уильямс.

Я кивнула:

– Да. Да, миссис Уильямс. Мы выиграли.

Присутствующие в зале начали приходить в чувство. Меня обступили медсестры; Алиша, первой обняв меня, прошептала в ухо: У тебя получилось, Сивил. Милая, у тебя получилось. Мэйс и миссис Уильямс отступили, пропуская медсестер. Я расплакалась, но тут же взяла себя в руки.

Лу подошел к адвокатам защиты и пожал каждому руку. Я все еще не могла поверить в то, что произошло. Мне не терпелось увидеть девочек, сказать, что им надо собой гордиться. Они настоящие героини. По пути к выходу со мной заговаривали незнакомые люди:

– Поздравляю, мисс Таунсенд.

– Отличная работа.

– Пожмите за меня руки девочкам.

– Вы молодец.

– Да благословит вас Господь, юная леди.

– Просим журналистов подождать на улице перед зданием, нужно освободить зал суда и коридоры, – объявил пристав.

Мы с медсестрами сбились в тесную группу. Вэл погладила меня по щеке.

– Я всю жизнь буду раскаиваться в содеянном. Но сегодня, мисс Сивил Таунсенд, мне хочется возблагодарить Бога за то, что он подарил нам тебя, девушку с таким большим, добрым сердцем.

Вэл, Лиз, Фиона, Джина, Маргарет, Лори, Алиша и я. Объединенные клятвой помогать людям, мы вместе пережили эту беду. Благие намерения – теперь-то мы знали – не оправдание причиненному ущербу. Желание делать добро не умаляет боли. Пока беззакония продолжались, каждая из нас несла бремя вины. Я хотела сказать это Вэл, выразить признательность всем медсестрам, но боялась, что стоит мне начать говорить, как эмоции прорвутся наружу.

Мэйс с матерью направились к выходу. Миссис Парр сказала, что пора возвращаться в клинику, и одна из медсестер предложила ее подвезти.

– Мэйс, могу подбросить тебя до пикапа, тебе, наверное, надо на работу. – Голос мой звучал сипло. Хотелось кричать от счастья и вместе с тем – разрыдаться. Может, тетя Роз права. Со мной происходило что-то такое, с чем следует разобраться. Скажу честно: вердикт словно скрутил меня в узел.

– Когда так трясет, особо не поработаешь, но, видать, надо ехать, – ответил он.

– Хорошо, что мне не нужно на работу, – вставила миссис Уильямс. – Мэйс, принеси-ка наши куртки. Сходим в твое местечко, а, Сивил? У меня с собой пара долларов. Накормлю тебя завтраком, в кои-то веки побалую тебя, а не наоборот.

– Хорошо, миссис Уильямс. Я за. Только Мэйса сначала подбросим.

Мы спустились вслед за последними зрителями по широкой лестнице, стуча каблуками по каменным ступеням. Я понимала, что журналисты захотят взять у семьи интервью, но сама едва ли была в состоянии отвечать на дежурное как-вы-себя-ощущаете. Связной речи все равно не получится. Мне нужно время все осмыслить. Девочки наконец одержали хоть какую-то победу. Здесь, в Монтгомери, штат Алабама, восторжествовала справедливость. В голове не укладывалось, что ненависть и добро могут существовать так близко друг к другу. Непостижимый мир. Непостижимая страна. И все же это была моя страна. И я любила каждый ее квадратный дюйм.

У подножия лестницы нас встретил Тай.

– Где тебя носит? Ты все пропустил.

Он положил руку мне на плечо, наклонился и сказал на ухо:

– Сивил, одна из девочек пропала.

– В смысле – пропала? – Я не смогла сдержать крик.

– Школа час назад сообщила в полицию. Нам позвонил из участка мамин знакомый, я поднял трубку, когда уже собирался ехать на заседание. Это Эрика.

– Эрика пропала? Не может такого быть! – воскликнула миссис Уильямс. – Она утром села в автобус. Я видела.

– Да, мэм, – ответил Тай. – Мне сказали, что до школы она доехала, но исчезла, как только их высадили. Они лишь недавно заметили, что ее нет.

– Может, она где-то рядом со школой, – сказала я. – Не будем паниковать раньше времени.

Мэйс спустился по лестнице с куртками в руках. Миссис Уильямс бросилась к нему. Я не услышала, что она сказала сыну.

– Отвези меня к пикапу, Сивил, – сказал Мэйс, уже двигаясь к выходу.

– А как же работа? – сдуру спросила я.

– Вы на машине, молодой человек? – Миссис Уильямс посмотрела на Тая.

– Да, мэм.

– Тогда едем за Индией. А потом в Дикси-корт. Эрика наверняка вернется домой. Я хочу ее встретить.

– Да, мэм.

Охранники помогли нам пробиться через толпу к машинам. Журналисты, сообразив, что мы не будем отвечать на вопросы, развернулись и ринулись к дверям суда. Я мельком увидела, как из больших двустворчатых дверей выходит Лу с дипломатом в руке. Толпа затихла, и до меня донеслись первые фразы.

– Леди и джентльмены, сегодня в Монтгомери, штат Алабама, добились правосудия две девочки. А вместе с ними – все бедные женщины нашей страны.

44

Рокфорд

2016

Район захудалый, но община тут крепкая. Сворачиваю на нужную улицу и чувствую запах дыма – здесь топят углем. С веранды одного из домов мне машет старушка, и я машу ей в ответ. Двое мальчишек отступают в сторону, когда я проезжаю мимо, а потом принимаются снова пинать мяч. Дом одноэтажный, с каменным крыльцом. Лужайка с проплешинами, на подъездной дорожке убитая машина со спущенными шинами. Через трещины в асфальте проросла трава.

Возле дома я сбрасываю скорость. В адресе на почтовом ящике недостает цифры, но место вроде бы верное. Железная, прочная с виду дверь, на окнах решетки. Это настоящий дом – не та дыра, в которой они жили на ферме Адэра. Под одним из окон висит кондиционер. Я замечаю дымовую трубу и воображаю, как зимой они растапливают камин.

Прежде чем продолжить историю, я расскажу об Индии и Эрике то, о чем забыла упомянуть. Обе были высокими для своих лет. Наверное, отчасти поэтому миссис Сигер составила о них предвзятое мнение. Когда я увидела их впервые, девочки были с меня ростом, а к концу того года Эрика переросла меня по меньшей мере на дюйм. Особой крепостью они не отличались, но и тощими не назовешь. Миссис Уильямс всегда прекрасно готовила и из чего угодно могла состряпать обед. Благодаря ей девочки не выглядели заморышами.

Кожа и волосы у них были в ужасном состоянии. Половое созревание в сочетании с пренебрежением гигиеной наложило отпечаток на их лица. В первые недели я много времени уделяла тому, чтобы привести в порядок внешность девочек. Купила им «Вазелин» и мыло от «Айвори». После того как я их постригла, со временем волосы у них отросли до такой длины, что можно было разделить их на пряди и заплести в тугие косички.

Переехав в Дикси-корт, девочки начали регулярно мыться, в ванной всегда был запас гигиенических средств. Они приучились пользоваться дезодорантом. Я не брила подмышки и не учила этому девочек, но Эрика самостоятельно обзавелась такой привычкой. Вечером, после ванны, сестры шли к себе в комнату, закрывались и мазались лосьоном. Я шутила, что парфюмерная фирма «Джергенс» не банкротится только благодаря им.

К тому времени, когда закончился суд, они избавились от характерных признаков нищеты и уже ничем не отличались от сверстников. Лица у девочек округлились, высыпали темные веснушки. Эрике нравилось мазать губы блеском и танцевать под соул. Приходя ко мне в гости, она тут же устремлялась к пластинкам. Я любила записи лейбла «Стакс» – главным образом записи Карлы и Руфуса Томасов и кое-что из Джеймса Карра, – но Эрику больше манило мягкое звучание от «Мотаун Рекордс». Она завороженно вслушивалась в песни Стиви Уандера и до бесконечности ставила «Музыку моих мыслей», так что я однажды сказала ей, мол, пластинка скоро протрется до дыр.

На шее у Индии наконец-то прошел лишай. У нее была родинка на горбинке носа, а из еды она больше всего любила арахисовое масло. Уплетала его прямо из банки. И ей нравилась каждая попадавшаяся собака. Индия кормила бродивших по Дикси-корту дворняжек черствым хлебом для сэндвичей, вчерашним печеньем и крекерами. Помню, одна белая немецкая овчарка ходила за ней по пятам. Когда Индия залезала на качели, та садилась рядом и смотрела на нее, будто присматривая, чтобы она не упала. Дать ей кличку Индия не могла, зато умела свистеть. Свист выходил тихий, но собака его слышала и тут же выползала из-под какого-нибудь из домов и бежала к ней. Я не сразу сообразила, что тогда, на ферме, семья терпела всех этих облезлых псов именно потому, что те успокаивающе действовали на Индию. Когда они перебрались в Дикси-корт, миссис Уильямс поклялась, что больше не пустит в дом ни одну собаку, и Индия возилась с овчаркой на улице, умиротворенно почесывала ей спину, пока та лежала у ее ног. Не менее страстно Индия обожала кукол. Их у нее было шесть, и она сажала всех к себе на кровать, подпирая подушкой.

Эрика. Левша. Упрямая. Вежливая. Всегда тщательно заправляла постель. Спала, не снимая носков. Обожала шоколадное мороженое, песни «Мотаун» и сестренку.

Индия. Правша. Ласковая. Любила собак. Нянчилась с куклами. Жить не могла без арахисового масла. Лазила через забор. Каталась на каруселях.

Мне всегда казалось, что их имена подошли бы паре близняшек. Эрика с Индией. Индия с Эрикой. Такие разные, но, без сомнения, неразрывно связанные.

Сестры Уильямс. Две мои огромные любви. И два моих огромных горя. Именно из-за них я не стала рожать детей и именно из-за них нашла в себе силы полюбить и воспитать тебя. И хотя я всегда сомневалась в себе как в матери, моя любовь к ним не угасла и спустя годы.

45

Монтгомери

1973

Прошло три дня с тех пор, как пропала Эрика. Она знала мой домашний номер, но, даже отыскав где-нибудь телефон, не сумела бы до нас дозвониться, поскольку мама уехала в Мемфис, а папа работал. Автоответчика у нас тогда не было, а я не могла весь день сидеть дома и ждать звонка. В квартире Уильямсов телефона не было вовсе, поэтому миссис Уильямс дежурила там круглые сутки. Соседи по Дикси-корту приносили продукты, зная, что готовка помогает ей успокоиться. Однако она ничего не готовила, и в один из приездов я увидела, как Индия ест на обед хлеб с выдававшимся по талонам плавленым сыром.

Начальник Мэйса на время освободил его от работы, поэтому он участвовал в поисках, не опасаясь потерять место на фабрике. В эти дни ему не платили, и в моей церкви устроили сбор денег для их семьи. Я обзванивала всех, чьи номера находила в родительском справочнике, и сообщала, где и во сколько собираются поисковые бригады. Тай руководил утренними вылазками. Мэйс прочесывал территорию дни напролет, изредка выкраивая время на перекус или краткий сон.

Индия была безутешна. В последнее время она стала активнее подавать знаки – показывать пальцем, бормотать, наклонять голову, – но после пропажи Эрики снова замкнулась в себе и не использовала для общения с нами ни мимики, ни звуков, ни чего-либо еще. В надежде, что это поможет ей немного развеяться, миссис Уильямс разрешила Индии ночевать у меня. Сначала я не планировала водить ее в школу, но сестра Латарша позвонила и сказала, что девочке будет полезно вернуться к привычному распорядку дня. Когда я спросила мнение Индии, та не удостоила меня даже кивком. Никакой реакции – так и сидела на краю моей кровати, уставившись в пол.

Я увела Индию в кабинет и посадила перед телевизором. В ее взгляде, как мне показалось, промелькнула еле заметная искорка. Я разрешила ей посмотреть «Сэнфорда и сына»[47] и дала ее любимых луковых колец.

Сидя рядом с ней на диване, я думала об Эрике и старалась не представлять худшего. Но худшее все равно лезло в голову. Ее похитили. Изнасиловали. Убили. Господи, молилась я, будь милосерден. Из школы никуда не дойти пешком. Ее устроили у границы округа – сомнительный способ борьбы с сегрегацией, учитывая, что из любого района туда приходилось добираться на машине или автобусе. Денег у Эрики не было, а значит, еду она купить не может. Я молилась: если ей приходится воровать, то пусть ее не поймают. И если удалось раздобыть еду, то пусть ее будет достаточно, чтобы не голодать.

Я думала о том, что могла бы сделать иначе, но каждая новая мысль вела лишь к осознанию очередной ошибки. Я могла поступить в медицинскую школу, вместо того чтобы вернуться в Монтгомери и устроиться в клинику. Могла сообщить кому-нибудь про «Депо», как только узнала об опасности препарата. Могла в тот летний день поехать к Уильямсам с утра, а не тянуть до вечера. Могла не затевать судебный процесс.

Возможно, вердикт судьи ничего на самом деле не изменит.

На третье утро я заставила себя подняться с постели только ради Индии: нужно было отвезти ее в школу. Девочка выглядела совершенно разбитой – как, вероятно, и я. Я отвела ее в ванную, умыться и почистить зубы, но, вернувшись, обнаружила, что она стоит перед зеркалом с сухой щеткой в руке. Испугавшись, что Индия заболела, я попросила папу ее осмотреть. Он сказал, что физически она здорова и что в школе лучше смогут оценить ее состояние. Предложил отвезти девочку к сестре Латарше. Не все недуги лечатся врачебными методами, сказал он.

Я помогла Индии застегнуть лифчик и не без труда натянула на нее блузку.

– Уверена, Эрика скоро вернется. Смотри, я сделала тосты и сварила яйца. А еще есть повидло. Давай-ка подкрепимся.

На кухне было темно, я включила свет и раздвинула шторы. Я начала готовить, когда мне было меньше лет, чем тогда Индии. Если мама решала поспать подольше, заботиться о завтраке приходилось самой. Обычно я ела тост с джемом и вареное яйцо, зимой – овсянку. После школы вываливала из банки фасоль на хлеб, плюхала сверху сыр и ставила в духовку. Я не была прирожденной стряпухой, как миссис Уильямс, но понимала, какая еда нравится детям. Аппетит у Индии не пропал. Это немного успокоило меня.

– Хочешь еще тост?

Она не отозвалась. Обычно за сестру отвечала Эрика. Сейчас у Индии, наверное, было чувство, что она потеряла часть себя.

Отвезя Индию в школу, я поехала к ним домой. Детектив из полиции в очередной раз расспрашивал миссис Уильямс, и по выражению ее лица было ясно, что еще один вопрос – и она его обматерит. Привычки к сквернословию я за ней не замечала, но такой уставшей видела впервые.

– Думаю, на сегодня хватит, – сказала я полицейскому.

Я попыталась вспомнить друзей, про которых говорила Эрика. В голову пришли только двое – Динеша и Тоня, но полиция уже опросила обеих. Фотографию Эрики напечатали в газете. Одноклассники каждое утро перед уроками обсуждали, не выходила ли она с кем-то на связь. Все старались помочь в поисках.

Детектив сидел, сложив руки на животе. Из кармана рубашки торчал полицейский значок. На коленях блокнот.

– Миссис Уильямс, у меня самого три дочки.

Она потерла руки, будто ополаскивая их.

– Может, вы что-то забыли нам рассказать? Есть у нее… мальчик?

Я невольно сделала шаг назад. Похоже, он давно ждал момента, чтобы задать этот вопрос. Я чуть не заплакала, поскольку и сама допускала такую возможность. Эрика взрослела. Наверняка ей уже кто-то нравился. Она начала красить губы. И я даже купила ей помаду, выбросив тот огрызок, подобранный на улице.

– Я же сказала, хватит.

– Ничего, Сивил. Мальчика у нее нет, – вяло и как-то отстраненно отозвалась миссис Уильямс.

– Хорошо. – Детектив еще крепче стиснул руки. – В последнее время вы куда-нибудь ездили?

– Например? – спросила миссис Уильямс.

– Да, – вспомнила я. – На пляж.

– Что за пляж?

– На Флоридском выступе.

Это слишком далеко, но вдруг Эрика поймала попутку? Возможно, она не понимала, насколько велико расстояние. Я вспомнила, как однажды вечером помогала ей с домашней работой по математике. В чтении она по-прежнему отставала, зато с числами начала разбираться неплохо. Таблицу умножения вызубрила так быстро, что учительница уже перешла к простым примерам на деление. Эрика умная. Она сообразит, надеялась я, как выпутаться из любой ситуации.

Детектив не стал ничего записывать и пару мгновений пытливо смотрел на меня. Наверное, пытался понять, что я – медсестра, не член семьи – здесь делаю.

Когда он ушел, я помогла миссис Уильямс прибрать в комнате. Только так, занимая себя чем-нибудь, можно было перенести мучительно медленное течение времени. Миссис Уильямс сказала, что мне лучше уйти. Она хотела побыть одна, а я нет. Можно было поехать к Лу и обсудить с ним вердикт, но какой смысл, если с Эрикой что-то случилось? Я почувствовала, что голодна, хотя не так давно съела тост. Можно пойти в закусочную, поболтать с Айрин, но мы уже давно отдалились. Алиша на работе. Тай ищет Эрику. Мне хотелось обнять миссис Уильямс, хоть как-то ослабить и ее тревогу, и свою. Кто еще любит девочек так же сильно, как она, Мэйс и я? Редко случается разделить с кем-то столь глубокую привязанность. Я присела на подлокотник кресла – дурной тон, но сейчас меня это не волновало.

– Сивил.

– Да, мэм?

– Как твоя мама?

Я не ответила. За пару недель, прошедших с маминого отъезда, мы поговорили с ней дважды. Не сказать, что до исчезновения Эрики я сильно тосковала по маме, но сейчас нуждалась в ней как никогда. Мне очень хотелось, чтобы она вернулась домой и помогла все это выдержать.

– Нормально.

– Точно? Присматривай за ней.

– В каком смысле?

– Милая, я знаю, что такое хандра. Давно собиралась тебе сказать. Видела твою маму в больнице, когда ты попала в аварию. Есть у нее это во взгляде. Уж я-то знаю, сама через такое прошла. Когда умерла Констанс, долго не могла оправиться.

Сидеть на подлокотнике было неприлично, но я не двигалась, а миссис Уильямс будто не замечала. Так мы и молчали, укрывшись в своих коконах боли – каждая в своем.

46

Тем же вечером я позвонила маме, и наутро она вернулась в Монтгомери. На этот раз тетя Роз привезла ее на машине. Они вошли в дом, окутанные ароматом духов. На маме были тетины вещи: черное платье с узором из голубых цветов и крупные серьги-кольца. Я сразу заметила, что она не накрасила губы привычной красной помадой и, более того, не бросилась прямиком в мастерскую проверить, как там картины. Они с тетей Роз кружили по дому, громко переговариваясь и подшучивая друг над другом. Затем подсоединили к телефону длинный провод и, устроив в кабинете подобие штаб-квартиры, полвечера обзванивали знакомых, с которыми я уже связывалась. Мне тем временем ничего не оставалось, как сидеть на диване в пижаме и переживать, что из-за занятой линии мне не может дозвониться Тай. Они с Мэйсом прочесывали лес возле Хантер-роуд.

В комнату вошел папа с тарелкой хот-догов.

– Капусту нашинковал сам.

– Как вы только не помираете с голоду, – сказала тетя Роз. – Спорим, во всей Алабаме нет поваров никудышней, чем вы.

– Сначала попробуй, потом критикуй.

Мама расхохоталась, и мы с папой уставились на нее. Нам уже давно не доводилось слышать, как она смеется.

– Не нервничайте вы так. Мы найдем ее, – сказала мама, приняв наше замешательство за тревогу об Эрике.

– Мам, чем это вы таким с тетей Роз занимались в Мемфисе?

– Ой, да тетка у тебя сумасшедшая. Проводит дома собрания, на которых женщины жалуются друг другу на жизнь. А потом записывают все это на бумажках и бросают в камин.

Папа достал складные столики для еды.

– Она раздает листки с текстом и заставляет всех медитировать. Представь, эти женщины даже не понимают, что произносят.

– Они доверяют мне, Джун. У меня есть лицензия.

– Ну-ну. Скорее, справка от психиатра.

Они засмеялись, и я с удивлением отметила, как легко мама приняла поддержку сестры. В Мемфисе она нашла что-то такое, чего не могли дать ей ни мастерская, ни мы с папой. Может, тетя Роз убедила ее принимать что-то? Скорее всего, вполне законное, хотя и иного я бы не исключала. Папа осторожно относился к такого рода препаратам, но тетя Роз всегда поступала как считала нужным. Я все смотрела на них с мамой, пока не зазвонил телефон.

– Я возьму, родная. Алло? – Мама несколько секунд слушала, а потом передала трубку мне: – Это Тай.

Я схватила трубку:

– Тай?

– Привет. Только что разговаривал с полицией. Они нашли Эрику.

– Она в порядке? – Я потерла грудь, чувствуя, как колотится сердце.

– Говорят, что да.

– Где она была?

– В их старом доме.

– Я думала, там проверили. Разве вы туда не ходили?

– Ходили, конечно. Раза два или три. Видимо, она пряталась, когда слышала машину.

– Где она сейчас?

– Отвезли в участок.

– В участок? Она же не преступница. – Я постаралась взять себя в руки. – Номер участка знаешь?

Мама обняла меня сзади, и мне захотелось прильнуть к ней. Мне так нужна была ее забота. Я прикрыла трубку ладонью:

– Она нашлась. Все хорошо.

Когда я примчалась в участок, Эрики там уже не было, Мэйс увез ее буквально за несколько минут до того. По словам секретарши, ему «осточертели допросы», потому спросив, обязательно ли Эрике оставаться там на ночь, и получив отрицательный ответ, отец забрал ее.

В Дикси-корт я гнала так, что боялась, как бы не попасть в очередную аварию. Улица была забита припаркованными машинами, и мне пришлось долго искать, где бы поставить свою. В гостиной толпились люди. Комнату и без того нельзя было назвать просторной, но теперь она словно скукожилась. Там были в основном соседи: мужчины, помогавшие Мэйсу с поисками, их жены, кормившие волонтеров, а еще та женщина из полиции, что нашла Эрику. Одни сидели на кухонных стульях, другие стояли, сунув руки в карманы. Лу с Таем устроились на диване – странное зрелище, я впервые видела Лу в квартире Уильямсов. Мэйс примостился тут же и крепко обнимал резко постаревшую миссис Уильямс. Когда я вошла, все обернулись, но меня интересовала только Эрика. Я бросилась к ней, вдохнула ее запах. Обхватила руками ее лицо и большим пальцем сняла с губы чешуйку.

– Слава богу. Слава богу, с тобой все в порядке, – сказала я.

Она устремила на меня непроницаемый взгляд, веки у нее были припухшие.

– Сэр… – я прочитала фамилию на значке детектива, – офицер Хэтч, девочке явно пришлось нелегко. Если позволите, я помогу ей привести себя в порядок.

– А вы кто?

– Ее медсестра.

Эти слова я произнесла так, будто представилась доктором, ни больше ни меньше. И голос мой, похоже, прозвучал слишком жестко, поскольку собравшиеся тут же засуетились. Наверное, они ждали предлога разойтись по домам. Мужчины начали пожимать друг другу руки. Миссис Уильямс искренне, хотя и устало пообещала напечь пирогов, как только наберется сил. Детектив, задержавшись дольше остальных, вручил Мэйсу листок бумаги с номером телефона и спросил, может ли еще чем-то помочь. Я понимала его. Трудно вот так сразу осознать, что ты завершил дело.

Я отвела Эрику в ванную.

– Давай наберем тебе воду, хорошо? – спросила я и устроилась на краю ванны. Эрика, опустив крышку унитаза, села на нее. – Кто-нибудь, принесите чистое полотенце!

Эрика показала на полотенце, висевшее на двери, похоже несвежее – наверное, это было ее до того, как она исчезла. Я подумала, что девочка, возможно, не представляет, как долго пропадала. Четыре дня, солнышко, хотела я сказать, но промолчала.

Пока набиралась ванна, я наведалась к Индии. Она была на кухне, ела хлопья за столом, рядом, отрешенно положив руку на пакет с молоком, сидел Мэйс.

– Значит, Эрика все эти дни провела в старом доме?

– Так она говорит.

– Но как вы ее там не нашли?

– Мы туда первым делом поехали. Но Эрика тот дом ненавидела. Не думал, что она захочет туда вернуться.

– Ее уже осмотрели? Она не пострадала?

– Нет, она говорит, все время была одна. Похоже, только замерзла и перепугалась.

– И никто не видел дыма над домом?

Мэйс пожал плечами и упер локти в стол.

– Еду она воровала в доме мистера Адэра. Если он узнает, точно потребует заплатить. С него станется.

Прежде я непременно осудила бы Эрику за воровство. Как часто повторял наш пастор, бедность не дает права нарушать закон. Но сейчас я только порадовалась, что девочка нашла, что поесть.

Я вернулась в ванную. Эрика уже забралась в воду и лежала, зажмурившись. Закрыв кран, я сняла с полки кувшин, набрала в него воды и стала осторожно лить ей на волосы, перебирая их пальцами.

– Зачем ты это сделала, Эрика?

Я понимала, что надо дать ей отойти от произошедшего, но не смогла удержаться. Мне нужно было знать ответ. Нет смысла говорить о чем-то другом.

– Это из-за суда? – Я тут же выругала себя за этот вопрос, но не задать его я не могла. С самого начала мне было ясно: если с Эрикой что-то случится, виновата буду я одна.

– Я не хочу жить в Монтгомери.

– А где хочешь?

– Не знаю. Бабушке я сказала, что нам нужно уехать, а она только ответила: не дури.

Эрика снова закрыла глаза. Может, боялась, что в них попадет вода, а может, не хотела меня видеть. Я приподняла ей подбородок.

– Мы выиграли в суде. Тебе рассказали?

– Хочу на тот пляж.

– Ты слышишь? Мы выиграли.

– Я знала дорогу только до фермы. Увидела, что в доме пусто, все на своих местах, даже старый пес, который к нам ходил за объедками, до сих пор там. Вот и осталась.

Подсохший брусок мыла прилип к фарфоровой мыльнице. Она отодрала его, опустила в воду и стала вертеть, пока вода не помутнела.

– Эрика, ты нас напугала. Тебя весь город искал. Даже в новостях…

– Новости. – Она выпрямилась, выплеснув воду. – Тошнит меня от этих новостей. От того, что в школе про нас болтают, будто мы какие-то заразные.

Я коснулась ее плеча, но рука соскользнула.

– До смерти все надоело. До смерти. Я устала. – Она говорила очень быстро. – Мужа не будет. Жизни не будет. Детей не будет. Никогда не будет счастья.

– Давай ты сейчас помоешься и пойдешь отдыхать.

Она намылила лицо и заморгала.

– Эрика, с тобой все хорошо? Тебя никто не обидел?

Я сняла с крючка на двери полотенце и протянула ей. Она промокнула уголком глаза.

– Вылезай.

Я обтерла ее, как маленького ребенка, и натянула на нее ночную рубашку. Индия уже лежала в кровати. Прежде чем погасить свет, я поцеловала девочек.

– Точно ничего не болит?

– Нет, мэм.

– Ладно, выспитесь хорошенько. День выдался долгий.

– Мне завтра надо в школу? – спросила Эрика, когда я выключила свет.

Я помешкала.

– Думаю, нет. Поговорим утром. Мой папа, наверное, заедет тебя осмотреть. Ты не против?

– Нет, мэм.

В гостиной Мэйс застилал диван. Лицо его было осунувшимся и постаревшим. Не глядя на меня, он сказал:

– Сейчас принесу подушку.

Я села на диван в ожидании, пока он вернется. Закрыла глаза, а когда открыла их, уже наступило утро.

47

Рокфорд

2016

Дом неприметный, фасад без какого-либо декора, и я с внезапной и острой болью осознаю, что они по-прежнему бедны. Девочки не получили тогда большой компенсации – выплаты, которой государство хоть как-то сгладило бы вину перед ними и их семьей. Мэйс умер около двадцати лет назад, миссис Уильямс – около десяти. Трудно поверить, что их больше нет, – наверное, потому, что я так и не смогла искупить вину. По крайней мере, мне так кажется.

Наутро после встречи с дочерью миссис Сигер я отправилась в Дикси-корт. Алиша сказала, что комплекс решили снести, и мне захотелось напоследок взглянуть на него. Сперва я подумала, что дома заброшены: окна заколочены досками, трава по колено. Но, проехав чуть дальше, увидела, что в некоторых квартирах по-прежнему есть жильцы. Жутковато было от того, что люди живут по соседству с заброшенными домами, что рядом с детьми обитают бродяги. Заколоченным оказался и бывший дом Уильямсов. Поверх досок кто-то написал красной краской из баллончика неразборчивые буквы. На лестнице было темно, но я будто воочию видела, как по ней вприпрыжку сбегает Индия, – все это еще свежо в памяти.

Сейчас, стоя перед их новым домом, я уже лучше осознаю, сколько времени утекло. Я нерешительно прикасаюсь к звонку, буквально ощущая, что передо мной не просто дверь, а врата в прошлое. Слышу слабый звон и собачий лай. А потом появляется Эрика, не узнать ее невозможно. Она возится с замком, улыбаясь мне через окошко на железной двери. Все происходит так быстро, что я почти ничего не успеваю обдумать. Я прикусываю изнутри щеку.

– Индия, доктор Сивил пришла! Доктор Сивил! – кричит Эрика через плечо.

Я дотрагиваюсь до своей взмокшей шеи. Эрика, в отличие от меня, выглядит спокойной и невозмутимой. Все тот же широкий лоб в темных веснушках. Тот же внушительный нос, та же широченная улыбка. У меня сжимается сердце, когда я понимаю, до чего она похожа на свою бабушку, миссис Уильямс.

Эрика приглашает меня войти, и я, ощущая неловкость, переступаю порог. Тихо гудит кондиционер. Коричневая чихуахуа обнюхивает мне ноги и принимается носиться кругами, но уже не лает. Занавески на окнах задернуты. Комнату освещает лишь экран включенного большого телевизора. Из кухни плывет аппетитный запах.

– Чем так вкусно пахнет? – спрашиваю я.

– До бабушки мне далеко, но торты пеку. Только что вынула из духовки.

– Не стоило так стараться ради меня.

– Милая, до чего мы вам рады. Очень вас ждали. Не было пробок?

Эрика кладет руку мне на талию, а я застываю на месте, смущенная тем, что меня обнимает не девочка, а уже немолодая женщина.

– Садитесь скорее, – просит она.

Я выбираю диван. В комнате есть два кресла, но это, как я догадываюсь, места сестер. На спинку одного из кресел накинут вязаный плед – интересно, думаю я, не миссис Уильямс ли его связала. Сердце по-прежнему ноет. Следовало приехать гораздо раньше. Следовало звонить, не терять с ними связь.

– Индия!

Эрика велит собаке сидеть и торопливо выходит из гостиной. Комнатка маленькая, но уютная, пол покрыт розоватым ковролином. Возле входной двери портрет Барака Обамы в рамке – видимо, вырезали из журнала. Под портретом – фотография Мартина Лютера Кинга. Сверху, над дверью, – вышивка крестиком с цитатой Джона Ф. Кеннеди: «Чтобы чего-то достичь, нужно сначала решиться попробовать».

На приставном столике у дивана теснятся фотографии в рамках. Я наклоняюсь рассмотреть и точно заглядываю через окошко в жизнь семьи Уильямс.

Вот Мэйс стоит возле пикапа. На нем узкие, расклешенные джинсы, густая шевелюра доходит до плеч. Мэйс не улыбается, но его глаза сияют, и выглядит он беззаботным. Я пытаюсь найти другие его фотографии – их нет. Мне сказали, что он умер из-за сердечно-сосудистых проблем. Мэйс не женился второй раз, и мне бы хотелось знать, сумел ли он найти любовь, сумел ли исцелить свои раны. Спрашивать об этом, впрочем, слишком неловко.

А вот миссис Уильямс в воскресном наряде. Белый костюм и шляпка, будто в церкви миссионерский день. Она сидит в инвалидной коляске, сложив руки на коленях и сжимая в распухших пальцах белую сумочку, расшитую бисером. Я бросаю взгляд в сторону коридора и задумываюсь, не пришлось ли Эрике перед смертью бабушки ухаживать еще и за ней. Насколько я знаю, миссис Уильямс вышла замуж, но ее супруг умер на несколько лет раньше ее. На студийной фотографии они позируют вдвоем на фоне, изображающем лес. Он обнимает жену за талию. У него волосы с проседью и густые бакенбарды. Из-за круглого лица он напоминает мне Денниса Эдвардса из группы «Темптейшнс». Миссис Уильямс выглядит спокойной, довольной жизнью. Я замечаю золотой зуб.

Когда я беру в руки фотографию сестер, в комнате появляются они сами. Я возвращаю снимок на место. Эрика медленно ведет Индию под руку. На той домашнее платье, и выглядит она гораздо старше сестры. Может, дело в парике с крупными локонами, подходящем скорее для пожилой дамы. Она улыбается мне.

– Индия, – шепчу я, вставая. – Индия.

Она теперь на пару дюймов выше меня, и ей приходится наклониться, чтобы положить голову мне на плечо. Я прижимаю ее к себе.

– Индия, ты меня помнишь?

Она снова улыбается, но не отвечает.

48

Монтгомери

1973

Мама испекла для Уильямсов торт по случаю вынесенного в нашу пользу вердикта и благополучного возвращения Эрики. Как человек искусства, она умела творить чудеса с кремом. А в этот раз, украшая торт, она напевала. Я запомнила, потому что впервые за долгое время слышала, как она поет. После возвращения из Мемфиса мама ни разу не зашла в мастерскую. Мы с папой только обменивались взглядами, ломая голову над такой переменой. Каждый день мама с тетей Роз садились на пол, брались за руки и медитировали, выпевая очередную мантру. Они заваривали чай и слушали тантрическую музыку. Роз уверяла, что волноваться нам не о чем: мама по-прежнему христианка. Папа в ответ посмеивался.

Тетя Роз решила остаться на День благодарения. Папа хотел пригласить гостей, мы не возражали. Он договорился с мистером Сингхом, что тот приготовит ужин, а Мэйбл Тернер, тоже решив внести вклад, собиралась принести поджаристых кукурузных кексов, которые любила Индия. Мы с тетей Роз украсили дом искусственными сосновыми шишками и фигурками индеек из бумаги. Время от времени она выходила на задний двор, чтобы покурить. В такие минуты я замечала, какая тишина воцаряется в ее отсутствие. Тетя Роз наполняла дом своей энергией, и я понимала, что с ее отъездом атмосфера изменится.

Вечером в День благодарения первыми пришли Лу и его жена Дженна. Она оказалась совсем не такой, как я представляла. Зная, что Лу с головой уходит в работу, я была уверена, что жена его покладистая и мягкая. Но нет. Уже по рукопожатию стало ясно, что мягкотелой ее точно не назовешь. Дженна сразу мне понравилась: во взгляде читался острый ум, а о деле Уильямсов она, судя по всему, знала не меньше, чем я.

А еще Дженна была беременна. Явно уже третий триместр. Зайдя в кабинет, она оперлась рукой о спинку барного стула.

– Может, сядете? – спросила я.

– Да нет, все нормально.

– С ума сойти, Лу. – Я повернулась к нему: – Какой срок?

– Сивил работала моей помощницей, – сказал он жене.

– Я знаю.

– До родов примерно месяц, – ответил на мой вопрос Лу.

– И вы так и живете в разных городах? – спросила мама, которая явно тоже была под впечатлением от живота Дженны.

– Слушай, у молодежи нынче все по-другому. – Тетя Роз кинула пачку сигарет в сумку и прошла за барную стойку. – Я могу их понять.

– Дженна ездила туда и обратно, но сейчас обустроится тут, пока не родится ребенок.

– Ездила из Сельмы? – удивилась мама. – В таком положении?

Тетя Роз выставила на стойку два бокала.

– Кто-нибудь будет вино?

Я отвела Лу в сторонку и прошептала:

– Лу, ты ведь уже понимал, что Дженна ждет ребенка, когда решил помочь Уильямсам?

Он кивнул.

– И тебя так взволновало то, что девочек стерилизовали, поскольку ты сам готовился стать отцом?

– Сивил, ты уже достаточно хорошо меня знаешь. Я бы в любом случае взялся за это дело.

– Просто пытаюсь сложить картинку.

– Как сложишь, не забудь меня просветить, – сказал он.

Следующими пришли Ралси, а с ними Алиша. Я обняла ее, и мы постояли так какое-то время. Миссис Ралси попросила Тая принести из машины кастрюлю с похлебкой из листовой капусты, а сама устремилась к маме, и я расслышала, как она извиняется, что не находила времени повидаться. Мама отмахнулась от извинений и спросила, как продвигается дело Таскиги. Это положило начало долгой беседе.

Алиша помогла мне расставить блюда на столе так, чтобы до всего можно было легко дотянуться и без задержек отнести в столовую.

– Как Лу мог скрывать, что у него жена беременна? И при этом сутками торчать у себя в конторе? – спросила Алиша.

– Я тоже об этом думаю. Она, кстати, работает в юридической фирме в Сельме.

Алиша покачала головой.

– Мы теперь живем в другом мире, скажи?

Я достала блюдо с макаронами и поставила его возле кукурузных кексов.

– Дженна сказала, что внимательно следила за делом. Надо спросить, каковы, по ее мнению, шансы отсудить компенсацию.

– Уильямсы приехали. – Тай заглянул на кухню и тут же исчез.

Я протерла поверхность рабочего стола, хотя уже протирала его пару минут назад. Мэйс прежде не бывал у меня дома, а папа, судя по всему, все еще подозревал, что между нами что-то есть. Но нет, ничего не было и не будет. После того, как пропала Эрика, Мэйс отдалился. И я тоже. Один поцелуй на диване в гостиной – это пустяк.

Алиша коснулась моей руки:

– Сивил, он в тебя влюблен.

– Кто?

Прежде чем она успела ответить, на кухню влетели Эрика и Индия, которая тут же обняла меня. Я убрала ей за ухо выбившуюся прядку и ногтем пригладила бровь. Краем глаза, из-за плеча Индии, я наблюдала за Эрикой. После возвращения домой папа осмотрел ее и не нашел никаких тревожных признаков. Сказал, что она просто устала и ей нужен отдых. Но мне Эрика казалась настороженной, отчужденной.

– У меня есть пара новых пластинок, – сказала я, надеясь заинтересовать ее.

Я купила их после того, как Эрика исчезла, и пообещала себе, что обязательно позову ее послушать эти пластинки, если она найдется. Я еле сдерживалась, чтобы не подарить ей и сам проигрыватель. Он радовал бы ее сильнее, чем меня. Но я не могла больше так поступать. Не могла пытаться купить для них исцеление.

– Пойдем.

Девочки прошли ко мне в спальню, и я предложила им закрыть дверь, потому что папа уже включил музыку в кабинете. Так им будет лучше слышно. Когда я выходила из спальни, Эрика объясняла Индии, как поставить пластинку, не поцарапав ее.

Миссис Уильямс чинно сидела в кресле-бочонке в углу кабинета. Тетя Роз, занявшая соседнее кресло, спрашивала ее, вошла ли та в контакт со своим тотемным животным.

– А то, – насмешливо отозвалась миссис Уильямс.

Роз это ничуть не смутило, и через пару минут миссис Уильямс уже улыбалась ей и подыгрывала. Перед моей тетей не мог устоять никто.

Папа присел на корточки перед стеллажом с кассетами. Кто-то откупорил еще одну бутылку вина. Мэйс держал в руке бокал, но, похоже, не пил. Они с Таем обсуждали футбол. Жена Лу полусидела на краешке барного табурета. Мистер и миссис Ралси устроились в раскладных креслах, которые папа принес из кладовки. Тай сказал, что ненадолго отойдет, и я села на его место рядом с Мэйсом.

– Все хорошо? – спросила я.

– Да, – сказал Мэйс. – А ты как?

– Более-менее. До сих пор не верится, что все кончилось.

– Да уж.

Я подалась вперед:

– Ты меня избегаешь?

В комнату вернулся Тай с кукурузным кексом, завернутым в салфетку.

– Наедаться до ужина неприлично, – сказала я ему.

– И давно ты здесь главная?

Мэйс хохотнул, будто они с Таем закадычные друзья. Я нахмурилась. Когда подошло время ужина, мы соединили в столовой два стола и накрыли их скатертью. Свободного места в комнате почти не осталось, но все кое-как протиснулись. Я села между Алишей и Таем, Мэйс напротив. Тетя Роз принялась рассказывать об экстравагантных духовных практиках, которые она встраивает в свою психологическую методику. Она посетовала, что черные редко обращаются к психологам, и сказала, что намерена помогать черным общинам в Мемфисе.

– У меня есть пациентки, пережившие сексуальное насилие, и женщины, которые с детства бродяжничали и никому не доверяют. Это серьезные травмы, но их можно исцелить. Многие у меня на глазах начинали здоровую и даже счастливую жизнь.

– Это бы и у нас в Монтгомери пригодилось, – сказала миссис Ралси. – В миссии Святого Иуды занимаются чем-то подобным, но ты, как я поняла, уделяешь пациентам куда больше внимания.

Я промолчала, поскольку уже на своем опыте познала, что любое добро наказуемо.

Разговор на время угас, и папа поднял бокал:

– Мы до сих пор как следует не поздравили Лу с триумфом. Предлагаю выпить за него в знак благодарности за его веру и самоотверженность.

– Аминь, – добавила миссис Уильямс, – благослови вас Бог, молодой человек.

– Спасибо. – Лу уткнулся в бокал и сделал большой глоток.

Эрика попросила еще батата, и я передала ей блюдо, опасаясь, что упоминание о суде могло выбить девочку из равновесия. За последнее время мне почти не удавалось побыть с ней вдвоем.

– У меня тоже есть что сказать. – Миссис Уильямс поставила бокал. – Я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы сделали для нашей семьи. Когда Мэйс, мой сын, потерял жену, мать моих внучек, я думала, страшнее уже не будет. Но в этом году поняла, что лишь Господь знает, сколько испытаний мы можем выдержать.

Послышался чей-то всхлип. Индия, набив рот, жевала кукурузный кекс. Эрика пристально смотрела на бабушку. Видимо, звук издал Мэйс. Неужели он расплачется при всех? Я этого не перенесу.

– Да уж, – продолжала миссис Уильямс. – Никто не обещал нам, что будет легко. Но я не теряла веры. И благодаря таким людям, как вы, мистер Лу и мисс Сивил, я снова поверила, что добро существует. – Она откашлялась. – Спасибо вам. Каждому. Мне нечего вам подарить. Разве что пироги принесла. Этими вот руками их испекла, всю душу вложила. Но я знаю, что никогда не смогу вас отблагодарить. Не смогу сказать, что чувствую. Слов не найду.

– Все хорошо, мэм, – сказал Лу. – Никаких слов и не нужно.

Миссис Уильямс словно не услышала. Она еще не договорила.

– Когда нашлась Эрика, я обсудила все сперва с ней, потом с сыном. И решила, что пора нам покинуть Монтгомери.

– Покинуть?.. – переспросила я.

– Переедем к кузине Нелли. Ты ее видела. Дом у нее большой, места хватит всем. Ее муж поможет Мэйсу найти работу.

– А как же учеба? Индия только-только пошла в школу, а в маленьком городке будет сложно найти похожую.

– Сивил, ты уже достаточно сделала. Ты мне теперь как дочь. Но я сижу за столом в этом славном доме и вижу, что у тебя есть своя семья. И близким с тобой повезло.

Я затрясла головой. Миссис Уильямс не впервые указывала мне на место, но делать это при всех – уже чересчур.

– А девочек вы даже не спросите?

– Они больше всех хотят уехать. Эрике это нужно, ты знаешь не хуже меня.

Эрика и правда сказала мне, что хочет уехать, но ведь в тот день ее переполняли эмоции. Она же еще ребенок…

– Мэйс? – Я посмотрела на него, но он не отрывал взгляда от тарелки. – Мэйс?

Он молчал, Эрика тоже избегала смотреть на меня.

Остаток ужина я провела как в тумане, не чувствуя вкуса еды, только размазывая ее по тарелке. После десерта никто задерживаться не стал, все быстро оделись и направились к выходу. Девочки обняли меня, и я крепко прижала их к себе. Я люблю вас, хотелось сказать. Люблю вас. Люблю вас.

– Проводи их к машине, – сказал папа. Наверное, видел, до чего я раздавлена.

Выйдя на улицу, я проследила, как девочки забираются в пикап Мэйса. Миссис Уильямс остановилась рядом со мной на подъездной дорожке.

– Сивил, я понимаю, тебе тяжело было это слышать. Стоило сказать тебе раньше, а не вот так за столом. Извини меня.

Я молчала.

– Я ценю все, что ты для нас сделала, не сомневайся, но дальше управлюсь с родными сама.

Ее слова резали по живому, и скрыть это я не сумела.

– Как? Как вы будете там управляться? У вас и в хижине-то еле получалось.

Миссис Уильямс сощурилась, а потом заговорила – жестко, но терпеливо.

– Мэйс пока останется здесь. Как только найдет надежную работу поближе к нам, переселится.

– И от квартиры откажетесь? Вы не помните, с каким трудом я ее добывала? Нелли вообще знает о вашей затее?

– Само собой, я не стала бы ничего говорить, если бы сперва с ней не обсудила. Нелли будет рада компании.

Я открыла было рот, но спохватилась, осознав, как глупо звучат мои возражения.

– Насчет учебы тоже не беспокойся. Соцработница обещала найти кого-то, кто будет заниматься с Индией на дому.

– У вас новая соцработница? Никто не сможет учить Индию так, как сестра Латарша и другие сестры из школы. Они прошли специальную подготовку. У них есть игрушки, головоломки, все, что нужно Индии.

– Сивил, с девочками все будет хорошо.

Мэйс завел двигатель, и улицу осветили фары. Миссис Уильямс продолжала стоять рядом со мной, залитая этим сиянием.

– Я говорила правду. Ты мне как дочка. Я всегда буду тебя вспоминать, а ты всегда сможешь приезжать к девочкам. Даже не надо спрашивать. Но тебе нужно учиться жить дальше без нас.

– Учиться жить дальше?

Я не понимала, что это значит. Как можно жить без тех, кто стал для тебя семьей? Разве она не знает, что не только кровь определяет родство – но общий опыт, память и боль? И в этом смысле девочки для меня стали такими же родными, как для нее.

– Вы ведь имеете в виду без Мэйса, так? – тихо произнесла я.

Сбоку я не могла разглядеть выражение лица миссис Уильямс, но чувствовала, что вопрос ее не удивил. Она всегда настороженно следила за нами, и когда в суде Мэйс взял меня за руку, ее подозрения наверняка укрепились.

– Вы с Мэйсом взрослые люди, Сивил. Я в это лезть не стану. Скажу тебе вот что: ты сделала для нас столько, сколько не делал никто. И за это я благодарна. Но тебе нужно залечить свое сердце. Я это вижу. Поговори с Господом, Сивил. Он ответит.

Сказав это, миссис Уильямс направилась к пикапу, села на заднее сиденье к девочкам, и они уехали. И только Индия обернулась и помахала мне на прощанье ладошкой.

49

Рокфорд

2016

После отъезда Уильямсов я много лет почти физически ощущала их отсутствие. Пластинки, которые понравились бы Эрике. Кукла, которая приглянулась бы Индии. Мороженое, которое они обе любили. Пропасть разверзалась все шире и шире, десять лет превратились в двадцать, потом в тридцать, в сорок. И вот я стою в их гостиной и спустя все эти годы обнимаю Индию так же крепко, как раньше.

– Давайте-ка сядем, – говорю я и веду Индию к креслу. Она двигается медленно, и во мне просыпается врач. – Как твое самочувствие?

Эрика поправляет на Индии платье, убеждается, что сестре удобно, и опускается в свое кресло.

– Сейчас у нее второй курс химии. Надеемся, через месяц-другой закончит лечение.

Слова о болезни Индии выбивают меня из равновесия. Воспоминания будто вшиты под кожу, и невозможно даже помыслить, что я могу ее потерять. Борюсь с желанием поговорить с ними как врач. Если они захотят, время для этого еще будет. До поездки я твердо решила, что пытаться спасать их – плохая идея. Однажды я уже допустила эту ошибку и не хочу повторять ее. И все-таки, не удержавшись, тихо спрашиваю:

– Ей не становится плохо после лекарств?

– В прошлый раз – да. Врачи надеются, сейчас будет лучше.

– Ест она нормально?

– Любит бурый рис. Вы ели такой?

– Да, вкусная штука.

– Вот и Индии нравится. Попробовала в больнице и теперь жить без него не может, особенно если маслицем сдобрить.

– Замечательно, Эрика. Хорошо, что ты о ней заботишься.

– Сами-то вы как, доктор Сивил? Алиша говорит, вы стали видным врачом. Расскажите про мужа, про детей.

Я откидываюсь на подушки дивана. Разговор на эту тему меня не радует, но избежать его не получится. Я рассказываю, как ухаживала за мамой и растила дочь, не упоминая, что в глазах коллег, у которых есть семьи, я много лет была тем человеком, кто всегда готов побыть волонтером и у кого вряд ли запланировано что-то на вечер пятницы. Довольно долго дела обстояли именно так. Когда месячные стали нерегулярными и гинеколог сообщил, что у меня предменопауза, я впервые в жизни обратилась к психологу. Ожидала, что почувствую себя свободнее, когда избавлюсь от этой ежемесячной докуки, тем более что от овуляции мне никакой радости. Но на деле новость эта лишь подогрела мои мысли, и так постоянно возвращавшиеся к Эрике и Индии. Готовясь опустить крышку на гроб своей фертильности, я не скорбела по прокладкам и пятнам на одежде, не сожалела, что так и не выносила ребенка. Я думала только о сестрах Уильямс и об их менструациях, которые разочаровывали их месяц за месяцем, год за годом, несколько десятилетий. После года работы с психологом во мне, однако, кое-что изменилось. Я больше не воспринимала материнство как западню или наказание. Больше не думала, что не имею права иметь детей, поскольку Эрика и Индия никогда не смогут родить. Я отказалась повторять историю мамы, на чье материнство повлиял недуг.

Я не делюсь с сестрами историями о своем болезненном прошлом, лишь говорю, что в сорок восемь лет внутри меня что-то щелкнуло, побудив подать заявку на усыновление. Протягиваю Эрике телефон, на экране которого твоя фотография. Она показывает ее Индии.

– Красавица. Сколько ей лет?

– Двадцать три.

Трудно не думать о том, что передо мной сидят две женщины, не ставшие матерями по воле обстоятельств, а не по своему выбору. Я, напротив, сделала выбор сама, и для меня он стал проявлением силы. Пусть я и мать-одиночка, система опеки благоволит мне из-за престижной врачебной профессии, а вот для Эрики и Индии процесс усыновления был бы сложнее. Судья изучает кандидатов дотошнее, если они бедные. И с инвалидностью. И без мужей. Я отчетливее, чем когда-либо, осознаю, что обществу предстоит еще много работы.

Вернув телефон, Эрика переводит взгляд на меня, и ее лицо обескураживает меня своей зрелостью. Мне кажется, будто теперь я ребенок, а она взрослая.

– Схожу-ка за тортом, – говорит она и вскоре возвращается с тарелками. – Я работала когда-то официанткой. Вы знали?

Качаю головой. На тарелке ломтик бисквитного торта, увенчанный клубникой. Индия обожает клубнику, объясняет Эрика. Вкус и консистенция безупречные, торт легкий и воздушный – даже кулинару-профессионалу было бы непросто превзойти Эрику. Она предлагает мне кофе, и я с благодарностью соглашаюсь. Пока я наслаждаюсь десертом, в памяти всплывает день, когда я впервые пришла к ним домой и миссис Уильямс накормила меня похлебкой, сваренной над дыркой в полу. Я в жизни не встречала человека, который бы готовил вкуснее. Уильямсы питали мое сердце даже тогда, когда я не знала, как голодна. Внезапно я понимаю, что получила от них куда больше, чем могла дать сама.

Мы болтаем без умолку. Вспоминаем, как однажды миссис Уильямс перепачкала нос мукой, а мы ей об этом не сказали; как ездили в «Кеймарт» и я потратила целую гору мелочи на карусель для Индии; как Индия притащила немецкую овчарку в квартиру, а миссис Уильямс накинулась на ту с метлой; как забавно выглядел Мэйс, когда во время нашей поездки к океану зашел в воду прямо в носках. Они все это помнят.

Я ставлю пустую тарелку на журнальный столик и снова благодарю Эрику.

– Хватит благодарить, хорошо? Слушайте, доктор Сивил. Скажите-ка вот что. Само собой, я рада вас видеть. Для нас это счастье. Но почему вы надумали приехать спустя столько лет? Только не обижайтесь. Когда вы сказали, мол, хотите нас навестить, я встревожилась – может, что-то случилось? Вы же не с плохими новостями?

Я качаю головой и делаю глоток кофе. Эрика решила, что это прощальный визит. Не знаю, как ей ответить. Алиша уже задавала мне схожий вопрос, и пора наконец раскрыть карты. Я пыталась понять свои намерения. Не так-то просто расставить все по местам. Мне почему-то кажется, что мои извинения спустя столько лет прозвучат унизительно – словно я считаю, что весь их мир вращался вокруг меня. К тому же я не хочу, чтобы они сочли, будто я их жалею. Они преодолели трудности, жили полноценной жизнью, найдя опору друг в друге, в семье, в домашнем уюте. В конце концов, они выиграли процесс против правительства США. Они не просто девочки, ставшие жертвами системы.

Я говорю тихо и, вопреки намерениям, начинаю с извинений.

– Хочу попросить у вас прощения. Я очень, очень виновата, Эрика. Мне так жаль…

– Перестаньте, мисс Сивил. Слышите? Перестаньте.

Я не успеваю ответить: Индия издает какие-то звуки. Эрика берет пустые тарелки.

– Положу-ка еще по кусочку торта. А когда я вернусь, мы включим ток-шоу, оно как раз начинается. Скиньте-ка туфли и устраивайтесь поудобнее, хорошо?

Эрика улыбается мне и выходит из комнаты, а я откидываюсь на спинку дивана. Мы не виделись несколько десятилетий, но сестры Уильямс по-прежнему мне родные, как и я им. Я опасалась, что упущенные годы никогда не наверстать, но теперь знаю, что они не упущены. Они просто прошли. И время у нас еще есть. Не так много, как мне бы хотелось, но есть.

50

Монтгомери

1973

Через несколько дней после Дня благодарения тетя Роз уехала домой, а мама снова стала наведываться в мастерскую – но теперь только по утрам. Обедать она ходила в кафе и вскоре объявила, что открывает курсы по акварели. В первый же день записались трое учеников. По вечерам она распаковывала готовую еду и раскладывала ее по фарфоровым блюдам – накрывала стол так, будто приготовила все сама. Впервые за долгое время мы каждый вечер ужинали втроем.

После того как родители уходили в спальню, я отправлялась к себе и долго сидела в своей одинокой постели. Наступила зима, похолодало. Жена Лу родила, однако я никак не решалась ему позвонить. Но когда год почти подошел к концу, я в разгар рабочего дня отправилась в деловую часть города и принялась нарезать на машине круги у здания, где располагалась его контора. На третьем заходе меня углядела Памела, секретарша, которая как раз вышла на улицу. Я притормозила и опустила стекло со стороны пассажирского кресла.

– Как дела, Сивил? – Памела помахала рукой.

– Все хорошо. Как ты?

– Без дел не сижу.

– Лу на месте?

– Ага, у себя.

– Отлично. Зайду поздороваюсь.

Когда Лу открыл дверь, я сказала:

– С каких пор ты запираешься на замок?

– Кто-то повредил мою машину. Может, просто шпана, но осторожность не помешает.

Он запер за мной дверь, и я поднялась за ним по ступеням.

– Когда?

– Сразу после завершения суда. Я не стал тебе ничего говорить, потому что тогда случилась история с Эрикой.

Бумаги из кабинета исчезли. Столы опустели. Лишь у стены стояли четыре коробки с документами. Лу открыл пачку чипсов и протянул мне.

– Нет, спасибо. Ты что, до сих пор вместо обеда жуешь всякую дрянь?

Он набил чипсами рот.

– Памела как раз пошла за едой. Чипсы помогают перебить голод.

– У тебя новое дело? Я думала, ты будешь больше времени проводить дома, с ребенком.

– При любой возможности спешу к ним, но Дженна настаивает, что мне нужно взяться за новое дело. Две женщины пытались устроиться в полицию штата. Обеим отказали.

– И ты согласился представлять их в суде?

– По-твоему, стоит?

– По-моему, ты сумасшедший.

Он засмеялся. Я скучала по его странному смеху. У меня на глазах Лу заматерел, прошел закалку. В День благодарения тетя Роз сказала: Ваш Лу Фельдман знает, что делает. Это правда. Трудно было не заразиться его энергией. Меня тянуло засучить рукава, достать блокнот и начать конспектировать детали нового дела. Не то чтобы я грезила о карьере юриста, нет, – меня просто вдохновляла принципиальность Лу.

– Ты-то, Сивил, чем собираешься заняться? – тихо спросил он.

Мне не понравился этот осторожный тон. Все будто ждали от меня великих свершений. А я хотела, чтобы меня просто оставили в покое.

– Пока сама не знаю, чего хочу.

Я могла пойти работать в кабинет к папе, но колебалась.

– Думаю, скоро поймешь.

– Можно заглянуть в твой блокнот?

– Нет, нельзя.

– Эти женщины, которые собирались в полицию, они черные?

– Тебя это не касается.

– Ты чокнутый, Луис Фельдман.

Я говорила с ним стоя, даже не сняв с плеча сумку. Пора было уходить, но я знала, что выйти из кабинета Лу означало поставить в этой истории точку. Мне не хотелось. Если бы Лу решил выставить меня, я бы стала сопротивляться, но он просто хрустел чипсами.

– Еще увидимся, – сказала я наконец.

– Береги себя, Сивил Таунсенд.

Выходя из конторы, я задавалась вопросом, ощущает ли кто-то еще такую же пустоту с тех пор, как закончился суд. Я была до того погружена в мысли, что даже не обратила внимания на женщину, прошедшую мимо. Это была миссис Сигер. Когда я сообразила, чья это копна рыжих волос, нас разделяло уже приличное расстояние. Я еще немного постояла на пронизывающем ветру возле машины, глядя ей вслед и слушая затихающее цоканье каблуков по асфальту. Мне хотелось окликнуть ее, узнать, решится ли она подойти и поговорить или же злость на меня перевесит. Я сказала бы ей, что теперь понимаю: творя добро, порой напрочь забываешь одну важную вещь. Люди, которым ты помогаешь, имеют право жить своей жизнью.

51

Я начала работать у папы в январе 1974 года. Шла послепраздничная неделя, и в его приемной толпились пациенты. Проходя по комнате, переполненной людьми, которых я знала с самого детства, я вдруг подумала, как тесно мы все друг с другом связаны. Матушка Купер из церкви. Мистер Джонс из почтового отделения. Дена из хозяйственного магазина. Все они ждали приема у моего папы, полагались именно на него, столкнувшись с недугом. Я не планировала здесь оказаться, но такое решение выглядело логичным. Папе нужна была помощь, а мне – какое-нибудь занятие. К тому же работа мне нравилась. Мы быстро поладили с папиным новым ассистентом, и, несмотря на опасения, что пациенты настороженно отнесутся к дочке врача, на деле они, похоже, доверяли мне тем сильнее. Иногда люди заводили разговор, когда я измеряла давление. Я слушала их, записывала информацию в медкарту, а потом обсуждала услышанное с папой. Тот кивал и спрашивал: «Это он сам тебе рассказал?» Даже папа был удивлен, с какой готовностью пациенты мне открываются. Забота о них приносила мне радость. Дело несложное, да еще и возможность пошевелить мозгами.

– Пап, я провела мистера Джонса в первый кабинет.

– Надо взять у него кровь. Подготовишь тележку?

Папа обладал невероятной способностью запоминать мельчайшие детали о пациентах. Он приходил на работу рано и перечитывал карточки всех, кто записан на этот день. Каждый пациент хочет, чтобы его помнили. Человек отвечает обстоятельнее, если спрашиваешь: «Ваши боли в груди еще не прошли?» Я проработала у папы всего пару недель, но успела многому научиться.

Вечером того дня я помогла навести порядок в кабинетах, поболтала с Глендой, пока та выключала повсюду свет. Пару часов назад в клинику заезжала мама. Привезла новую картину, для которой мы не могли подыскать подходящее место. Лучшим маминым творением эту картину не назовешь, но она была не слишком замысловатой и в приятной голубой гамме. Самое то для рабочего пространства.

– Слишком уж много тут голубого. У людей возникнет чувство, что они сейчас в небо провалятся.

– Я ведь передам это маме, Гленда.

– Пожалуйста. Мне все равно.

Мы захихикали.

– Пойду запру двери.

Я сняла с крючка связку ключей, и тут в приемную вошел Тай.

– Привет.

– Ты чего явился, сынок? Заболел? – Гленда выглянула из окошка над стойкой.

– А что, похоже?

– У него всегда такой вид, – вставила я.

– Просто я от природы красивый. Сивил, ты давно разговаривала с Уильямсами?

– Да, а что?

– Зашел сказать, что Мэйс завтра уезжает.

Я слышала, что миссис Уильямс и девочки уже переехали в Рокфорд, но о планах Мэйса ничего не знала. Не хотелось в который раз лезть в их жизнь, но я уже скучала по Эрике и Индии и сожалела, что не попрощалась с ними как следует.

– Ты до сих пор с ним на связи? – спросила я, постаравшись заглушить боль от того, что они общаются у меня за спиной.

Тай кивнул.

– Мэйс наконец-то нашел там работу и уволился с фабрики. Завтра сдает ключи от квартиры. Я подумал, ты захочешь попрощаться.

– С чего ты это взял?

Тай склонил голову набок, и я возненавидела его за то, что он так хорошо меня знает. Я прикоснулась к раме маминой картины, прислоненной к стене. Гленда попала в точку: мне и правда казалось, что я сейчас провалюсь в небо.

* * *

На следующее утро Тай привез меня в Дикси-корт, а сам остался в машине.

– Я быстро, – сказала я, глядя, как он потирает замерзшие ладони.

Дверь оказалась распахнута. Квартира опустела, и на это тяжело было смотреть. Я старалась не вспоминать, как тщательно мы подбирали мебель, о кресле миссис Уильямс и о диване, укрытом вязаным пледом. В гостиной слабо пахло потом, от окна несло холодом. Значит, отопление уже отключили.

Из другой комнаты вышел Мэйс с небольшой коробкой в руках. Увидев меня, он аккуратно поставил коробку на пол, подошел и обнял меня. Я вздрогнула – то ли от холода, то ли от волнения. Мэйс прижался губами к моему уху.

– С Таем приехала?

Я кивнула.

– Парнишка тебя любит. Ты же об этом знаешь?

Ответить я не смогла. Мэйс погладил меня по щеке.

– Сивил Таунсенд. Ты мне вернула семью. А я-то тебе что-нибудь дал?

Как он мог задать мне такой вопрос? Сколько боли они испытали – и принесла ее я. Долгие годы я потом жалела, что не ответила ему тогда, не дала понять, как много для меня значило проведенное с ним время. Но в тот день все мои чувства стянулись в тугой узел. Кажется, я предвидела, что больше мы не увидимся, хотя и не могла знать наверняка.

– Зачем вам переезжать? – выдавила я наконец.

Когда Мэйс умер, Алиша поехала на похороны. Служба в церкви семье была не по карману, и надгробную речь читали прямо на кладбище. Денег хватило только на саму церемонию и на сосновый гроб. Алиша рассказывала мне, что выдался красивый осенний день, пастор шутил над любовью Мэйса к чтению, над его привычкой мучить всех, цитируя газеты. Эрика и Индия сидели рядом, выпрямив спины, – старшая сестра, со спокойным лицом человека, который привык ухаживать за другими, поправляла шляпку на младшей, притихшей. Миссис Уильямс еле дышала после подъема в гору, зато под руку ее держал новый муж, вдовец, который подарил ей простую жизнь в небольшом, но опрятном доме – том самом, куда после их смерти въехали сестры и где спустя много лет я угощалась бисквитным тортом с клубникой.

Но в тот последний день в Дикси-корте, в день, когда он гладил меня по щеке, Мэйс еще был полон жизни.

– Ты свободный человек, Сивил. Пользуйся этим почаще и меняй людям судьбы.

Сдать ключи он попросил меня, и я, стоя у окна, смотрела, как его пикап плюется выхлопами. Машина рявкнула и медленно тронулась с места, с горой домашней утвари в кузове. Я подождала – вдруг он развернется. Но Мэйс не развернулся.

Я заперла дверь и спустилась по лестнице. Через дорогу, в машине, ждал Тай, лицо его скрывали блики на лобовом стекле. Шагая к бюро аренды, я вспоминала, как тамошняя сотрудница вела нас с Мэйсом в квартиру. Уильямсы не прожили здесь и года, но спрос на Дикси-корт был таким высоким, что новых жильцов наверняка уже подыскали.

Семьи продолжали въезжать в квартиры, благодарно приняв помощь от государства, на площадке с криками носились дети.

52

Монтгомери

2016

Наутро после визита к сестрам я надеваю лучший наряд, который взяла с собой, и выселяюсь из гостиницы. Глядя на себя в зеркало заднего вида, остаюсь смутно недовольна. Заезжаю в супермаркет. Под слепящим светом осматриваю полки в отделе косметики, не зная, что взять. Будут ли румяна выглядеть пошло? Стоит ли использовать тушь? Не торчат ли на подбородке волоски? В конце концов я выбираю помаду сливового цвета. На кассе беру пару серебряных сережек с витрины.

Вернувшись в машину, звоню Таю. Я знаю, что снова рассталась с ним не так, как следовало. Между нами осталось что-то неразрешенное, упорно не желающее исчезать. Трубку он снимает после первого же гудка.

– Я выезжаю в Бирмингем, – говорю я, голос слегка дрожит.

– Сколько добираться? – спрашивает Тай, будто нисколько не удивлен, что я звоню в восемь утра, готовая отправиться в путь. Похоже, он сразу понял, что я еду к нему.

Я смотрю сквозь стекло на небо, и перед глазами возникает Тай – такой, каким я его знала много лет назад. Вот он поливает цветы, отвозит меня в Таскиги, вручает очередной подарок, дразнит. Тай – длинноногий мальчишка с коленками цвета пепла, который в третьем классе воровал мои карандаши, мальчишка, выросший в красивого молодого мужчину с огромным сердцем. За девочек он переживал не меньше, чем я. Прежде от меня это ускользало.

Вижу я и себя. Двадцатитрехлетняя девушка. Мечтает доказать отцу свою правоту. Тревожится из-за состояния матери. Жаждет любви. Надеется оставить в мире след. Юная Сивил – та, что слабо, неуверенно улыбается, но твердо знает, какую долгую жизнь еще предстоит прожить.

Теперь я понимаю, зачем затеяла эту поездку. Чтобы обрести спокойствие. Нет ничего важнее душевного спокойствия, Энн. Ничего.

Я еду на север по шоссе И-65, и небо над Алабамой ясное и безоблачное, такое же лучезарное, как на той картине моей мамы. Синева – это мой щит, она дарит мне ощущение цельности. Какое чудо – видеть эти поля, этот край, осененный божьей благодатью. Здесь словно еще жив папа – шепчет, что все будет хорошо, гладит мой лоб крупными пальцами. Он всегда был со мной, рядом он и сейчас.

Позади, за горизонтом, осталась моя община: Монтгомери, Сентенниал-хилл, друзья и любимые. Все они тут, в месте, подарившем мне жизнь. Вот твоя родословная, дочка, твоя история. То, что сильнее, чем кровные узы. Судьба сестер Уильямс и все, что происходило в Монтгомери в 1973 году, крепко связывает тебя с людьми, которых ты никогда не встречала. Эти люди – такие же члены твоей семьи, как и я.

Сейчас тебе столько же лет, сколько мне было тогда, и я надеюсь, что ты почерпнешь мудрость из наших ошибок. Это знание, эта победа – если мы только позволим – могут придать нам сил.

Если мы только позволим.

Послесловие автора

Этот роман – вольное художественное переосмысление реального судебного процесса, дела Рельфов против Уайнбергера. В июне 1973 года две сестры, Минни Ли и Мэри Элис Рельф, которым было двенадцать и четырнадцать лет, были стерилизованы без их согласия по распоряжению федерального агентства в Монтгомери, штат Алабама. Их социальная работница Джесси Блай, возмущенная этим ужасным актом насилия, сообщила о произошедшем местному адвокату. В итоге дело было рассмотрено в федеральном суде в Вашингтоне, округ Колумбия. Ведущим адвокатом стороны обвинения стал Джозеф Левин-младший из Южного центра правовой защиты бедного населения. Этот процесс считается поворотной точкой в истории репродуктивного насилия, поскольку благодаря ему стало известно о тысячах бедных цветных женщин, которые были стерилизованы в рамках программ, финансируемых правительством.

Когда я узнала об этом деле, меня больше всего поразило, что оно рассматривалось всего через год после того, как в «Ассошиэйтед пресс» раскрыли подробности о сорокалетнем эксперименте в Таскиги, в ходе которого сотни чернокожих мужчин в сельских районах Алабамы не получали должного лечения от сифилиса. Оба этих случая привели к дискуссиям национального масштаба о медицинской этике и расизме. Как подобное могло происходить на виду у всех? Я задумалась о виновных, о замалчивании, стала задавать вопросы, ответы на которые не нашла в архивных документах.

Отмахнуться от этих вопросов не получалось, и после трех лет, посвященных изучению материала, я в конце концов приступила к работе над книгой. Стремление получить еще больше ответов привело меня в Монтгомери, где я побеседовала с Джозефом Левином и Джесси Блай, которые великодушно уделили мне время. Мной всегда движет любопытство, и меня заинтересовали медсестры, которые работали тогда в Монтгомерской клинике контроля рождаемости. Как они восприняли все то, что происходило у них на глазах? Мне не удалось найти свидетельства самих медсестер, поэтому я решила представить, каково было работать в клинике во время тех событий. Так появились Сивил Таунсенд и другие медсестры из этой книги.

Важно сказать, что «Возьми мою руку» – не пересказ той истории. Вдохновляясь архивными материалами, я пыталась воссоздать эмоциональный эффект, какой мог оказать на людей этот случай и другие ему подобные.

Нравственные и этические вопросы, которые я исследую в книге, актуальны по сей день. В 2013 году в Центре журналистских расследований выяснили, что между 2006 и 2010 годами в тюрьмах штата Калифорния были принудительно стерилизованы около 150 женщин. Годом позже в «Ассошиэйтед пресс» написали о многочисленных случаях, когда прокуроры в Нэшвилле, штат Теннесси, предлагали совершить эту операцию в качестве одного из условий сделки о признании вины. В 2020 году некая осведомительница сообщила, что иммигрантки, задержанные Иммиграционной и таможенной полицией, подвергались насильственной стерилизации в депортационных центрах США. Более того, принудительная стерилизация «непригодных» лиц, содержащихся в государственных учреждениях, по-прежнему законна, согласно решению Верховного суда США, вынесенному в 1927 году по делу Бак против Белла.

Репродуктивная справедливость – словосочетание, введенное чернокожими феминистками на конференции 1994 года, – по-прежнему остается чем-то призрачным для афроамериканок, которым трудно получить доступную медицинскую помощь из-за социального и экономического неравенства. Уровень абортов среди чернокожих женщин, согласно статистике, почти в пять раз больше, чем среди белых. Вероятность смерти во время родов у афроамериканок в три-четыре раза выше, чем у белых женщин. Помимо этого, правительство выделяет крайне мало средств на исследование тех проблем со здоровьем, которые во много раз чаще возникают у чернокожих женщин, – таких, например, как миома матки. Я надеюсь, мой роман даст толчок к обсуждению вины в обществе, которое до сих пор клеймит женщин с ограниченными возможностями по причине состояния здоровья, а также бедных и чернокожих как непригодных для материнства. Сейчас, когда доступна информация об этих и многих других трагедиях, я все еще горячо верю в способность книг (и их читателей!) поднимать тревогу, проникать в душу и менять судьбы.

Благодарности

В первую очередь хочу поблагодарить вас, читатели, за то, что так терпеливо ждете моих новых книг. Я получила невероятно много писем и сообщений с тех пор, как вышел в свет мой первый роман, «Девчонка» (Wench). Ваши слова поддержки приободряли меня чаще, чем вы можете представить. Ваша страсть к истории вдохновляет. Ваша жажда проводить встречи в книжных клубах подстегивает к работе. Я очень многим вам обязана; знайте, что вы всегда у меня в мыслях и в сердце.

Не всем везет работать с одним литературным агентом на протяжении пятнадцати лет. Мне посчастливилось найти не просто агента, но и друга на всю жизнь, сестру и музу в лице Стефани Кэбот из агентства Сюзанны Ли.

Эта книга не была бы написана без щедрой помощи Джозефа Левина-младшего и Джесси Блай. Вы оба рассказали мне все, что помните, и я очень вам благодарна. Конечно, как любой писатель, я отступала в романе от реальной истории, но ваши ответы открыли мне глаза на значимость тех событий. Вы – одни из самых удивительных людей, которых я встречала в жизни.

Спасибо Южному центру правовой защиты бедного населения за то, что занялись тогда этим делом, а также многим другим людям и организациям, которые помогали бороться с несправедливостью, существующей в нашей стране.

С огромнейшим уважением я хочу упомянуть всю семью Рельф, в особенности Минни Ли и Мэри Элис Рельф. Пусть Господь продолжает осенять вас милостью.

Я задавала бесчисленные правовые вопросы друзьям-юристам, и все ошибки остаются на моей совести. Среди этих друзей – Кэти Смит, Мильтон Браун, Рашида Лаланде, Таша Хатчинс, Трэйси Колден, Джессика Уолтерс и Дэвид Вальдез. Спасибо Ниоке Бид за многолетнюю поддержку. Спасибо Шэрони Грин за то, что она делится событиями из истории Алабамы и всегда рассказывает студентам о моих книгах. Спасибо Реджине Фрир за то, что выступает моим слушателем и интеллектуальным критиком. Благодарю Терри Макмиллан с широкой, глубокой, как океан, душой. Первыми читателями неотшлифованных черновиков стали Сара Браунстин и Сара Трембат. Мне кажется неслучайным, что две замечательные Сары помогли мне понять, какую я хочу рассказать историю. В завершенном виде книга, наверное, выглядит очень непохожей на те рукописи, которые вы читали, и это во многом потому, что вы помогли мне сформировать свое видение. За последние годы я неоднократно черпала вдохновение и опору в текстах таких авторов, как Тина Макэлрой Энса, Наоми Джексон, Лорен Фрэнсис-Шарма, Марита Голден и Лалита Тэдеми.

Особого упоминания заслуживает покойный Рэндалл Кенан, который много лет назад побудил меня писать о классовых отношениях среди чернокожих южан. Я скучаю по тебе, Рэндалл.

Дороти Робертс, автору книги «Истребление черных» (Killing the Black Body: Race, Reproduction, and the Meaning of Liberty), принадлежит один из важнейших голосов в обсуждении репродуктивной справедливости. Я глубоко обязана ее трудам и сочинениям многих других людей.

Я благодарна друзьям, единомышленникам, коллегам и студентам на кафедре литературы в Американском университете – это самая товарищеская и поддерживающая среда, в которой мне удавалось бывать в академическом мире. Спасибо выездному семинару для писателей от Плезант Роуланд – и ей самой – за уютную постель, потрясающий вид из окна и бесконечный запас чая во время работы над этой рукописью.

Я не преувеличу, если скажу, что «Беркли Букс» – это команда мечты. Спасибо, Айван Хелд, Клэр Зайон, Крэг Берг, Джессика Пламмер, Лорен Бернстайн, Сарир Хадер, Джин-Мэри Хадсон, Чжин Ю, Даше Роджерз и Элиша Кац. И конечно, отдельная благодарность моему редактору Аманде Берджерон за то, что поверила в меня, в эту книгу и эту историю. Я обожаю с тобой работать, Аманда.

Наконец, хочу сказать спасибо своей семье: маме, Барбаре, – моему главному фанату и сподвижнику; покойному папе, который вдохновлял меня на размышления; брату Гарри, который всегда приходит на помощь; деверю Роско, твердому и верному, и дорогой сестре. Джина, ты всегда будешь моим ангелом, любовью, лучшим другом, и я по тебе скучаю. Спасибо многочисленным членам семейства Джонс: племянникам и племянницам, дядям, тетям, кузенам. Благодаря вам я крепко привязана к плодородной мемфисской почве. Семейство Апарисио, лос-анджелесская родня, согревает мне душу. Невозможно выразить словами, как я благодарна Дэвиду, своему мужу и партнеру на всю жизнь, который терпеливо выслушивает меня, когда я делюсь всеми сомнениями и идеями, говорю о препятствиях и победах. Ты моя каменная стена. Саманта, Моника, Ана и Пати – спасибо, что смотрели за девочками. Кстати, о моих дочерях: Елена и Эмилия, я надеюсь, что рассказанная история запечатлится в вашем сердце. Это и ваша родословная тоже.

Примечания

1

Take My Hand, Precious Lord – американский госпел, написанный Томасом А. Дорси на мелодию гимна Maitland и впоследствии исполненный многими музыкантами, включая Арету Франклин, Нину Симон и Элвиса Пресли. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Франц Фанон (1925–1961) – франкоязычный революционер и социальный философ родом с Мартиники, один из теоретиков борьбы за деколонизацию стран третьего мира.

3

Джеймс Болдуин (1924–1987) – афроамериканский писатель, борец за права человека.

4

Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа (1868–1963) – афроамериканский историк и социолог, один из основателей Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP). Букер Тальяферро Вашингтон (1856–1915) – оратор и просветитель, борец за права чернокожих и первый ректор Индустриального педагогического института в Таскиги (ныне – Университет Таскиги).

5

Анджела Дэвис (р. 1944) – афроамериканская правозащитница, профессор истории развития разума и феминистских исследований в Калифорнийском университете в Санта-Крузе.

6

Сэмюел Джордж (Сэмми) Дэвис-младший (1925–1990) – афроамериканский эстрадный артист, чечеточник, певец и комик.

7

Молодежная лига – закрытая некоммерческая организация для женщин, занимающаяся благотворительностью. Основана в США в 1901 году.

8

Цитата из стихотворения «Потухшее пламя» (Dead Fires) Джесси Редмон Фосет – афроамериканской поэтессы и писательницы, а также редактора журнала «Кризис» (The Crisis), деятельность которого внесла вклад в движение Гарлемского ренессанса.

9

Библейский пояс – регион Юга США, культура которого традиционно испытывает сильное влияние евангельского протестантизма.

10

«Звенья» (The Links) – закрытая общественная организация, которая объединяет образованных чернокожих женщин, занимающихся благотворительностью на волонтерских началах. «Буле» (The Boulé) – престижное объединение афроамериканцев, основанное в 1904 году. Среди его членов были, в частности, У. Э. Б. Дюбуа и Мартин Лютер Кинг-младший.

11

«Джулия» – американский комедийный сериал, выходивший на телеканале NBC в 1968–1971 годах. Главная героиня – овдовевшая чернокожая медсестра Джулия Бейкер (Дайан Кэрол), которая в одиночку растит сына Кори. В упомянутой серии отец из принципа отказывается принимать бесплатную медицинскую помощь для сына, но после предложения Джулии соглашается расплатиться своим трудом.

12

Билли Ди Уильямс (р. 1937) – американский актер.

13

Имеется в виду традиционный стиль плетения косичек корнроу (англ. cornrow), когда волосы заплетаются в несколько рядов очень близко к коже головы.

14

Университет Фиска – небольшой частный университет в Нэшвилле.

15

Исследование сифилиса, которое проводилось в Таскиги, округ Мейкон, в 1932–1972 годах, с участием 600 чернокожих мужчин-издольщиков. Преследуя цель изучить все стадии развития болезни, пациентов намеренно не лечили от сифилиса, хотя к 1947 году уже активно применялся пенициллин. В 1972 году эксперимент получил широкую огласку после утечки в СМИ.

16

Стокли Кармайкл (Кваме Туре) – американский общественный деятель тринидадского происхождения, участник движения за гражданские права чернокожих. «Власть черных. Политика освобождения» (1967) написана в соавторстве с Чарльзом В. Гамильтоном.

17

Джо Энн Робинсон и Мэри Фэйр Бёркс – активистки, в разное время занимавшие должность президента Женского политического совета – организации, которая в числе прочего активно участвовала в подготовке «автобусного бойкота» в Монтгомери.

18

Амири Барака (наст. имя Лерой Джонс, 1934–2014) – американский поэт, писатель и активист, известный провокационными текстами.

19

Ширли Чисхолм (1924–2005) – первая чернокожая женщина, избранная в конгресс США. Баллотировалась в президенты от Демократической партии в 1972 году.

20

Медгар Эверс (1925–1963) – активист движения за гражданские права чернокожих, первый секретарь Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения от штата Миссисипи. В 1963 году застрелен членом Ку-клукс-клана.

21

Композицию Mississipi Goddam, посвященную, как считается, в том числе убийству Медгара Эверса, Нина Симон называла своей первой песней о гражданских правах.

22

Фред Шаттлсворт (1922–2011) – бирмингемский пастор, один из активистов движения за гражданские права и соратник Мартина Лютера Кинга.

23

Фанни Лу Хеймер – активистка движения за избирательные права и права чернокожих женщин, соосновательница и вице-председатель демократической партии «Свобода Миссисипи».

24

«Гудвилл Индастриз Интернешнл» – некоммерческая организация, которая, в числе прочего, заведует сетью благотворительных магазинов, продающих подержанные вещи.

25

Дюраг – головной убор, который в США в XIX веке носили в основном бедные рабочие. В первой половине XX века обрел популярность, поскольку считалось, что он позволяет сохранять прическу. Во времена движения «Власть черных» этот головной убор стал для афроамериканцев своеобразным символом гордости.

26

Одаренная десятая – концепция У. Э. Б. Дюбуа, согласно которой десятая часть афроамериканцев обязана получить высшее образование и затем вдохновлять массы на изменения. Букер Т. Вашингтон, в свою очередь, предлагал повышать квалификацию рабочих для достижения экономической стабильности черного населения и тем самым постепенно добиваться равенства.

27

Законы Джима Кроу – неофициальное название законов о расовой сегрегации, принятых в некоторых штатах США в 1890–1964 годах. Джим Кроу – имя персонажа комических песен, ставшее нарицательным и использовавшееся для пренебрежительного обозначения чернокожих.

28

Матушками (church mothers) в афроамериканских церквях называют пожилых и уважаемых в приходе женщин-старейшин, поддерживающих дисциплину и активно участвующих в церковных мероприятиях.

29

Джек – домашнее прозвище Дж. Ф. Кеннеди.

30

«Медикейд» (Medicaid) – финансируемая правительством штата и федеральным правительством программа в США, которая помогает оплачивать медицинские расходы людям с низким доходом.

31

Речь идет о преступлениях, совершенных членами Ку-клукс-клана. 15 сентября 1963 года взрыв в баптистской церкви, которая служила местом встречи активистов движения за гражданские права, в Бирмингеме (штат Алабама) унес жизни четырех девочек: Эдди Мэй Коллинз, Синтии Уэсли, Кэрол Робертсон и Кэрол Дениз Макнейр. Старшим было 14 лет. Ранения тогда получили еще 22 человека. В июне 1964 года в Филадельфии (штат Миссисипи) похитили и убили Джеймса Чейни, Эндрю Гудмана и Майкла Швернера, которые регистрировали афроамериканцев для голосования.

32

Имеется в виду судебный прецедент, дело Бак против Белла. Тогда восемь из девяти судей проголосовали за принудительную стерилизацию восемнадцатилетней Кэрри Бак из Вирджинии на основании ее «умственной отсталости».

33

Стикбол – уличная игра, упрощенная форма бейсбола.

34

Прострельные дома – узкие дома, состоящие из серии проходных комнат, обычно встречаются в бедных черных районах.

35

Имя героини отсылает к борьбе за гражданские права чернокожих (Civil rights movement).

36

Тринадцатая поправка к Конституции США, принятая во время Гражданской войны в 1865 году, запрещала рабство и принудительный труд, за исключением случаев, когда они назначаются в наказание за преступление. Четырнадцатая поправка, принятая в 1868 году, в числе прочего запрещала принятие каких-либо законов, ограничивающих права и привилегии граждан США.

37

Команды Алабамского университета и Обернского университета соответственно.

38

Университеты с историческим преобладанием чернокожих студентов. Символ Университета штата Алабама – шершни, а Алабамского аграрно-механического – бульдоги.

39

Ричард Прайор – один из наиболее влиятельных стендап-комиков США, регулярно затрагивавший в выступлениях расовую проблематику.

40

Партия самообороны «Черные пантеры» – американская леворадикальная организация, действовавшая с 1966 по 1982 год. Ее целью было отстаивание гражданских прав чернокожего населения.

41

Эрнест Уизерс (1922–2007) – фотокорреспондент, который задокументировал важнейшие события, происходившие на сегрегированном Юге, включая бойкот автобусных линий в Монтгомери.

42

Речь идет о Спиро Агню, вице-президенте США с 1969 по 1973 год. В 1973 году Агню обвинили в коррупции, вымогательстве и уклонении от налогов.

43

Инцидент, положивший начало Уотергейтскому скандалу, который завершился отставкой президента Никсона в 1974 году.

44

Руби Бриджес стала первой чернокожей ученицей в одной из «белых» начальных школ в Новом Орлеане, за что подверглась нападкам сверстников, их родителей и учителей. Бриджес по сей день активно выступает против сегрегации в образовании.

45

Гостиница «Бен Мур», в здании которой находилось также кафе и барбершоп, первой в Монтгомери стала принимать чернокожих постояльцев и была местом встречи для черных и белых жителей, а также активистов движения за гражданские права, включая Мартина Лютера Кинга и его соратников.

46

Известные активисты движения за гражданские права чернокожих.

47

«Сэнфорд и сын» (Sanford and Son) – популярный американский комедийный сериал о чернокожей семье, выходивший на телеканале NBC с 1972 по 1977 год.

Content

Долен Перкинс-Вальдез
Держи меня за руку

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть II

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Часть III

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Послесловие автора

Благодарности

Примечания