Ирина Поздеева

Человек. Книга. История. Московская печать XVII века

Памяти Василия Григорьевича Кисунько

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М. В. ЛОМОНОСОВА

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

КАФЕДРА ИСТОРИИ ЦЕРКВИ

МЕЖКАФЕДРАЛЬНАЯ АРХЕОГРАФИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

ТРУДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ

Под редакцией С. П. Карпова

[87]

СЕРИЯ II

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ (43)

Редакционный совет:

академик РАН, д. и. н., проф. С. П. Карпов (сопредседатель), д. иск., проф. И. И. Тучков (сопредседатель), д. и.н., проф. Л. С. Белоусов, д. и. н., проф. Н. С. Борисов, д. и. н., проф. Л. И. Бородкин, д. и. н., проф. А. Г. Голиков, д. и. н., проф. С. В. Девятов, д. и. н. А. Р. Канторович, д. и. н., гл. н. с. Л. В. Кошман; академик РАН, д. и. н., проф. Ю. С. Кукушкин; д. и. н., проф. Л. С. Леонова, к. и. н. Н. В. Литвина, д. и. н., проф. Г. Ф. Матвеев, д. и. н., проф. С. В. Мироненко, д. и. н., член-корр. РАН Е. И. Пивовар, д. и. н., проф. А. В. Подосинов, д. фил. н., проф. О. В. Раевская, к. и. н., доц. Ю. Н. Рогулев, д. и. н. С. Ю. Сапрыкин, д. и. н., проф. В. В. Симонов, д. иск., проф. В. В. Седов, к. и. н. О. В. Солопова, к. и. н. А. А. Талызина, д. и. н., проф. Д. А. Функ

Печатается по решению ученого совета исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова от 24 июня 2016 г.

Рецензенты:

доктор экономических наук, профессор игумен Филипп (В. В. Симонов), ведущий научный сотрудник, кандидат исторических наук НИО редких книг (Музея книги) Российской государственной библиотеки А. А. Гусева

Научные редакторы:

доктор экономических наук, профессор игумен Филипп (В. В. Симонов), кандидат исторических наук, доцент А. Г. Авдеев

Предисловие автора

Книги – основа христианской цивилизации. Уже в первоначальной русской летописи, «Повести временных лет» XI в., говорится: «Книги суть реки, напояющие вселенную мудростию». «Ум без книг, яко птица опешена – и хочет взлететь, да не может», – писал архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иосиф. Народная мудрость много веков назад сформулировала пословицу: «Что написано пером, того не вырубишь топором». От XI в. сохранились поразительные по красоте и искусству письма Остромирово Евангелие, так называемые Изборники и другие рукописные книги.

Книжная культура земли Русской, начиная с деятельности святых Кирилла и Мефодия, постоянно возрастала за счет переводов с греческого, славянских и российских произведений. Русскими писцами в монастырских и княжеских скрипториях, как нам известно, уже с X века создавались сотни, а затем и тысячи рукописных книг: Евангелия, Апостолы, книги для богослужения, летописные своды, жития святых и многое другое. Однако рукописные книги требовали многих дней, а то и месяцев труда профессиональных писцов, стоили дорого и не могли обеспечить грамотность и книжную культуру достаточно широких кругов общества, функционирование расширяющегося государства и Церкви. Эту проблему могло решить только книгопечатание, начало которого является одним из важнейших этапов любой национальной культуры.

В России начал искать мастеров книг печатного дела царь Иван Васильевич Грозный, которому не удалось, несмотря на несколько попыток, привлечь в Москву печатников из Европы, где к середине XVI в. книгопечатание было уже широко распространено. Однако и сегодня мы не знаем, кто, где и когда создал первую или первые типографии («штанбы»). Только в XIX в. были открыты семь изданий, напечатанных, как удалось установить по записям на этих книгах, в 50-х годах XVI в., т. е. до выхода в 1564 г. в Москве Апостола, изданного дьяконом одной из кремлевских церквей Иваном Федоровым и Петром Тимофеевым Мстиславцем. Более ранние издания, не имевшие никаких сведений, позволяющих установить мастеров, дату и место их изготовления, названы в науке «анонимными». Поэтому Иван Федоров и Петр Мстиславец по праву считаются русскими первопечатниками. Книгопечатание в Москве в конце XVI – начале XVII в. достаточно быстро развивалось и до начала Смуты мы знаем сегодня 24 московских издания 1568–1609 гг. книг, наиболее необходимых для общественного богослужения (с Псалтырью 1577 г., напечатанной в Александровской слободе).

Во время Смуты Печатный двор сгорел, но книгопечатание настолько было необходимо для снабжения книгами разграбленных и разрушенных церквей, нового «собирания» Руси и развития государственности, что, несмотря на пустую казну и еще многолетние «нестроения», правительство молодого царя прежде всего занялось восстановлением Печатного двора. В 1614/15 г. книгопечатание в Москве было возобновлено и уже не прекращалось – даже во время глубокого финансового кризиса начала 60-х гг. XVII в. Работа на печатных станах останавливалась только во время «моровых поветрий». Руководил работой на Печатном дворе Приказ книг печатного дела, а указы об издании книг исходили от имени царя и патриарха.

В XX в., в результате недооценки и даже отрицания роли церковной культуры, считали, что на Печатном дворе тиражировались в основном книги «для культа» и совсем не было изданий для просвещения народа. Поэтому церковнославянское (кириллическое) книгопечатание XVII в. долго историками, в том числе историками культуры, специально не изучалось. Даже в XXI в. нет фундаментальной истории Государева московского печатного двора.

Много сделала для реальной оценки деятельности МПД А. С. Зернова, описавшая в своем Сводном каталоге все известные к середине XX в. московские издания XVI–XVII вв., экземпляры которых сохранились и были в это время известны. В 1970–1980 гг. ряд ученых писали об историко-культурном значении деятельности МПД на основании изучения отдельных изданий или анализа данных А. С. Зерновой. Это А. И.Рогов, Е.Л.Немировский, С.П.Луппов, А. С.Демин и др. Однако показать значение ранней московской печатной книги в жизни общества и государства стало возможно благодаря, во-первых, сплошному изучению всех материалов архива Приказа книг печатного дела XVII в. – широко, всесторонне, а часто и детально освещающих деятельность московских печатников, а во-вторых – описанию сохранившихся экземпляров изданий с фиксацией всех их особенностей, возникших в процессе векового бытования книги и выполнения ею тех религиозных и социальных функций, ради которых она и была издана.

Первая работа была проделана автором данной книги, В. П. Пушковым и А.В.Дадыкиным – сотрудниками Археографической лаборатории исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, а ее результаты опубликованы. Это позволило установить не только факты издания в XVII в. на МПД около 100 неизвестных изданий, но также точные тиражи изданий, себестоимость, указную цену, по которой книги шли «в мир разным людям», способы распространения печатной книги, тысячи имен, мест жительства, социальное положение покупателей, количество купленных ими книг и за какую цену они были приобретены в лавке МПД.

Вторая работа, выполненная (и продолжающаяся сегодня) студентами, аспирантами и сотрудниками Археографической лаборатории исторического факультета совместно с подготовленными ими специалистами местных книгохранилищ, позволила получить фактически необозримую информацию о бытовании книги в обществе: ее функциях; храмах и людях, ею владевших; местах в России и за ее рубежами, где она оказывалась; об интересах и грамотности ее владельцев и читателей и о многом другом, что и позволило объединить статьи автора о московской печатной книге XVII в. и ее историко-культурном значении в том под названием «Человек. Книга. История». Человек и книга неразрывны, вместе они раскрывают и в значительной степени определяют культуру общества и развитие государства.

Обе работы, которые выполнялись под руководством автора, а во многом и самим автором, позволили их участникам подготовить и опубликовать десятки исследований по различным вопросам раннего русского книгопечатания, а автору – в течение многих лет обобщая и анализируя собранные данные, выполнять исследования на основании новых фактов, освещающие деятельность Печатного двора, реальную жизнь книги, ее значение для человека, общества и государства того времени.

Публикуемый том – еще и история науки о церковнославянском книгопечатании и книжной культуре прошлого, связанная с кардинальными изменениями в жизни России второй половины XX в. Речь идет о принципиально новом отношении к нашей истории и ее движущим силам. Предложенная книга показывает, как постепенно ставились новые задачи, появлялась возможность осуществлять широкие коллективные исследования, возникал интерес к подлинной истории РПЦ, с которой тесно связана история печатной книжности средневековой Руси.

Статьи, отобранные для этого тома, публиковались в разных, как правило малотиражных, изданиях, в разных издательствах, городах и даже в разных странах – от Владивостока до Нью-Йорка, но, собранные вместе, они позволяют читателю составить достаточно яркое и полное представление о жизни московской книги в веках и ее непреходящей роли в нашей национальной культуре. Это тем более важно, что у нас нет пока истории МПД в важнейший период жизни страны – перехода Руси средневековой в Новое время и роли в этом процессе национального книгопечатания.

В том вошли работы, впервые показавшие, например, что первая московская Азбука была напечатана не в типографии В.Ф.Бурцова, а на Государевом печатном дворе, что не было двух изданий Кормчей книги, а только одно, и, наоборот, что было два издания Соборного уложения царя Алексея Михайловича; впервые точно определены тиражи, стоимость и указная цена почти всех вышедших в XVII в. московских изданий, список которых очень значительно расширен; впервые доказано, что во второй половине XVII в. отпечатано четверть миллиона книг для начального обучения грамоте – Азбук (51 издание), а также многие новые факты, касающиеся всех сторон организации и жизни Московской типографии. В томе публикуется также совместная с А.А.Туриловым работа, осмыслившая открытие экземпляров изданий типографии в Казани (посл. четв. XVI в.); в публикуемых в томе предисловиях к региональным каталогам печатной кириллицы всесторонне исследованы комплексы книг, сохранившиеся в библиотеках, музеях и архивах Тверской и Ярославской областей и Пермского края.

Книги, о которых говорится в предложенном читателям томе, изданы московскими печатниками, приобретены представителями всех слоев общества XVII в., вложены в сотни храмов, столетиями переходили из рук в руки, спасены в годы лихолетья, выявлены, изучены, датированы в веке XXI.

Знание точной даты выхода, тиража, цены книги в лавке Печатного двора в сопоставлении с данными купчих, вкладных, дарственных записей на тысячах сохранившихся экземпляров позволяет понять, как быстро и каким способом были приобретены книги, кому они принадлежали, как и где использовались.

Роль печатной книги в жизни человека и общества, а значит, и ее историческая роль раскрывается, если мы знаем историю типографии – в данном случае Московского печатного двора; знаем, какие книги были изданы и какими тиражами, за сколько продавались, то есть на какие круги общества были рассчитаны. Однако реальная роль книги, особенно печатной, в конечном счете определяется только ее бытованием, распространением в обществе, ее чтением во время богослужения, обучения; участием ее в полемике, составлении новых, актуальных текстов; использованием в иноческом и домашнем обиходе – то есть в единстве с человеком, решающим свои задачи и проблемы эпохи в данном месте и в данных обстоятельствах. В отличие от рукописей, мы можем узнать и сопоставить судьбы многих экземпляров одного издания. Только сопоставление данных архива МПД с судьбами нескольких или десятков экземпляров этих изданий в реальном их бытовании позволяет говорить об историко-культурном и социальном значении ранней московской печати.

Статьи этого сборника позволяют понять и общее в книжной культуре, и индивидуальное отношение человека к книге, и его реакцию на самые разные события, зафиксированные в его записи на книге. Вот, например, запись на московском печатном Евангелии учительном: «Добро зело и душеполезно есть слушати книги сея словеса и вмещати их в свое сердце и, совершая по книге сия жизнь свою, блажен и треблажен будет человек той во веки». Не менее выразительна запись на экземпляре Сборника переводов Епифания Славинецкого (М.: Печатный двор, май 1665 г.): «Сию книгу с прилежанием с почетом, со всяким усердием читать тихо и не борсяся, высматривая всякую речь». А вот объяснение причины вклада книги в церковь г. Чердыни в записи 1651 г. – благодарность Господу за счастливое возвращение из «страшнаго путного шествия с пресловущеи реки Лены от града Тобольска». В другой записи 1651 г. говорится, что митрополит Новгородский Никон посылает московскую печатную книгу «другу и брату своему во Христе» митрополиту Вифлиемскому; этот совершенно неординарный факт выдает мечты будущего патриарха о единстве РПЦ с Церковью Святой земли. Собственноручная запись 1735 г. на книге Маргарит в московском издании 1641 г. елецкого купца говорит о том, что книгу за 5 гульденов (25 рублей, как указал купец, что составляло по тем временам громадную сумму) он купил в городе Кенигсберге «у тамошнего академика Квасовскаго», купил же, поскольку «сей златой бисер» у «того академика» был «не в чести». Десятки столь же индивидуальных и многие сотни купчих, вкладных и других записей сообщают нам «массовую» информацию, к которой применима статистическая обработка, лежащая в основе части ниже публикуемых статей. Автор надеется, что читатель сможет представить общую картину книжной культуры Руси XVII в. и человека читающего этого времени.

Автор глубоко признателен всем московским и местным участникам работы по выявлению и описанию кириллических печатных книжных памятников в государственных хранилищах Тверской, Ярославской областей и Пермского края, – работы, которая позволила впервые поставить и помогла решить разнообразные задачи истории нашей книжной культуры, общей и региональной.

Автор также приносит свои извинения читателю за то, что такой характер первоначального издания вошедших в том статей привел к некоторым повторениям материалов, исключение которых нарушило бы логику изложения. Но повторы объясняются и тем, что это, как правило, совершенно новые для тех лет материалы и выводы, особенно важные для доказательства историко-культурной роли раннего московского книгопечатания, в это время в науке отрицавшейся.

Книга выходит благодаря А.Г. Авдееву и В.В.Симонову – ее научным редакторам, взявшим на себя труд прочитать текст и сделавшим ряд замечаний, с благодарностью автором принятых; моим ученикам, выполнившим работу по собиранию и набору текста, – И. И. Соломину и О. Р.Черноусовой; художникам и издателям, работавшим над томом, а также Н.В. Литвиной и С.К.Харитоновой, во многом способствовавшим подготовке книги.

Московский печатный двор в жизни российского общества и государства XVII века

Московский печатный двор в первой половине XVII века[1]

Книга – это камень, прочный фундамент, на котором построено здание христианских традиций. Именно Книгой – Писанием и Преданием – определяется сущность христианской веры, этическое, эстетическое и социально-политическое учение. На авторитете боговдохновенного Писания построена литургическая, учительная и учебная христианская литература. Особенное значение книга и книжность с первых дней существования получили в культуре православных земель. Основополагающее значение книги в русской традиционной культуре было давно понято наукой и стало причиной стремления сохранить и изучить православное книжное наследие, не теряющее и сегодня своего значения и актуальности. К сожалению, справедливо высокая оценка историко-культурного значения книги очень долгое время относилась только к книжности рукописной. В то же время сама роль книги в православии определяла неоценимое значение книгопечатания. В. Гюго сравнивал влияние распространения книгопечатания с влиянием на историю человечества изобретения колеса. Но если колесо позволило человеческой цивилизации преодолеть земные расстояния, то книга позволяет преодолевать еще и время.

В русской науке и в представлениях российской общественности XX в. сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, основные научные усилия были направлены на решение вопроса о начале русского книгопечатания, становление которого и сегодня тем не менее остается темным пятном в политической и культурной истории Российского государства. Мы до сих пор не можем убедительно ответить, кем, где и когда были напечатаны так называемые анонимные издания, в большинстве своем предшествовавшие деятельности первого известного нам русского печатника Ивана Федорова. Именно это имя стало символом революции в истории книжного знания и книжной культуры Московского государства. Дьякону московской церкви Николы Гостунского Ивану Федорову, его соратнику Петру Тимофееву Мстиславцу посвящены многие сотни работ, раскрывающих различные аспекты их деятельности в России и за ее рубежами. Однако продолжение деятельности русских первопечатников, работа их московских последователей и преемников, при которых книгопечатание широко вошло в церковную и государственную жизнь, стало неотъемлемой частью русской культуры, основой народного образования, изучено много хуже, чем деятельность и жизнь первопечатников.

И до революционных событий начала XX в., и в советское время эта проблематика разрабатывалась совершенно недостаточно, редко привлекая внимание ученых. Доказательством тому является отсутствие даже на рубеже XX и XXI вв. не только фундаментальной, но и просто подробной истории Московского печатного двора[2], который во второй половине XVI и в XVII в. был не только фактом своего времени, но и важным фактором развития русской и общеславянской культуры.

Очень много для понимания истинного значения московского книгопечатания сделали прежде всего библиографы XIX и XX вв., введя в научный оборот сведения о сотнях сохранившихся ранних московских изданий. Труды В.М.Ундольского[3], И.П.Каратаева[4] и многих других и сегодня незаменимы при изучении проблем раннего славянского книгопечатания; неизвестные издания в XX в. открывали чаще всего не историки книги, а археографы и книговеды.

В 1956 г. в Москве была издана и сегодня остающаяся основополагающей работа А. С. Зерновой «Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.: Сводный каталог». В книгу вошли полные библиографические описания всех изданий Московского печатного двора XVI и XVII вв., экземпляры которых в то время были известны. А. С. Зернова учла 501 московское издание (109 названий) наиболее важных для функционирования государства и Русской православной церкви книг. На основании именно этого каталога крупнейший книговед, специалист в области истории раннего книгопечатания в Европе Н.П. Киселев сделал выводы, во многом определившие дальнейшее развитие исторических исследований в области русского книгопечатания. Н.П.Киселев, опираясь на данные Сводного каталога, выдвинул и аргументировал положения, которые были очень четко им сформулированы и вполне соответствовали господствовавшей в это время в советской науке концепции, отрицавшей значение христианской культуры и христианской книги. Н.П.Киселев утверждал, что «культурное и общественное значение книгопечатания было сведено к производству пособий для церковных служб. И меньше всего думали… о книгопечатании как орудии просвещения… Никаких взаимоотношений, никакой связи с современной жизнью, с политическими событиями или политическими идеями… содержание печатных книг до Петра I не имело»[5]. По мнению ученого, почти 90 % изданий Печатного двора фактически обслуживали литургическую функцию Церкви и представляли относительное значение только для узкого круга православного священства. Такая оценка раннего московского книгопечатания, высказанная известным ученым и им убедительно для своего времени аргументированная, фактически на много лет определила ситуацию, при которой даже общие курсы истории культуры не учитывали раннее русское книгопечатание как существенное (тем более важное) явление.

Ситуация в науке резко изменилась в конце 1960 – 1970-х гг., когда появились работы, посвященные и печатной книге как явлению культуры, и самому Печатному двору. К сожалению, и в это время еще не было преодолено влияние прежней концепции (например, появляется теория о том, что Московский печатный двор использовался для получения прибыли от реализации вышедших изданий), хотя, как будет показано ниже, до середины 30-х гг. XVII в. книги продавались «почем в деле стали»[6]. Продолжали сохраняться и представления, когда-то вошедшие в науку, о непопулярности печатных изданий в сравнении с рукописными, о нераскупаемости многих отпечатанных книг, о систематической выдаче сотрудникам Печатного двора жалованья книгами, о том, что печатная книга оседала только в Москве и Подмосковье.

Однако изменение духовного климата и общих концепций духовного развития России в 1960-х годах привело к принципиальному пересмотру роли Государева московского печатного двора в истории русской культуры. Работы Е.Л.Немировского[7], С.П.Луппова[8], А.И.Рогова[9], А.С. Демина[10]и многих других радикально изменили представления о раннем книгопечатании и в науке, и в общественном сознании. Однако мало было, исходя из вполне справедливых, но общих представлений, объявить господствующую концепцию неправильной. Необходимо было детально аргументировать, доказать и осознать реальное ведущее значение московских изданий в жизни русского средневекового общества. Эта теоретическая задача имела и самое широкое практическое значение, так как речь шла о доказательствах необходимости тщательного сохранения, изучения, описания не только спасенных временем рукописей, но и сохранившихся экземпляров старопечатных изданий, к которым во многих государственных хранилищах относились (да и до сих пор[11] еще относятся!) достаточно небрежно.

Что касается истории самой типографии, то для ее исследования имелась уникальная репрезентативная и фактически всесторонняя источниковая база. Речь идет о давно известном архиве Приказа книг печатного дела (или Приказа книгопечатного дела), знаменитом фонде РГАДА № 1182[12]. До конца 1970-х гг. фонд хотя и многократно использовался, но никогда не исследовался как единый комплексный источник.

Эта задача в какой-то степени была выполнена только в 1980-1990-х гг.[13]Однако и сегодня архив Печатного двора недостаточно исследован наукой, мало или почти неизвестен даже тем, кто тщательно следит за всеми новинками в истории русской традиционной культуры. С этой точки зрения вполне справедливым остается тезис о том, что XXI век – век подлинников, и задачей науки является не только тщательное исследование как известных, так и неизвестных источников, раскрывающих путь российского духовного развития, но и предоставление широкой общественности возможности с ними знакомиться[14].

Для того чтобы объективно и доказательно аргументировать тезис о ведущем значении деятельности Московского печатного двора в культурной, церковной, политической жизни своего времени и в просвещении народа, необходимо убедительно ответить на два основных вопроса.

Прежде всего: какие книги и для каких целей на Московском печатном дворе издавались?

Второй вопрос – на какие круги общества были рассчитаны издания Московской типографии – решается в зависимости от ответа на вопросы о количестве разных типов издаваемых книг, т. е. о тиражах различных изданий; о цене печатной книги и ее реальном распространении и бытовании (использовании) в русском обществе своего времени.

Данные архива Московского печатного двора позволяют ответить на эти и ряд других важнейших вопросов с максимально возможной степенью доказательности.

Если говорить об ответе на первый вопрос, предполагающий анализ репертуара типографии, то, к сожалению, окончательных цифр мы до сих пор не имеем. До последнего времени исследователи ограничивались данными вышеупомянутого Каталога А. С. Зерновой. Для времени, избранного нами для предлагаемого исследования, т. е. для истории Печатного двора от его восстановления (1615) после пожара во время Смуты до перехода типографии фактически в единоличное управление патриарха Никона (1652), в Каталоге А. С. Зерновой учтено 214 изданий, экземпляры которых в это время были известны как в России, так и за ее рубежами[15]. Исследования последних десятилетий позволили значительно расширить этот список[16]. На основании изучения информации архива было выявлено 25 изданий, экземпляры которых не сохранились или были в это время еще неизвестны, но, несомненно, вышли на Московском печатном дворе в период от его восстановления до 1652 г. В 1990 г. А. А. Гусева, обобщив данные старой библиографии, новых археографических находок и вышеупомянутых архивных изысканий, представила Список разыскиваемых изданий XVII в.[17], не вошедших в Каталог А. С. Зерновой, в который вошли 99 изданий интересующего нас времени. Из них выход 39 изданий несомненно доказан, так как 25 установлены по материалам архива, а экземпляры еще 14 найдены и находятся в крупных библиотеках (РГБ, БАН, НБ МГУ, Уральского ГУ и др.). Таким образом, общая доказанная цифра изданий, осуществленных Московской типографией с 1615 по 1652 г., составляет в данный момент[18] 253 книги (214 + 25 + 14). Все эти издания представляют нам книги 71 названия, из которых 63 учтены в Каталоге А. С. Зерновой.

В данном контексте не ставится вопрос об анализе реального выхода остальных изданий, указанных в списке А. А. Гусевой, хотя многие из них, скорее всего, никогда не существовали. Поэтому примем как достаточно обоснованную гипотезу, что из оставшихся 60 изданий, выход которых указан в библиографии, действительно была издана половина. (Убедительной эту гипотезу делает количество найденных в последние десятилетия или установленных по материалам архива не известных А. С. Зерновой изданий.) В этом случае доказательное количество изданий Московского печатного двора с 1615 по 1652 г. в данный момент можно определить как 253 издания; гипотетической, но достаточно близкой к действительности может быть принята цифра 283 издания: 253 – ныне известных и 30 (1/2 указанных в библиографии). В этом случае в первой половине XVII в. на Московском печатном дворе за два года печаталось в среднем 15 изданий.

Поскольку наша задача – проанализировать реальное функционирование московских печатных изданий и их место в русской действительности первой половины XVII в., то и классификация по определенным типам должна быть сделана в зависимости от их общественной функции (что является также принципом выделения различных типов исторических источников). С этой точки зрения, несомненно, первое место среди изданий Печатного двора интересующего нас времени принадлежит книгам, необходимым для осуществления общественного и частного богослужения, т. е. книгам литургическим. Может показаться, что таким образом повторяется основной тезис концепции Н.П. Киселева. Однако это совершенно не соответствует действительности[19].

Прежде всего, принципиально различна оценка литургических памятников и их места в русской культуре позднего Средневековья. Любое христианское учение считает молитвенное общение с Господом величайшим долгом и величайшей радостью, сущностью христианской жизни. Это не только долг и смысл жизни каждого верующего, но и первостепенная обязанность Церкви как Дома Божьего на земле, призванной обеспечивать возможность литургического служения; долг и обязанность христианского православного государства. Литургическое служение сопровождало любого верующего, любого члена Русской православной церкви и русского государства в течение всей его жизни, от рождения до смерти. Специальные и обязательные чины освящали и определяли истинность всех основных этапов человеческой жизни.

Точно так же создание и функционирование любого коллективного субъекта, поддерживаемого и признаваемого государством, освящалось общественным богослужением. Это положение одинаково справедливо, идет ли речь о русской армии, деятельности приказов, государственной администрации на любом ее уровне – от местной до центральной, о жизни крестьянской, дворянской или царской семьи. Закладка простого жилого дома или закладка нового города, начало работы над любым новым изданием на Печатном дворе или начало сельскохозяйственных работ в деревне – все существенные моменты жизнедеятельности общества сопровождались обязательной молитвой. Без нее ни одно общественное или политическое событие не могло быть признано действительным и действенным.

Поэтому совершенно очевидно, что литургические тексты создавались и оберегались всем авторитетом Церкви и государства как важнейшие политические, юридические или дипломатические тексты. И именно как таковые и использовались.

Важнейший тезис христианского социального учения: «Нет власти не от Бога», – определял развитую и постоянную молитву за властей предержащих. Достаточно напомнить, что ежедневные неизменяемые богослужения включали многократные «просительные» молитвы, так называемые ектении, во время которых все присутствующие в храме молились за царя, членов его семьи, русское воинство и за все остальные духовные и светские власти, и молились не внутри себя, а открыто и активно, повторяя вслух «всем миром» слова молитвенного прошения. Ектении многократно повторялись в службах каждых суток независимо от церковного календаря и других изменяемых молитвословий. Светская власть строго следила за правильным «возношением царского имени», т. е. за точной формулой именования верховного правителя, которая менялась в зависимости от укрепления русского самодержавия: князь, великий князь, царь, император. Нарушение формулы во время богослужения приводило, как правило, к самым тяжелым последствиям – не только к снятию церковного сана, но и к осуждению в каторжные работы: достаточно вспомнить многочисленные судебные процессы над староверами, не желавшими произносить эти тексты по новой формуле.

Вместе с укреплением единодержавия изменялся и календарь обязательного церковного богослужения в честь правящей династии. В начале XVIII в. почти треть года была предназначена для обязательного богослужения в честь тезоименитства, восшествия на престол и поминовения умерших членов царского рода[20]. Соответствующие богослужения были посвящены не только прославлению господствующей власти, но и проклятию ее противников. Ежегодно в первую неделю (воскресенье) Великого поста во всех храмах, где происходило архиерейское богослужение, исполнялись чины Торжества Православия и анафематствования. Во время первого прославлялись люди, особо значительно послужившие делу христианства и защиты Отечества. Во время второго – проклинались враги Церкви и государства, начиная с Ария. Достаточно рано возникли и чины богослужений, посвященные внешней политике православного государства, прежде всего знаменитый чин «О победе на агарян»[21], в котором не только призывались все громы небесные на головы врагов православного государства, но и формулировались цели и даже методы внешней политики России[22].

Очевидно, что специальные чины и тексты богослужений систематически создавались в зависимости от потребностей церковной и государственной жизни. Достаточно напомнить издания, связанные с расколом Русской церкви, – например, канон «О умирении Церкви и о соединении православный веры и освобождении от бед, належащих православным от супротивных супостатов…», – в которых проклинались «еретики и раскольники»[23].

С точки зрения политического значения литургического текста особенно показательна написанная в 1625 г. митрополитом Киприаном и опубликованная на Печатном дворе «Служба на положение Ризы Господней»[24], в которой прославлялись Москва и русский царь как «Богом избранные», «Богом почтенные», «Богом превознесенные», Москва – как град, призванный заменить в христианском мире град Иерусалим, ее правитель – как глава православных верующих мира. Служба была написана по поводу дара шаха Аббаса, пославшего в Москву части хитона Иисуса Христа, и хотя в ней и не было формулы «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», но именно эта идея господствовала во всем тексте богослужения.

Переплет XVII в. с суперэкслибрисами МПД на издании: Служба на положение Ризы Господней. М.: Печ. двор, 1625 (Я. 1,140)

Службы и молитвословия, о которых мы говорили выше (кроме Службы на положение Ризы, вошедшей в календарь ежегодных празднований), в основном касались событий нерегулярных и исполнялись в связи с возникавшей потребностью личности, коллектива или государства. Они так и назывались – службами «на потребу». Так же называлась и книга, в которой эти тексты находились, – Потребник или Требник. В эту книгу включались и тексты треб, необязательных для всех верующих (например, чин браковенчания или чин венчания вторым и даже третьим браком), и совершенно обязательные для всех (например, тексты исповедей, различных для разных категорий верующих: исповеди для девиц и жен, для мужей, для мирян и монашествующих, для властей светских и церковных). Исповеди включали очень широкий круг вопросов, связанных со всеми возможными типами прегрешений (в том числе и прегрешений в интимной жизни семьи). Например, в исповеди перечислялись формы сексуального поведения супругов, которые были греховными во всех случаях, кроме направленных на «чадородие»[25]; греховными были и различные игры, в том числе шахматы, которые также были под запретом (как и представления скоморохов). С другой стороны, тексты исповедей для иерархов Церкви заключали разнообразные и многочисленные вопросы, связанные с так называемой симонией, т. е. злоупотреблениями иерархов своей властью за денежное или иное вознаграждение.

Требники фактически отражали все важнейшие стороны жизни общества того времени, в том числе его хозяйственную деятельность (специальные чины молитв на прекращение дождя или «на бездожие»), «в начало и конец всякому делу» (например, известные молитвы «в начало научению книжному» или «в начало научению церковному пению»); чрезвычайно актуальны в это время были молитвы о спасении от пожара, прекращении эпидемий. Так можно было бы перечислять действительно все стороны жизни личности и коллектива, которые и в случае несчастья, и в случае удачного завершения дела неизменно обращались с просительной или благодарственной молитвой к Господу.

Нередко именно литургические тексты содержат совершенно уникальную информацию, да еще в обобщенном и, так сказать, «рубрицированном» виде. Например, так называемый Синодик вселенский, т. е. чин поминовения всех ранее умерших христиан, перечисляет 25 типов смертей в определенном порядке – начиная с уносящих сотни тысяч жизней до менее распространенных: от погибших от эпидемий, войн и полона (плена) до засыпанных «Персию» «в теснинах» для царя золото добывающих, птицами и рыбами растерзанных, «кусом подавившихся» и «крохой поперхнувшихся».

Как правило, все эти богослужения совершались не из формальной необходимости, а по действительной внутренней потребности и в течение веков оставались самой существенной частью менталитета любого индивидуального и коллективного субъекта средневековой Руси.

Если говорить о русском средневековом обществе этого времени, то в его составе реально не было атеистов. Мы встречаемся с недовольством приходским священником или епархиальным архиереем, состоянием церковной жизни или, с точки зрения сомневающегося человека, неправильным осуществлением богослужения. Однако проявляющие это недовольство люди всегда обращались с верой к высшему Судии. Несомненно, что и раскол Русской церкви произошел отнюдь не из-за отсутствия веры в Господа. Причиной были, как правило, совершенно иные явления – как идеологические, так и социальные и политические. Поэтому литургический текст, необходимость его знания и фактическое знание были общими для абсолютного большинства членов общества; и, как представляется, в XVII в. так можно говорить только о текстах богослужения.

Однако важнейшим с точки зрения и Церкви, и государства было осуществление общественного богослужения, которое должно было совершаться в храмах согласно предписаниям Церковного устава и календаря. В основе его лежали неизменяемые литургические тексты, предназначенные для богослужения суточного, которое совершалось в определенные часы христианских суток. Именно эти тексты – вечерни, утрени, литургии и так называемых служб первого-девятого часов, – повторяемые изо дня в день, содержали самые общие положения христианской веры и христианской истории. В зависимости от дня церковной седмицы (неделей назывался воскресный день) к текстам суточных служб добавлялись седмичные службы, так как каждый день седмицы был преимущественно связан с теми или иными церковными воспоминаниями (например, воскресенье всегда было напоминанием о величайшем празднике года – Воскресении Христове, а пятница – о крестной смерти Иисуса Христа). К этим текстам, в зависимости от конкретного дня года, добавлялись молитвословия, связанные с лунным циклом церковных праздников и постов и с памятями тех святых (или праздников), которые приходились на определенные дни солнечного года. В годы, о которых мы говорим, складывание русского церковного календаря (месяцеслова или святцев) принципиально было завершено. В дальнейшем в него только добавлялись памяти вновь канонизированных святых, воспоминания о членах царской фамилии или о событиях русской истории (таких, например, как Полтавская битва).

Службы, посвященные многим событиям христианской истории, зависели от дня Пасхи, определявшегося для каждого года течением лунного календаря. Большинство самых значительных церковных праздников предварялось циклами различной длины постов, и почти все праздники с точки зрения состава и длительности богослужения, как правило, не ограничивались одним днем, имея разное количество предпраздничных и попраздничных дней. Правильное течение ежегодных календарных событий было в средневековом обществе важнейшим условием его успешного, в том числе и хозяйственного (прежде всего сельскохозяйственного), функционирования. Достаточно напомнить, что наступление конца света связывалось сначала с завершением цикла Великого индиктиона и невозможностью вычисления очередного дня Пасхи, а позднее – с совпадением Пасхи и Благовещения.

Даже столь краткое и формализованное изложение проблемы говорит о том, что осуществление полного уставного богослужения каждого конкретного дня в рамках лунного и солнечного годов и седмицы представляет значительные сложности. Поэтому состав и структура книг для богослужения и удобство пользования ими имели очень большое значение для функционирования всего русского общества.

Типы богослужебных книг и количество книг так называемого церковного круга, которые не просто были необходимы для осуществления в церкви богослужения, но и обеспечивали его полноту и правильность, сложились окончательно фактически только в результате редакторской и издательской деятельности Московского печатного двора.

Тексты неизменяемых суточных служб, которые произносил священник, были сконцентрированы, прежде всего, в книге, получившей название Служебник. Это была единственная книга, содержавшая, кроме различных дополнений и приложений, тексты трех литургий – церковной службы, во время которой совершается самое великое таинство православной Церкви – Евхаристия, или пресуществление хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы. Тексты остальных суточных служб, которые в основном произносились не священником, а другими членами церковного клира, концентрировались в книге, получившей название от службы часов – Часовник. Состав и структура этой, как мы увидим ниже, чрезвычайно важной для русской культуры книги также окончательно сложились в результате деятельности Московской типографии. Начиная с 40-х гг. XVII в. текст Часовника был значительно расширен, и в таком виде он стал называться Часословом.

Тексты богослужения, которые дополняли суточные службы в зависимости от дня седмицы, концентрировались в книгах, получивших название Октоиха и Шестоднева.

Богослужение лунного календаря включало службы Страстной седмицы и Воскресения Христова, которым предшествовали шесть седмиц Великого поста, в свою очередь предварявшиеся тремя седмицами подготовки к постной дисциплине. После Пасхи по лунному календарю строилась служба семи седмиц до дня Троицы-Пятидесятницы или дня Схождения Святого Духа на апостолов. Тексты служб этого цикла находятся в книгах Триоди постной и Триоди цветной, состав которых (а точнее, распределение текстов между ними) окончательно сложился также в середине XVII в.

Изменяемые тексты солнечного календаря, в том числе и богослужения всех собственно русских праздников, находятся в книгах, получивших название Миней (в переводе с греческого – месячных). Каждая Минея содержала, как правило, тексты изменяемых молитвословий, связанных с воспоминаниями Церкви на дни одного месяца. Основным текстом, раскрывающим богословскую сущность памяти святого или праздника, является канон дня. Поэтому достаточно рано возникла книга Канонник, в которую аналогично рукописной традиции входили избранные из Миней каноны на те или иные праздники. Первый Канонник на Московском печатном дворе был издан в 1636 г. и затем до конца XVII в. издавался еще 10 раз, став также одной из важнейших книг для домашних молитв и чтения.

До конца XVII в. полный круг Миней (12 книг)[26] издавался четыре раза, причем типография считала их единой книгой и продавала очень часто вместе. Каждый из месяцев, несмотря на различный объем (апрель – 252 л., сентябрь – 447 л. одного формата) оценивался одинаково – по 1 руб. Приобрести 12 книг было не по силам многим бедным церквям, да и процесс издания полного круга был достаточно длительным. Поэтому на Печатном дворе в течение всего XVII в. многократно издавались выборки из Миней – Минея праздничная, содержащая тексты служб двунадесятых праздников, и Минея общая, в которой службы были лишены индивидуального именования, предназначены определенным типам святых и позволяли, подставив нужное имя, совершить службу фактически любому святому. Поэтому 12 Миней могли заменить всего две книги, которые многократно издавались вместе под названием Минея общая с праздничной.

Минеи были совершенно обязательны для книжницы любой церкви. Поэтому они сразу и прочно вошли в основной репертуар типографии. После восстановления книгопечатания первый круг Миней из-за сложности подготовки оригиналов печатался очень долго: первый том – Минея сентябрьская – вышла 12 августа 1619 г., а последняя – августовская – только 8 июня 1630 г.

Сложная задача объединения неизменяемых суточных, седмичных и праздничных служб в реальную службу конкретного дня данной седмицы и года решалась с помощью важнейшей книги, определявшей характер и структуру богослужения, – Церковного устава (он мог иметь названия Типикон или Око церковное). Значение Ока церковного в жизни русского православного общества значительно шире, даже чем обеспечение правильной литургической деятельности. Книга включала целый ряд существенных дополнений, касающихся правил поведения и верующих, и церковнослужителей.

Обязательной частью жизни средневекового общества, любого церковного богослужения было чтение текстов из Писания. При этом в течение года на службах прочитывались все четыре Евангелия и значительная часть Апостола. Тексты из Евангелия на каждый день солнечного года, на недели лунного года, на «потребу» строго определялись «Соборником», сопровождавшим все издания этой книги, уставом, Толковым Евангелием, объяснялись в Евангелии учительном (недельное), были непререкаемым авторитетом во всех случаях церковной полемики, геополитики и т. д.

Но более всего текстов во всех видах церковного богослужения читалось из библейской книги Ветхого Завета – Псалтыри. В раннехристианские времена все псалмы Псалтыри прочитывались в течение суток; в более поздние текст Псалтыри прочитывается практически за седмицу. Псалмы стали не только важнейшей частью общественного и частного богослужения, но и излюбленным домашним чтением. Именно Псалтырь должна была читаться, если верующий (и обязательно – для монашествующих) по той или иной причине не мог присутствовать на богослужении в храме. Псалтырь, которая великими отцами Церкви называлась Царь-книга или Книга книг, содержала важнейшие основы нравственного, этического и эстетического учения христианства; в поэтической и яркой форме передавала все самые сильные и самые тонкие движения человеческой души в ее стремлениях и взаимоотношениях с Господом. Фактически эта книга является поэтическим рассказом о взаимоотношениях двух личностей – личности человека и бесконечной и вечной Личности Господа. Псалтырь сыграла колоссальную и до сих пор, очевидно, до конца не понятую и не оцененную роль в истории человечества, ибо это основная книга, призванная помочь личности и обществу познать самих себя и выполняющая эту функцию уже тысячелетия.

Гравюра с изображением евангелиста Матфея и начало Евангелия. Евангелие. М.: Печ. двор, 1 июня 1628 г. (Музей Библии Иосифо-Волоколамского монастыря)

В образовании и воспитании Нового времени, особенно в советский и постсоветский периоды нашего развития, среди других был один, может быть самый существенный, недостаток: человека не учили познавать и понимать самого себя. Христианские цивилизации, основанные на всеобщем знании Псалтыри, уже только поэтому построены на принципе понимания себя самого и личности ближнего. Это объясняет, почему Псалтырь и Часовник стали основой не только обучения вере, но и постижения грамоты.

Именно Часовник (позднее Канонник и Часослов) и Псалтырь фактически до начала XVIII в. были основными учебниками для всех грамотных людей русского общества от крестьянина до царевича. Постигнув Азбуку или Букварь, которые включали в качестве текстов для первоначального чтения наиболее важные молитвы, собственно чтению учились по Часовнику, в послесловии которого обычно говорилось, что, являясь важнейшей книгой для молитвы как в храме, так и дома, он также предназначен «и в начальное человеком научение». Псалтырь завершала образование для большинства грамотных людей, только незначительное число которых продолжало постижение грамматики, арифметики, риторики, пиитики, истории по другим книгам. Именно в Псалтыри учебной 1645 г. (издана 20 сентября 7154 (1645) г.) было в качестве предисловия опубликовано первое, в полном современном смысле этого слова, методическое пособие для учителей. Трудно было бы назвать более доказательный аргумент в деле оценки значения печатных Часовника и Псалтыри как учебников грамоты; называлась эта статья «Наказание ко учителям, како им учити детей грамоте и како детем учитися…»

Именно Часовник и Псалтырь – книги, функцией которых равно с богослужением было обучение вере и грамоте, – издавались чаще всего и самыми большими тиражами на Московском печатном дворе. Но кроме многих десятков изданий Учебного часовника и Учебной псалтыри (как эти книги называет И. Каратаев и как их называли в документах Печатного двора в XVII в.), Московская типография выпустила, очевидно, и десятки изданий самой первоначальной учебной книги – Азбуки или Букваря (как называлась расширенная Азбука)[27]. Несомненно, Азбуки издавались часто, так как нередко для этой книжечки использовалась бумага, оставшаяся от других изданий, поскольку Азбука всегда издавалась малым форматом в восьмую долю листа (8°) и включала восемь листов (16 полос); Букварь же состоял из ста или немного меньшего количества листов.

Используя материалы архива Печатного двора, удалось доказать, что первая московская Азбука была издана не самостоятельной типографией Василия Федоровича Бурцова, а на Печатном дворе, где Бурцов, готовивший эти издания, назывался подьячим «азбучного дела». Одно из первых пробных изданий Азбуки было в четвертую долю (четвертая доля листа, т. е. 4°) – формат, который на Печатном дворе больше никогда для этого типа книг не использовался. Есть все основания считать, что два издания Азбуки, которые фактически уже разошлись к 1 сентября 1634 г., были первыми пробными московскими изданиями этой книги.

Послесловие в этих Азбуках – Букварях (расширенная Азбука), скорее всего, было аналогично (как это было, например, в изданиях Псалтыри) послесловию сохранившегося первого издания типографии Бурцова. В нем достаточно четко говорится о целях издания по приказу царя Азбуки – Букваря: «…сия первоначальныя оучению грамоте книги азъбуки произвести печатным тиснением, малым детем в научение и познание божественного писания, и по всей бы своей велицеи Русии разсеяти, аки благое семя в добропашныя земли, яко да множится и ростет благочестие во всей его Русьстеи земли. И всяк благоверен оучится и да навыкает. И паки малыя отрочата оучатся и вразумляютъ, и аки по лествице от нижния степени на вышнюю восходятъ».

В том же послесловии изложена история создания славянской азбуки и перевода важнейших христианских книг Кириллом Философом. Позднее в учебные книги в качестве послесловия включался и весь текст повести черноризца Храбра о просветительской деятельности Константина-Кирилла.

Кроме этих трех (или четырех, если считать и Канонник) типов учебной книги, на Московском печатном дворе было предпринято еще одно издание, которое для того времени выполняло функции учебника богословия, а именно «Катехизис» Лаврентия Зизания (около 29 января 1627 г.). Эта книга не была принята московскими духовными кругами. Сокращенный Катехизис, который рассматривался как учебник для первоначального обучения прежде всего детей, был издан на Печатном дворе под названием «Собрание краткия науки об артикулах веры» 20 января 1629 г. и в архиве типографии называется «Акатихиз». Однако этот, ставший в XVIII в. популярнейшим тип учебника больше в Москве того времени не переиздавался.

Кроме того, первая полностью светская книга, изданная на Печатном дворе, также была учебной. Это перевод учебника военного дела, написанного Иоганном Якоби фон Вальхаузеном, который в русском варианте, вышедшем на Московском печатном дворе 26 августа 1647 г., назывался «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей».

(Было отпечатано 1200 экземпляров, из которых 1187 распроданы по цене 20 алтын 2 деньги, то есть по 61 коп.[28])

а

б

Иоганн Якоби фон Вальхаузен. Учение и хитрость ратного строения пеших людей. М.: Печ. двор. 26 августа 1647 г.: а – титульный лист; б — Л. 43 об. – 44

Наиболее значительным событием с точки зрения издания учебной литературы в первой половине XVII в. была подготовка и выход в свет первого московского учебника грамматики. Это был значительно переработанный и дополненный справщиками Московского печатного двора перевод «Грамматики» Мелетия Смотрицкого, которая послужила многим поколениям русских людей, до конца XVII в. являясь фактически основной учебной книгой, «вратами учености» даже для М. В. Ломоносова. 1200 экземпляров Грамматики вышли на Московском печатном дворе 2 февраля 1648 г. и продавались по цене 16 алтын за книгу, т. е. всего за 48 коп.[29] Собственно учебник грамматики московскими справщиками был дополнен статьями о значении грамматики для изучения любых иных наук и понимания действительного смысла Слова Божьего, владения всеми искусствами и о прославлении Грамматики, необходимой при государственной деятельности. Издание 1648 г. содержит буквально гимн грамматическому знанию. В книге о роли грамматики говорится от лица «честной науки, мудрой Грамматики», что она «младенцем есть яко питательница… детищам же – яко хранительница… отрочатом же – быстрозрительная наставница… юношам – яко целомудрию учительница, мужем – яко любимая сожительница, и престаревшимся – яко всечестная собеседница». Все эти задачи, по мнению сотрудников Печатного двора, и выполняли их издания. Трудно предположить даже в нашей колоссальной литературе более образное и красивое изложение образовательных задач ранней московской печати. Новое предисловие к Грамматике действительно «от начала до конца подчинено задаче доказать, что приобщение к “внешнему знанию” отнюдь не противоречит христианскому благочестию, наоборот, помогает глубже осмыслить его сущность»[30].

Даже краткий рассказ об изданиях Печатного двора для литургических и учебных целей показывает одну из характерных черт средневековой книги как носительницы богословских знаний и культуры эпохи – ее принципиальную синкретичность. Фактически любое московское издание XVI–XVII вв. могло быть использовано и использовалось, кроме своей основной функции, и как богоугодное чтение, и для целей обучения. Особенно это справедливо по отношению к изданию книг Писания, на экземплярах которых мы постоянно находим в текстах вкладных записей специальный запрет обучать по книге детей, так как такие занятия могли привести к порче вклада.

С этой точки зрения не менее интересен Иноческий требник, изданный 20 июля 1639 г., в котором 30 произведений (300 листов из 552) предназначались для чтения, обучения, проповеди, наставнического поучения и полемики. В него включены и важнейший памятник церковного права – Номоканон, и принятое в декабре 1620 г. «Соборное изложение» патриарха Филарета, которое было актуальным в годы после Смуты и ставило своей целью также борьбу с возможными влияниями западных христианских конфессий. Поэтому данное издание может быть отнесено к книгам двойной функции, предназначенным для чтения и для богослужения, и к разряду «многофункциональных» изданий[31].

Говоря о книгах Московского печатного двора для богослужения, необходимо напомнить, что в них содержались и многократно повторялись основные социальные и политические идеи православного вероучения, но, кроме того, детально разрабатывался и настойчиво повторялся комплекс историко-патриотических и историко-политических тем, наиболее актуальных в изучаемое время. Таковы идеи единства и богоизбранности Русской земли, преемственности между Византией и Русью; мирового предстательства России, ее исключительной роли в христианской истории; первенства и исторической роли Москвы («Москва – третий Рим»); идеи самодержавной власти, освященной историческим и религиозным авторитетом, и, наконец, богоизбранности, идейной и наследственной преемственности династии Романовых[32].

Кроме книг для литургического служения и обучения, на Печатном дворе были изданы десятки книг, которые использовались для богоугодного чтения и постижения сложных вопросов сущности веры и богословия. На первом месте среди них были, естественно, необходимые и для богослужения книги Писания – Евангелие и Апостол. Совершенно очевидно, что и Псалтырь, о которой мы говорили в связи и с литургической, и с учебной книгой, постоянно использовалась также и для богоугодного чтения. Псалтырь уже в XVII в. стала поистине народной книгой, как правило, ее учили наизусть и помнили всю жизнь, мысли и тексты Псалтыри входили фактически во все жанры русской литературы. Другие книги Писания на Печатном дворе в XVII в. не издавались. Полная Библия в Москве вышла только в 1663 г. Евангелие же и Апостол в интересующее нас время на Печатном дворе были изданы по 9 раз, а с 1615 г. до конца XVII в. – соответственно 21 и 19 раз.

а

б

Евангелие. М.: Печ. двор, 30 сентября 1633 г. (Музей Библии Иосифо– Волоколамского монастыря): а – гравюра с изображением евангелиста Матфея и первый лист Евангелия; б – фрагмент дарственной записи 1638 г. царя Михаила Федоровича на Евангелии 1633 г.

Первой книгой, изданной на Печатном дворе специально для богоугодного чтения в интересующее нас время, стало Евангелие учительное, включающее поучения на евангельские тексты воскресных дней церковного года, начиная с Недели о мытаре и фарисее (издано 4 мая 1629 г., in folio, 604 л.). Эта книга была широко популярна и в рукописных списках встречалась по всей территории России. Учительное Евангелие знакомило русского читателя с христианской литературой, и вполне логично, что именно оно было издано одной из первых среди учительных книг. В 1639 г. Учительное Евангелие было издано и Василием Бурцовым.

Большая часть учительных книг впервые была напечатана в московской типографии в 40-х годах XVII в., при патриархах Иоасафе I и Иосифе. И первой среди них стала изданная в 1640-е гг. книга, совмещавшая тексты жития и службы самому популярному в России святому – Николаю Чудотворцу, «скорому помощнику и теплому заступнику» (уже в 1641 г. книга была переиздана). Оба издания были выпущены тиражом по 1200 экземпляров и продавались по 40 коп. за экземпляр[33]. До конца XVII в. издание было повторено еще шесть раз, что вполне соответствовало месту и роли Николая Чудотворца в российском народном пантеоне.

В 1646 г. (27 ноября) вышли из печати Службы и жития Сергия и Никона[34] (1200 экз., цена 70 коп.). Имя Сергия Радонежского уже в это время было символом Русской церкви и самой Руси. Несомненно, выход книги также отвечал особому почитанию Сергия и этому способствовал. Аналогичного типа книга, содержащая службу и житие св. Саввы Сторожевского, была подготовлена и издана в 1649 г. сразу в двух вариантах – крупным (на 56 листах) и мелким (на 28 листах) шрифтом. Второе издание было напечатано в количестве 1200 экземпляров и продавалось по 10 коп., а первое – в количестве 200 экземпляров и стоило 29 коп.[35].

Значительным событием в истории русской культуры стало издание на Московском печатном дворе книги Пролог — громадного компендиума, содержащего произведения многих десятков христианских авторов, в том числе не только знаменитых византийских, но и представляющих восточное и славянское христианство[36]. Эта книга включает тексты, раскрывающие богословское содержание праздников и краткие жития святых, память которых приходится на каждый день года по солнечному календарю. Но в пространных редакциях Пролога, одна из которых и была издана, под каждым днем года публиковались целиком или фрагментарно нравоучительные произведения и сотни памятников христианской литературы. В Пролог были включены чтения буквально на все темы богоугодной жизни мирянина, монаха, семейного человека, какое бы социальное положение они ни занимали. Это темы страха Божия, Божественного всемогущества и милосердия, любви к ближнему, бескорыстия и нищелюбия, почитания родителей, воспитания детей, послушания Церкви и ее иерархам, необходимости систематического присутствия в Божьем храме и выполнения треб и таинств, а также наказания за нарушение Божественных заповедей и церковных установлений. В Пролог вошли также многочисленные поучения о божественности власти и ее христианских обязанностях, поучения о поведении человека в быту (например, тексты о вреде пьянства – запрете «упиваться») и многих иных проблемах, охватывающих, как выше уже говорилось, если не все, то большинство вопросов жизнедеятельности личности, коллектива, государства. Тексты этой книги не только входили собственно в богослужения (синоксарные чтения), но и являлись обязательным вседневным богоугодным чтением для верующего русского человека, начиная с древнейших времен до настоящего времени.

Первое издание Пролога (на сентябрь-февраль) вышло 29 августа 1641 г., но по своему составу и качеству текстов оно не удовлетворило ни сотрудников Печатного двора, ни руководителей Русской церкви. Поэтому уже в декабре 1642 г. первая половина Пролога была издана заново. 6 декабря 1643 г. вышла вторая часть Пролога, содержащая чтения на март-август. До конца XVII в. было предпринято еще пять изданий этой популярнейшей книги, выполнявшей функции литургические и учительные и сыгравшей в истории русской культуры чрезвычайно важную роль[37].

Невозможно не напомнить о патриотических и политических идеях Пролога как свода всей литературы, принятой православием, который прославляет «Великую Руссию» как центр и надежду православного мира и Москву как «третий Рим» христианства. Справедлива высокая оценка этого издания А. С. Деминым, который подчеркнул, что в печатных Прологах «явления русской жизни мыслились на одном уровне с общемировыми», а события политической и внешнеполитической борьбы Русского государства и Москвы – нового религиозного центра христианства XVI–XVII вв. – как имеющие первостепенное мировое значение[38].

В том же 1641 г. (1 ноября), сразу после первого издания Пролога, был напечатан не менее популярный на Руси начиная с XV в. сборник постоянного состава Маргарит[39], который включал поучения, слова и беседы Иоанна Златоуста общеморального, экзегетического и догматико-полемического содержания и на протяжении нескольких веков был достаточно популярен на Руси.

Не менее популярными среди читателей были Поучения Ефрема Сирина – одного из великих учителей Церкви IV в., удивительного мастера искренней нравоучительной проповеди. Для характеристики этой книги авторы МПД нашли самые яркие и трогательные слова о том, что эта книга никого не оставит равнодушным, ни властителей, ни самых жестокосердных людей, все «умилятся» и покаются. В первый раз Поучения Ефрема Сирина были изданы на Московском печатном дворе в феврале 1647 г. Издание было повторено в августе того же года, а затем – в январе 1652 г., когда в книгу также вошли Поучения аввы Дорофея[40].

С трудами многих других христианских авторов русское общество знакомил сборник, получивший в литературе название «Сборник из 71 слова», а в архиве Печатного двора – просто «Соборник», который состоял из 880 л. in folio (!). Всего двумя месяцами раньше в свет вышла знаменитая «Лествица» Иоанна Лествичника[41] – монаха и отшельника VI в., за свою ученость получившего именование Схоластика и Синаита, так как несколько лет он был игуменом монастыря на Синае. Его труд «Лествица райская» – руководство к православному иноческому житию как непрерывному восхождению путем духовного самосовершенствования по 30 ступеням, возводящим душу монаха от земли на небо. Известен древнерусский список «Лествицы», сделанный в XII в. Затем она становится популярной на Руси. Тема духовного совершенствования человеческой души, которая подробно разрабатывалась в этих поучениях, вошла во все направления христианской культуры. Широко известно изобразительное воплощение этой идеи, запечатленное на многих иконах и гравюрах, в том числе и в самих изданиях. Изданная на Московском печатном дворе «Лествица» содержала целый ряд кратких произведений и других авторов, в том числе русских.

В 40-х гг. XVII в. было издано еще несколько сборников поучений славянских и русских авторов, сразу ставших знаменитыми, сохранивших свое значение на годы и столетия, а для старообрядцев – до сегодняшнего дня. К таковым относилось первое издание в Москве Евангелия с толкованиями, составленными в XI в. Феофилактом, архиепископом Болгарским. Эта книга (944 л. in folio) была отпечатана в количестве 1200 экземпляров и вышла «из дела» 1 апреля 1649 г. В материалах архива Печатного двора издание названо, соответственно основной функции, «Евангелие толковое повседневное» или, еще короче, «Вседневное Евангелие», что достаточно точно, но недостаточно полно передает его предназначение. (Переиздано на Печатном дворе в 1696 г.[42])

Место и роль другого типа книг прекрасно показывает издание, которое вошло в научный оборот под названием «Кириллова книга». Текст ее в окончательном виде составлен именно для московского издания и включал целый ряд полемических или, точнее, антиуниатских произведений украинских и вообще западнорусских авторов[43]. Издание было связано с подготовкой вхождения украинских земель в состав Русского государства, а его необходимость объяснялась тем, что с этого времени Русская церковь оказывалась в прямом контакте с землями, где господствовала католическая, протестантская или униатская церковь.

В «Кириллову книгу» были включены также тексты против анти-тринитариев, антикатолические и антиармянские статьи из полемического сборника «Просветитель Литовский», составленного в 20-х гг. XVII в., и дополнений к нему 30-40-х гг. Эти дополнения, вошедшие в напечатанную «Кириллову книгу», чрезвычайно примечательны и актуальны. Речь идет об Индексе отреченных книг, «Слове на латинов» Максима Грека, «Изложении вкратце о вере» (вопросы и ответы Анастасия Антиохийского и Кирилла Александрийского), а также о крайне эсхатологическом «Казанье Кирилла Иерусалимского» Стефана Зизания (отсюда и название печатного сборника). «Кириллову книгу» «собирал протопоп Михаил Рогов с протчими мужи по повелению царя и патриарха на многие ереси латынские и армянские и немецкие и протчие»[44]. Фактически опубликованный сборник продолжал и аргументировал основные решения Собора Русской церкви 1620 г., которые, в свою очередь, были опубликованы в Иноческом требнике, вышедшем на Печатном дворе в 1639 г.

Продолжило решение актуальной задачи аккумуляции украинско-белорусских духовно-полемических текстов и их тиражирования издание так называемой «Книги о вере единой» (вышла 8 мая 1648 г., 290 л. in folio, тираж 1200 экз., цена 80 коп.). В нее вошли действительно самые популярные и яркие полемические сочинения: «Апокрисис» Христофора Фалалета, «Полинодия» Захарии Копыстенского, «Книжица о вере», напечатанная около 1596 г. в Вильно.

Собственно тему борьбы с инаковерием и широко распространявшимися в Европе реформационными конфессиями начал сборник, названный в литературе «Сборник о почитании икон в 12 словах», вышедший в свет 20 августа 1642 г. (4°, 460 л., цена 1 руб. 80 коп.; тираж 1200 экз.). В архиве Печатного двора он назывался «О иконном поклонении», а чаще – «Многосложный свиток»[45]. В этом издании были собраны слова отцов Церкви и их поучения против иконоборчества, которые в XVII в. снова становились актуальными. Цель издания сформулирована в самой книге следующим образом: «…еретиков… иже велику брань и лют смертоносный яд на Церковь Божию и на святые иконы воздвигоша… яко плевелы от пшеницы отъяти и их пепел развеяти».

Прямым ответом на актуальные вопросы не только религиозной, но и социальной и политической жизни России именно в эти десятилетия стала книга, названная в библиографии «Сборник поучений патриарха Иосифа», которая на Печатном дворе называлась «Поучение священническое». Эта небольшая книжечка (4°, 50 л.) включала христианские тексты, в том числе и русские поучения XIV в., направленные против социального угнетения и призывающие «не праведно судящих» князей и судей одуматься и выполнять христианские заповеди. Книга обращалась и прямо к русскому царю с требованием заставить подчиненных ему правителей быть милостивыми и справедливыми. В текстах поучений с удивительной силой бичуются жадность и корыстолюбие правителей, отнимающих последнее достояние у вдов и сирот, самых слабых и беззащитных. Трудно придумать более актуальное издание в напряженнейшие годы «бунташного» XVII в.

Таким образом, издаваемые на Печатном дворе в интересующее нас время книги поучений отнюдь не были безразличны к окружающей действительности. Читатель XVII в. находил в них ответ на животрепещущие вопросы современной ему российской жизни. Светское и церковное руководство государевой Московской типографии тщательно отбирало и издавало только самые необходимые для функционирования Церкви и государства типы книг. Надо отдать должное и оценить столь широкие знания и столь свободную ориентацию Московской типографии – реального духовного центра Москвы, ее справщиков в громаднейшем книжном наследии, аккумулированном ими в целях отбора наиболее актуального для жизни государства и Церкви в сложнейших духовных, социальных и внешнеполитических перипетиях первой половины XVII в. Достаточно напомнить, что большинство (если не все!) учебных, учительных, полемических изданий 40-х гг. XVII в. стали базой внутрицерковной полемики второй его половины. А Соборное уложение 1649 г. в той или иной степени продолжало быть основой русского законодательства еще не менее двухсот лет.

В первой половине XVII в., после восстановления патриаршества, все книги неизменно издавались от лица царя и патриарха. В 20-40-х гг., после возвращения Филарета, отца Михаила Федоровича, из плена и избрания его патриархом, указы об издании любой книги начинались с обязательной фразы, подтверждавшей, что документ исходит и от царя, и от патриарха. Это тем более очевидно для исторической оценки последнего типа книг, издаваемых на Московском печатном дворе. В отличие от вышеперечисленных, они имели самые широкие функции и равно использовались в церковной и светской жизни общества. Речь идет прежде всего об изданиях церковного календаря с соответствующими дополнениями кратких текстов дневных молитв.

Если не считать издания Бурцова, в интересующее нас время Святцы на Московском печатном дворе издавались дважды – в 1646 и 1648 гг. Замечательной особенностью этих изданий стали краткие летописные статьи, поясняющие, почему и когда произошли исторические события, вошедшие в русский церковный календарь; когда жили и чем прославились люди, памяти которых затем отмечались ежегодно (например, комментарий к имени святого князя Владимира (Василия) содержит рассказ о крещении Руси).

Сотрудниками Печатного двора книга названа очень точно: «Святцы с летописью, с тропари и с кондаки»[46]. К сожалению, изучение этого издания только началось[47], а ведь именно сверхкраткие рассказы Святцев (фактически наиболее краткие редакции русских житий) очень рано получили самую широкую известность, и часто именно они (а не минейные и проложные редакции) оказывались базой исторических знаний народа, так как Святцы с летописью вплоть до XX в. многократно перепечатывались и имелись во всех русских грамотных семьях. Широчайшее значение Святцев для каждого дома, церкви, монастыря, их повседневная необходимость подчеркиваются также в исследовании А.Г.Авдеева[48].

Именно Печатному двору принадлежит честь публикации первого полного текста русского законодательства, которого, пожалуй, не было в это время даже в ведущих государствах Европы. Речь идет об издании Соборного уложения 1649 г. и Кормчей книги, предпринятом в 1650–1653 гг.[49] Причем «Уложение судных дел», как оно называлось на Печатном дворе, вышло даже двумя изданиями[50], общим тиражом почти 2400 экземпляров. Эти книги сыграли громадную роль в становлении и унификации государственного управления и судопроизводства, особенно в отдаленных местах России.

Кроме перечисленных типов книг, Московская типография широко использовалась для тиражирования бланков государственных и церковных грамот и других документов. К сожалению, до нас дошли подлинники или сведения далеко не обо всех таких типах изданий, хотя эта традиция сохранялась и в гораздо более позднее время, даже при Петре I и его потомках.

Еще меньше мы знаем об, очевидно, нередких на Печатном дворе изданиях актуальных в то время кратких текстов, которые сегодня мы бы назвали летучими изданиями или даже отнесли к типам листовок и плакатов. Например, из формулы анафематствования, произносимой в день Торжества Православия в кремлевском Успенском соборе, мы узнаем, что в самое напряженное время споров внутри Русской церкви, вылившихся позднее в ее многовековой раскол, были отпечатаны настенные «Листы о поклонах»[51], в которых объяснялся с точки зрения Русской церкви полемический вопрос о характере поклонов во время богослужения. Однако эти настенные листы известны нам в основном в изданиях второй половины XVII века.

Таким образом, даже краткое перечисление основных типов изданий Печатного двора доказывает, что московское книгопечатание было не только фактом, но и важным фактором церковной, политической, духовной, государственной жизни и русской культуры уже первой половины переходного XVII в. и что светская и церковная власти сознательно и очень умело выбирали для тиражирования в Московской типографии тексты, широкое распространение которых имело особое значение для жизни Русского государства и Русской церкви. Однако сам по себе этот тезис не доказывает, что Печатный двор в эти годы стал действительно фактором национальной культуры, так как для подтверждения этого тезиса необходимо показать, что издания Московского печатного двора расходились в достаточно значительном количестве экземпляров, непосредственно и широко использовались для осуществления вышеперечисленных функций: литургической, образовательной и т. д.

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо решить несколько проблем: 1) установить количество издаваемых в интересующее нас время экземпляров разных типов печатной продукции; 2) выявить их реальную продажную цену в ближайшее к дате издания время. Исследование информации этого характера позволит нам ответить на вопрос, сколько было издано тех или иных книг и для каких социальных слоев они предназначались.

Однако с точки зрения доказательства заявленного выше тезиса даже этих данных оказывается недостаточно. Необходим репрезентативный материал, показывающий реальное историческое бытование (функционирование) новых изданий Печатного двора в разных регионах России. Только если печатная книга достаточно быстро попадала в самые разные, в том числе и отдаленные, места Русского государства, можно утверждать, что она стала фактором складывания национальной культуры, сыграла предназначенную ей образовательную и объединяющую роль.

Ответить на все эти вопросы также позволяет архив Приказа книг печатного дела. Его достаточно тщательное и сплошное исследование позволило вполне доказательно установить фактические тиражи, которыми печатались в интересующее нас время московские издания. Более того, даже если мы не знаем точных цифр тиража тех или иных книг, документы архива позволили установить время, когда эти тиражи менялись. Материалы архива показывают, что на Печатном дворе фактически всегда были «стандартные» тиражи. В том же случае, когда руководство типографии считало, что этот тираж мал для какого-либо издания, книга издавалась двойным или тройным «заводом» (тиражом), но всегда кратным основному. Архив Печатного двора сохранился только с 20-х годов XVII в., поэтому о нескольких ранних изданиях мы узнаем уже из более поздних документов[52].

Только один раз для Миней служебных на сентябрь и октябрь, вышедших 12 августа и 9 ноября 1619 г., в царском указе о печати был назван тираж в 500 экземпляров, реальный же составлял 516 и 510 книг. Все следующие издания должны были печататься тиражом уже в 1000 экземпляров. В это время типография еще не умела вести работу так, чтобы из дела выходил именно тот тираж, который был назван в указе. Все издания 20-х гг., которые, очевидно, должны были издаваться тиражом в тысячу экземпляров, реально выходили в количестве от 1010 до 1047 книг. Так, например, Часовник, предназначенный, как говорилось выше, и для общественного, и для частного богослужения, и для обучения, который «вышел из дела» на Печатном дворе 4 декабря 1623 г., согласно указу должен был быть напечатан двумя «заводами», т. е. двумя тиражами. Фактический тираж этой книги составлял 2151 экземпляр, а себестоимость каждого экземпляра равнялась 6 алтынам 2 деньгам (19 коп.). 1922 экземпляра этой книги были проданы «всяким людям» по цене «как в деле стали», т. е. без какой-либо наценки.

В 1632 г. указной тираж московских изданий был немного увеличен. Теперь в каждом «заводе» должно было быть 1125 экземпляров издаваемой книги, но реальный тираж продолжал не совпадать с предписанным количеством. Например, Требник 1633 г. вместо 1125 экземпляров вышел в 1102 экземплярах, а Устав («Око церковное»), напечатанный первым изданием 20 февраля 1633 г., – в 1100 экземплярах. В то же время вместо 1125 экземпляров Учебной псалтыри, вышедшей «из дела» 29 августа 1632 г., было отпечатано 1145.

В 1633 г. тираж снова был немного увеличен – до 1150 экземпляров. Этот тираж существовал на Печатном дворе достаточно долго.

Окончательное количество книг в одном тираже, которое, как показывают материалы архива Печатного двора, сохранялось до конца XVII в., впервые названо в указе об издании Часовника, вышедшего 21 мая 1640 г. С этого времени тираж всех изданий равен 1200 экземплярам.

Самым большим тиражом, который известен по материалам архива, была напечатана Азбука, вышедшая 6 апреля 1649 г. пятью «заводами», так что общий ее тираж составлял шесть тысяч экземпляров. Двойными и тройными тиражами на Печатном дворе, как правило, выходили именно книги, используемые для обучения, прежде всего Часовники и Учебные псалтыри. Но и другие, с точки зрения церковной и светской власти наиболее важные издания также иногда издавались двойным тиражом. Выше уже говорилось, что двумя изданиями вышло Соборное уложение Алексея Михайловича. Двойным тиражом (2400 экз.) были отпечатаны Святцы 1648 г. Что касается издания Пролога, то поскольку первая его половина была отпечатана двумя разными изданиями (28 августа 1641 г. и 16 декабря 1642 г.), первое издание (6 декабря 1643 г.) его второй части также было напечатано двойным тиражом.

Для этого времени мы можем говорить только об одном исключительном случае сокращения стандартного тиража. Речь идет о втором издании первой четверти Трефологиона, которое вышло 28 января 1642 г., т. е. через четыре года после завершения печатания всей книги. В этом случае тираж книги был всего 900 экземпляров. Дело в том, что на Печатном дворе в 1641 г. были разобраны листы первого предполагаемого издания Трефологиона, который считался сгоревшим во время пожара (1634). Оказалось, что многие листы сохранились достаточно хорошо и тираж требует только небольшой доделки. На доделку издания ушло из государевой казны 103 рубля с полтиною. Таким образом и были собраны из листов старых и допечатанных 900 экземпляров «старых Трефолоев». Из этих документов мы узнаем также, что Трефологион, над пятью частями которого работа на Печатном дворе велась с 1 ноября 1636 г. до 25 мая 1638 г., был начат печатью на два года ранее – еще до пожара 25 апреля 1634 г., и на деле работа над книгой завершилась только в 1642 г.

Очевидно, это единственный пример в истории ранней московской печати, когда издание книги растянулось на 8 лет[53] и в результате вышло «нестандартным» тиражом. Замечательно, что через год после обнаружения этих сведений в архиве Печатного двора в Российскую государственную библиотеку поступил экземпляр именно этого, допечатанного в 1642 г. и ранее неизвестного издания Трефологиона.

Таким образом, исследование архива позволяет нам от споров и гипотез о количестве издаваемых на Печатном дворе тех или иных книг перейти к их точным подсчетам.

Техника переплета книг в XVII веке

Если по тому же принципу «достоверного минимума»[54], который был применен при подсчете количества изданных книг, попытаться определить общий тираж вышедшей с 1615 по 1652 г. продукции Московской типографии, то, учитывая вышеуказанную динамику роста тиражей, их стандартный характер, частое использование двойных и даже тройных (хотя и гораздо реже) «заводов», 283 издания этого времени составят около 330–370 тысяч экземпляров, среднее же число в этом случае – около 350 000 книг! Если сопоставить это число с гипотетическими подсчетами народонаселения России в 20-50-х гг. XVII в. и присоединиться к точке зрения, что в России этого времени проживало около одного миллиона человек, то одна печатная книга к концу этого времени приходилась на три человека; если же принять цифру народонаселения в 1,5 млн[55], то на четыре– пять человек, что даже в последнем случае доказывает очень высокую степень распространения, а значит, роли и места печатной книги в жизни страны.

Сравнивая тиражи XVII в., когда фактически книги издавала только одна типография (не считая печатню В. Бурцова), нужно сказать, что в России и до 1917 г., и в советское время сохранялась традиция издания учебной книги для школы максимальными тиражами. Благодаря книге А. А. Гусевой[56] мы знаем 34 тиража Азбук 1701–1780 гг. (несомненно, их было значительно больше), которые издавались также самыми большими для этого времени тиражами – чаще всего 12, 24 и даже 48 тысяч экземпляров. Часослов указан в 104 изданиях 1701–1800 гг. Тиражи, когда они известны, как правило, 2400 экземпляров, а цена – от 23 до 40 коп. В то же время тиражи изданий Евангелия были стандартными – 1200 экземпляров. Даже в советское время миллионными тиражами выходила марксистская агитационная литература и учебники для начальной школы. Например, в самое тяжелое время Великой Отечественной войны, в 1942 г., Букварь был напечатан в количестве миллиона экземпляров[57].

Второй не менее важный показатель отношения государства и Церкви к книгопечатанию, к его возможностям и задачам – принципы и практика ценообразования на новые издания Печатного двора. Самым показательным с этой точки зрения является то, что книги восстановленной после пожара Московской типографии продавались по указам царя «без прибыли, а почем в деле стали», т. е. по себестоимости. Такая практика продолжалась до 1634 г., когда после очередного пожара в себестоимость издания книги стали включать расходы на ремонт и перестройку Печатного двора. В указах царя теперь говорилось, что стоимость новых книг определяется «почем в деле стали… с дворовым и полатным строением».

После этого Печатный двор очень быстро перешел к продаже книг по «указной цене». Впервые, как нам известно из материалов архива, по цене с прибылью продается Псалтырь с восследованием, которую начали печатать в «больших деревянных хоромах» еще до пожара – 11 января 1634 г. В апреле книга частично сгорела и доделывалась с 25 мая по 15 сентября в Кремлевском дворце, сначала на двух, а с 8 июня – «для поспешения» – уже на пяти станах, в том числе на новых – девятом и десятом. Тираж издания, законченного там же, в Кремлевском дворце, равнялся 1145 экземплярам.

Себестоимость каждого экземпляра подсчитывалась путем сложения всех затрат: окладных и кормовых денег всех трудившихся на станах и их обслуживавших, стоимости всех купленных именно для этого издания и зафиксированных в расходных книгах припасов, значительную часть которых составляла стоимость привозной бумаги; денег, затраченных на оплату молебна и раздачу калачей, которыми всегда ознаменовывалось начало нового издания. Общую сумму затрат сначала делили на цифру тиража, определяя себестоимость одного экземпляра. Затем подсчитывалась общая себестоимость книг, розданных даром по указам царя (в каждом случае рассматривались и удовлетворялись или не удовлетворялись именные челобитья), а также «безденежных» экземпляров (обычно девяти или трех), отнесенных царю, его матери и патриарху. Сумма стоимости «безденежных книжных раздач» раскладывалась на все остальные экземпляры, предназначенные на продажу.

Иногда эта разница была невелика. Например, Минея служебная на ноябрь, вышедшая «из дела» в количестве 1004 экземпляров (указной тираж – 1000), обошлась по 30 алтын 4 деньги (92 коп.) за экземпляр. Цена «без прибыли» стала по 31 алтыну 2 деньги за книгу (94 коп.), так как включала и стоимость развоза книги по городам. В случае с первым изданием на Печатном дворе Устава («Око церковное»), 1100 экземпляров которого вышли 20 февраля 1633 г., первоначальная себестоимость одной книги была 1 рубль 13 алтын 2 деньги (1 руб. 40 коп.), а цена с дополнительными тратами и с себестоимостью розданных даром экземпляров стала 1 рубль 27 алтын 2 деньги (1 руб. 82 коп.).

Цена Псалтыри следованной 1634 г., о которой выше шла речь, была определена следующим образом: к себестоимости была добавлена стоимость пяти «безденежно» поднесенных книг – в результате стоимость каждого из 1140 экземпляров стала 1 рубль 17 алтын 1 деньга с полушкою. К ней по указу царя добавили «для книжново, печатново, дворового и палатново дела» еще по 32 алтына «пол у пяте» деньги, что и подняло цену каждого из поступивших в продажу экземпляров до 2 рублей 16 алтын 4 денег, или на 65 %.

Практически именно с этого времени на Московском печатном дворе утверждается указная цена с прибылью. Так, Служебник (15 апреля 1635 г.), который первоначально предполагалось продавать «во что стало», по указу царя от 9 мая 1635 г. продавался по 30, а не по 23 алтына, как он «стал в деле», т. е. с прибылью в 30,5 % от себестоимости.

Степень наценки определяли самые разные причины, прежде всего – потребность в данном типе книги и ее себестоимость. Как правило, новые типы изданий оценивались дороже книг очень нужных, но уже не раз издававшихся. Примером такой политики ценообразования может стать история первого издания Канонника, вышедшего на Печатном дворе 14 апреля 1636 г. Первоначально указная цена была установлена в 1 рубль 16 алтын 4 деньги; 3 июня 1636 г. она была снижена до 1 рубля 13 алтын 2 денег; 16 июня – до 1 рубля 9 алтын; 19 июня – до 1 рубля 6 алтын 4 денег, за сколько и был распродан тираж этой книги.

Судя по приходным книгам архива, самая большая наценка делалась на самые дешевые учебные книги, которые и после этого оставались достаточно дешевыми. В 1634–1637 гг. самая большая наценка в 44,5 % была сделана на Часовник «без киноварю» (т. е. в одну краску), 2300 экземпляров которого в восьмую (8°) долю листа вышли 1 ноября 1636 г. Себестоимость одной книги – «полшести деньги» (5,5 денег), а «указная» цена – 5 алтын. Несколько более раннее издание Часовника (10 ноября 1635 г.) обошлось по 2 алтына 4 деньги за книгу (2300 экз.), а продавалось по 5 алтын (87 % наценки).

Большие, и без прибыли достаточно дорогие книги получали в эти годы гораздо меньшую наценку – от 40 до 7–8%. Например, продажная цена Триоди постной (выхода 15 декабря 1635 г.) была на 40 % выше себестоимости (2 рубля 25 алтын), цена Минеи служебной на декабрь (1 апреля 1636 г.) – на 26 % выше себестоимости (1 рубль 20 алтын и 1 рубль 9 алтын), а наценка Требника (29 августа 1636 г.) и Псалтыри следованной (4 октября 1636 г.), соответственно, всего 8 % и 7 %.

Для понимания как отношения властей к задачам типографии, так и ценности исторической информации архива Печатного двора проследим политику в отношении тиражей и указных цен на издания, используемые для обучения. Ввиду того что эти типы книг издавались чаще всего, большой объем информации лучше передать в табличной форме. Таблица наглядно показывает и динамику издания учебных книг: за первое десятилетие (1615–1624) вышло 10 изданий в 14 тиражах, за второе (1625–1634) – 19 изданий в 20 тиражах, за третье (1635–1644) – 15 изданий в 18 тиражах, за оставшиеся 9 лет (1645–1652) – 31 издание в 42 тиражах (см. табл. 1).

Таблица 1

Цены и тиражи изданий Московского печатного двора для обучения вере и грамоте первой половины XVII в.

По разным причинам в таблице не были учтены три издания Учебных псалтырей – тиражом 3540 экземпляров:

Таким образом, нам известно 28 изданий Учебной псалтыри, 37 Учебных часовников, 5 Азбук, 5 Канонников, Грамматика, Учебник военного дела и Собрание кратких наук – то есть 78 изданий.

Если говорить не только об изданиях Печатного двора, но о всех московских изданиях этого периода, то можно напомнить, что в типографии Василия Бурцова в 1633,1634,1636 и 1640 гг. также вышли Учебные псалтыри.

Таким образом, из 283 возможных или 253 точно известных московских изданий этих лет, по уточненным данным, 78 раз издавались книги для обучения[58], отпечатанные 96 тиражами общим количеством 100 540 экземпляров; средний тираж издания – 1289 книг.

Сопоставление всего широкого спектра цен на издания Печатного двора в лавке типографии с ценами на те же книги на рынках Москвы и других городов России, зафиксированными в записях первой половины XVII в. на сохранившихся экземплярах изданий, неоспоримо доказывает, что на самом Печатном дворе книги всегда продавались значительно дешевле, чем на любых книжных рынках.

Чтобы понять соотношение стоимости книг в 30-40-х гг. и стоимости жизни этого времени, приведем ряд данных о размерах заработной платы сотрудников Печатного двора и о цене купленных (для работы той же типографии) в эти же годы на рынках Москвы товаров. Работники Печатного двора получали два вида оплаты за свой труд: оклад и так называемые хлебные деньги, т. е. оплату соответствующего количества хлеба. Поэтому в окладных книгах мы всегда находим указную цену хлеба на данный год.

Например, в 1634 г. четверть ржи[59] стоила 8 алтын 2 деньги, а четверть овса – 6 алтын 4 деньги. В этом же году на Печатном дворе мастер получал за полугодие денежного и хлебного жалованья 60 руб., старший подьячий – 43 руб. 50 коп., наборщик – 20 руб. 33,5 коп., разборщик – 14 руб. 57,5 коп., словолитец – 18 руб. 75 коп., столяр – 12 руб. 30 коп., кузнец – 10 руб. 50 коп., а сторож – 7 руб. 60 коп.

В том же году ярыжным, выполняющим на строительстве Печатного двора «черную» работу, платили в день по 8 денег (4 коп.), т. е. ярыжный мог за дневную оплату своего труда купить на Печатном дворе восемь или четыре малые Азбуки (по деньге или по копейке); один Часовник он мог купить на деньги, полученные за 2,5 рабочих дня (3 алтына 2 деньги = 20 денег; 20:8 = 2,5 дня).

Более квалифицированный наемный труд стоил дороже. Например, каменщики, «что делали полату», в 1626 г. получали на строительстве Печатного двора в день «поденного корму» (т. е. сверх оклада) по 10 денег. В то же время ярыжные, им помогавшие, получали те же 8, 9 или 10 денег. Плотники, как наиболее квалифицированные работники, получали на строительстве в 1634 г. 10 коп. в день, т. е. они могли фактически купить Часовник за оплату только одного дня труда.

Что касается сопоставления цен на книги и другие товары, то можно указать, что если Триодь постная 1624 г. издания (книга в 2°, 505 л.) продавалась по 1 руб. 26 коп., а издание этой же книги в 1635 г. (в 2°, 494 л.) стоило (с учетом трат на строительство типографии) 1 руб. 75 коп., то приблизительно в это же время пуд коровьего масла стоил от 1 руб. 11 коп. до 1 руб. 20 коп.; четверик пшеничной муки – от 13 до 15 коп.; ведро льняного масла – 1 руб. 35 коп. Соответственно, в эти же годы различные вещи, покупаемые на московских рынках для типографии, стоили: 1 аршин холста – 3,5 коп., 100 свечей сальных – 42 коп., 100 «жженых» кирпичей – 18 коп., 100 листов сусального золота – 75 коп., мешок угля – 2 коп., пуд олова – 33 коп., «водоносное» ведро – 3,5 коп., сковородка, «в чем клейстер варить», – 15 коп., две деревянные лестницы, каждая по 5 саженей, – 46 коп. и т. д. Можно еще указать, что изба (сруб) для переплетчиков вместе с перевозом на Печатный двор в 1634 г. обошлась в 17 руб.

Таким образом, очевидно, что книги для обучения – Азбуки, Учебные часовники и даже Учебные псалтыри – были доступны фактически всем слоям русского общества. Как показывает анализ социального состава покупателей московских печатных изданий, именно эти книги чрезвычайно быстро расходились в церковные школы и в руки «разного чина людей», среди которых количество покупателей из верхов было совсем незначительно.

Филиграни европейской бумаги, использованной МПД для издания книг в XVII в.: а – филигрань «Герб Амстердама»; б – филигрань «Шут»; в – филигрань «Почтальон»; г – изображение на пачке бумаги с фили гранью «Почтальон»

Например, 2394 продажных экземпляра Часовника (15 марта 1643 г., тираж – 2400 экз.; возможно, именно в этом издании, а не в Псалтыри 1645 г. впервые была опубликована методическая статья для учителей) «стали» по 12 коп. за экземпляр. «Указная» же цена была назначена в 20 коп. 2082 экземпляра этого издания были распроданы за 8 дней. Причем 1680 экземпляров купили, несомненно, для перепродажи сами работники Печатного двора. Часовник издания 15 июня 1644 г. (1200 экз.; себестоимость и цена аналогичны вышеуказанным) разошелся за 5 дней продажи (с 1 по 12 июля)[60]. Мастеровым Печатного двора разрешили приобрести только по одной книге (113 экз.); царской семье предоставили 10 книг; 6 экземпляров были отданы справщикам; 981 книгу купил всего 61 человек.

Самое большое количество экземпляров – по 50 Часовников – приобретено для школы попом боярина Федора Ивановича Шереметева и в казну ярославского Спасо-Преображенского монастыря. Очевидно, для церковной школы закупал все издания именно учебных книг дьякон московской церкви Св. Климента – в общей сложности он купил 40 экземпляров Часовника; столько же Часовников приобрел и Соловецкий монастырь. 191 книгу купили 7 рядовичей (из пяти московских торговых рядов), приобрели книгу 4 представителя «сотен» (Гостиной, Суконной, Сретенской) и только один человек, названный «гостем». Среди покупателей книги – садовник, сторож, житель Огородной слободы и др.

Насколько типична эта картина распродажи и по сроку реализации, и по социальному составу покупателей, видно из сравнения приведенных данных с результатами анализа записей о продаже Часовника, вышедшего 15 февраля 1645 г. Его тираж составил 1200 экземпляров, цена – также 20 коп. при себестоимости 12 коп. По росписи продаж можно проследить судьбу 1191 экземпляра. Они были раскуплены в течение семи дней продажи – с 1 по 13 марта. Соответственно их приобрели: 1 марта – 13 человек (100 книг); 2 марта – 9 человек (100 книг); 4 марта – 11 человек (150 книг); 6 марта – 17 человек (210 книг); 8 марта – 11 человек (150 книг); 11 марта – 17 человек (160 книг) и 13 марта 11 сторонних покупателей купили 100 книг, а мастеровые люди самой типографии – 219. Как и в предыдущем случае, самые крупные приобретения сделаны для школ – тем же попом Ф. И. Шереметева Михаилом (45 книг) и Троице-Сергиевым монастырем (40 книг). В отличие от издания 1644 г. новую книгу купили и два представителя знати – князья Иван Дмитриевич Пожарский (5 экз.) и Василий Иванович Стрешнев (6 экз.). 231 экземпляр нового Часовника приобрели: 13 рядовичей из восьми московских рядов (117 экз.), 6 человек из Гостиной и Сретенской сотен (71 экз.) и два гостя (43 экз.). Эти «гости» – достаточно известные купцы Андрей Никитников и Надей Святешников. Судя по тому, что их имена постоянно фигурируют среди покупателей, а также встречаются на самих сохранившихся экземплярах изданий, они не только торговали книгами, но и имели личные библиотеки. Среди покупателей Часовника 1645 г. указаны также садовник, стрелец, бараш, переплетчики.

Суммированные записи целовальников лавки Печатного двора о продаже шести изданий (общий тираж 7200 экз.) Учебной псалтыри 1645–1649 гг. позволили учесть судьбу 5667 книг. Продавались эти книги по цене от 50 до 70 коп. (в зависимости от особенностей изданий, объем которых был от 360 до 460 л. в 4°).

Все эти 5667 экземпляров были приобретены 549 покупателями: 589 книг купили 113 торговых и посадских людей; 342 книги приобрели 120 приказных и служилых людей; представители высших светских слоев общества приобрели всего 8 % проданных экземпляров; четвертую часть (25 %) всего тиража приобрели, в основном для школьных нужд, церкви и монастыри. Например, тот же климентовский дьякон купил 129 (!) экземпляров Учебных псалтырей 1645–1649 гг. издания. 38 % проданных Учебных псалтырей снова купили работники Печатного двора, что, несомненно, доказывает, что книги для обучения даже в 1640-х гг., т. е. с наценкой, в лавке типографии стоили значительно дешевле, чем на рынке, и перепродавать их было выгодно.

9 ноября 1632 г. целовальнку Миките Спиридонову было отписано для продажи (под контролем С. М. Волынского и Мины Быкова) 1145 экземпляров Учебной псалтыри, напечатанной крупным шрифтом в том же году не в четвертую долю листа, как обычно, а «в полудесть» (т. е. в пол-листа – 2°), 25 из них были отпечатаны на хорошей, александрийской бумаге большого формата, а 1120 – на обычной. Первые (в тетрадях) стоили 30 алтын (90 коп.), а вторые – 24 алтына (72 коп.). Сохранилась роспись на покупку 1104 книг: 80 монастырей купили 181 книгу, высшие церковные власти – 28, а церковный клир – 133 экземпляра. Таким образом, Церковь приобрела 312 книг – 28,2 % всех известных нам покупок; светские власти (дьяки, подьячие, стряпчие – 50 человек) вместе с торговыми людьми купили 129 книг. Остальные книги приобрели: 51 экземпляр – работники Печатного двора (в том числе Василий Бурцов) и 612 книг – люди без указания должностей или званий и представители социальных низов общества.

Если говорить о распродаже иных типов книг, то приведем результаты обработки записей о продаже, очевидно, самого первого издания, проданного в книготорговой лавке Московского печатного двора, – Псалтыри следованной (вышла 8 сентября 1632 г.). Этот давно известный литургический сборник включал полные тексты Часовника, Псалтыри и Канонника (малого, т. е. включавшего только самые необходимые каноны двунадесятых праздников и для повседневной молитвы). На Печатном дворе в 1632 г. эта книга была издана всего в третий раз. Именно записями о ее продаже открывается первая приходная книга, названная «Книга Приказу книжново печатного дела, а в ней записывать выход из печати и продажи) всяких книг». Один экземпляр издания стоил 1 рубль 20 алтын; тираж разошелся к 10 ноября 1632 г. С. И. Волынский и дьяк Мина Быков удостоверили правильность росписи, в которой учтены покупки 468 человек, приобретших 658 экземпляров этого издания, продававшегося «во что в деле стало». Три книги были куплены в переплетах (простой переплет стоил 12 алтын, а с золотом – 15 алтын 2 деньги). Продажа этого издания в лавке велась, очевидно, еще в определенном порядке. В книге упоминается о продаже книг прежде всего «властем, и бояром, и окольничим, и всяких чинов людям», в этом же порядке приведены и имена покупателей: «а кому имянем и сколько – то писано в сей книге имянной».

Записи свидетельствуют, что три книги были отнесены царю, 25 куплены восемью высшими иерархами и 83 книги приобрел 31 представитель властей светских. Среди них имена, встречающиеся в книгах лавки постоянно, – это бояре и князья И. Н. Романов, И. Б. Черкасский, Д. М. Пожарский, И. И. Шуйский, Ф. И. Шереметев, а также думные дьяки, стольники, спальники, кравчий. В росписи степенных монастырей, которые купили 31 экземпляр Псалтыри следованной, указаны 15 названий; «трое людей патриарха» приобрели 4 книги; список «соборных протопопов с братьею» включает служителей 84 церквей, для которых куплено 168 книг. Из них более всего куплено для кремлевских соборов – Богородицкого (18 экз.) и Архангельского (10 экз.). По одной книге было разрешено купить всем мастеровым людям Печатного двора (всего купили 150 книг); 35 книг приобрели 24 представителя власти. Таким образом, для Церкви было куплено на Печатном дворе 329 книг и ровно столько же книг приобрели 266 покупателей из высших светских кругов общества.

Вопросы организации деятельности книготорговой лавки и ее эффективности впервые подробно раскрываются в статьях В. П. Пушкова[61], а продажа одного типа книги на примере первого и второго изданий знаменитого сборника Пролог рассмотрена А. В. Дадыкиным[62]. Напомню, что еще в 1983 г. С.П.Лупповым были опубликованы результаты исследования и данные приходных книг Московского печатного двора за 1650–1653 и 1663–1665 гг.[63]

Обобщенный материал исследования и документы Государева печатного двора неопровержимо доказывают, что печатная продукция в первой половине XVII в. пользовалась значительным спросом всех социальных слоев российского общества. Соотношение же представителей разных социальных слоев зависело от типа книги. Большинство литургических книг, естественно, в основном раскупалось представителями белого и черного духовенства. Однако значительный процент тиражей даже литургических книг раскупался представителями всех слоев светского общества для вкладов в вотчинные церкви, особо почитаемые и близлежащие монастыри. Об этом говорят тысячи вкладных записей на сохранившихся экземплярах московских изданий, сделанные в том числе и от лица крестьян (нередко нескольких человек), посадских и торговых людей. Выводы о широком распространении уже в 20-40-х гг. XVII в. во всех слоях общества обычая использовать московские печатные книги как богоугодный вклад «на помин души» и «во здравие» подтверждают и вкладные книги монастырей, и описи их библиотек. Эти же документы не менее убедительно показывают, что вытеснение печатной книгой книги рукописной и значительное расширение монастырских и церковных библиотек в первой половине XVII в. шло именно за счет новой московской печатной продукции равно интенсивно как в центре, так и в самых отдаленных местах России. Напомним, что в материалах архива Печатного двора обнаружены сведения о развозе вновь отпечатанных книг мастеровыми людьми типографии по городам, из которых книги расходились по уездам[64].

Однако для доказательства культурно-исторического значения Государева печатного двора они имеют столь большое значение, что должны быть приведены и в данной работе (см. табл. 2).

Таблица 2

Развоз новых изданий Московского печатного двора по городам (1621–1624)

Таким образом, 3755 экземпляров новых изданий, вышедших в декабре 1621 – январе 1624 г., были централизованно развезены в 36 городов, которые можно сгруппировать в пять географических регионов России. В среднем на один город приходилось бы 104 книги, но на север Замосковного края отвезено на 259 экземпляров, т. е. на 21 %, больше среднего, а в низовые волжские города – даже на 42 % больше! В то же время Поморье, Северо-Запад и юг Замосковного края получили книг меньше соответственно на 13, 35 и даже на 55 %!

Данные архива позволяют ставить и решать в том числе и гораздо более сложные вопросы – например, о различии приоритетов развоза разных типов книг по регионам России, причинах получения рядом городов значительно большего числа экземпляров новой печатной продукции и многие другие.

Если же говорить о количестве экземпляров, приходящихся на один пункт развозки, то, как и должно быть, мы сталкиваемся с самой значительной поляризацией результатов. Близко к средней цифре только количество книг, поступивших в Балахну (105), Каргополь (118) и Переславль-Залесский (95). В семи городах эта цифра в 2–4 (и более) раза выше среднего (Ярославль – 450, Нижний Новгород – 391, Вологда – 305, Казань – 262 и Кострома – 260 экз.). Зато в 13 мест (в том числе и таких крупных, как Тверь) было отвезено менее половины среднего количества. Важно, что в каждом конкретном случае эти факты вполне объяснимы.

Мы видим, что путем централизованного развоза только шести изданий, вышедших в декабре 1621 – декабре 1624 г. (т. е. за 26 месяцев), в 36 городов России – от Каргополя, Белоозера, Новгорода и Тотьмы до Казани, Перми Великой, Чебоксар, Твери, Ярославля и Кинешмы – на периферию страны было доставлено 3755 книг, т. е. более половины (!) всего количества вышедших экземпляров.

Но в указанные годы было напечатано не шесть, а девять изданий, причем не учтенные в таблице издания, несомненно, также развозились по стране.

Поскольку в приходных книгах лавки Печатного двора почти всегда фиксировались и данные о месте жительства покупателя (естественно, кроме известнейших знатных родов), будь то представитель духовенства или светских кругов общества, мы, начиная с 1632 г., для всего (или значительной части) тиража нового издания по большей части можем выяснить, в какие места России поступили его экземпляры. Например, экземпляры вышеупомянутой Псалтыри с восследованием 1632 г., судя по записям в первой книге продаж, были куплены в лавке типографии жителями 61 населенного пункта страны.

Среди них по количеству покупок выделяются уже знакомые нам по адресам развоза книг города: Вологда – 12 книг, Пермь Великая – 8, Новгород и Суздаль – по 7, Рязань и Коломна – по 6, Кострома – 5, Ростов – 4, Ярославль, Муром, Серпухов, Казань, Галич, Астрахань, Тверь и Троице-Сергиева лавра – по 3 покупки и т. д. 192 экземпляра Апостола (1633), судя по росписи продаж, купили жители 27 населенных пунктов и монастырей России: 9 книг ушли в Казань, 7 – в Ярославль и его окрестности, 6 – в Вологду, 5 – в Кириллов монастырь, по 4 книги приобрели жители Костромы, Мурома и Белева. В росписи указаны также жители Арзамаса, Калязина, Нижнего Новгорода, Переславля, Ростова, Смоленска, Соловков.

Подобная картина наблюдалась и в более позднее время. Например, 432 экземпляра упомянутого выше Часовника 1644 г. купили немосквичи. В Кострому и Ярославль ушло 145 книг (8 покупок), на Соловки и в Холмогоры – 88 (4 покупки), в Псков, Вологду и Кириллов монастырь – 66 книг, в Иосифов Волоколамский монастырь – 40 книг (2 покупки), в Калязин и Нижний Новгород – 45 книг.

Примерно так же разошелся тираж Часовника 1645 г.: 319 экземпляров купили жители 17 городов. Среди них: Новгород – 39 экземпляров, Соль Камская – 29, Суздаль – 26, Кириллов монастырь – 25, Муром – 23, Кострома – 20, Устюг Великий – 18, Тверь – 17, Владимир – 14, Холмогоры – 13 экземпляров.

Это в достаточной степени типичная картина распространения книг в то время. Вот, например, результаты росписи данных о продаже Соборного уложения, которые приводит в своей книге С.П. Луппов: из 1173 экземпляров книги (цена 1 руб.) более 45 % купили не москвичи, а жители почти 100 населенных пунктов, а также монастырей. На первом месте по количеству приобретенных экземпляров стоит Новгород (45 книг), на втором – Рязань (44), на третьем – Смоленск (31 экз.). Далее идут: Ярославль, Кашира, Суздаль, Кострома, Галич, Коломна, Вологда, Казань и т. д.

Наиболее объективную картину распространения книги по стране в середине века, очевидно, можно составить на основе обобщения достаточно обширного материала о покупках разных типов изданий. Для этого можно использовать указатель в уже упомянутой книге С.П. Луппова[65] и наш анализ росписей продаж 5667 экземпляров шести изданий Учебной псалтыри 1645–1649 гг. Вот перечень 10 городов, жители которых сделали самое большое число покупок всех 17 учтенных в указателе С.П. Луппова изданий: Новгород – 47 покупок, Вологда – 46, Ярославль – 45, Кострома – 42, Рязань – 36, Вятка – 32, Нижний Новгород – 29, Казань – 26, Галич и Смоленск – по 24 покупки.

1631 экземпляр (около 23 % тиража) вышеупомянутых изданий Учебной псалтыри в самое ближайшее после выхода книги время купили жители 67 городов, сел и монастырей буквально всей России. И тем не менее основными адресами аккумуляции печатных книжных богатств в первой половине XVII в. традиционно оставались те самые регионы, которые были названы в таблице 2 (с. 64–65): костромичи приобрели 185 Учебных псалтырей (32 покупки), новгородцы – 122 (9 покупок), жители Вологды – 71 книгу (15 покупок).

Неопровержимым доказательством того, что в первой половине XVII в. московская печатная продукция действительно попадала фактически во все населенные места России, являются записи на сохранившихся экземплярах московских изданий.

Обработка 25 изданных каталогов различных собраний ранней кириллической печати[66] позволила сделать следующие наблюдения. На каждых 100 экземплярах ранних кириллических изданий в записях XVII (!) в. в среднем сохранились упоминания о бытовании этих книг в 53 населенных пунктах, церквях и монастырях. Например, на 528 экземплярах старопечатных книг, описанных в каталоге собрания Научной библиотеки МГУ[67], обнаружено 637 вкладных, владельческих, дарственных, запродажных и иных записей XVII в. Они зафиксировали бытование печатной московской книги в 140 населенных пунктах и 63 монастырях России – от знаменитой церкви в с. Янидор Чердынского уезда, Перми и Соликамска до Львова и Астрахани. Таким образом, как и говорилось в послесловиях многих изданий, книга рассеивалась действительно «по всей… великой Русии… аки благое семя в доброплодные земли…».

Мы уже говорили о важном консолидирующем значении московских изданий, как общекультурном, так и политическом. Поэтому упомянем еще одну проблему, важную для оценки исторического значения ранней московской печати, о которой необходимо напомнить в данном контексте, – это ее международная роль. Речь прежде всего идет о славянских странах Балканского полуострова, находившихся в XVII в. под властью Османской империи, в которых национальная культура и национальные языки сурово преследовались, книгопечатание на них было абсолютно исключено. В этих условиях московские издания и в XVII, и в последующие века, вплоть до времени блестящего болгарского возрождения XIX в., были важнейшим и незаменимым инструментом сохранения общеславянских и национальных народных традиций этих стран. Упомянутой проблеме посвящена значительная литература, к которой и может обратиться читатель[68]. Значение же московского книгопечатания для украинских и белорусских земель в первой половине XVII в. достаточно очевидно.

Хотя выше кратко и упоминалось политическое значение многочисленных вседневных литургических текстов, существование ряда служб «на потребу» именно государственных учреждений, но значение книгопечатания для жизни государства было много шире. Недаром новая династия Романовых, пришедшая к власти в сложнейшее время в разоренной и неспокойной Руси, вынужденная задабривать поддержавшие ее силы и идти на компромисс с бывшими противниками, тем не менее одним из первых своих дел избрала восстановление книгопечатания. Еще до венчания Михаила Романова на царство, 5 января 1613 г., «начато быть боговдохновенное и трудолюбное дело новая штанба – сии речь печатных книг дело», – писал в своем так называемом Нижегородском памятнике мастер-печатник Н.Ф. Фофанов. Царь «для печатного дела» «дом превелик устроити повеле» и, несмотря на пустую казну «делателей», «преизобилно своими царскими уроки навсегда удовляя»[69].

Именно при Михаиле Романове окончательно складывается структура московского печатного издания, каждый экземпляр которого, независимо от содержания книги, включает специально написанное послесловие (а позднее – и предисловие), которое является почти государственным документом, построенным по законам дипломатики и рассчитанным на каждого читателя «любого чина и звания». Вот как говорится об адресате, на которого рассчитаны все эти сотни тысяч сопровождающих издания текстов: «…всякому роду, возрасту и сану: царем и князем, начальникам и начальствуемым, воином и простым, богатым и убогим, инокам и мирским, мужем и женам, юным и престаревшим, безчисленно всем». Именно поэтому царь и повелевает: «Типографским художеством, печатным тиснением издати ю (книгу. – И.П.) во общую пользу».

В каждом экземпляре московского издания послесловие прежде всего славило царя, создавая идеальный образ самодержавного правителя «Богом избранной» страны и ее столицы – града Москвы, «третьего Рима» христианской цивилизации.

Впервые в истории России эти тексты не только были написаны для массового читателя, но действительно стали государственной публицистикой. Высокий панегирический стиль, граничащий, с одной стороны, с литургикой, а с другой – с гиперболическими образами народного эпоса, создавался талантливыми, традиционно анонимными авторами, которые в XVII в. несомненно были сотрудниками Печатного двора. Для восхваления царствующего государя использовались самые различные доводы и ассоциации – от угроз «казнением» до умиления милосердием владыки земного и одновременно заместителя Владыки Небесного, единственного, кто может реально обеспечить всем читающим защиту земную и вечное спасение[70].

Эти идеальные образы царя и Отечества сопровождали или предваряли каждый экземпляр печатной продукции государевой Московской типографии, расходившейся действительно во все концы Великой Руси, к южным и западным славянам, на далекий Афон, в сотни иных мест, где книга продолжала еще долго сохранять свое первоначальное предназначение и функцию.

Послесловия излагали не только собственно «царистскую» идею, но также основные положения всего комплекса актуальных идей государственной идеологии, вплоть до идеальных целей внешней и внутренней политики, непререкаемого единства государства и церкви, верности ортодоксальному православию.

Все вышесказанное позволяет утверждать, что уже во второй четверти XVII в. московская печатная книга в результате очень точного государственного подхода к выбору книг для тиражирования, благодаря значительным для своего времени тиражам, особенно в отношении книг, необходимых для обучения грамоте и вере, благодаря политике цен на печатную продукцию действительно стала важнейшим фактором всей русской жизни. Продуманная политика развоза книг, раздача их в торговые ряды, открытие книготорговой лавки – все эти действия правительства, направленные на «рассеивание книг», «аки семян», в «доброплодную» землю всей страны, окончательно сделали московскую печать общерусским явлением.

Очевидно, что доказательным этот вывод мог стать только в результате впервые проведенного комплексного анализа материалов архива Московского печатного двора в сопоставлении с исследованием его продукции, которая была не только фактом, но и важнейшим и во многом определяющим фактором русской государственной, церковной, семейной и частной жизни, просвещения и консолидации всех слоев русского общества, его религиозного и национального патриотического воспитания, инструментом, создающим и поддерживающим общеславянское единство.

Историческое бытование изданий Московского печатного двора первой половины XVII века[71]

Московский печатный двор – крупнейшая типография XVII в., печатавшая кириллическим шрифтом, – издал за годы от восстановления после пожара (1614) до перехода фактически в руки патриарха Никона (1652) более 350 тысяч экземпляров книг, каждая из которых была и фактом, и фактором культурной, религиозной и политической жизни общества. В том числе были напечатаны шесть типов книг для разных уровней обучения[72]; несколько кругов литургической книги; основные типы книг, необходимых для религиозной полемики; полный комплекс светского и церковного права; несколько важнейших компендиумов календарных чтений, содержащих многие из лучших произведений раннехристианских, византийских, славянских и русских авторов; календарь, содержащий хронологический, исторический, агиографический комментарий, тропари и кондаки основной службы каждого дня, и многие иные издания, на века вошедшие в русскую и славянскую культуру.

Предлагаемая работа – экстракт изучения до конца 1980-х гг. исторического бытования, функций и роли московской печатной книги, распространения и ее места в жизни общества. Основной метод исследования – сопоставление данных архива Приказа книг печатного дела[73] с данными о судьбах тысяч известных нам сегодня экземпляров этих изданий, которые были получены при работе с коллекциями библиотеки Московского университета, при описании книг в старообрядческих общинах, государственных и частных библиотеках в регионах России, из опубликованных каталогов, описей древних библиотек и других источников.

На основании выявленных данных ниже освещаются следующие проблемы: в чьи руки печатная книга попадала после выхода – т. е. представители каких социальных слоев ее приобретали; сколько она стоила в XVII в., каковы география и скорость ее распространения; характер отношения к печатной книге и характер ее функционирования в XVII в.; роль и функции дониконовской печатной книги в последующие эпохи русской истории – в XVIII в. и в Новое время (XIX–XX вв.).

Если обратиться теперь к материалам о распространении московских изданий непосредственно в годы выхода книги в свет, прежде всего встает вопрос о ценах на книги, т. е. о доступности печатной книги разным кругам русского общества. Ведь именно политика цен во многом определяет, чем было для власти и само книгопечатание – средством просвещения (как писалось во всех послесловиях к изданиям) или средством наживы, как полагали до изучения архива Печатного двора некоторые исследователи[74].

Издательская деятельность, по крайней мере и в интересующее нас время, не рассматривалась ни Церковью, ни государством в качестве средства получения прибыли. Цели книгопечатания, как это декларировалось в послесловии почти каждого издания, были широкими, печатная книга должна была помочь в решении основных задач, стоящих перед государством – в лице царя и перед Церковью – в лице патриарха.

Тексты выходных данных книг были чрезвычайно важным, фактически формулярным документом, удостоверяющим сущность власти и характер ее взаимоотношений как с Силой Божественной, так и с любым возможным читателем; документом, формулирующим функцию и истинность каждого печатного экземпляра. Слова и состав этой формулы достаточно традиционны и менялись редко. (Фактически все послесловия и представляли собой, в зависимости от характера и времени издания, последовательность нескольких таких достаточно постоянных формул.)

Тексты послесловий важны для понимания роли ранней печатной московской книги, поскольку их идеи в той или иной форме дополняли любой из сотен тысяч расходящихся по стране экземпляров изданий. Например, послесловие Учительного Евангелия 1633 г. (л. 592 об. – 593 об.) идею «о исправлении книжнем и о словеси истиннем, изложенным печатными писмены», представляет принадлежащей самому Христу, который и «просвети разум и очи сердечнии верному рабу своему, его же избра, и елеом святым помазанному, благочестивому государю, царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Русии самодержцу». Далее сформулированы и цели книгопечатания: раздавать «всем богатство благочестия», помогать царю утверждать «мир и тишину» и добиваться, чтобы царство его всегда сияло «святолепным просвещением» и пребывало «в божественной славе», а Церковь «апостольскими и божественными правилы и уставы да цветет и славится всегда». Указано, к кому обращены слова послесловия, для кого издаются книги: для христианского народа «многочисленнаго словенскаго языка, своея великия державы, всея славно именитыя Русии, Московскаго государства и прочих государств…». Далее в послесловии, хотя и гораздо более уклончиво, говорится о тех, против кого направлена каждая издаваемая «истинно-божественная книга» и деятельность типографии: «Мрак же нечестивыя злобы тем да обличится, и буря противных ветров да отогнана будет».

Поэтому и цену на вновь отпечатанные книги, начиная с первых изданий, вышедших после восстановления типографии, назначали по себестоимости книги. Вот как говорится об этом в указе о продаже Триоди постной, вышедшей 5 декабря 1621 г.: «…а на те книги… положена цена, во что книги стали в печати бес прибыли, для просвещения святых божиих церквей и для их (т. е. царя и патриарха. – И. /7.) государского многолетнего здоровья, чтобы теми книгами святые божии церкви просвещалися…»[75]

О том же говорит и новая запись от 30 марта 1622 г.: «…у Кондраты! [Иванова] и мастеровых людей из дела вышло 1060 книг Псалтирей учебных. А на те книги… положена цена, во что те книги стали в печати бес прибыли, по 20 алтын за книгу»[76].

Так же без прибыли, а «во что стала» продавалась Минея декабрьская (выхода 15 октября 1620 г., 25 алтын), Апостол (выхода 25 мая 1621 г., 25 алтын 4 деньги, т. е. 77 коп.) и все остальные издания фактически до 1634 г., пока очередной пожар не нанес Печатному двору значительный ущерб. Первой книгой, вышедшей после пожара, была Псалтырь с восследованием (15 сентября 1634 г.). К себестоимости этого издания (1 рубль 17 алтын 1,5 деньги), определенной с учетом пяти безденежно поднесенных экземпляров, царь указал добавить 32 алтына и «полупите» деньги для «книжново печатново дворовово и палатново дела». Таким образом, цена книги стала включать в себя траты на ремонт и перестройку типографии и определяться вместе «с дворовым и палатным строением», как говорится это применительно к Шестодневу 1635 г.[77]В случае с Псалтырью наценка равнялась около 64 %; Служебник, вышедший 15 апреля 1635 г., имел себестоимость 23 алтына 2 деньги, а продавался по 30 алтын, т. е. с наценкой около 28,6 %; Триодь постная (6 декабря 1635 г.) обошлась по 1 рублю 7 алтын за экземпляр, а продавалась с надбавкой в 44,63 %.

Именно с этого времени «указная» цена и начинает в большей или меньшей степени превышать себестоимость, но эта наценка никогда в исследуемое время не становится слишком большой и для определенных типов изданий остается достаточно постоянной, составляя по отношению к себестоимости 30–70 %. Однако даже такая цена не давала достаточно долго прибыли как таковой, а предполагала только самоокупаемость деятельности Печатного двора.

В литературе давно утвердилось справедливое представление о высокой относительной стоимости раннепечатной книги. Ее легко представить, сравнивая с оплатой труда мастеровых людей, эту книгу печатавших. Для сравнения назовем цены следующих книг: Минея общая с праздничной (15 октября 1635 г.) – себестоимость 1 рубль 13 алтын 4 деньги, цена – 2 руб.; Часовник (10 ноября 1635 г.) – себестоимость 2 алтына 4 деньги, цена – 5 алтын; Псалтырь учебная (6 мая 1636 г.) – себестоимость 16 алтын 4 деньги, цена – 23 алтына 2 деньги; Псалтырь с восследованием (4 октября 1636 г.) – себестоимость 1 рубль 29 алтын, цена – 2 руб.; Трефологион, первая часть (основная) (1 ноября 1637 г.) – себестоимость 1 рубль 26 алтын 4 деньги, цена – 2 руб. и т. д.[78]

Подьячие Приказа книг печатного дела получили в 1634 г. в качестве полугодового окладного жалованья 30 руб. и в качестве хлебного жалованья – деньги за 30 юфтей[79] хлеба. Наборщик в 1634 г. получил за полугодие обоих видов жалованья 20 рублей 11 алтын, разборщик – 14 рублей 19 алтын, переплетчики – по 17 рублей 18 алтын, словолитцы – 18 рублей 25 алтын.

Еще более выразительные сравнительные данные дают документы об оплате людей, нанятых для ремонта и строительства Печатного двора после пожара (июль 1634 г.)[80]. Самая низкая оплата – 8 денег (4 коп.) в день – выдается «ярыжным людям», нанятым для черной и неквалифицированной работы; плотники получают уже по 3 алтына 2 деньги в день. Таким образом, книги, необходимые для обучения, обязательные в любом доме, где есть грамотные, независимо от их социального статуса, как правило, были невелики по размеру и, соответственно, доступны по цене. Например, первые, очевидно еще пробные Азбуки, изданные на Печатном дворе до выхода в свет Азбуки в типографии Василия Бурцова[81], были «в полудесть» и «в четверть», т. е. в 4° и 8° долю листа, стоили соответственно 2 деньги и 1 деньгу. Ярыжный на деньги за один день работы (обычно ярыжные убирали строительный мусор) мог теоретически купить и перепродать дороже восемь малых Азбук, а плотнику, чтобы приобрести Учебный часовник, необходимо было потратить 1,5 своего дневного заработка. Самые дорогие издания этих лет – Псалтырь с восследованием, заменявшая сразу Учебную псалтырь, Часовник, Канонник и Святцы и стоившая столько же, сколько стоили три с половиной юфти хлеба, и Минея общая с праздничной, которая могла заменить «по бедности» годичный круг миней, – 2,7 юфти.

Таким образом, цены были достаточно высокими, но относительно доступными, и, главное, указная цена, по которой книгу продавало государство, в интересующее нас время всегда была значительно меньше той, что стоила книга при ее дальнейшей продаже или вкладе. Сейчас накоплен значительный материал о стоимости московских изданий при продаже в XVII и XVIII вв. Его сравнение с выявленными нами «указными» ценами (нередко сохранявшимися на Печатном дворе до полной распродажи тиража: цену никогда не увеличивали, но если книга «в мир не шла» – убавляли) доказывает, что реальная цена печатной книги всегда была выше определенной государством и в зависимости от типа книги могла в первой половине XVII в. превышать ее значительно. Например, Триоди в изданиях 30-40-х гг. продавались обычно на 20–40 % дороже; Апостол 20-40-х гг. продавался или оценивался при вкладе на сумму от 11 % до 60 % большую «указной» цены; Минея общая с праздничной продавалась на 10-100 % дороже; Минеи служебные на разные месяцы, судя по записям, стоили дороже от 25 % до 75 %; Псалтырь с восследованием – от 25 до 36 % и т. д.

Для более четкого представления о стоимости в эти годы назовем стоимость различных припасов, необходимых для работы над новыми изданиями. Приведем содержание записи целовальников от 30 и 31 июля 1621 г. В ней говорится, что «к печатному книжному делу к осиповской печати на отвологи» куплено 20 аршин холста – за 15 алтын, масла коровьего шесть гривен – за 6 алтын, 800 гвоздей – 6 алтын, за сто свечей сальных отдали 30 алтын 2 деньги; смолы гривенка стала алтын, ковш для питья – 2 деньги. Три фунта шерсти стоили 2 алтына 4 деньги, пять гривенок масла – 5 алтын[82].

В записях целовальников приводится не только цена, но и для каких целей используются купленные припасы: 20 февраля 1620 г. куплено: два холста льняных «к бумаге на отвологи» – 28 алтын, кошель да за веревку к кошелю – «с колодезя воду черпать» – да за корыто «щелок цедить» – 2 алтына 4 деньги. Кроме того, покупаются четыре крыла гусиных – станы обметать, два ведра воду носить – 4 алтына 2 деньги, четверик пшеничной муки (5 алтын) – «ко фрашкетам на наклейку» и т. д.[83]; два воза дров стоили 6 алтын 4 деньги; кадушка «к смывке словам» (шрифта) стоила 7 алтын; ведро конопляного масла (для варки олифы) стоило 1 рубль 20 алтын, полтора пуда олова – 8 рублей, полпуда свинца – 10 алтын, «рукавицы персчатые в чем слова лить» – 2 алтына 4 деньги.

Особенно «протекционистской» была политика цен по отношению к книгам, используемым для обучения, которых систематически не хватало, хотя тиражи именно этих изданий были самыми большими, и издавались они во много раз чаще, чем основные типы книг литургических. Поэтому книги для обучения раскупались чрезвычайно быстро (отчего могли стоить дороже) и, очевидно, во многих случаях шли для церковных школ или для перепродажи. Например, 6000 экземпляров Азбуки, вышедшей между 31 декабря 1648 г. и 6 апреля 1649 г., были раскуплены за 5 дней 21 покупателем (1442 Азбуки купили мастеровые Печатного двора[84]). 2400 экземпляров Азбуки, вышедшей из дела 19 июня 1651 г. и напечатанной из остаточных книжных запасов[85], разошлись в один день! Пять Азбук были отданы справщикам, одна оставлена как «кавычная» – служить «для переводу», т. е. оригиналом для последующих изданий, а 2394 экземпляра проданы всего шести покупателям из Москвы, Нижнего Новгорода, Холмогор, Казани и Хохломы. Позднее проблемы стоимости и распространения печатной книги, изданной на Московском печатном дворе в 30-х гг. XVII в., изучались В.П. и Л.В.Пушковыми[86].

Не менее показательны сведения о продажах Часовника – следующей после Азбуки книги, по которой традиционно обучали в XVII в. грамоте и вере. 2082 экземпляра Часовника, вышедшего 15 марта 1643 г. (тираж 2400 экз., себестоимость – 4 алтына, цена – 6 алтын 4 деньги, т. е. 20 коп.), разошлись на Печатном дворе за 8 дней продажи: 402 экземпляра купили 103 человека самого разного чина, а 1680 – 168 мастеровых Печатного двора (в среднем по 10 экземпляров), настолько выгодной, очевидно, была перепродажа этой книги. (Именно в этом издании была впервые опубликована замечательная, в полном и сегодняшнем смысле, методическая статья «Наказ ко учителем, како учити детей грамоте, и како детем учитися…»[87].) Часовник, изданный 15 июня 1644 г. (1200 экз., себестоимость – 4 алтына, цена – 6 алтын 4 деньги, т. е. 20 коп.), разошелся с 1 по 12 июля всего за 5 дней продажи. Мастеровым людям самой типографии было в этот раз разрешено приобрести только по одной книге (113 экз.), десять экземпляров были поднесены царской семье и патриарху, шесть – переданы справщикам, остальные 981 экземпляр купил 61 человек, причем от четырех до шести экземпляров были куплены только 8 раз, а среднее число купленных одним человеком Часовников составляет около 19 экземпляров. Самое большое число экземпляров издания приобретено попом боярина Ф. И. Шереметева и в казну ярославского Спасского монастыря – по 50 экземпляров; 40 Часовников приобрела казна Соловецкого монастыря. 191 книгу купили семь рядовичей (из пяти московских торговых рядов), четыре представителя сотен (Гостиной, Суконной, Сретенской) и один гость. Среди покупателей – садовник, сторож, житель огородной слободы и др.

Насколько типична эта картина распродажи и по быстроте реализации, и по социальному составу покупателей, видно, если привести данные о продаже Часовника, вышедшего 15 февраля 1645 г. (тираж – 1200 экз., цена – 18 коп. при себестоимости 12 коп.). Нам известна судьба 1191 экземпляра этого издания. Они были раскуплены с 1 по 13 марта за семь дней продажи. Исключая единовременную покупку мастеровыми типографии (купившими 219 книг), 975 часовников были приобретены 89 покупателями (в среднем по 11 книг). Самые крупные приобретения сделаны тем же попом Ф.И.Шереметева Михаилом (45 книг) и Троице-Сергиевым монастырем (40 книг). В отличие от судьбы издания 1644 г., новую книгу купили и два представителя знати – И. Д. Пожарский (5 экз.) и В.И. Стрешнев (6 экз.). 231 экземпляр книги приобрели: 13 рядовичей восьми московских рядов (117 экз.), шесть человек из Гостиной и Сретенской сотен (71 экз.) и два гостя (43 книги). Снова среди покупателей есть садовник, стрелец, бараш и, естественно, переплетчики.

Чтобы не занимать слишком много места, расписанные нами и обработанные данные о продаже на Печатном дворе важнейшего, самого популярного и распространенного в народе издания, Псалтыри учебной, приведем суммарно. Отношение к этой книге прекрасно передает запись на экземпляре издания 1634 г., который принадлежал в XVII в. посадскому человеку Соли Вычегодской, а потом крестьянину-мезенцу: «Лета 7155 году (1647) июня… сия книга… душе полезное есть, ово Бога хвалит со ангелы вкупе превозносит велиим гласом, за цари и за князи Бога молит, и за весь мир псалтирию и о самом себе Бога умолишь. Больше и выше есть всех книг сия, убо нарицается Псалтирь»[88]. Из записей продажи шести изданий Учебных псалтырей 1645–1649 гг. мы узнаем судьбу 5667 экземпляров (из 7200 напечатанных, так как все издания имели уже установившийся стандартный тираж – по 1200 экз.). Продавались эти книги по цене от 50 коп. (два последних издания) до 70 коп. (два первых), третье и четвертое стоили соответственно 54 и 60 коп. 5667 экземпляров книги были куплены 549 людьми[89], из них 4036 экземпляров книги приобретены москвичами, 589 книг купили 113 человек: торговые люди, рядовичи, жители посада; 342 Псалтыри приобрели 120 приказных и служилых; представители высших светских кругов купили всего 8 % тиража этого издания. 96 книг – 38 % общего тиража – оказались в руках работников Печатного двора; четвертая часть шести изданий Псалтыри приобретена церквями и монастырями, в значительной степени также для школьных нужд. Например, вышеупомянутый дьякон московской Климентовской церкви купил 129 экземпляров всех шести изданий.

Приведем также результаты обработки записей реализации, очевидно, самого первого издания, проданного в новой лавке Московского печатного двора, – Псалтыри следованной выхода 8 сентября 1632 г. Ею открывается книга, озаглавленная «Книга Приказу книжново печатного дела, а в ней записывать выход из печати и продажю всяких книг». Один экземпляр издания Следованной псалтыри стоил 1 рубль 20 алтын; тираж разошелся к 10 ноября 1632 г. В росписи учтены покупки 468 человек, приобретших 658 экземпляров издания, продававшегося «во что в деле стало»; записи свидетельствуют, что три книги отнесены царю, 25 – куплены восемью высшими иерархами, а 83 экземпляра приобрел 31 представитель властей светских. Среди них имена И.Н.Романова, И.Б.Черкасского, Д.М.Пожарского, И.И.Шуйского, Ф. И. Шереметева; среди покупателей есть кравчий, спальники, думные дьяки, стольники. В росписи степенных монастырей, которые купили 31 Псалтырь, указаны 15 названий, да трое «людей патриарха» приобрели 4 книги; список «соборных протопопов с братьею» включает служителей 84 церквей, для которых куплено 168 книг. Более всего куплено для кремлевских соборов – Богородицкого (18 экз.) и Архангельского (10 экз.). Кроме того, по одной книге было разрешено купить всем мастеровым людям

Печатного двора (150 книг); 35 книг приобрели в разные дни продаж 24 человека, также из высших «властей». Таким образом, 202 представителя Церкви купили на Печатном дворе 329 книг и ровно столько же – 266 человек из светских высших кругов общества.

9 ноября 1632 г. было отписано для продажи 1145 Учебных псалтырей, напечатанных крупным шрифтом не в 4-ю долю листа, как делалось всегда, а «в десть» (2°). Сохранилась роспись на покупку 1104 книг. 80 монастырей купили 181 книгу, высшие церковные власти – 28, а церковный клир – 133. Таким образом, Церковь приобрела 312 книг – 28,2 % всех известных нам покупок; светские власти (дьяки, подьячие, стряпчие) купили вместе с торговыми людьми 129 книг (50 человек). Что касается остальных книг, то 51 экземпляр приобрели работники Печатного двора (в том числе Василий Бурцов) и 612 книг – люди без указания должностей или званий и представители социальных низов общества, среди них конюхи, истопники, сторож, ремесленники, крестьяне (в том числе и крепостные). Таким образом, в данном случае при реализации книги для обучения более 70 % тиража первоначально оказалось в руках людей светских.

В том же источнике есть сведения о продаже Апостола 1633 г. (30 сентября, 1150 экз., цена 30 алтын)1. Всего зафиксирована продажа 192 книг. Если исключить из этого списка 55 имен людей, чья социальная принадлежность не указана, то покупатели остальных 137 книг распределились следующим образом: 51 % (70 книг) приобрели москвичи, из них 19 Апостолов купили попы и дьяконы, 21 – приказные, подьячие, дьяки, стряпчие, 13 – люди знатных фамилий, восемь – мастеровые и шесть – рядовичи.

Таким образом, книги действительно раскупаются людьми всех «чинов и званий», но в зависимости от характера книги, естественно, меняется (и довольно значительно!) соотношение различных социальных групп покупателей. В основном представителями широких демократических групп раскупались книги для обучения, всегда активна была и Церковь, но покупала непосредственно значительно меньше, чем представлялось ранее. Однако надо помнить, что значительная часть покупок людей из светского общества сразу или через какое-то время предназначалась для вкладов.

Не менее важен для нас и ответ на вопрос, как далеко книги попадали в ближайшее время после выхода. Работал ли Печатный двор на центральные области или на всю Россию? В решении этой проблемы также незаменимо сопоставление росписей продаж (в которых, как правило, указано, откуда покупатель), записей на книгах и других источников.

Самая первая запись продажи Псалтыри следованной в типографской лавке относится, как говорилось, к 1632 г. До этого времени книги раздавались для продажи более чем в 50 московских торговых рядов, где их могли купить (и покупали) жители самых разных регионов России. Минеи на сентябрь и октябрь 1619 г. были розданы в 56 рядов[90]. В одни ряды отдавалось всего несколько книг, например: в шубный и завязочный ряды – по четыре книги, в «масляной, что позади лукового» – две; в овощные ряды передано для продажи 78 книг, в сурожские – 66, в суконные – 62, в верхний свечной и рыбный – 63, а в житные, солодяные, крупяные и мучные ряды Белого города – даже 84 книги (таким образом, книги продавались не только и не столько в овощных рядах).

В 1620 г., когда у мастера попа Никона «из дела вышло» 1070 Учебных псалтырей, тираж частично был «роздан в ряды» по «указной цене» 30 алтын за штуку, а 660 книг отправлено с разборщиками Печатного двора «по городам», в том числе в Ярославль – 100; в Нижний Новгород и Казань – по 70; в Троице-Сергиев монастырь, Псков, Кострому, Вологду – по 50; в Великий Новгород и Галич – по 30; в Переяславль Рязанский, Переславль Залесский, Ростов и Кириллов монастырь – по 20; в Коломну и Владимир – по 15; Зарайск, Суздаль, Балахна, Свияжск, Тверь, Торжок получили по пять экземпляров. Следовательно, в 21 город России, от Новгорода Великого и Пскова до Ростова и Казани, книги поступили в ближайшие месяцы после их выхода. В 1623 г. таким образом развозили сразу два издания – Апостол (25 января 1623, вышло 1065 книг, цена 31 алтын) и Минею служебную на ноябрь (19 марта 1623, вышло 1004 экз., цена 31 алтын 2 деньги)[91]. Поскольку сведения об оплате книг в документах имеются, очевидно все эти Минеи и Апостолы поступили в указанные города[92].

Торговля книгами была, очевидно, чрезвычайно выгодна, а потребность в них велика: анализ росписи продажи Псалтыри следованной 1632 г. показал, что книгу купили жители 61 населенного пункта страны. Среди них по количеству покупок выделяются уже знакомые нам города: Вологда – 12 книг, Пермь Великая – восемь, Новгород – семь, Суздаль – семь, Рязань – шесть, Коломна – шесть, Кострома – пять, Ростов – четыре, Муром – три, Серпухов – три, Казань – три, Галич – три, Астрахань – три, Тверь – три, Троице-Сергиева лавра – три и т. д. 192 экземпляра Апостола 1633 г. купили жители 27 городов, местечек и монастырей России: девять книг ушли в Казань, семь – в Ярославль и его окрестности, шесть – в Вологду, пять – в Кириллов монастырь, по четыре книги приобрели жители Костромы, Мурома и Белева; названы также покупатели из Нижнего Новгорода, Соловков, Переславля, Арзамаса, Ростова, Смоленска, Калязина.

Та же картина сохраняется и в более позднее время. Упомянутый выше Часовник 1644 г., по 6 алтын 4 деньги за экземпляр, купили жители 14 городов и мест России: в Кострому и Ярославль ушло 145 Часовников; на Соловки и в Холмогоры – 88; в Псков, Вологду и Кириллов монастырь – 66; в Иосифо-Волоколамский монастырь – 40; в Калязин и Нижний Новгород – 45 книг.

При распродаже следующего издания Часовника (15 февраля 1645 г., тираж 1200 экз., цена 6 алтын) мы наблюдаем близкую картину: 319 экземпляров книги покупают жители 17 мест. Вот список первых (по количеству купленных Часовников) десяти из них: Новгород – 39, Соль Камская – 29, Суздаль – 26, Кириллов монастырь – 25, Муром – 23, Кострома – 20, Устюг Великий – 18, Тверь – 17, Владимир – 14, Холмогоры – 13.

Эта картина остается достаточно типологически точной, фактически независимо от характера покупаемой книги. Вот, например, результаты росписи данных о продаже Соборного уложения, которые приводит в своей книге С.П.Луппов[93]. Из 1173 проданных экземпляров книги (цена 1 руб.) более 45 % купили жители почти 100 различных городов, монастырей и местечек России. На первом месте по количеству приобретенных экземпляров снова оказывается Новгород (45 книг), на втором – Рязань (44), на третьем – Смоленск (31 книга); далее идут: Ярославль, Кашира, Суздаль, Кострома, Галич, Коломна, Вологда, Казань и т. д.

Из вышеуказанных 5667 экземпляров Учебных псалтырей 1645–1649 гг. в ближайшее после выхода время около 23 % тиражей – 1631 книгу – купили жители 67 городов и сел буквально всей России, но основными местами аккумуляции книжных богатств в первой половине XVII в. традиционно остаются те самые места, которые были названы в списках городов для развоза ранних изданий[94]. На первом месте среди всех – костромичи: в результате 32 покупок они приобрели 185 книг; новгородцы – 122 книги (9 покупок), вологжане купили 71 книгу (15 покупок), жители Устюга Великого приобрели 124 экземпляра и т. д. Совершенно очевидно, что все (или почти все) эти книги предназначались для торговли, скорее всего, в городах, где жил покупатель, и поступали в десятки иных мест, монастырей и церквей.

Ведущую роль лавки Печатного двора в распространении изданных типографией книг в 30-50-х гг. XVII в. прекрасно фиксируют многочисленные записи на сохранившихся экземплярах. Например, запись на второй части московского Пролога (вышел 6 декабря 1643 г.)[95], сделанная на сырной неделе в понедельник в каменной палате во дворе московского дома торговых людей Устюга Великого братьев Ревякиных, сообщает, что «книга… взята с Печатного двора»[96]. С Государева печатного двора к себе домой «про свой домашний обиход» взял Кириллову книгу и «овощного ряду торговый человек Микита Юрьев»[97]. Старец Кириллова монастыря Иосиф Агин купил на Печатном дворе Часослов выхода 21 сентября 1653 г., о чем и сделал своеручную запись, не забыв указать, что платил за книгу 1 рубль 18 алтын 2 деньги и что «телятина», т. е. кожа на переплет, стоила ему еще 7 коп.[98]

Таким образом, записи книжных продаж на громадном, поистине для первой половины XVII в. массовом материале показывают, что печатная московская книга раскупалась достаточно быстро (а книги для обучения и очень быстро) представителями всех социальных слоев и профессий, расходилась по всему государству и даже за его пределами, попадая на самые далекие окраины. Благодаря работе историков и археографов собраны многочисленные свидетельства о распространении грамотности не только в высших и средних слоях общества, но и среди крестьян. А.И.Копанев принимает для крестьянского населения черносошного Севера Руси вслед за А. И. Соболевским и А. И. Роговым цифру в 15 % грамотных[99]. Убедительно доказывая, что собрания книг приходских церквей и некоторых монастырей, создаваемые «миром» на деньги окружающих «волощан» (жителей волости), служили в XVII в. и коллективными библиотеками для них, А.И.Копанев приводит и иные очень важные для раскрытия нашей темы сведения.

Используя данные писцовых книг, автор показывает, как к 1670-1680-м гг. этот процесс почти завершается, печатная книга фактически вытесняет письменную: в 1589–1590 гг., по данным исследователя, при описании 16 церквей Вологодского уезда названы 72 рукописные и ни одной печатной книги, а при переписи в 1676 и 1683 гг. в семи церквях Устюжского уезда зафиксировано 169 печатных и 37 письменных (18 %) книг[100]. Многочисленные записи XVII в. на московских изданиях документально подтверждают, что книги находились во всех краях России. Например, 637 записей XVII в. на 528 экземплярах печатных книг, учтенных в Каталоге Московского университета[101], удостоверяют, что эти книги бытовали в тот или иной период XVII в. в 140 населенных пунктах и 63 монастырях.

Основная часть вышеперечисленной московской печатной продукции, как явствует даже из приведенного материала, в самое ближайшее к выходу время становилась основой современной русской культуры: обучения грамоте, всестороннего религиозного и гражданского воспитания, проповеди, душеполезного чтения; попадала в тысячи библиотек церквей и монастырей, нередко в качестве их и окружающего населения коллективной собственности. Именно эти фонды обслуживали церковные и монастырские школы, были доступны, как правило, всем инокам, светским служителям и работникам монастырей.

Не вызывает сомнения и то, что значительное количество церковных приходских библиотек, особенно на Севере и особенно в случае их создания «миром», т. е. окружающим обществом (всей волостью и более узкой группой), что и позволяет в определенном смысле считать их собственностью коллективной, были хотя бы отчасти доступны прихожанам[102]. Как мы видели, в руки Церкви сразу после выхода попадала только пятая, реже третья часть тиража. Остальные экземпляры издания покупались самыми разными людьми, и в зависимости от характера книги та или другая их часть (как правило, значительная) снова продавалась. Многие книги, очевидно, сразу приобретались для вклада в монастырь или церковь. Вклад книг повсеместно и во всех кругах общества стал чуть ли не основной, по крайней мере распространенной, формой богоугодного деяния, способом заслужить прощение грехов, обеспечить поминовение себе и своим близких после смерти, а при жизни – молитвы о здравии.

Вкладная запись, несомненно, являлась, да и воспринималась как договор между бывшим хозяином и клиром («кто сейчас и после в церкви будут священники и диаконы…»). Собственность церкви на вложенные книги обусловливалась рядом запретов (не продавать, не закладывать, не обменивать, не выносить, часто – по книге детей не учить и т. д.) и требованием выполнения ряда условий (чаще всего – систематически возносить молитвы за вкладчика и указанных им людей). Конечно, эти условия постоянно нарушались. Недаром мы знаем такое количество фактов уничтожения при перепродаже текстов более ранних вкладных записей. Очевидно, что все это, рассмотренное вместе, так же как и сама сущность христианского понятия церкви – Дома Божьего на земле, во многом и создавало возможности общинного, коллективного или просто достаточно широкого пользования церковной книгой. Важно было только эту книгу в десятки тысяч церковных библиотек доставить. Вот эту-то роль и взял на себя в XVII в. Московский печатный двор.

Однако вышесказанное вовсе не исключает значительного количества покупок печатной книги «в свой дом» «про свой обиход». Работа с записями продаж, фиксировавшими имена покупателей многих десятков московских изданий на протяжении нескольких десятилетий, позволяет совершенно по-новому поставить проблему русских личных библиотек XVII в. Но считать любого покупателя читателем и уж тем более хозяином библиотеки, в которую поступит приобретенная книга, невозможно. Для столь смелых выводов необходимы иные, прямые доказательства и подтверждения. Как правило, они и возникают при сопоставлении имен покупателей печатной книги в лавке типографии с записями на сохранившихся экземплярах.

Работа с архивом Печатного двора позволила выделить несколько десятков имен «постоянных» покупателей. Выше мы уже говорили о том, что они могут быть представителями церковных монастырских библиотек и школ, торговцами, людьми, покупавшими книгу по чьим-то поручениям, и т. д. Среди них мы находим представителей знатных фамилий, известных деятелей того времени. В ряде случаев покупки книг продолжались много лет и на смену умершему человеку в записях продаж появлялись имена его детей или вдовы. Очевидно, речь идет о наличии и пополнении (как сказали бы мы сегодня, «целенаправленном комплектовании») семейных и родовых библиотек, каковыми они в ту пору, как правило, и являлись. И тем не менее для доказательства существования такой библиотеки необходимы прямые свидетельства, которые мы, как правило, и получаем из записей на самих книгах.

Семейные библиотеки, несомненно, имели в XVII в. люди самого разного социального положения. Ведь книги «про себе» покупали и торговые люди, и рядовичи, и приказные, и служилые, городское мещанство и крепостные по своему положению, но достаточно зажиточные крестьяне. В тех же книгах продаж многократно появляются имена сторожей, поваров, садовников, ситников, низших представителей церковного клира, что лишний раз подтверждает наличие определенного числа всех типов печатных книг, а Часовников и Псалтырей – очень значительного количества – в домах широких кругов посада, расположенных около монастырей и около церквей деревень.

История и судьба личных библиотек России – тема иного исследования, однако вся история старообрядчества, а также блистательные страницы истории русского библиофильства связаны именно с личными библиотеками, в составе которых дошли до нас многие тысячи редчайших древних изданий. Поразительные явления возникали, когда в одном лице объединялись старообрядческие воззрения и библиофильская страсть, что, кстати, в истории последних трех веков не такая уж и редкость. Достаточно вспомнить библиотеки Е.Е. Егорова, П. А. Овчинникова, нашего старшего современника М.И.Чуванова[103] и многих других библиофилов, собиравших памятники древней печати, являясь одновременно известными представителями старообрядческих общин, в рамках истории которых и сохраняет до сегодняшнего дня свои функции и историко-культурное значение московская дониконовская книга.

Таким образом, в течение всего XVII в. сотни тысяч экземпляров изданий Московского печатного двора успешно несли свою службу на самых важных направлениях идеологической, культурной, национальной, просветительской, государственной, т. е. всей социальной жизни и духовных поисков своего времени, вызвавшего их к бытию и в значительной степени ими и определяемого. Московские печатные издания, особенно книги для обучения, имели в XVII в. еще одну важную функцию – именно они представляли Россию на Западе, служили реальному ее познанию. Очевидно, почти каждый иностранный «гость» должен был обеспечить и себя, и своих спутников как минимум Азбукой, Букварем, Часовником. И эти почти «зачитанные» в России издания сохранились именно на Западе. В английских библиотеках, например, хранятся учебные книги, специально для англичан написанные или купленные в России непосредственно в годы выхода в свет.

Поразительным историческим феноменом московские печатные книги стали не только, вернее, не столько по этой причине, а потому, что почти все эти издания сохраняли первоначальную функцию и продолжают быть активным инструментом жизни существенной части русского народа, обеспечивая духовное и нравственное содержание традиционной культуры, закономерность и саму «механику» ее воспроизводства. Так называемая дониконовская московская печатная книга обеспечивала все этапы догматического и идеологического развития старообрядчества, прошла все, без исключения, дороги его сложнейших исторических судеб.

С конца XVII в. до сегодняшнего дня идет процесс аккумуляции и перераспределения старопечатной, прежде всего московской, книги в старообрядческих регионах. Структура книжности в них, в идеале, как бы повторяет феодальную Русь – когда крупные библиотеки монастырей и церквей служили цементирующим ядром широко рассеянной книжности и книжной культуры региона. Достаточно напомнить два важнейших в истории русского старообрядчества региона – Поморье и Ветковско-Стародубовские слободы, крупнейшие идеологические и культурные центры этих регионов – Выго-Лексинские и Ветковские старообрядческие монастыри. Не склонный к похвалам антистарообрядческий автор Андрей Иоаннов вынужден был написать, что такую библиотеку, как в старообрядческих выговских монастырях, «едва ли можно было видеть где-либо еще», так как «по разнесшейся… славе, отовсюду в короткое время натаскали… премножество старых российских книг…». «Достали они себе все это, – продолжает автор, – из наших церковных библиотек и ризниц, ежели где не покупкою, то на обмен»[104]. Очевидец создания выговской библиотеки Иван Филиппов писал, что сам Андрей Денисов то с братом Симеоном, то с другими старцами «по всем градом, и в Москве по всем монастырям, и в Нижегородской пустыни промышляше книги»[105]. Высокую культуру книжного знания показывает множество разных источников. Изучение чуть ли не самого знаменитого произведения выговской старообрядческой мысли XVIII в. – «Поморских ответов» – позволило идентифицировать сотни книг, прежде всего ранних изданий, которыми пользовались их авторы[106]. В «Поморских ответах» справедливость старообрядческих воззрений аргументируется, в том числе, авторитетом изданий (15 славянских и русских типографий), вышедших в свет между 1493 и 1719 гг., по терминологии «Поморских ответов» – «древлепечатных» и «старопечатных». Знают авторы «Ответов» фактически все московские издания, начиная с «древлепечатного» Апостола 1564 г. до «новопечатной» книги Барония «Деяния церковныя и гражданския» 1719 г. Именно эта библиотека и стала залогом высокого развития выговского литературно-богословского творчества, результаты собирания и исследования которого показаны в трудах Е.М.Юхименко[107].

Не менее яркая картина результатов аккумуляции ранней московской печати возникает при анализе ведомости, составленной 18 мая 1735 г. на книги, «забранные в Ветке и других местах», когда монастыри были окружены царскими войсками, люди уведены, а «утварь духовная всякая» увезена в Москву[108].

Как показала опись, в ветковском монастырском владении насчитывалось не менее 813 книг[109], в том числе 672 книги печатные, как правило московской дониконовской печати. В описи указано 14 типов литургических книг, 109 печатных Учебных псалтырей и 97 Учебных часословов. Очевидно, это те самые издания, которые так быстро расходились при продаже в лавке Московского печатного двора, а в конце XVII – первой половине XVIII в. аккумулировались в руках старообрядцев. Так же, как и в Выго-Лексинской киновии, в Покровских ветковских монастрях основой блестящего развития полемической литературы и рукописания была библиотека. Памятники культуры старообрядческой Ветки собраны археографами МГУ[110]. В последние десятилетия культура и искусство Ветковско-Стародубовских слобод освещается в многочисленных трудах сотрудников Ветковского музея народного искусства[111].

Волна перераспределения московской печатной дониконовской книги связана с книжной справой, с церковными реформами середины века, запрещением патриаршей Церкви служить по ранним изданиям. Одним из центров этого перераспределения снова становятся московские торговые ряды. Возможно, одним из первых свидетельств мены книг на новоизданные является поразительная история Минеи общей с праздничной выхода 29 июня 1650 г., найденной археографами в Пермской области. Уже в 50-х гг. XVII в. эта книга была снова послана в Москву Сидором Ивановым, попом одного из самых отдаленных русских приходов – церкви в селе Янидор Чердынского уезда Пермской земли. В Москве ее «сменили» в рядах два пермских попа, получившие «на ней 3 рубли»[112]. Волна смены дониконовских изданий на более новые широко захватила церкви и монастыри уже с конца 60-х гг. XVII в., когда реформы патриарха Никона были подтверждены собором 1666/67 г. Старые книги в течение многих десятилетий продаются и обмениваются тысячами по всей России, тысячами же начинают уходить на «украины» страны – в Поморье, в Пермь, на Урал и в Сибирь, в нижегородские места, на Керженец и Ветку. Позднее все большее значение в этом общерусском процессе начинает играть Макарьевская ярмарка. Меняет книга не только географическое свое положение, но чаще всего и социальный статус своего владельца. Именно в это время на многих ранее церковных и монастырских книгах появляются записи крестьян, мещан, купечества, ставших активными силами русского старообрядческого движения.

Ограничимся рассказом о нескольких типичных судьбах московских изданий первой половины XVII в. Экземпляр Евангелия учительного 1639 г. был вложен некими «христолюбцами» в муромский Преображенский монастырь, затем книга перешла в Михайловскую церковь того же города; оттуда в 1683 г. поп Петр отдал книгу «на промен… за деньги в посад Бланку», т. е. в одну из знаменитых в будущем старообрядческих слобод – Елеонку, недалеко от которой книгу и получили университетские археографы. Экземпляр московского Октоиха 1618 г. в 1619 г. вложил в Голутвинский монастырь старец Варлам; в 1699 г. игумен монастыря Нил «променил… старый Октай… на нову печать» в церковь с. Мещерки, но в XVIII в. и оттуда книга была продана «за излишество»[113]. В 1681 г. «из казны» Александро-Свирского монастыря «по брацкому велению» игумен продал московский Требник 1625 г. некоему «тихвинцу»[114]; Минею на январь в издании 1622 г., вложенную князем Д.М. Пожарским в 1626 г. в Макарьев Желтоводский монастырь, в XVIII в. совсем в иных краях подписывает дьячок «Лазарка», а затем «чухломец, посадцкой человек Петрушка Смирин»[115].

Было бы недопустимым преувеличением считать, что в XVIII в. все или основная часть находящихся в руках Церкви дониконовских изданий была ею утрачена. Процесс этот продолжался еще и весь XIX в., когда наряду со старообрядческими общинами этот источник питал широко развивавшееся собирательство и библиофильство. И еще в XX в. хватило церковных книжных богатств для уничтожения. Символически точно характеризует судьбу древних печатных книг в XVII–XVIII вв. история еще одного экземпляра московского Учительного евангелия 1639 г., также найденного археографами в Пермской области. В 1652 г. книгу вложила в Москве по душе подьячего Приказа Большого дворца Любима Асманова его вдова Марья.

Асманов – хорошо известная сегодня археографам фигура, так как именно он в 20-30-х гг. XVII в. подписывал книжные вклады царя Михаила Федоровича, и книг с его своеручной подписью найдено в последние годы довольно много. Не раз появляется в эти годы имя подьячего и в росписях продаж в приходных книгах Печатного двора. Запись Марьи Асмановой, однако, оказалась зачеркнутой, судя по цвету чернил, человеком, сделавшим в 1735 г. следующую запись на экземпляре. Ее автор и новый хозяин книги – русский купец из города Рыльска Яков Иванович Мальцев. Он пишет, что купил книгу в прусском городе Кенигсберге у члена Прусской академии наук академика Василия Квассовского (который был известен в то время еще и как издатель различных книг, в том числе календарей). Яков объяснил и причину покупки – удивление и возмущение, что столь ценная книга находится в доме академика в недостаточной, с его, Мальцева, точки зрения, «чести». Как истинный купец, он указывает и за сколько купил Евангелие – за 25 гульденов, т. е. 5 русских рублей. Завершает свою запись Яков Мальцев хвалой древней книге – «златому бисеру», который должен быть возвращен на родину и окружен там вниманием и почтением.

В фактах этой записи, как в капле воды, и новая Россия, открытая Западу и открытая на Запад, спокойно ради нового отбрасывающая часть своего прошлого, и те силы, которые готовы были это прошлое спасать и хранить в условиях новой эпохи и нового времени[116].

Таким образом, именно на конец XVII и первую треть XVIII в. приходится один из периодов самой интенсивной аккумуляции древней книги всеми представителями старообрядческого движения, когда древняя и прежде всего широко доступная московская дониконовская печатная книга стала основой и духовной консолидации сторонников старой веры, и осмысления ими своей «особенности», «исключительности», почти типологическим признаком ее адептов[117].

Переход древних печатных и рукописных книг в руки старообрядчества активно продолжался во второй половине XVIII и весь XIX в., меняя только направление и интенсивность. В это время, особенно во второй половине XVIII в., широко прослеживается и очередное перераспределение накопленных книжных богатств уже внутри самого старообрядчества, в зависимости от характера преследования со стороны церковных и светских властей, затухания многих старых и возникновения новых его центров в разных местах Руси – от окраин тогдашней Москвы до самых дальних порубежных окраин государства. И где бы ни возникали новые старообрядческие поселения, именно туда начинают постепенно собираться древние книги – залог сохранения «отеческой» традиционной веры и культуры. Глубокий принципиальный традиционализм, ставший основой существования и выживания «древлеотеческой» веры в той форме, как ее понимало каждое из многих возникших и укрепившихся уже направлений (согласий) старообрядчества, опирался на древнюю книгу как на непререкаемый и в «антихристово» время единственный авторитет. Именно в рамках замкнутых старообрядческих групп, общин, иногда целых районов компактного заселения дониконовская московская книга используется для всех видов общественного и домашнего богослужения и чтения; по ней учат грамоте и вере, в ней искали, ищут и находят ответы на вопросы, которые задает не только вера, но и бесконечно меняющаяся жизнь. Там, где сложные и трагические судьбы не пощадили ни хозяев, ни сами книги, используются их многочисленные перепечатки, которые, как верят их хозяева, сделаны «буква в букву» с древних «выходов», или списки с тех же источников.

Серьезное влияние оказала московская печатная дониконовская книга и на характер поздней рукописной кириллической традиции. Высокое качество шрифтов этих изданий, то, что они являлись обобщением и развитием лучших образцов среднерусских рукописных памятников, обеспечило длительность и глубину этого влияния. Оно прекрасно прослеживается и в местной верхокамской рукописной книге, которую мы знаем, по крайней мере, с конца XVIII в. Прежде всего авторитет и знание московской печати отразились в местной манере письма: писцы второй половины XIX – начала XX в. («мастер Сергий», Никита Сабуров, Алексей Мальцев, Григорий Мелехин и др.)[118] умели не только копировать книги Печатного двора, но и работать в стиле изданий определенного времени, подражая манере оформления московских книг 20-40-х гг. XVII в. Даже независимо от искусства писца, в списках (чаще всего Учебных псалтырей) легко определить, что образцом для него, или непосредственно копируемым, или дающим представление об идеале «достойной», а главное «истинной» книги, является московская печатная книга (в том числе и издания Василия Бурцова).

Книги в ряде старообрядческих районов, так же как и упомянутые выше библиотеки приходских церквей, в основном были и сегодня еще остаются коллективной собственностью религиозной общины, или «собора». Их общественная принадлежность и святость неоднократно подтверждались соответствующими соборными решениями и документами, которые в той или иной форме утверждали, что «сии книги божественный положены бес денег и бес цены, и никому их не продавать и не закладывать»[119], а «охранение» их, так же как и «охранение церкви», «должны знать свято и ненарушимо» специально «поставленные» для этого отцы.

Как сложится дальнейшая судьба этого уникального исторического феномена, когда самое уязвимое в человеческой культуре – книга – олицетворяет не в переносном, а в прямом смысле вечность Слова, в которое верят многие люди? Несомненно одно: долгожданная свобода совести при ее реальном осуществлении не оставит и традиционный старообрядческий мир неподвижным. Однако свою поразительную историческую роль московская печатная книга уже сыграла.

Первые Романовы и царистская идея

(Послесловия московских изданий XVII века)[120]

До сих пор нерешенной задачей остается анализ роли и значения печатного слова XVII в. в деле становления и укрепления династии Романовых и шире – самодержавия, а затем и абсолютизма. Особенно интересны с этой точки зрения годы правления Михаила Федоровича, пришедшего к власти в политически ослабленной и экономически разоренной стране, казна которой была пуста, а на престол претендовали не только представители других стран, но и других русских знатных родов, также имевших родство с Рюриковичами. Доходило до того, что царь Михаил в конце апреля 1613 г. из-за грабежей на дорогах не мог выехать в Москву из Троице-Сергиева монастыря. Особенно осложнили обстановку в стране казацкое восстание 1614–1615 гг. и последовавший за ним голод, вызванный как неурожаем, так и повсеместным запустением земель[121].

Одним из первых дел новой династии было возобновление государственного книгопечатания. Еще 5 января 1613 г., за полтора месяца до официального избрания Михаила Романова на царство, по словам мастера Н.Ф. Фофанова, вновь «начато бысть сие боговдохновенное и трудолюбное дело новая штанба сии речь печатных книг дело в Нижнем Нове городе». В декабре 1613 г. «сие преславное дело» «в совершение же прииде», сообщает Фофанов и этим временем датирует выход своего нижегородского издания.

Новая династия также немедленно принялась восстанавливать сгоревший в годы Смуты старый Печатный двор в Москве, куда и был вытребован Фофанов. Первая книга – Псалтырь учебная, напечатанная им в Москве, – была начата 5 июня 1614 г. и закончена 6 января 1615 г.

Издание открывалось предисловием, восхваляющим эту действительно важнейшую в средневековой славянской и иных христианских культурах книгу Писания – литургическую, учительную и учебную. Далее в послесловии повторялись и развивались многие идеи нижегородского издания 1613 г. Прежде всего мы узнаем, что во время Смуты враги «Москву и вся грады Росииския земли огнем пожгоша, царские же домы и сокровища разграбиша». Но самым страшным, с точки зрения автора послесловия этого издания, вышедшего уже от имени нового царя, было то, что «на царствующий град Москву и на вся грады Росийския земли воста зельная буря противных ветр и разгорася велик пламень» «злохитрых и многоглавных ересей», «вся ереси древних… яве объявишася», стремясь «церковь Божию растерзати». Именно для борьбы с этими многочисленными ересями «во общую духовную ползу благочестивому царьствию… и всему христоименитому законному исполнению» необходимы божественные книги и должно «совершатися» «книжного писания печатное дело».

В своей характеристике разграбления Русской земли и многочисленности ее врагов Фофанов если и погрешил против истины, то скорее преуменьшив тяжесть общей ситуации, сложившейся в западных и центральных областях государства. Объясняется это, кроме панегирических целей, также и временем написания предисловия. В 1613 г. еще не была ясна значительная часть последствий Смуты, на ликвидацию которых и направляло свои усилия правительство, действовавшее от лица молодого царя.

Общая хозяйственная разруха во многом обостряла и церковно-идеологическое отстаивание «чистоты» православия как несокрушимой основы государственной власти. Именно книгопечатание, утверждавшее «царистскую идею», могло стать и действительно стало важнейшим, если не основным, орудием доказательства легитимности новой династии.

Царь Михаил для «печатного дела» «дом превелик устроити повеле», а «снискателя же преславного сего печатного дела» (т. е. самого Фофанова) «и делателей» «преизобилно своими царскими уроки повсегда удоволяя»[122]. Таким образом, в первые же сложнейшие дни своего правления новая династия связывает свое имя с печатной книгой, с государевым Московским печатным двором, «рассеивавшим» свою продукцию «аки пшеницу» во «все края вселенныя».

Типологическая характеристика ранней русской печати с точки зрения ее состава в определенной степени решена. Показана культурно-историческая значимость литургических памятников, а также учебной книги (представленной третью всех тиражей московских изданий первой половины XVII в.), учительных и полемических сборников, всегда отвечавших на вопросы времени[123]. Анализом же содержания и значения сопровождающих напечатанные в Московской типографии книги послесловий и предисловий – своеобразной книжной публицистики, неразрывно связанной с традициями русской рукописной книги и печати XVI в., – историки, в отличие от филологов, практически не занимались, хотя актуальность их изучения отмечалась уже давно[124].

Старопечатные издания кириллического шрифта традиционно, начиная с Апостола 1564 г., сопровождались послесловиями, исходившими от лица печатников, но фактически являвшимися – так же, как и сами издания, – государственными документами. Эти тексты и построены по законам дипломатики, подобно любому государственному документу. Почти во всех изданиях, даже хронологически далеко отстоящих друг от друга, они обязательно – в том или ином сочетании, с различной полнотой и глубиной – трактуют одни и те же темы либо в выражениях традиционных, граничащих (а то и прямо совпадающих) с формулами государственной дипломатики, либо, наоборот, в выражениях оригинальных.

В этом фактически государственном документе нередко, но далеко не всегда содержится более или менее развернутый текст, объясняющий смысл или цели издания. Однако в послесловиях Московского печатного двора такой элемент не обязателен и призван только подчеркнуть важность книги. Как правило, указывались и выходные данные книги, также всегда связанные с инициативой властей и определенным формуляром. В выходных сведениях сообщается, что книга издана в «царствующем граде Москве» по решению «благоверного» царя и по благословению патриарха; каждый раз указываются годы их правления и имя святого, в день которого издание было закончено. Однако в 30-40-е гг. XVII в. московские издатели, принадлежавшие к интеллектуальной элите общества, дополняли официальные государственные тексты своими собственными послесловиями грамматического, полемического, научно-панегирического характера, в которых формулировались принципы подготовки и издания текстов, или целыми трактатами, полностью связанными с содержанием издания.

Идейным композиционным центром в официальных предисловиях и послесловиях изданий XVI – первой половины XVII в., как сформулирована эта мысль в статье А.С.Елеонской, является изображение монарха: «И божество, и книги, и издатель, и читатель представлены… не столько сами по себе, сколько как средство выявления главной темы»[125]. Соглашаясь с такой оценкой, необходимо все же уточнить, что и сам монарх выступает во всех этих текстах как лицо «избранное», особо «почтенное» и даже «превознесенное» Божеством в Его неразделимом триединстве.

Почти все тексты этого рода сохраняют определенную структуру и неизменно, как и дипломатические документы того времени, начинаются со славословия Троице в его классическом виде, когда каждая из ипостасей изливает на царя присущий именно ей дар. Государь действует «благоволением» Бога Отца Вседержителя, «споспешением» сопрестольного и единородного Сына Его, Бога и Господа Иисуса Христа, и «содействием» пресвятого и животворящего Духа[126]. Именно Божество открывает «сердечные очи» царя, посылает ему «луч света всемирнаго просвещения», внушая мысль о необходимости и важности «просвещения» и «украшения церквей» вновь напечатанными книгами. Именно веление Троицы выполняет государь, действуя и «подвиг немал показуя» в деле книгопечатания, которое, таким образом, дело боговдохновенное.

Михаил Федорович Романов (1596–1645). Миниатюра из Титулярника 1672 г.

Побуждает же царя к действию «страх Господень» и необходимость искоренить охватившие страну ереси. В спокойные периоды 30-40-х гг. XVII в. обращение к Троице в этих текстах имело чаще всего классический вид: называются имена и функции лиц Троицы, проводятся мысли о Ее неслиянности и нераздельности, об особом покровительстве царю и божественном характере его деятельности как в области книгопечатания, так и во всех остальных. Однако в начале XVII в., когда «безбожные агаряне», прежде всего «латини», «окаянные польские и литовские люди» «покусились» на «истинную веру», именно события Смутного времени потребовали более подробной разработки посвященной Троице первой части послесловий, сделав эту часть, в отличие от ее роли в дипломатике, как бы самостоятельной[127].

Обращение к триединому Божеству в печатных предисловиях и послесловиях первых десятилетий правления Михаила Романова нередко перерастает в изложение основ православного вероучения о троичности Бога, что не умаляло, а высоко поднимало роль и вес «богоизбранного» монарха. К концу первой трети XVII в. очевидная необходимость в развернутом славословии Троице уже не ощущается так остро, поэтому двуединство связи «Троица – русский царь» все более преобразуется в текстах послесловий в мысль только о царе, особо Троицей «назираемом». Теперь первая фраза изданий нередко говорит не о Божестве как таковом, а о царе, действующем его «споспешением» и «содействием».

Изложению этой мысли посвящен обычно второй обязательный раздел анализируемой печатной публицистики, который можно определить как раскрытие отношения Божества к царю, что было особенно важно для актуальнейшего в начале XVII в. доказательства легитимности новой династии. Как правило, эта проблема особенно подробно разрабатывается именно в тех случаях, когда царская власть получена не в результате прямого престолонаследия. Вот как формулируется эта тема в послесловии Октоиха 1618 г.: Бог печется о Михаиле Федоровиче «в законах божественных от юности воспитанном», от «спасителного корене» «браздодержателе», об истинном «поборнике» благочестия, «богомудром» «царе и великом князе всея России самодержце». Но даже столь настойчиво повторяемой мысли о покровительстве Всевышнего Михаилу Федоровичу автору послесловия показалось недостаточно. В тексте подчеркнуто, что Михаила Романова «сам Бог избра, яко верна стража», «помаза его елеом радости» и «содержит» его своею «божественною десницею» (л. 451–454).

Не менее пышную и развитую формулу мы находим в послесловии Евангелия 1627 г. Здесь Михаил Федорович назван «верным слугой», Богом избранным и «святым елеоем помазанным», хранителем и поборником православной веры, «благоверным, благородным, христолюбивым», Богом «венчанным», «почтенным» и «превознесенным» и даже «возсиявшим» благочестием «всея вселенныя в концех» (л. 141–142 последней пагинации). Эти гиперболические похвалы выглядели вполне уместными именно благодаря обязательному в первой части почти любого из аналогичных текстов изложению идеи богоданности всех особенных, сверхчеловеческих качеств царя, дарованных ему Божественной Троицей.

Характеристика идеального православного монарха логично переходит во вторую структурную часть формулярного послесловия, посвященную доказательству легитимности династии, ее исторического и наследственного права на власть. Михаил Романов, «ревнуя» «благочестием просиявших царей» Константина и Елены, а также «добродетельных и духовных дел» князя Владимира, занимает престол после «великих государей – деда своего царя… Ивана Васильевича и дяди своего… Федора Ивановича» (Минея на сентябрь. 1619 г. Л. 84, 86 последней пагинации; послесловие Евангелия 1637 г. и др.). Постоянно звучащее напоминание об императоре Константине также традиционно входит в основную аргументацию «исконности» «природного» царя, ведущего свой род от византийских императоров – правителей «второго Рима» и принесших первенство в православном мире «Риму третьему и последнему» – Москве. «Византийское происхождение» Романовых, «отчичами» и «дедичами» которых были Рюриковичи, связанные с Византией непосредственным родством, – постоянная тема книжной публицистики всего XVII в.

Эта же идея была одной из основных в чине венчания на царство, согласно которому царские регалии, связанные с идеей наследия византийских императоров, выносили представители Нижнего Новгорода, а князь Д.М. Пожарский «первый торжественно поднял оставленный давно скипетр»[128]. И хотя Михаил Романов был только двоюродным племянником царя Федора Ивановича, но именуется прямым наследником всех этих «отцов» и «дедов». (Точно так же именовались в современных им московских изданиях и различных грамотах Борис Годунов и Василий Шуйский.)

Традиционная для послесловий тема отеческого престола и наследственной власти становится при первых Романовых еще более обязательной в связи с тем, что Михаил воцарился путем избрания и доказательства «истинности» новой династии не сводились только к упоминаниям об ее исконности. Хотя термин «легитимность» возник в международном праве только в начале XIX в., для первых Романовых, пришедших к власти после десятилетия самозванщины, цареубийств, общей социальной смуты[129], доказательство их легитимности (в понятиях того времени – «природности», получения власти «по свойству, свойственному царскому», в конечном счете от «Августа Кесаря») на десятилетия остается особенно важным. И проводится эта идея во всей государственной пропаганде с первых до последних дней царствования Михаила, начиная уже с чина его венчания на царство, полностью повторяющего чин, которым венчались Рюриковичи за век до него.

Как видно из цитированных послесловий, главным в этом понятии (ввиду отсутствия соответствующего законодательства) являлась «очевидность» Божественной воли, реализацией которой и объясняется приход к власти нового монарха. Однако послесловия, как прежде всего политические документы, рассчитанные не только на служителей Церкви, но и на их паству, предпочитают не говорить об «абсолютности» и «непогрешимости» воли Бога, а подробно объяснять и аргументировать сделанный Им выбор, указывая идеологические причины (истинная вера, благочестие и т. и.), личные качества молодого царя и вместе с тем его происхождение из царского рода, «родни», что вовсе не предполагало прямого происхождения, а только общих «дедичей», «отчичей», «родителей». Само слово «родители», столь определенно относимое сегодня к отцу и матери, в XVII в., судя по тысячам вкладных записей, означало всех предков.

В посвящении книги «Жезл правления» (вышла 7 мая 1666 г.) Симеон Полоцкий уже без всяких оговорок мог обращаться к царю, на сей раз к Алексею Михайловичу, как «благочестивейшему, тишайшему самодержавнейшему… самодержцу… наследнику и обладателю» Российской земли (л. 1).

Тема легитимности династии Романовых не ограничивается только этими декларативными заявлениями. Историческая обусловленность и одновременно богоизбранность власти, а также историческая роль новой династии неоднократно и подробно рассматриваются в послесловиях изданий 30-40-х гг. XVII в. Примером может служить оригинальное историческое произведение, завершающее в качестве послесловия Соборник 1647 г. (или Сборник из 71 слова, вышел 29 июня 1647 г. См. л. 875–881), в котором вышеизложенные проблемы осмысливаются в связи с историей самого книгопечатания.

В этом сочинении историческая тема начинается рассказом о происхождении славян от сыновей Ноя; затем Господь «избирает… главу и предводителя всему языку… равна апостолам великого князя Владимира… яко искру в пепле… яко другаго… Авраама». Владимир просвещает людей святым крещением, устраивает государство, организует перевод и переписку «книг немало». Однако, замечает автор, «друкарскаго художества не бяше еще». Появление на Руси книгопечатания связано с «дедом» первого Романова – царем и великим князем Иоанном Васильевичем, который повелел «устроити друкарское художество, еже бы сим… наполнити книги». Во искупление последовавших затем несчастий и нестроений Бог «воздвиже» на Руси «рог спасения в дому новаго и кроткаго Давида, благовернаго и христолюбиваго государя… Михаила Федоровича и сына его», государя Алексея Михайловича. Если бы Господь не дал Руси «такова крепка помощьника», то Русь, с его точки зрения, имела бы судьбу Содома и Гоморры. (Таким образом, в доказательстве легитимности появляется и аргумент исторической целесообразности.)

Исключительна заслуга Романовых, особенно Алексея Михайловича, «яко же другаго Соломона царя», в духовной истории Руси и славянства, ибо именно Алексей Романов «утолил» настоящий «душевный глад» (возникший после и в результате Смутного времени), приложив «к прежде бывшим книгам художеством друкарства и иных книг немало». Автор перечисляет изданные при царе Алексее Святцы с летописью, Жития Саввы Сторожевского, Сергия и Никона Радонежских, Лествицу, Книгу Ефрема Сирина. Но особенно (и заслуженно) выделяет он именно Соборник, «юже аз, – эмоционально переходит он на повествование от первого лица, – воистину нарицаю Рай» (л. 880).

В эту же историческую концепцию, разработанную коллективно и связавшую воедино важнейшие этапы духовного, государственного и культурного развития России с антиеретическим и просветительским книгопечатанием первых Романовых, книжная публицистика XVII в. вводит традиционное и постоянное восхваление «славянского» языка, «браздодержателями» которого являются во всей вселенной именно русские цари. Труды по составлению славянской книжности начались с «мужа свята и премудра» «учителя словенам и болгарам» Кирилла Философа, который «предаде» свои труды князю Владимиру (Минея общая, 1609 г. Предисловие. Л. 1–3; Азбука В.Ф.Бурцова, 1634)[130].

Поистине гимн объединяющему народы славянскому языку опубликован также в предисловии «Книги о вере единой» (М., 1648). Автор его утверждает, что славянский язык «широк есть и великославен, совокупителен и умилен и совершен, паче простаго и лятскаго обретается и имеет в себе велию похвалу не токмо от писаний богословских и песней церковных, с греческого им переведенных <…> богоугодных, тем языком в Великой и Малой Русии, в Сербех и Болгарех и по иным странам действуются». «Однако, – жалуется автор предисловия, – мнози ныне свой хлеб и сокровища духовная во чтении и поучении изобилных книг словенских оставивше, за чужий, иже смертоносным ядом устроенный хлеб хапаются» (л. 3–3 об.).

Последнее соображение и делало, очевидно, эту проблематику особенно актуальной. Ведь идеи «панславизма» и России как олицетворяющей его силы проповедовались во время непрестанной, вовсе не закончившейся «вечным докончанием» 1634 г. борьбы с Литовско-Польским государством, прекратившейся только после Андрусовского соглашения 1669 г., а также с Турцией. Русские цари в «таковое» «напастное» время, повелевая «преизобилно» печатать божественные книги и рассылать их «во все концы вселенный», объявляют себя «защитниками» языка, т. е. национальных традиций славян, и «истинными хранителями» веры. Эта концепция, прежде всего историко-культурная, так как неизменно опирается на древнюю традицию, не только оставалась актуальной для первых Романовых, но и предвещала решительные шаги Церкви по пути книжной справы.

Царь Алексей Михайлович. Миниатюра из Титулярника 1672 г.

Четко сформулирована эта теория в послесловии к первому московскому изданию Толкового Евангелия Феофилакта Болгарского (1649). В нем кратко изложена – так, как понимали ее московские печатники, – вся история текста книги: она непосредственно связывает искупительную жертву Сына Божия со «спасительной мыслью» царя Алексея Михайловича «типографским художеством печатным тиснением издати ю во общую ползу». Изложение истории текста Толкового Евангелия сопровождается напоминанием о творчестве апостолов, продолжением труда которых, с точки зрения автора, были сочинения Иоанна Златоуста, и, наконец, «его же последи, сокращение и христословне изъясни» блаженный Феофилакт, архиепископ Болгарский, «убежден от Марии, царицы Болгарский» (л. 316 об.). Таким образом, печатная деятельность царя Алексея Михайловича прямо трактуется как выполнение призыва Сына Божия, обращенного к апостолам: научить Евангелию «вся языки».

Продолжая тему роли династии в просветительской книгопечатной деятельности, спасении и сохранении чистоты веры, предисловия и послесловия изданий, вышедших при первых Романовых, постоянно обращаются к проблемам божественной сущности государственной власти и ее задачам. Сущность идеи «о значении власти Московского государя» и ее изменении в результате Смуты удачно проанализирована в написанных Е.Ф.Тураевой главах книги «Начало династии Романовых»[131]. Разбирая «доводы» в пользу избрания царем именно Михаила Романова, изложенные в «Утвержденной» грамоте и в Грамоте, разосланной в города, Тураева обратила внимание на то, как с самого начала его правления традиционные идеи о «Промысле Божием», определяющем судьбу трона, и о личных качествах «природного государя» объединяются в документах с важнейшей после Смуты и настойчиво подчеркиваемой идеей избрания «по приговору всея земли». Под «всей землей» понимались здесь и географические, и социальные признаки[132]. В документах не только перечисляются русские земли, но также указано, что в избрании царя Михаила согласно участвовали: «бояре, и околничие, и чашники, и столники, и стряпчие, и дворяне московские, и приказные люди, и дворяне из городов, и дети боярские всех городов, и головы, и сотники, и атаманы, и казаки, и стрельцы, и гости, и черных слобод и всего Государства Московского всех чинов люди». Ранние документы новой династии постоянно подчеркивают, что, несмотря на долго длившуюся Смуту, новый царь избран именно по воле «всей земли», но «не по человеческому хотению» (ибо «тот не царь, кто по хотению человеческому»), ниже «по человеческому угодию», ибо «глас народа – глас Божий». Таким образом, «устами» и «волею» «всей земли» исполнился Божественный Промысел[133].

Однако чем более укреплялась династия, тем менее охотно вспоминала она свое происхождение «по воле» народа. В книжной публицистике в дальнейшем постоянно повторяется и развивается только мысль о Промысле Божием, который проявляется теперь в любом действии царя. Поэтому авторов послесловий все более занимает иная проблема – соотношение власти царя и власти Церкви. Эта тема решается различно – в зависимости от времени выхода издания в свет, отражая реальный характер этих взаимоотношений.

До возвращения патриарха Филарета в середине 1619 г. из польского плена даже идею послужить книгопечатанием истинной вере книжная публицистика приписывает царю, которому внушил ее сам Бог. Более того, юный царь объявляется в предисловии к изданию Служебника 1616 г. непосредственно пекущимся даже о самом сложном и спорном – «о исправлении в службах божественная литоргия», чтобы «вся Церковь Божия державы царствия его единогласно вопияла» (л. 1 нн.). Согласно изданиям до начала 20-х гг. XVII в. (Октоих, 1618, Минеи служебные, 1619), именно сам государь совершает «подвиг не мал», чтобы «божественное писание» в виде печатной книги дошло до русских церквей и русских людей. Как правило, в этих текстах царь сам принимает решение, которое только сообщает иерархам Церкви, с восторгом его принимающим.

Однако характер изложения темы книгопечатания существенно изменяется в годы патриарха Филарета, являвшегося соправителем или даже подлинным правителем России. Согласно послесловию Потребника 1633 г., Господь просвещает «смысл и очи сердечные» и царю, и «великому архиерею и пастырю… великому господину и государю святейшему Филарету патриарху Московскому и всея Русии». Более того, возникает необычный термин, применяемый авторами-издателями к этим двум «великим государям», – «честная сия и изрядная двойца во благочестии и правде и святыни» (л. 517–518).

Однако смерть Филарета (12 октября 1633 г.) сразу же меняет тон послесловий. В Азбуке Василия Бурцова[134], вышедшей 20 августа 1634 г., снова говорится, что Бог идею издания книги «вложи во ум… скипетроносцу единому благочестия браздодержателю и ревнителю… веры» и даже «единому рачителю божественных догмат», «высокопрестольному» царю Михаилу Федоровичу[135]. Особенно показательно с этой точки зрения славословие Михаилу Федоровичу в Каноннике 1636 г., занимающее 14 страниц текста (76–82 последней пагинации).

Вновь меняется ситуация при патриархе Никоне, который сразу стал фактически единовластным хозяином Печатного двора. В пространном (18 страниц) предисловии к сборнику «Скрижаль», изданному в 1655–1656 гг., т. е. в самое сложное время полемики вокруг церковных реформ, и содержащему и послание патриарха Паисия Никону, и «Соборное деяние», обнаруживаются совершенно иные акценты. В предисловии в одной фразе, правда со всеми должными эпитетами, говорится, что «пресветлый… Богом венчанный… царь» «печется» о «богоугодном правлении», «расширении царства», «освобождении… рода христианского», упоминается кратко и о «защищении» им «церкви апостольской» (с. 7).

Патриарх Никон. Рис. XVII в.

Зато патриарх восхваляется и прославляется в столь гиперболически торжественных выражениях, что они кажутся невозможными даже в рамках «панегирического» стиля или стиля «второго монументализма»[136]. Почти весь текст послесловия посвящен прославлению величия Никона и поруганию невежества и духовной злобы нападающих на него врагов «истинной веры». Славословие патриарху начинается утверждением, что «богоизбранный святейший патриарх» – «первопрестольный в богоначальствующем… свещенноначалии свещенноначальник; богоданный в светловодительстве всея Великия и Малыя и Белыя России светловодитель, благотщаливый словенского стада Христова пастырству своему… пастырь» (с. 8). Таким образом, в титуловании патриарха повторена даже основная формула территориального простирания царской власти.

После низложения Никона традиция прославления царя как единого и единственного представителя божественной и земной власти, божественности источника и смысла его политики возрождается и развивается. События середины века, связанные с изданием печатного свода законов, унификация и бюрократизация управления государством, напряженность социальной и духовной борьбы, нерешенность основных внешнеполитических проблем постоянно получают отражение в книжной публицистике, демонстрируя ее все более последовательную и прямую ориентацию на укрепление самодержавия.

Об этом позволяют судить послесловие Кормчей книги, написанное еще при патриархе Иосифе (до 1650 г.), и предисловие к книге «Жезл правления» Симеона Полоцкого, составленной по определению Собора русских и греческих иерархов и им же одобренной (вышла между 10 февраля и 10 августа 1667 г.). За годы, прошедшие между этими двумя изданиями, состоялись церковные реформы, полностью принятые государством; раскол Православной церкви превратился в постоянный факт внутренней жизни; патриарх Никон провозгласил превосходство «священства» над «царством», а себя стал именовать «Великим государем» и затем оказался в ссылке. Публицистические дополнения обеих книг подчеркивают, что в столь трудное время, переживаемое народом, по словам послесловия к Кормчей (л. 642–647), «Новому Израилю не от Египта бежащу, но от лютаго греха» особенно необходимо твердое руководство в отстаивании истинной веры. В послесловии Кормчей книги излагается мысль о том, что «кормчество» – главнейшее качество и «в кораблеплавательном художестве чювьственнаго мира», и в «художестве кораблеплавательном божественного Писания». Отсюда важность изданной книги, поскольку «мудрокормный кормчий и великоразумный хитрец» Алексей Михайлович «восхоте к своему хитрому и мудрокормному кормчеству царствия своего… и сие духовное кормничество предати»[137].

Концепция Божественного Промысла и исторической необходимости воцарения новой династии, настойчиво проводившаяся государственной печатной публицистикой, отнюдь не отличалась новизной, ее основные идеи вполне традиционны и накрепко связывают в политическом отношении XVI и XVII век. Достаточно сравнить с ними содержание и терминологию Грамоты об избрании на престол Михаила Романова, во многом повторяющую, в свою очередь, аналогичный документ Бориса Годунова[138]. В российские города рассылалась Грамота, в которой об избрании царя Михаила говорилось, что вся Русская земля просила «с великим молением и воплем, чтоб всемилостивый Бог дал нам… на все государства Российского царствия государем, царем и великим князем всея Русии, от племени благовернаго и праведнаго государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии племянника… чтоб, по милости Божии, впредь царска степень укрепилась навеки».

Царица Мария Милославская (1626–1669)

Насколько точно послесловия московских изданий выражали политическую идеологию времени, показывает почти современное событиям изложение их в Хронографе, как бы продолжающее сказанное в Грамоте 1613 г.: «Тогда приемлет богопорученное ему Московского государства скифетродержание и нача правити мудрокормный царствия корабль и бысть православию глава и богозрачному благочестью начало и государь всем благоверным, иже под солнечным течением»[139].

В издании 1667 г. патриарх Иоасаф и собор архиереев обращаются к «Благочестивейшему, тишайшему, самодержавнейшему Великому Государю Царю и Великому князю всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, и многих царств и княжеств и земель Восточных, Западных, Северных и Южных отчичю и дедичу, наследнику и обладателю» (см. л. 1–3 нн.). Далее формулируется просьба патриарха «со всем освященным собором» принять Церковь «под кров крилу твоея… да крепостью защищения… десницы твоея… пребудем» – т. е. Русская церковь прямо обращается к «высоте царского престола».

Предисловие этого издания содержит разработанное учение о «четверогубой» сущности («силе») царской власти, или, как говорится в самой книге, «царского престола», а именно силе правления, утверждения, наказания и – отдельно – казнения, которые распространяются на все четыре перечисленные в титуловании царя стороны вселенной. С этого времени царь прославляется в качестве единого кормчего как в мире материальной светской жизни, так и в мире духовном. И если глубокий знаток этого периода С. Ф. Платонов прав, говоря, что в начале правления Романовых все делалось по указу великого государя и «по всея земли приговору» и что «коллективный характер власти… вне сомнения», то он же констатирует и принципиальное изменение характера власти Романовых в дальнейшем[140].

Царица Наталья Кирилловна Нарышкина

(1651–1694)

Царевна Софья Алексеевна (1657–1704).

Худ. А. Антропов

В книжной публицистике по-своему отразился рост «самодержавства». Прежде всего, начинает видоизменяться датировка изданий. Раньше, как правило, датирующими признаками служили годы правления царя и патриарха, затем стало появляться имя наследника – в большинстве изданий 30-40-х гг. XVII в. назван Алексей Михайлович. Титулование всей семьи царя казалось на рубеже веков «своечинием». Так определял дьяк Иван Тимофеев стремление царя Бориса Годунова «з женою… купно и с чады повсюду певатися». Прекрасно понял дьяк и цель такого поведения – стремление «имя свое вкорени и памятну быти в роды»[141].

Перечисление всей царской семьи в печатной книге встречается в издании трех текстов Присяг 1654 г. В этих присягах клятва «не изменити» и «служити верно» приносится не только самому государю, царице, шести их детям, но даже и тем, кто родится в царской семье в будущем. На девяти страницах (л. 8 об. – 12 об.) первой присяги трижды повторены все восемь членов царской семьи, пять раз – имена царя, царицы и наследника и один раз – только самого государя. В это же время в послесловиях московских изданий начинают указывать и членов царской семьи, пока еще только мужчин[142]. Таким образом, со второй половины XVII в. то, что ранее казалось предосудительным – постоянное упоминание всей царской семьи в ектеньях повседневных богослужений и особо в праздничных службах, – одновременно переходит в тексты всех послесловий и в основном благодаря именно печатной книге становится обязательной частью титулования в документах, чинах молебнов и т. п.

Этот обычай, введенный книжной публицистикой при первых Романовых и укрепившийся в 60-х гг. XVII в., затем достигает в ней крайнего развития, целые страницы в традиционных по своей сути и форме послесловиях изданий заполняются полными титулованиями всех членов царской семьи, напечатанными крупным шрифтом в разрядку. В синодальных же изданиях с начала XVIII в. он захватывает и литургические тексты, превращая, например, службу св. Димитрию Ростовскому в славословие царице, имя или титул которой упоминаются в службе хотя и реже имени Господа, но, по крайней мере, не реже имени прославляемого святого. Позднее в трудах Верхней типографии Симеона Полоцкого появляются посвящения царю – как прозаические, так и стихотворные. Например, в Псалтыри рифмованной 1680 г. опубликовано обращение к царю:

…Под трудами Давида мой аз полагаю.

Мой, давидовых ради труд, приими, желаю.

Он, царь, о тебе, царие, молит Бога в небе,

Аз раб царя сил и твой, зде молю о тебе.

Да многая ти лета изволит подати.

Здравие, мудрость, славу, враги побеждати.

Юн Давид Голиафа силнаго преможе,

Даждь ти юну силнаго турка збити, Боже…[143]

Социальная тема возникает в предисловиях и послесловиях, как правило, в двух планах. Первый очевиден: царь как представитель Бога на земле, поставленный кормчим и самодержавным правителем «на Московское государство и на все великия государства Российскаго царства и на великия княжества на Киевские и на Черниговские, на всю Малую Русь…» (Три чина присяг…, л. 9-10), охраняет, защищает, просвещает, судит, оказывает милость, спасает тело и создает условия для спасения души каждого, кто приходит «под его руку». Это самое важное для истинно христианского царя: главным содержанием его деятельности старопечатная публицистика считает, в согласии с христианским этическим учением, заботу о спасении души всех и каждого. Поэтому одной из излюбленных тем предисловий и послесловий стало прославление царя, оделяющего паству спасительным «хлебом души», утоляя душевный голод православных.

Однако, хотя речь идет именно о духовном предстательстве царя, идея духовного спасения и защиты в первой половине и середине XVII в. в восприятии любого русского не могла быть оторвана от защиты вполне материальной. Достаточно напомнить, что на смену «страшному разорению и запустению страны»[144] в итоге Смуты пришли московский бунт 1648 г., новгородское и псковское восстания 1650 г., опустошение многих земель моровым поветрием 1654–1655 гг., Медный бунт 1662 г. и, наконец, движение Степана Разина (1667), не говоря уже о бесконечных войнах, закончившихся на время только в 1667 г. Но сама книжная публицистика, кроме, может быть, слова о «напастном» времени, «не замечает» социальных проблем, настойчиво обещая всем и каждому подданному царское предстательство перед Богом.

Царь Федор Алексеевич (1661–1682)

Вместе с тем социальная идея раскрывается и путем объяснения всеобщей полезности печатных книг. О всеобщей нужде в божественных книгах напоминает почти каждое развернутое послесловие. В Октоихе 1618 г. цель царя – «слово истинно… всем по чину… предложити, и церквам Божиим во украшение и повсюду православным Христианом печатным тиснением предати». В Минее на сентябрь 1618 г. царь печется «о словеси истиннем изложением печатным писмены ко спасению душам християньского закона многочисленнаго словеньского языка своея великия державы» (л. 85 последней пагинации). Евангелие учительное 1629 г. напечатано с целью «раздавати всем богатьство благочестия ко спасению душам… народам многочисленаго словенскаго языка». Канонник 1641 г. сообщает, что царь «многочисленный печатный книги учини… всякая бы християньская душа на всяк день и нощь просвещалася и освещалася». Часовник 1633 г. издан «в началное человеком научение, еже к божественным догматом присно всех наставляющее»[145]. «Жезл правления» 1666 г. направлен «на покорение всех учению и сказанию».

Замечательно, что эта «всеобщность» рассматривается в текстах послесловий и с точки зрения психологического воздействия божественного учения на любого человека. В послесловии к четвертому изданию Поучений Ефрема Сирина говорится: «Кто бо святаго сего преподобнаго отца Ефрема наказания слыша, и не умилися или не прослезися… и плоды покаяния не принесе… Блудный, вместо блужения приносит целомудрие, лихоиметель – давание… Аще бы и варварскую кто душю имый, и той, окаяв свою совесть, и воспомянув его словеса, не умягчится ли… Сладости бо ради его поучения многажды и князи, и вельможи, и… всяк правоверный християнин, не токмо инок, но и мирянин, пропитая и сию книгу, умилится душею и сокрушится сердцем и смирится умом»[146].

Самым широким адресатом книги из перечисленных в послесловиях является указанный в Толковом Евангелии Феофилакта Болгарского, в московском издании 1649 г. В нем говорится (л. 317), что книга необходима «всякому роду, возрасту же и сану: царем и князем, начальникам и начальствуемым, воином и простым, богатым и убогим, инокам и мирским, мужем и женам, юным и престаревшим, безчисленно всем». Именно поэтому царь и повелевает: «Типографским художеством, печатным тиснением издати ю во общую пользу». Однако заявление о такой предельной широте «адресата» может быть понято как фраза чисто панегирическая или, скорее, «дипломатическая», выражающая интерес государства, а не теоретическую «мечту» печатника. Уместен поэтому еще один вопрос – о действительной роли этих текстов, о действительном, а не гипотетическом читателе и адресате.

В книгах, используемых для обучения и самого широкого домашнего богоугодного чтения – Псалтыри, Часовнике, Каноннике, – столь широковещательные фразы, конечно, отвечали действительности. Печатный двор даже только в изучаемые годы издавал эти книги десятки раз, тиражом («средним») не менее 150 тыс. экземпляров. Толковое Евангелие, о котором идет речь, впервые появилось в Москве в 1649 г., а повторено было только в 1698 г. 1200 экземпляров книги ценою 2 рубля 25 алтын, вышедшей в 1649 г., могли адресоваться только сравнительно ограниченному кругу людей, прежде всего – служителям Церкви.

Само содержание издания – толкование единственного и важнейшего, непререкаемого авторитета христианской традиции, Нового Завета, – с очевидностью предназначено людям грамотным, и прежде всего пастырям, призванным не только объяснять его в проповедях прихожанам в тысячах церквей, но и проводить в жизнь приходов и епархий его заповеди, нравственное, этическое и социально-политическое учение христианства, опирающееся именно на толкование Писания. Таким образом, целью ставилось воздействовать, прямо или опосредованно, на самые широкие круги русского общества.

Молодой царь Петр Алексеевич Романов. Худ. Готфрид Схалкен. Конец XVII в.

Одновременно возникает еще один вопрос, прямых источников для ответа на который нет. Кто же действительно читал послесловия и предисловия московских изданий? Насколько и как выполняли они те цели, ради которых их составляли и сопровождали ими каждый экземпляр тиража большинства текстов – и литургических, и учебных, и учительных? Именно эта последовательность составителей и доказывает, что не столько издаваемые на Печатном дворе книги, имевшие всегда четкое назначение и функцию, сколько именно их предисловия и послесловия были рассчитаны на сравнительно широкий круг читателей и могут быть отнесены, как писал А. С. Демин, уже к литературе массового предназначения[147].

Не менее «идеально» и настойчиво звучат в этих текстах, кроме социальных, и патриотические идеи, связанные буквально со всеми аспектами духовной и государственной деятельности «избранного и прославленного» во вселенной царя (патриотические темы предисловий и послесловий исчерпывающе изучены в указанной выше работе А. С. Елеонской). В комплексе изданий того времени создается всеобъемлющий идеальный образ русского самодержца как источника и абсолютного носителя всего, что только может входить в идеальное для XVII в. понятие «великого православного русского государя». Поэтому «верно и праведно», всеми своими силами, «не щадя головы своей до смерти», служить царю – означает служить России и Богу. Славить царя, его мудрость, мужество, благочестие – такой же долг каждого, как и бороться с военным натиском иноплеменных «агарян».

Таким образом, в 20-70-е гг. XVII в. – время правления двух первых представителей династии Романовых – Московский печатный двор выпустил в свет, очевидно, около 400 изданий общим тиражом, достигавшим более полумиллиона экземпляров. Эти книги, как говорилось почти в каждой из них, царь хотел «по всей бы своей велицей Русии разсеяти, аки благое семя в доброплодныя земли, яко да множится и ростет благочестие во всей его Русьстей земли, и всяк благоверен учится и да навыкает, и паки малыя отрочата учатся и вразумляют». В каждой из этих книг богослужебные тексты сопровождались сочинениями, славящими идеальный обобщенный образ царя, самодержавного правителя «Богом избранной» страны. Впервые в России эти тексты не только были написаны для массового читателя, но и действительно стали государственной публицистикой. Высокий панегирический стиль, граничащий, с одной стороны, с литургикой (по крайней мере, вызывающий именно эту ближайшую ассоциацию), а с другой – с гиперболическими образами народного эпоса, былины и сказки, создавался талантливыми (к сожалению, традиционно анонимными) авторами. Они использовали для возвышения образа царя самые различные доводы и ассоциации – от угроз «казнением» до умиления милосердием владыки земного и одновременно наместника Владыки Небесного, Единственного, кто может реально обеспечить защиту земную и вечное спасение.

Этот идеальный образ, сопровождавший или предварявший каждый экземпляр полумиллионной печатной продукции государевой Московской типографии, быстро расходился действительно во все концы Великой Руси, к южным и западным славянам, на далекий Афон, в тысячи иных мест, где книга продолжала еще долго работать, сохранив свою значительность в традиционной культуре русского старообрядчества фактически до сегодняшнего дня. Глубоко внедренная в общественное сознание, «царистская» идея во многом способствовала укреплению власти Петра I, заново оживала в имени то Петра III, то Александра I и в конце концов, в определенном смысле, пережила и саму столь активно созидавшую ее династию.

Литургический текст как исторический источник[148]

(По материалам московских изданий XVI–XVII веков)

Важность данной темы объясняется прежде всего тем, что от ранних периодов русской истории непосредственно сохранились именно литургические памятники, которые для XI–XII вв. составляют 90 % всех дошедших до нашего времени рукописей, для XIII–XIV вв. – не менее трех четвертей и даже для XV в. – более половины всех имеющихся в распоряжении историков подлинных текстов. Они давно являются предметом изучения лингвистов, исследователей истории Церковного устава на Руси, археографов, книговедов, но фактически очень мало исследовались как ценный, а для ряда проблем и незаменимый исторический источник.

Первостепенной обязанностью Церкви и православного государства, как она понималась обществом, было обеспечение возможности ежедневного литургического уставного общественного богослужения в храмах, а также богослужения частного – треб, совершаемых по всем сколько-нибудь важным поводам жизни человека, семьи, общества. Литургический текст сопровождал любого члена Русской православной церкви в течение всей жизни – от рождения (и даже до него) до смерти (и после нее). Специальные и обязательные литургические чины освящали все основные этапы жизни любого индивидуума и любого коллективного субъекта, которые признавались государством только после совершения обязательного специального богослужения. Это положение справедливо, идет ли речь о русской армии, деятельности приказов, государственной администрации всех уровней, жизни крестьянского, дворянского, царского двора. Закладка дома и города, сельскохозяйственная деятельность, начало издания любой книги на Печатном дворе – все начиналось или сопровождалось молитвой. Существовали специальные молитвы: «В начало и конец всякому делу», «В начало научению книжному», о спасении от пожара и мора, на прекращение дождя и на «бездожие», на «рытье кладезя» и «аки что в кладезь впадает поганое». Можно таким образом перечислить большинство событий в жизни личности и коллектива, по случаю которых полагалось обращаться с просительной или благодарственной молитвой к высшим силам, следуя нормам литургического текста и указаниям Церковного устава.

Словосочетание «литургический источник» не представляется вполне корректным, так как, во-первых, под этим термином можно понимать и все тексты, используемые во время богослужения, и тексты, входящие в важнейшие суточные неизменяемые богослужения, и дополняющие их тексты, состав которых зависит от периода лунного года, дня солнечного года и дня седмицы (недели). Во-вторых, согласно Уставу православного богослужения, его конкретное календарное осуществление, даже если возьмем только службу одних суток, представляет собой сложную систему, сформированную по устным правилам из текстов разного «жанра», возникших в разные периоды истории, находящихся в различных типах книг. И сочетание этих текстов для конкретного богослужения также зависит от сочетания лунного годичного цикла, дня солнечного года и дня седмицы, на который оно приходится.

Круг необходимых для совершения уставного общественного богослужения книг в позднем русском Средневековье исчислялся 10–20 типами: Евангелие, Апостол, Псалтырь, Минеи (12 или 2), Триоди постная и цветная, Служебник, Октоих, Шестоднев, Часовник (Часослов), Пролог, Устав. Сюда примыкают книги певческие, а также представляющие собой или части других, выбранные для удобства использования, или, наоборот, соединение нескольких книг в одной, или их адекватную замену. Например, в Канонник входят каноны – основные изменяемые тексты служб дней солнечного и лунного церковного года, а также каноны внекалендарные (ранние издания Канонника легко спутать с Часовником, так как и те и другие включали ряд общих текстов). В Псалтыри следованной (или Псалтыри с восследованием) собраны тексты собственно Псалтыри и богослужебных к ней добавлений: Часослова, Канонника, необходимых разделов Церковного устава и нескольких календарных приложений. Примером замены может служить замещение 12 Миней служебных двумя книгами – Минеей общей и Минеей праздничной.

Вновь создаваемые службы, т. е. службы именно русским святым и праздникам, написанные, как правило, русскими авторами, довольно долго в традиционные типы литургических книг не входили, а переписывались отдельно. В печатные Минеи они также до 20-х гг. XVII в. почти не включались[149]. Затем значительная часть служб праздникам и святым русского и славянского происхождения была издана в составе богослужебного сборника – Трефологиона (Цветослова), пять книг которого были напечатаны на Московском печатном дворе в 1637–1638 гг.[150]

В состав фактически каждой службы суток, седмицы, праздников входили тексты Писания – как Нового, так и Ветхого Завета. А вся Псалтырь, в зависимости от века и места богослужения (монастырская или приходская церковь), прочитывалась (и прочитывается) в течение одних суток или одной седмицы. Тексты, в том числе одни и те же, могут распеваться (целиком или частично) и в этом случае неразрывны с их мелодией (которая также может быть разной). Более того, одни и те же тексты, аналогично литургическому пространству и литургическому времени, могут иметь в контексте конкретной службы различное значение, проявлять, акцентировать различные пласты своего – как правило, многозначного – содержания.

Даже эти краткие замечания показывают, как размыто и неопределенно было бы понятие литургического источника. Поэтому анализу должен подвергаться литургический текст, т. е. специально написанный, созданный и использовавшийся прежде всего для целей богослужения.

Конкретный экземпляр такого текста и в большинстве случаев его прототип можно датировать, нередко локализовать, а изредка даже персонифицировать, т. е. установить его автора. При таком понимании объекта исследования вошедшие в текст данной службы или в данный чин богослужения фрагменты разных книг Писания могут быть рассмотрены под углом зрения задач и содержания именно всей службы, ее «героя» и ее эпохи. В таком контексте они становятся важной смысловой частью богослужения и чаще всего четко раскрывают его основную идею.

Литургические тексты, новые русские службы создавались талантливыми деятелями своего времени и оберегались всем авторитетом Церкви и государства более внимательно, чем даже правовые или политические.

Как правило, богослужения «на потребу» совершались далеко не только по «формальной» общественной необходимости, а по воспитанной веками действительной внутренней потребности, которая становилась и оставалась существенной частью менталитета любого индивидуального и коллективного субъекта средневековой России, сопровождая человека в будни и праздники, в дни величайших общественных и личных событий, во время раздумий, печали и радости.

Таким образом, первой характерной чертой литургических текстов как исторических источников является всеобщность их функции как относительно самого процесса жизнедеятельности общества, так и относительно любых социальных субъектов, это общество составляющих.

Эта очевидная «внесоциальность» литургических текстов в определенном смысле является чисто внешней, так как многие из них по самой своей направленности по-разному воспринимались представителями разных социальных слоев. Конечно, речь идет далеко не обо всем объеме литургической литературы, а об определенных чинах, посвященных раскрытию социально-политического учения, – например, о чинах присяги, исповеди и т. п. Эта проблема – одна из основных при изучении социальной и исторической психологии эпохи, общее и различное в которых во многом формулировалось именно в зависимости от литургического текста – важнейшего источника по проблемам государственной идеологии и политики[151].

Особенно яркой с этой точки зрения является Служба на Положение Ризы Господней, написанная в 1625 г. митрополитом Киприаном (Староруссинским; с 12 декабря 1624 г. – митрополит Сарский и Подонский) по случаю дара шаха Аббаса, пославшего в Москву часть одеяния, которое считалось хитоном Иисуса Христа[152].

Важнейшие черты литургического текста как источника: его уникальная временная и социальная «всеобщность», наивысший, наравне с Писанием (которое, как уже сказано, составляло обязательную часть богослужения), авторитет, личное участие в богослужении (в идеале – каждого), персональная и коллективная заинтересованность – определяют влияние литургического текста на историческую психологию и на характер национального менталитета русского народа[153].

Знание и умение понимать литургический текст значительно облегчает осмысление сложных вопросов прошлого. Анализ литургических текстов общественного богослужения помогает понять возникновение, роль и прочность складывания и поддержания так называемой царистской идеи – народной веры в доброго «царя-батюшку». Тезис христианского учения: «Нет власти не от Бога» – определял обязательность развитой и постоянной молитвы за властей предержащих. Ежедневные неизменяемые богослужения включали многократные (пять-шесть раз и более в службах даже будничного дня) «просительные» молитвы, «ектеньи», во время которых присутствующие в храме молились прежде всего за царя (имярек), членов его семьи и за остальные духовные и светские власти, а те должны были обеспечить возможность праведной жизни каждого молящегося и спасения его души. Церковная и светская власти следили за правильным во время богослужения «возношением царского имени», т. е. за точностью формулы именования верховного правителя, которая менялась по мере укрепления русского самодержавия, но всегда четко выражала самую сущность государственной идеологии. Нарушение формулы во время богослужения рассматривалось как преступление и приводило к самым тяжелым последствиям – не только снятию церковного сана, но и осуждению на каторжные работы. Тем более преследовался отказ от молитвы за царя, приравниваемый к прямому бунту против верховной власти. Вся ранняя история русского старообрядчества – пример борьбы с царем-антихристом, и прежде всего – в форме отказа от произнесения обязательной молитвы за него.

Вместе с укреплением единодержавия изменялся и календарь годичного церковного богослужения. В XVIII в. уже почти треть дней года была предназначена для обязательного богослужения в честь представителей правящей династии – дни ангела, восшествия на престол и поминовения членов царского рода. Эти службы должен был, под страхом наказания, со всей торжественностью совершать сам соборный протоиерей или иерарх, если таковой в церкви в этот день мог совершить службу. Богослужения посвящались как прославлению господствующей власти, так и проклятию ее противников. Ежегодно в первое воскресенье Великого поста совершали чин анафематствования[154], во время которого проклинались враги Православной церкви и православного государства, начиная с Ария и кончая новыми российскими бунтовщиками. Возникли хорошо известные чины богослужений, в которых призывались громы небесные на головы врагов православного государства (молебны о победе над «агарянами» и т. п.) и формулировались цели внешней политики. Согласно этим текстам, необходимость расширения границ государства объяснялась тем, что миссия русского царя и его обязанность перед Господом – победить инаковерных и освободить покоренных ими православных.

Специальные чины и тексты молебнов систематически создавались в зависимости от потребностей церковной и государственной жизни. Таковы созданные и напечатанные осуждающие противников церковных реформ патриарха Никона чины «О умирении и соединении православный веры и [освобождении от бед, належащих православным от сопротивных сопостатов»[155], в которых проклинались «еретики и раскольники», «противники» Русской православной церкви и православного царя. Литургические тексты русского происхождения отнюдь не были, как недавно считалось, малопонятными, далекими от интересов каждого, лишенными напряжения, равнодушно воспринимаемыми молящимися. «Звери лютые», «отступники звероподобные», «пасти кровавые» – вот как описывает противников церковных реформ патриарха Никона вышеупомянутый молебен, тем не менее названный «О умирении…». Из литературных памятников XVII–XVIII вв. эти тексты своей страстностью больше всего напоминают слова Радищева: «звери лютые, пиявицы ненасытные…» В том же молебне говорится об учении «раскольников» как о «безбожном», «хульном, безглавном и юродобесящемся», которое Бог должен «разрушить, искоренить, ни во что же обратить» и обязательно «под нозе верному христианскому царю покорить».

В текстах русских служб наряду с вошедшими в фольклор образами встречаются народные поговорки и эпитеты. В то же время текст богослужения не мог быть написан обыденным языком, от которого литургический язык должен был обязательно отличаться. (Слово в богослужении – тема, заслуживающая специального рассмотрения.) Цели, для которых предназначался литургический текст, достигались только при условии не просто понятности, но обязательной доходчивости и эмоционального воздействия. И действительно, если литургический текст несравним ни с одним типом средневековых текстов по своей всеобщности, то так же уникален он и по силе своего влияния, обеспечиваемого не только частой повторяемостью, но и личной заинтересованностью каждого, и сопровождающим слово богослужения воздействием литургической музыки, церковной архитектуры и живописи, особого света и даже запаха, – богослужение в храме воздействовало почти на все человеческие чувства, чем и достигалось его особое влияние на верующих.

Природу литургического текста как исторического источника во многом определяет его синкретичность, характерная вообще для средневековой культуры и литературы. Для литургического текста, а значит, и для характера изложенной в нем информации синкретичность и сопровождающая ее обобщенность принципиальны. Однако всеобщность в богослужении, когда речь идет о земных делах, исходя из самой учительной функции литургического текста, раскрывается в конкретном. Например, во время чтения Всеобщего синодика[156] в тысячах русских церквей XVII в. люди молились за всех православных христиан, ранее почивших, но не просто «за всех умерших», как стали произносить позднее, а конкретно – за умерших определенным типом смерти; при этом могли перечислять 25 (!) причин смерти. В одном из текстов рукописного Синодика XVII в. вначале перечислялись пять типов смерти во время военных действий, а затем поминали людей «от немец, вогулич, самоеди погибших», что позволяет локализовать список Синодика северными землями Руси, скорее всего их Северо-Востоком, так как в том же списке Синодика есть детали, характерные для Урала: упоминаются души людей, «с высоты гор спадших», «в пещерах ископанных и в расщелинах каменных измерших, в пропастех земных ужную смерть приимших» и «по повелению цареву златую руду копавших и Персию засыпанных». Последнее же, 25-е прошение заставляет нас воочию увидеть быт XVII в. Оно посвящено памяти «кусом подавившихся и крохой поперхнувшихся». Трудно рекомендовать более полную по содержанию, более краткую по объему и совершенно точную, согласно самой своей функции, характеристику жизни российского общества раннего XVII в., чем этот текст.

Хотя к этим источникам едва ли нужно подходить только с точки зрения наличия в них информации о конкретных фактах истории и о репрезентативности этой информации, такая информация в определенных литургических текстах тоже встречается; ее происхождение и функция обеспечивают максимальную ее достоверность. Однако в разветвленном, детализированном и функциональном литургическом мире, как и во всей структуре рожденных функционированием сложного общества источников, необходимо знать, где искать ту или иную прямую информацию. Например, в текстах синодиков кафедральных соборов нередко приведены имена людей, погибших в битвах за Отечество, которых нет ни в летописях, ни в каких-либо иных источниках[157]. В Синодике кремлевского Успенского собора перечисляются люди, погибшие во многих битвах на протяжении веков.

Эти имена, по самой сущности и целям текста, должны были полностью соответствовать исторической реальности. Нередко в этих чинах мы находим неожиданные для столь «высокого» документа факты, однако вполне понятные с точки зрения той эпохи, – например, много говорит историку проклятие корчемникам, продающим «зелье» в розлив (рюмками). Уточнить датировку издания на Московском печатном дворе так называемых Листов о поклонах, в которых изложено решение Русской православной церкви по одному из спорных вопросов богослужения, послужившее непосредственным поводом начала раскола, увидеть напряжение и силу борьбы против этого решения, так же неожиданно позволяет чин анафематствования кремлевского Успенского собора (1684). В его тексте содержится анафема неизвестному еретику, замазавшему дегтем текст печатного «листа о поклонах» прямо на стене Чудова монастыря.

О службах русским святым сами церковные историки[158] писали как о «слишком житейских». Однако до настоящего времени нет какого-либо обобщающего их характер, особенности и историческую информацию исследования, подобного известному труду В. О.Ключевского. В отечественной литературе нет исследования (пожалуй, кроме уже давней книги Ф. Спасского), обобщающего материал служб русского происхождения на том археографическом и источниковедческом уровне, который сегодня достигнут применительно к другим типам памятников. Тексты служб ранним русским святым, подчас созданные через десятилетия и века после смерти реальных персонажей, изучались редко. Но именно они сыграли неоценимую и не оцененную еще роль в становлении русского национального менталитета, например в вопросах «терпения» – так много объясняющей черты национального характера, воспитанного на идеале русских святых. Достаточно напомнить характерный для России культ блаженных, ставших даже официальными покровителями высшей светской власти.

Специального изучения требуют и богослужебные чины, созданные в целях обслуживания самых разных и неожиданных для современного человека сторон государственной жизни. Например, политическое содержание текста «помазания на царство» или чины на закладку нового города, на победу над «супостатами», во время междоусобия или эпидемий.

Неисчерпаемый материал о жизни человека русского Средневековья мы находим в текстах богослужения «на потребу», т. е. на все те случаи жизни индивидуального и коллективного субъекта, когда им необходимо было освящение, признание, помощь и защита. Поскольку Церковь должна не только учить принципам богоугодной жизни, но и контролировать их исполнение, следя, чтобы грехи «искупались», ряд текстов посвящен именно этой задаче. Уникальную информацию содержат чины исповеди, составленные специально для разных категорий исповедующихся – иерархов, представителей власти, мужей и жен, юношей и девиц. Исповедь – покаяние в грехах и их прощение – и с точки зрения Русской православной церкви, и с точки зрения государства – важнейшее событие. Без исповеди невозможно причастие, а без причастия невозможно не только спасение души, но поступление на государственную службу или венчание, т. е. создание признаваемой государством семьи, обладающей правом наследования. Приведем только два говорящих сами за себя примера. В тексте исповеди начала XVII в. из 37 вопросов о грехах иерархов Русской православной церкви 12 вопросов (типа: не ставил ли попов за мзду) посвящены различным формам симонии, т. е. использования высокого церковного положения для достижения личной выгоды. В вопросах исповедующимся мирянам перечислены все запрещенные игры (в том числе шахматы) и зрелища. Для времени русского, даже позднего, Средневековья характерны многие древние формы исповеди и других молитв «на потребу». Это показывает исповедь женатых мужчин, которым задаются многочисленные вполне конкретно сформулированные вопросы о формах интимных супружеских отношений, которые все были греховны, кроме необходимых «для чадородия»[159].

Данная работа посвящена исследованию текстов печатной книги. Эта тема значительно полнее освещена в работах, связанных с изучением раннего рукописного наследия. Печатная книга XVII в., как показано выше, была уже широко распространена и имелась фактически в каждой церкви. Отношение к печатной книге прекрасно сформулировано в послесловии к Часовнику учебному 1685 г., в нем говорится, что молитва – ваше учащегося «глаголание» к Господу, а содержание книги – «Божия к вам беседа». Этому восприятию литургического текста в значительной степени, как уже упоминалось, способствовало воздействие синтеза церковных искусств: роспись церковных стен, иконописные лики, музыка песнопений, торжественные облачения церковнослужителей и даже запах ладана, – все это создавало совершенно особое влияние литургического слова.

В средневековом русском обществе не было не только принципиальных атеистов, но и сознательно неверующих. Встречается много недовольных приходским священником или епархиальным архиереем, состоянием церковной жизни; неправильным, на взгляд сомневающихся, пониманием вероучения или отправлением богослужения. Однако и проявляющие сомнения люди всегда обращались с верой к высшему Судье и готовы были ради веры идти на смерть.

Обязательное для всех общественное богослужение в идеале, по Уставу, должно было совершаться в храмах согласно календарю. В основе его лежали неизменяемые тексты, предназначенные для суточного богослужения, совершаемого в определенные часы. Именно эти тексты, повторяемые изо дня в день и содержащие самые общие положения христианской веры и христианской истории, составляли основу обучения вере и грамоте. Таким образом достигалось единство воспитания и образования, максимально широкое знание богослужения и его глубокое восприятие.

Воспитанный в советское, да и в перестроечное время человек с трудом понимает цели и сущность общественного богослужения, но историк не может не считаться с существовавшей и существующей для десятков поколений людей в течение многих веков (и все более – сегодня!) «литургической реальностью», в которой для верующего создается возможность непосредственного молитвенного общения с силами небесными. Вспомним возглас, утверждающий в наиболее таинственной части литургии верных, что «ныне силы небесные с нами служат». Персонализм христианства, особенно разработанный и действенный в православии, предполагает возможность и необходимость прямого молитвенного общения конкретной личности, человека, живущего в исторически определенном времени и пространстве, с вневременной, внепространственной, а значит, бесконечной и вечной личностью Божественной Троицы[160]. Особое значение в этом играла и церковная архитектура, обращающая не только глаза, но и «очи духовные» к «небесам», а окружающая молящегося живопись – «умозрение», или «богословие в красках» – призывала к словесному образу, расширяя и углубляя сведения и воздействие кратких тропарей и кондаков канонов праздникам и святым каждого дня[161].

В литургической реальности преодолевается несопоставимость и несоотносимость небесного и земного. Для этого необходимы, по учению Церкви, люди, получившие силой Духа Святого право совершать таинства (иереи, архиереи), слово (чин, последование, чинопоследование) богослужения, предписанное Уставом, а также специальное место (храм, алтарь), освященный архиереем антиминс и другие условия, необходимые для вхождения личности верующего в литургическую реальность, которые создавались Церковью. Все построение суточного, седмичного и годичного кругов богослужения готовит прихожанина к восприятию литургического времени и литургического пространства. Время в богослужении то бесконечно ускоряется (в службах суток символически повторяется вся церковная история – от сотворения мира до воскресения Христова), когда «миг равен вечности», то раздвигается – в службах года, то приближается к себе самому – например, в богослужениях Страстной седмицы. То же происходит и с литургическим пространством, когда храм становится вселенной, в которой пребывают Господь и Силы Небесные, а алтарь – то яслями младенца Христа, то гробом, то троном Божества.

Представить действительное влияние литургической реальности на народное сознание и менталитет людей прошлых столетий помогают примеры и из нашего времени, связанные с особенностями средневекового народного сознания, сохраненного русским старообрядчеством, пятый век исповедующим принципиальный традиционализм как основу своего исторического мироощущения. Говоря со многими наследственными сторонниками старой веры, мы, пройдя через ряд недоразумений и ошибок, вынуждены были понять, что большинство из них воспринимают события последних столетий не как собственно историю человечества, а века, прошедшие со времени раскола, – не как историческое время.

Христианское понимание процесса истории – это история раскрытия в мир идеи понимания Бога, возрастания ее в мире и людях. Поэтому высшая точка человеческой истории в этой системе координат – пребывание на земле воплощенной второй Божественной ипостаси. С приходом же и победой в последней православной стране в середине XVII в. антихриста, по учению всех направлений старообрядческого движения (выраженному реже сознательно, чаще бессознательно), история останавливается, прекращается, а точнее – продолжается только в пределах старообрядческих общин, для сохранивших «истинную» веру. Поэтому задаваемые неопытными исследователями вопросы об истории веры вызывали всегда у информанта желание рассказать об апостолах, о святых Ольге и Владимире…

Время собственной жизни тем более не воспринималось как время историческое, а только как время личного опыта, которым можно и должно поделиться с молодыми.

Летом 1976 г., когда американцы подлетали к Луне, мы работали в беспоповских старообрядческих общинах Нижегородской земли (Горьковская область). И тогда видели страх, испытываемый старым знакомым, поспорившим «на бороду», что «Господь не допустит людей коснуться Луны», так как это уже не земное, а «небесное» пространство, земным тварям недоступное. Каясь в своем греховном споре и боясь потерять незаменимый символ истинности и мужественности, наш знакомый пытался найти с нашей «ученой» помощью выход из создавшегося положения. Но, прежде чем нога астронавта коснулась первого из небесных тел, коллективный традиционный разум общины нашел приемлемое разрешение противоречия. Было признано, что не люди нарушили заветы Писания, а Господь, в руках которого время и просторы Вселенной, расширил земное пространство, включив в него и ближайшее к Земле небесное тело[162].

Учитывая тысячелетнее влияние литургических текстов и литургической реальности на народное сознание, гораздо легче понять особенность народного менталитета: идеи и положения, рожденные текстами богослужения, закрепляются в нем как конкретизация и жизненное воплощение основных постулатов Писания. В этом контексте вполне определяется и конкретно-историческая проблема сочетания в народном сознании христианства и язычества, продолжающего и ныне жить в так называемом народном православии, которое пользуется, например, языческими по своей сущности, хотя вполне христианскими по форме заговорами-молитвами. Недаром книги, в которые входили эти тексты в их народном варианте («поганые», то есть неправильные, «дурные» требники), как правило, официальной Церковью уничтожались. Эта проблема, столь актуальная и всесторонняя для средневековой Русской церкви, в более позднее время по вполне очевидным причинам также перешла в сферу богослужения. Сегодня она снова становится все более актуальной.

Можно было бы назвать еще многие снова и снова возникающие в историческом массовом сознании проблемы, в большей или меньшей степени, прямо или косвенно объясняемые требованиями и содержанием православного богослужения. Таковы вопросы истинной и ложной власти и ее легитимности, истинной и ложной Церкви, человеческого долга и т. п. Очевидно, что каждая новая эпоха дает свои ответы на эти вопросы, ссылаясь на одни и те же слова Писания и богослужения; возможность многозначной интерпретации их заложена в сущностных особенностях литургического текста.

Остается пока еще нерешенной проблема типологии богослужебных текстов как исторических источников. Поскольку им всем свойственна фактически единая общественная функция, наиболее четкая классификация этих текстов возможна исходя из внутренних принципов организации самого богослужения. Такой подход позволяет выявить тексты неизменяемых суточных служб, формулирующие наиболее общие положения православия, конкретизирующие основные моменты христианской истории; изменяемые части служб двунадесятых и великих праздников лунного и солнечного церковного года; тексты богослужения «местных» (русских) праздников и памятей русских святых. Среди текстов, не обязательных для всего общества, т. е. «на потребу», необходимо выделить тексты, обслуживающие всестороннее функционирование семьи и личности, сопровождающие человека в самых различных жизненных ситуациях, несомненно во многом определяющих историческую психологию эпохи. Более подробно эти проблемы исследуются в следующей статье данной книги – «Слово богослужения и этноконфессиональное сознание русского народа».

Слово богослужения и этноконфессиональное сознание русского народа[163]

Во все века, когда складывалось массовое православное сознание российских народов и во многом основанный на нем народный менталитет, идеи и положения православного вероучения, так же как государственные, патриотические и другие, доводились до сознания народа более всего и прежде всего через тексты богослужения. Молитвенное общение с Господом было и остается величайшим долгом и величайшим счастьем любого христианина. Церковь как Дом Божий на земле и православное государство, как выше уже отмечалось, должны были обеспечивать возможность повсеместного совершения уставного общественного богослужения и условия совершения богослужения «на потребу» для каждого индивидуального и коллективного субъекта. Человек как член правомочной семьи, признанной обществом, обладающий правами и обязанностями члена этого общества и подданного государства, мог стать таковым только как воцерковленный член Русской православной церкви. И поэтому каждый существенный этап в жизни личности, так же как и вся повседневная жизнь с ее обязанностями, радостями и горестями, совершаются, освящаются и социализируются путем обязательного общественного или частного богослужения, специальные тексты которых охватывали буквально все возможные случаи социальной жизни личности и коллектива.

Чины, молитвословия, молитвы «на потребу» находятся в книге Требник. В XVII в. на Московском печатном дворе вышли 19 изданий Требника, в том числе в 1639 г. две громадные книги: требники Иноческий и Мирской (552 л. и 682 л., обе книги 2°). Первое издание Требника (4°, 783 л.) вышло 25 ноября 1623 г. Было напечатано 1016 книг себестоимостью 1 рубль 20 алтын. Печатались книги на «новом» стане наборщика Дорофея[164].

В ближайшие два года вышли еще два издания Требника (13 декабря 1624 г. и 08 мая 1625 г.). В 1642 г. Требник вышел и в самостоятельной типографии Василия Бурцова. Всего с 1623 по 1697 г. (последнее издание Требника в XVII в.) в Москве было напечатано 22 000 экземпляров этой необходимой для жизни российского общества книги. Именно эти издания и используются в предлагаемой работе[165].

Чтобы понять значение Требника, достаточно перечислить некоторые молитвы и чины, сопровождающие, очищающие и освящающие приход в мир нового человека. Еще до рождения младенца его родители обращались к Господу с молитвой или чином «в чадотворение». Само рождение, наречение имени сопровождались детально разработанными специальными текстами, освящавшими фактически все этапы и детали прихода человека в мир. Назовем хотя бы некоторые из этих молитвосло-вий: «Молитва жене по рож[д]ении младенца», «Молитва жене по рождении и женам, прилунившимся на рождении том», три молитвы «бабе», младенца «приемшей» (повивальной бабке), «Молитва, дитя в колыбель класти», «На пострижение власов младенцу впервые от рож[д]ения его», «О наречении имени младенцу во осьмый день», «Последование молитвы матере со младенцем в сороковый день».

Например, на первое «пострижение власов младенцу» в нескольких молитвах вспоминается и пострижение волос иереев, и «постригание святых апостол», которым Господь подал «во влас место веру и словеса». Священник же, в связи с первым пострижением младенца, обращается к Господу: «Владыко, Господи Боже, подаждь рабу твоему сему, имя рек, постригающему главу, мысль праведну, житие добродетелно, да по заповедем Твоим жив, угодная перед Тобой сотворь и да сподобится стояния одесную Тебе».

И далее вся человеческая жизнь во время важнейших ее событий (и особенно несчастий) поддерживалась и освящалась, сопровождалась специальными молитвами. Насколько эти чины были разработаны, можно установить, только просмотрев содержание любого из печатных Требников.

Вот, например, некоторые из содержащихся в них чинов и молитв: «Чин, бываемый на трапезе за приливок о здравии», «Молитва на копание кладязя и о обретении воды», «Молитва над новым кладязем», «…аще что скверно впадет в кладязь», «Молитва над ситом»,«…внегда что скверно впадет в сосуд вина, или масла, или меду, или во ино что», «Молитва на учение грамоте детем», «О отроцех, неудобо учащихся», «на путь идущим», «на рать идущим», «внегда отпущати в плавание корабли», «Молитва начати вино и мед», «Молитва над солию» и над «приносимым плодом овощей», «Молитва над гумном». Можно напомнить также молитву во «еже благословити стадо», последование «в бездожие», последование «в сухость от бездожия», канон «в страх труса», канон «в прещение губительные немощи» и молитву «в… язву смертную», молитву «в прещение громов и молнии», молитву «от злорастворения ветров и бури морские» и на многие иные случаи жизни человека.

В качестве примера приведем тексты из молитвы «В путь идущим»: «Господи Боже наш, истинный и живыи путь, спутешествовавый угоднику своему Иякову и странствовавый рабу своему Иосифу, спутешествуи, имя рек, рабу твоему, Владыко, и изми того от искушении и разбоиства, и всякого навета и обуревания избави, и в мире и благопространстве устави, всякоя правды промысл творяша по заповедем твоим и исполнена житейских и небесных благ бывша»; «Владыко, Господи Боже отец наших, Тя просим… якоже бе изволил еси Сам взыти со угодником Твоим Моисеом… тако же и ныне Сам иди с рабом Твоим сим, имя рек, и Своими сими, храня их день и нощь»[166]. В этих словах прекрасно прослеживается один из принципов составления молитвенных текстов, обеспечивающих их особую силу, воздействие, всеобщее значение и звучание, независимо даже от непосредственной, внешней цели молитвы. Это и постоянное обращение к Писанию и Преданию, учет всех возможных искушений и несчастий, от которых может избавить Бог через молитву к Нему, и удивительная многозначность молитвы. Например, в данном случае представление о Господе как истинном, живом пути каждого сразу же превращает внешне бытовой и функциональный текст в молитву о духовном пути, духовной жизни, единственной истинной «живой» жизни христианина.

Особенно важна еще одна черта этих текстов, которая четко и твердо отразилась в вере народа в близость Господа к каждому верующему, в возможность призвать Его помощь во всякой конкретной нужде, которая сама становится только поводом просьбы о всеобъемлющей помощи Господа.

Нет необходимости напоминать о соответствующих чинах венчания, различных для всех случаев вступления в брак: чин венчания первым, вторым, разрешенным в особых обстоятельствах третьим браком, вдовствующего мужа (жены) со вступающей в первый брак невестой и т. д. И это только незначительная часть содержания книги Требник. В одной из последних работ М.М. Громыко[167] сформулировала основные принципы, по которым можно определить степень проникновения православия в этноконфессиональное сознание народа. Выделенные ею направления православного вероучения действительно находят наиболее яркое и постоянное раскрытие как в неизменяемых суточных, так и в созданных на Руси изменяемых текстах богослужения.

Но особенно четко можно проследить их в молитвах именно Требника. Совершенно очевидно, насколько содержание этих общеизвестных и повсеместно читаемых текстов может раскрыть и детализировать реальную историческую обстановку, образ жизни и народный менталитет своего времени. Объем статьи (и даже книги!) не позволяет не только раскрыть, но даже поставить вопрос о многообразии содержания русских литургических текстов «на потребу». Поэтому подробнее остановимся только на текстах нескольких функциональных молитвословий. Поскольку духовного в этом мире нет без материального, можно вполне доказательно продемонстрировать влияние литургических текстов на важнейшие аспекты материальной жизни общества. Эту жизнь, как уже было сказано, тексты богослужения не только освящали, но именно они придавали ей определенную форму и статус социального явления. Приведем несколько примеров.

М.М. Громыко в вышеупомянутой статье на первое место среди признаков народного религиозного сознания поставила всеобщность православного поминовения усопших. Действительно, древнейшие тексты Русской православной церкви на дни поминовения умерших – одни из самых важных среди служб «на потребу». Они призваны помочь присутствующим не только вознести молитвы за преставившегося человека, но и в значительной степени облегчить тяжесть утраты живым. Удивительной красоты и эмоциональной глубины заупокойные службы не могут оставить равнодушным никого, кто хоть раз задумывался о бренности своего существования. Их функция еще и в объединении всех живущих в молитвах за умерших, независимо от времени, социального положения и места их в государственной жизни. Поэтому знание их обязательно для тех, кто стремится понять русскую культуру.

Значение и возможности этих текстов далеко выходят за рамки собственно заупокойного богослужения, поскольку по самой своей сущности они содержат изложение основ православного вероучения и поведения верующего в мире.

Чтобы напомнить красоту и глубину заупокойных служб, приведем несколько «покойных стихир» второго гласа из чина погребения мирянам[168]: «Яко цвет увядает, и яко сень мимо грядет, разрушается всяк человек… Увы мне, колик подвиг имать душа разлучающися от телесе. Увы, тогда колико слезит и несть, иже помилует ея. Ко ангелом очи возводящи – бездельно молится; к человеком руце простирающи – и не имать помогающаго. Тем же, возлюбленная моя братия, разумевше краткую нашю жизнь, преставленому покоя от Христа просим… Приидете, видим чюдо выше ума: вчера был с нами, ныне же лежит мертв. Приидите, разумеем, что мятущеся совершаем, како зде вонями мажутеся зловонием смердяще; како иже зде златом красящеся – без красоты и без лепоты лежит… Все суетие человеческа, елико не пребудет по смерти не пребывает богатство, ни снидет слава, человецы, что всуе мятемся… Дым есмь житие се: пара и персть, и пепел, вмале является и вскоре погибает… Где есть мирское пристрастие, где есть маловременных мечтание, где есть злато и сребро, где есть раб множество? Все мятеж, все пепел, все персть, все сень… Прииде смерть, яко хищник, приступи тлитель и разруши мя… и бых, яко не быв, лежю ныне…»

Трудно передать всю важность и всеобъемлемость мыслей, изложенных в прекрасных словах заупокойных стихир: бренность всего живого и всякого материального стяжания; непостижимость смерти, страх и тяжесть смертного часа грешника, невозможность умершего грешным получить спасение ни от земных, ни от небесных сил; обязанность всех живущих молить Христа о даровании покоя усопшим. И основная мысль, звучащая в каждом слове богослужения: «все суета человеческа, елико не пребудет по смерти»!

Именно заупокойные тексты рано стали неотъемлемой частью многих словесных и музыкальных форм и народной, и профессиональной русской культуры, вызвали к жизни памятники изобразительного народного искусства. Вспомним, например, те же заупокойные стихиры пятого гласа: «…аз есмь земля и пепел, и паки разсмотрих во гробех, и виде кости обнажены и рех, убо то есть царь или нищь, или праведник, или грешник, но покой, Спасе, с праведными».

Несомненно, именно во время заупокойной службы особенно сильно запечатлевались в сердцах и умах оплакивающих усопшего слова о неизбежности наказания за грехи: «Безчислено будет блудно живущим мучение, скрежет зубом, и плач неутешимыи, мрак без света, и тма кромешная, и червь неусыпающии, и слезы неполезны, судия неумолимый»[169]. Этим темам посвящены многочисленные духовные стихи, широко распространенные в прошлые века, а ныне сохраненные общинами русских старообрядцев: «Человек от живет, как трава растет», «С другом я вчера сидел, // Ныне смерти зрю предел…», «Горе мне грешному суще, // Горе добрых дел не имуще…» и многие иные[170].

Один из самых тяжелых моментов – последнее целование усопшего; навсегда запоминаются поэтому бесконечно печальные стихиры на целование: «Днесь суетных надежа, и земных прелесть и слава угасе, и любовь. Се бо разлучается душа от тела, зрак разрушается, и помрачается лице, уши затыкаются, и уста заграждются, руце увянувше, и нозе гробу предаются. Воистину суета человеческая. Мене, друзи, послушавше, приидете, целуйте сущаго прежде с нами бывша. Уже бо не имамы его видети, гробу предается, перстню покровен, во тму слется, с мертвыми погребается. Друзи, приидете и ужики се разлучаемся, воистину суета человеческая. Кое разлучение, братие, кии плач, кии вопль в нынешний час, приидете убо целуем»[171].

Именно тексты заупокойной службы в значительной степени наполнены мыслями о сущности христианского вероучения. Этого требуют и сама логика заупокойной службы, и ее несомненное сильнейшее воздействие на верующего. Так, в заупокойных стихирах шестого гласа мы находим краткое, точное, но и эмоциональное изложение ряда самых сложных догматов христианства: «Начаток ми и состав, зиждителное Твое бысть повеление, восхотев бо от невидимаго и видимаго мя живо составити естество. Тленное ми тело от земля создав, дал же ми еси душу Божественным своим и животворящим вдохновением. Тем же, Спасе, раба своего во стране живущих и в краях праведных покой. Болезнь Адаму бысть древа вкушение, древле во Едеме, егда яд змий изблева, тем бо вниде смерть… Но пришед Владыка, низложи змия и Воскресение нам дарова, к Нему же убо возопием, пощади, Спасе, его же прият со святыми покой <…> яко человеколюбец, Слово Божие существенное, младенец быти изволи, плоть прием и душу мыслену и самовластну, того ради во двою совершену естеству рожденному Сыну Божию поклонимся…»[172]

По духу и мыслям к заупокойным службам близок чин архиерейской службы «Како выходит святитель на воспоминание Страшнаго Суда Господня»[173]. В нем мы находим страстные слова о необходимости постоянной готовности к смерти и последнему Суду Господню, а также повторение грозных образов Апокалипсиса: «Егда поставятся престоли, и отверзутся книги, и Бог на Суде сядет, о, кии страх тогда, аггелом предстоящим в трепете, и реце огненеи текущи, что сотворим тогда, иже во мнозех гресех повиннии человецы… И кто постоит страшнаго оного ответа… Тогда труба возгласит велми, и основания земли подвижатся, и мертвии от гроб воскреснут, и в возраст един вси будут, и всех сокровенная явлена предстанут пред Тобою…»[174]

Таким образом, именно тексты заупокойного богослужения, постоянно напоминая и готовя человека к его смертному часу, кроме того, донося до каждого образы и тексты Писания, раскрывают глубокие догматические положения. В тексты какого бы молебна, канона или чина мы ни вчитались, как правило, мы обнаружим в них незабываемые, яркие образы, чаще всего взятые из Псалтыри или иных книг Писания, которые воспринимаются всеми верующими во время богослужения, становясь не только частью этноконфессионального сознания, но и создавая образное богатство народной культуры.

Как отчасти уже было показано, Русская православная церковь внимательно относилась ко всем периодам и этапам сельскохозяйственных работ. С точки зрения характеристики массового народного сознания особенно интересны чины и молебны, которые служили для охраны посевов и в случае природных несчастий. «Чин, бываемый на нивах… аще случится вредитися от гадов или иных видов» сопровождался тремя молитвами, «заклинаниями» мученика Трифона, как они названы в Требнике 1658 г.[175] Согласно этому чину, после литургии священник и молящиеся снова обращаются к Господу, который, «землю украсивыи злаком и травою и различием семен, сеемых по роду, и всю цветы вообразив в благоукрашение, благословил еси ю», с молитвой «о ниве или любом стяжании». В ней люди просят: «…стяжание сие… благослови е, сохрани е неврежденно от всякого чарования и обаяния и всякаго зла… и коварства лукавых человек; и даждь ему приносити плоды вовремя исполнены благословения Твоего; и всякаго зверя, и гада, червь же и мухи, и ржу, зной и вар, и безгодныя ветры вред наносящыя, отжени от него…»

В молитве св. мученика Трифона мы находим перечисление почти всех представителей фауны, которые вредят посевам, виноградникам и другим возделываемым землям. Вот некоторые цитаты из этого текста: «Заклинаю вас, многовиднии зверие, червие, гусеницы, хрущи и прузи, мыши, щуры и критицы и различный роды мух и мушиц, и молии, и мравии, овадов же и ос, и многоножиц, и многообразные роды ползающих по земли животных и летающих птиц, вред и тщету нивам, виноградом, садом же и вертоградом наносящыя… да не обидите виноград, ниже ниву, ниже вертоград, древес же и зелен раба Божия, имя рек, но отыдите на дивия горы на неплодныя древеса… изыдите от мест наших на места, яже предрех вам, непроходимая и безводная и неплодная»1. Знание этих молитв, всегда сугубо конкретных в своих просьбах, во многом должно способствовать пересмотру существующей в науке оценки ряда текстов как народных заговоров.

При знании вполне ортодоксальных формулировок молитв периода XVI–XVII вв. многие так называемые заговоры окажутся народным перефразированием или определенным переосмыслением текстов православного богослужения.

Вот, например, фрагмент «Последования о избавлении от духов нечистых» по московскому Требнику 1658 г.: «Заклинаются Богом Вседержителем Богодухновенным гласом человеки вдохнувшим и апостолом содействовавшим, и всю вселенную благочестия исполнившим: убойся, бежи, бежи, разлучися, демоне нечистый и скверный, преисподний, глубинный, лстивый, безобразный, видимый безстудия ради, невидимый лицемерия ради, и деже аще еси, или отъидеши; или сам еси Веелзевул, или сотрясаяй, или змиевидный, или звероличный, или яко пара, или яко птица, или нощеглаголник, или глухий, или немый, или от нашествия устрашаяй, или растерзаяй, или наветуяй, или во сне тяжце, или в недузе, или в язе, или в смесе скоктаяй, или слезы любосластныя творяй, или блудный, или злосмрадный, или похотный, или сластотворный, или отраволюбивый, или любонеистовый, или звездо-волхвуяй <…> или безстудный, или любопрителный, или непостоянный, или с месяцем применяяися, или временем неким сообращаяися, или утренний, или полуденный, или полунощный, или безгодия некоего, или блистания, или по случаю сретился еси, или от кого послан еси, или нашел еси внезапу, или в мори, или в реце, или от земли, или из кладезя, или от стремнины, или от рова, или от езера, или от трости, или от вещества, или от верху земли, или от скверны, или от луга, или от леса, или от древа, или от птицы, или от грома, или от покрова баннаго, или от купели водныя, или от гроба идолскаго, или отнюду же вемы или невемы, или от знаемых, или от незнаемых, и от непосещаемого места отлучися и пременися, устыдися образа, рукою Божиею созданнаго и воображеннаго, убойся воплощеннаго Бога подобия, и не сокрыйся в рабе Божием, имя рек, но жезл железный, и пещь огненная, и тартар, и скрежет зубный, отмщение преслушания тебе ожидает. Убойся, умолкни, бежи, не возвратися, ни сокрыйся со инем лукавством нечистых духов, но отъиди в землю безводную, пустую, неделанную, на ней же человек не обитает»[176].

Еще более выразителен другой фрагмент молебна: «Запрещает тебя Господь, диаволе, страшным Своим именем: устрашися, вострепещи, убойся, разлучися, потребися, бежи, падый с небесе, и с тобою вен лукавии дуси: всякий дух лукавый, дух нечистоты, дух лукавства, дух нощный и дневный, полуденный и вечерний, полунощный, дух мечтанный, земный или водный, или в дубравах, или в трости, или в стремнинах, или во двупутиях и в трепутиях, во езерах или реках, в домех, во дворех и в банех преходяи и вреждаяи, и изменяяи ум человеческий вскоре. <…> Отлучитеся от раба Божия (от рабы) имя рек: от ума, от души, от сердца, от утроб, от чюветв и от всех удов его (ея), во еже быти ему (ей) здраву и всецелу и свободну знающу своего Владыку и Зиждителя всех – Бога»[177].

Столь значительные фрагменты текстов приведены специально, чтобы показать, насколько эти тексты близки своей невероятной конкретикой народному сознанию, насколько полно в них учтены и все вредители полей, и все типы злых сил, какие только могло представить народное воображение.

Несомненно, что с распространением печатной книги не исчезли рукописные требники, синодики, самые разнообразные народные сборники молитв-заговоров, однако в XVII в. в каждой церкви были названные выше требники, рукописные же тексты или отрицались, или воспринимались с осторожностью и, как правило, использовались в кругах старообрядцев-беспоповцев. Именно московская печатная книга, вышедшая до середины XVII в. в старообрядческих общинах и во второй половине XVII в. – в кругах Русской православной церкви стала и оставалась основным инструментом влияния, сила которого и достигалась Церковью путем литургического служения.

Вся личная и социальная жизнь человека, как уже говорилось, сопровождалась молитвой, необходимой и максимально действенной поддержкой при любом общем, природном, государственном и семейном событии. Примером может служить замечательный текст молебна в случае грозы: «Возгремел бо еси с небесе, Господи, и молния умножил еси, и смутил еси нас. Пременися гневом си благоутробне, к Тебе бо прибегаем <…> Да не сожжет ны огнь ярости Твоея, ниже да пояст нас ярость молний и громов Твоих <…> Укроти гнев Твой, и в тихий ефир воздуха преложи и солнечными лучами на лежащий мрак, и мглу разсеки, и в тихость претвори»[178].

Близка по теме и специальная молитва «О избавлении от злораствореных ветров и бури морския». В ней мы находим краткое изложение основ христианской космогонии, учения о сотворении мира и Божественном Промысле: «Владыко, Господи Боже наш, иже ипостасным и безначалным словом животворящим, единочестным Твоим Духом от несущих в бытие привед всяческая, иже морю положив предел песок, и мерилом иже падию измеривый небо, дланию же – землю, иже меры и правила, и уставы <…> и обхождения солнечная, растворенми стихий, манием Твоим си содержаи неизреченне»[179].

Скорее всего, именно молитвы, читаемые часто в сложных и даже трагичных обстоятельствах, особенно запоминались и воздействовали на средневековое сознание. Тем более когда речь идет о ветхозаветных темах: ведь тексты Ветхого Завета в Москве были напечатаны впервые только в Библии 1663 г., не считая ветхозаветных чтений Триоди. Эта печатная Библия не была принята многими русскими людьми, исповедующими старообрядчество, в кругах которого бытовала Острожская Библия 1581 г. Ивана Федорова, затем перепечатанная в 1913 г.

Попытаемся конкретизировать воздействие богослужебных текстов на складывание и утверждение только двух признанных черт русского национального характера, которые важны с точки зрения понимания как нашего прошлого, так и настоящего и будущего русского народа.

Первая из них – проблема терпения, вторая была названа в указанной статье М.М.Громыко идеей «монархизма», имевшей в народе «прочную христианскую основу».

Терпение, по учению христианства, не только одна из основных добродетелей Веры, но, по словам Тертуллиана, все остальные добродетели – смирение, кротость, воздержание – образуются в «школе терпения». В определении христианской любви (1 Кор. 13: 3–8) апостол Павел на первое место ставит именно долготерпение, образец которого – долготерпение Господне; прп. Ефрем Сирин, популярный не менее св. Иоанна Златоуста в России автор, призывает: «Потерпи Господа в день скорби, чтобы покрыл тебя в день гнева», ибо «кто приобрел терпение, тот приобрел упование и спасение». В основе христианского учения о терпении лежат точные и образные слова Писания: терпение – испытание веры (Иак. 1:3); терпение происходит от скорби (Рим. 5:3) и именно терпением люди спасают свои души (Лк. 21:19); терпение дарит людям Бог (Рим. 15:5), и оно дает человеку опытность (Рим. 5:4) и т. д.

Учение о терпении, на котором основываются все остальные христианские добродетели, очень рано вошло практически во все основные русские службы. Впервые службы русским святым были включены в печатную Минею сентябрьскую 1619 г.[180] В конце книги, «у задней доски», были напечатаны службы нескольким русским святым, в том числе при. Сергию Радонежскому, мученикам и исповедникам Михаилу, кн. Черниговскому, и боярину его Феодору, кн. Давиду и Константину Смоленским.

Едва ли нужно аргументировать тезис о неоценимом влиянии на русскую духовность, русскую святость и народную русскую жизнь образа при. Сергия Радонежского, который по своей популярности в русском народном пантеоне может быть поставлен непосредственно после Николая Чудотворца. Поэтому особенно показательно, что в тексте службы прп. Сергию, в отличие даже от его жития, на первый план выдвигаются крепость веры и подвиг терпения преподобного как основы всех иных величайших его добродетелей. Уже в третьей стихире малой вечерни говорится почти в терминах народной пословицы, что прп. Сергий «угасил углие страстей потом воздержания и терпения»[181]. В прекрасных образах следующих стихир (шестого гласа) раскрывается понятие подвига терпения: «Преподобие отче, кто исповесть труды твоя и болезни, или кии язык изречет жестокое твое житие, бдение же и сухоядение, и иже на земли лягание, худость ризную и память смертную». Далее в службе многократно говорится, что прп. Сергий «показа на земли – в лощениях, в молитвах и во искушениях – образ крепкого и неленостного терпения»[182].

Исходя из текста службы видим, что именно бесконечно терпеливый отказ от всего плотского позволил при. Сергию «пощенья страданиями утвердиться и яко злато в горниле искушений сияя явитися». Самыми яркими с интересующей нас точки зрения являются включенные в текст службы в качестве прямой речи поучения прп. Сергия «ко учеником»: «Не устрашимся подвига постнаго – да страшнаго гиеньского мучения избежим»; «Согбени будут руци – да воздеются же ся к Богу. Нози же утверждены на молитве предстояти». Еще более выразительны тексты, с которыми, по словам службы, прп. Сергий «ко всем глаголюща»: «Терпяще мучения нынешняя мужьствене, веселуяся будущим… Люты скорби, но сладок рай. Болезнени труды, но присносущно восприятие. Мало стерпим, да венцы нетленными украсимся». И именно к прп. Сергию, как к непорочной душе ради «крепкого терпения», обращается, по словам службы, «Русская всеосвященная и великая Церковь с православными князи, иноки же и простые с молитвои о спасении душ верующих»[183].

Не менее подробно разработана тема терпения и в службах князьям-мученикам, терпеливо и мужественно отдавшим жизни за веру и землю Русскую. Высший подвиг христианского терпения показали юродивые во Христе или Христа ради юродивые (блаженные). Словом «урод» или «юрод» переводились греческие многозначные слова цюрод или оаХод, означающие понятия от «простой», «глупый» – до «безумный»[184].

Исторические судьбы русского общества сделали именно юродивых особо почитаемыми народными святыми. На Руси первый святой юродивый – Исаакий прославился уже в конце XI в. К концу XVI в. каждый крупный город Руси имел своих юродивых – святых заступников, которым были посвящены храмы или престолы. При этом юродивых почитали не только простые люди, но во многих аристократических домах для них находилось гостеприимное убежище. В XVII в., особенно после раскола, Русская церковь стала относиться к людям юродствующим (блаженным) подозрительно, а Синод в 1732 г. издал указ о заточении таковых в монастыри.

Наиболее разработана тема терпения как христианского подвига в службе русскому святому, само имя которого стало символом этой добродетели, – св. Василию Блаженному, Христа ради юродивому Московскому. Хотя святые – юродивые, или блаженные – известны с раннехристианского времени (св. Исидор, ок. 365 г.?)[185], однако в литературе многократно отмечалось, что обилие святых блаженных и необыкновенно высокое их почитание является особенностью именно русского православия. Все службы русским святым блаженным полны прославления подвига терпения.

Уже первая стихира малой вечерни, т. е. собственно начало службы Василию Блаженному 2 (15) августа, формулирует сущность подвига святого: «Труды и терпением готову юрод миру, но Христу мудр, в терпении и страдании тверд явися»[186]. Стихира по 50-м псалме подробно раскрывает образы терпения блаженного, в которых он явился миру «крепкостоятелен». Эти же мысли повторяются в стихирах на литии: «В народе наг ходя, не срамяся, мразы и жжения солнечнаго не уклонялся, мудрейшим юродством, терпением и страданием Христу наследова, богатство нося в душе некрадомо»[187]. В тропарях пятой песни канона, где также раскрывается понятие христианского терпения, на первом месте как самый великий подвиг названо «безыменство», т. е. отказ блаженного ради Господа от собственной личности и даже собственного имени, а также «телесное удручение, досаждение неразумных и нищета»[188]. Почти все седальны службы блж. Василию также начинаются мыслями

0 терпении: «Явися чуден в терпении твоем» (седален по первой стихологии); «Приобрящеши Христу многими трудами и терпением» (седален по второй стихологии); «Радуйся, яко терпеливо Христу работая» (седален пятого гласа). Седален четвертого гласа указывает и причину столь высоких подвигов святого: «Вселися в тя Отец и Сын и Святой Дух, и дарова тебе терпение и мужество и храбрость духовную»[189].

В службе найден удивительный образ для определения блж. Василия, который стяжал во многом терпении плоды Духа Святого и стал поэтому «земный ангел и небесный человек», который послужил «Владыце во мнози терпение и тем сказася равен Семиону Юродивому, Андрею Цареградскому, Павлу Фивейскому, Максиму Чудному и Прокопию Великому» и даже самому «бедному Лазарю»[190]. Поэтому, как говорится в тексте службы, святой не только просветил Российскую землю, но и «в дальних странах явися еси чуден». В конце службы блж. Василий призывается: «…непрестанно воздежи руце за ны ко Господу, моляся за царя правое л авнаго и царицу его и чад их, и за князи, и вси людие, да избавит ны от пленения и междуусобныя брани»[191].

И, хотя это не является предметом данной работы, необходимо обратить внимание на отражение в службе Василию Блаженному духовных поисков и полемики XV–XVI вв. В службе постоянно подчеркиваются духовная мудрость и духовный подвиг Василия, основанные на высочайшем телесном долготерпении. В службе прямо говорится, что святой Василий «всегда душевными очима на умные силы взирати изволил».

Таким образом, в русских службах не только страстотерпцам, мученикам и блаженным, но и прп. Сергию – венцу русской святости, ставшему на многие века идеальным образцом русской духовности, – на первое или, по крайней мере, на особое место выносится прославление христианского подвига терпения.

Напомним теперь собственно народные пословицы о терпении, столь многочисленные и разнообразные, что, насколько удалось выяснить, в таком количестве и качестве их нет ни у одного иного народа. Вот некоторые из них, прямо соответствующие ряду приведенных выше формул богослужения: «Без терпения нет спасения»; «За терпение дает Бог спасение»; «Не потерпев, не спасешься»; «Час терпеть, а век жить»; «Терпи горе неделю, а царствуй год»; «Терпи горе, пей мед»; «Капля камень точит»; «Дятел и дуб продалбливает»; «Терпи, казак, атаманом будешь»; «Терпение дает умение»; «Терпение и труд все перетрут»; «Терпение в люди выводит»; «Оттерпимся – до чего-либо дотерпимся»; «Работай – сыт будешь, молись и терпи – спасен будешь» и многие другие. (Однако ставшее одной из национальных черт русского менталитета долготерпение, которое так часто демонстрирует наша история, имело, очевидно, и свою вторую сторону в виде страшного русского бунта. Об этом также говорит одна из народных пословиц: «Терпит брага долго, а через край пойдет – не уймешь».)

Постоянно возникающей в большинстве русских служб также является тема Божественного происхождения любой власти. Положение христианства «Несть власти не от Бога» (Рим. 13: 1) получает в русских литургических текстах четкое, конкретно-историческое, но значительно расширенное содержание. Литургические тексты питали не только собственно монархистскую, или царистскую, идею, но гораздо шире – патриотическую идею Русского государства, которая действительно соединяла религиозное и государственное сознание[192].

Так, ежедневно утренняя служба в десятках тысяч русских церквей начиналась с испрашивания у Господа всех возможных благ правящему царю и поименно называемым всем членам царской семьи. Ектении, в которых возносились от лица всех присутствующих в храме молитвы за здравие, благополучие, сохранение, победу и т. д. «благоверного и христолюбивого, Богом избранного и Господом венчанного царя и великого князя, государя и самодержца всея Руси» и его «благоверной и христолюбивой царицы и великой княгини, и их благородных чад», повторялись многократно в течение богослужения одних суток. Кроме того, праздничные службы, любые русские службы, как мы уже видели на примере службы блж. Василию, содержали соответствующее обращение к святому о покровительстве российскому царю и властям.

Эта тема, настойчиво проводимая в литургических текстах XVI и XVII вв., в XVIII в. становится чуть ли не превалирующей. Естественно, монархические и государственно-патриотические идеи прежде всего характерны для служб святым, сама канонизация которых была вызвана во многом политическими событиями, как, например, службы успению, обретению и перенесению мощей св. царевича Димитрия.

В XVIII–XIX вв. появляются многочисленные молебны, посвященные тем или другим военным или политическим событиям. Например, зимой 1826 г. в Синодальной типографии Москвы было напечатано «Последование благодарственного и молебного пения ко Господу Богу, даровавшему свою помощь благочестивейшему государю нашему императору Николаю Павловичу на ниспровержение крамолы, угрожавшей междоусобиями и бедствиями государству Всероссийскому». Ектении «о победе на агарян», молебное пение «Егда царю ити противу супостаты» и «Во время брани» издавались в XVII в. неоднократно[193], а в XVIII в. известны уже десятки изданий молебнов в честь одержанных русским воинством побед.

Кроме того, из служб и молебнов на потребу, или по определенному случаю, начиная с XVII в. добавляют к вседневным ектениям о государе еще и специальные молитвы. Вот, например, такая молитва в молебне «во время заразительной и губительной немощи» 1771 г.: «Молимся о благочестивейшей самодержавнейшей великой государыне нашей императрице Екатерине Алексеевне всея России, о державе, победе, пребывании в мире, здравии и о спасении ея». И далее возникает поразительная формула, которую в молебнах, чинах и вообще в этом типе прошений можно проследить со значительно более раннего времени: «Господу Богу нашему наипаче поспешити и пособити ей во всех, и покорити под нози ея всякого врага и супостата».

В XVIII в. сложился календарь из 63 дней поминовения членов правящей династии, среди которых, правда, еще не было святых, но молебны и панихиды в их дни рождения, преставления, тезоименитства должен был обязательно служить под страхом серьезных кар иерарх или протоиерей. «Реестр о бываемых повсягодно… поминовениях по государех» издавался в XVIII в. десять раз, причем при каждом издании его объем увеличивался. «Указ о возношении имен императорской фамилии за богослужением» издавался в XVIII в. три раза. В данном контексте можно напомнить о том значении, которое придавали Русская православная церковь и государство формуле правильного возношения полного именования государя. Эта формула, произносимая во время богослужения, стала с конца XVII в. важнейшим признаком лояльности или, наоборот, показателем непризнания Божественной власти правителя.

Если мы снова обратимся к текстам русских Требников, то увидим, что не только жизнь индивидуального, но и любого коллективного субъекта русского общества со дня его создания на всех важнейших этапах функционирования также освящалась и социализировалась литургическими текстами. Наиболее важные из них с точки зрения государственной жизни постоянно правились и терминологически, и содержательно в зависимости от конкретно-исторических реалий. Причем многие из этих реалий также можно установить на основании данного текста.

Это особенно ярко видно на текстах молитв перед исповедью для представителей различных категорий общества или присяг поступающих на государственную службу людей. Интерес представляют многие молебные чины, причиной появления которых были государственно-политические события, такие как чин «окладки града», неоднократно уже упоминаемый «Молебен о победе на агарян», в котором монархическая идея и роль защитника всего народа перед врагами и перед Господом выражены особенно полно.

В московском печатном Требнике 1651 г. есть несколько молебнов, посвященных испрашиванию победы русскому царю и его воинству над врагами. Их тексты предельно функциональны и выразительны: «…благовернаго же царя нашего… его же Твоим именем почтена устроил еси владети, и Твоему надеющася пособию и укреплению, даруй ему, якоже Константину, победы, огради его оружием истинным, оружием благоволения венчай его, осени на главе его в день брани, укрепи мышцу его, возвыси десницу его, утверди его власть, покори под нозе его вся супротивная, видимыя и невидимыя враги, возгласи в сердцы его о святей церкви, и о врученных ему Тобою словесных Ти овец, яко да вси в тишине его тихо и безмолвно житие поживут по Твоему благоволению»[194]. Там же мы находим изложение государственных задач русского царя: «…и покори ему вся иноплеменныя сопротивныя языки, даруй ему мирен живот и благоугодная Ти творити всегда тех сподоби. Боляры его в послушании и страсе немздоприимны (выделено мною. – И. П.) сохрани, воинство его на вся языки борителны укрепи, люди и народ в целомудрии и мире пребывати благоволи, всяко угобзение, яже от земля благих в державе их даруя…»[195]

Уже с начала XVII в. фактически все без исключения новые богослужебные тексты в честь канонизированных святых, государственных побед или других событий подчеркивают как важнейшую патриотическую тему не только богоизбранность власти, но и исключительность, богоизбранность России. Если вспомнить религиозно-политическую идею XVI в. «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», то, очевидно, ее наиболее полное выражение, и главное, рассчитанное на всеобщее усвоение, осуществлено, как выше указано, митрополитом Киприаном в службе празднику Положения Ризы Господней, установленному в 1625 г. в честь передачи в Москву шахом Аббасом части хитона Иисуса Христа. Текст, изданный на Московском печатном дворе для обязательного и повсеместного ежегодного богослужения, используется наряду с прославлением Христа и великой реликвии, с Ним связанной, прежде всего для особого прославления Москвы – «града, Богом избранного, Богом почтенного, Богом превознесенного, паче града Иерусалима; града, под нозе которого» Господь положит все нехристианские народы; а также для прославления русского царя – единственного легитимного главы православия, также самим Богом «избранного, названного и поставленного»[196]. Можно утверждать, что именно эта служба, наряду с иными созданными или отредактированными в первой половине XVII в., содержат оптимально полное, рассчитанное на все слои русского общества и, несомненно, до них систематически доводимое изложение государственно-патриотической идеи, столь важной для народа, победившего Смуту и интервенцию начала XVII в.

Можно также отметить, что молебны, чины, молитвы, освящающие жизнь общества и государства, предназначались для важнейших событий и были настолько детализированы, что, например, существовали различные молитвы: «Внегда отпущати к плаванию корабли» и «судном ратным, отпущаемым на противныя»[197]. Вторая из них во всем напоминает молитву «В путь идущим», так же обращаясь к примерам Писания, а затем конкретизирует молебные прошения: «Боже, Боже наш, иже на морю походивый, яко же на суши, и святые Твоя ученики от смущения того свободив пришествием Ти, Сам и ныне, Владыко, сплавай посылаемым судном на враги Твоя, и кротки и благоутишны ветры тем посылая, и гладие волнено подавая тем море, подаждь мужествовати плавающим, на них же посланы быша…»[198]

Темы святости, Креста Господня как важнейшего символа христианства, несения страданий «за други своя», соборности и многие другие составляли живую душу богослужения. Как мы пытались показать, эти тексты охватывали все сферы жизни личности и общества во все века существования Русской православной церкви. Именно на их примерах можно проследить постоянное влияние богослужебных текстов на этно-конфессиональное сознание русского народа.

Постоянное восприятие богослужебных текстов, несомненно, воспитывало в массовом религиозном сознании не только понимание и принятие основных добродетелей православия и способов их достижения, но также и глубоких мистических категорий. Систематическое присутствие на литургии, когда пространство храма становится бесконечной вселенной, а литургическое время бесконечное количество раз возвращается к тому самому и единственному времени Распятия и Воскресения, когда хлеб и вино пресуществляются в Тело и Кровь Иисуса Христа, несомненно воспитывает особые качества массового религиозного сознания, на которые современная наука часто не умеет еще обратить внимание.

Одним из важнейших условий действенности богослужебных текстов является их язык и особая эмоциональность. В вышеприведенных цитатах уже показано, насколько действенным, точным и красивым, в отличие от общепринятых воззрений, было слово богослужения. Нельзя забывать также, что именно литургические тексты имели совершенно особое воздействие, так как Церковь в православном храме обращалась не только к разуму и сердцу, но ко всем чувствам верующих, для чего использовались высочайшие достижения русской культуры и искусства: храмового зодчества, литургической музыки, иконописи, свет и даже запах. Да и вне храма большинство из этих условий сохранялось в благодарной памяти и продолжало определять особую проникновенность православной молитвы. Остается только вспомнить замечательные слова, сказанные о ней русским поэтом:

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых,

И веет непонятная

Святая прелесть в них… [199]

Между Средневековьем и Новым временем: новое в деятельности Московского печатного двора второй половины XVII века[200]

Хотя каждый из людей старшего поколения с детства привык к мысли об особой важности книги в жизни общества и каждого его члена, нам все-таки трудно представить истинное значение книги в период вхождения Руси древней, средневековой в Новое время с его мобильностью, новым местом в нем личности, расширением и углублением власти государства, освоением колоссальных территорий, несравненно большей интеграцией с другими народами и государствами. И в эти годы единственным способом коммуникации, обучения, образования, полемики, распространения религиозных и государственных идей, планов правительства оставалось печатное слово, книга. Большинство документов – указов, грамот и т. п., реакция государства и Церкви на событие или попытка это событие предопределить – стали распространяться в печатном виде. Действия государства и Церкви неизбежно объяснялись и опирались на постулаты, изложенные в книге. Во второй половине XVII в. единственной всеобщей коммуникацией становится именно московская печать, которая теперь не просто обслуживает все основные направления социальной деятельности индивидуального и коллективного субъекта, но превращается в оперативную силу, доносящую сведения, решения и идеи, нужные Церкви и государству, во все концы России. Сегодня, используя документы архива Приказа книг печатного дела, мы можем проследить именно этот процесс, сделавший печатную книгу одним из факторов, подготовивших новую Петровскую эпоху и ставших ее неотъемлемой частью.

Из четырех главных проблем истории книги, которые были сформулированы С.П. Лупповым[201], в статье приведены материалы по трем темам: создания, распространения и использования книги[202]. Однако само положение и роль именно печатной книги в России второй половины XVII в. делают любые источники по ее истории также комплексными, отражающими многие вопросы церковной, экономической, социальной и государственной жизни, каждый из которых имеет обширную специальную литературу. Книга вводит нас в самую гущу культурной, социально-политической и религиозно-полемической жизни Церкви, государства и общества; материалы Печатного двора отражают самые сложные, а порой и неожиданные аспекты этих проблем. Однако в обзорной статье автору пришлось абстрагироваться от большинства вопросов, выходящих за рамки собственно истории московского книгопечатания.

Четвертая проблема – создание, исследование книжных собраний и коллекций – может быть поставлена для интересующего нас времени после тщательного исследования первых трех и требует специальной работы.

Начать исследование продукции Московской типографии второй половины XVII в., казалось бы, логично с анализа наиболее актуальных изданий, необходимых после раскола Русской церкви для острой полемической борьбы с инакомыслием. Однако не менее важной была просветительская деятельность Московской типографии, издание учебной книги, которая без всяких преувеличений теперь была рассчитана на обслуживание всех регионов государства и всех социальных слоев общества.

Именно эта функция определяла и возможность воздействия печати на русское общество, и саму подготовку этого общества к Новому времени. Как уже неоднократно говорилось[203], учебная книга этого времени одновременно служила обучению грамоте, основам веры и социального «богоугодного» поведения. Обучение начиналось с Азбучки («учебной», «малой» или «на листу»), расширенным вариантом которой был Букварь («Азбука с добавкой», «Азбука с орацеями», «Азбука большая» и др.). Почти все эти книги до нас не дошли, так как просто «зачитывались» поколениями людей, учившихся по ним вере и грамоте.

В 1615–1652 гг., как удалось установить по данным архива, на Печатном дворе книги для обучения издавались не менее 78 раз (27,5 % 283 известных изданий) и вышли общим тиражом не менее 100 тысяч экземпляров, что составляло более трети суммарного тиража всех известных нам изданий первой половины XVII в. Эти данные позволили принципиально пересмотреть бытовавшую в науке концепцию, отрицавшую историко-культурное значение деятельности Московского печатного двора. Тщательное изучение делопроизводственных книг архива Приказа книг печатного дела за вторую половину века позволяет говорить уже о последовательной и принципиальной ориентации типографии на издание учебной литературы. Из 410 «книжных» изданий, зафиксированных на Печатном дворе за 49 лет и четыре месяца (сентябрь 1652 – 1 января 1701), не менее 143 раз выходили книги, используемые для обучения (35 %).

В течение всего изучаемого периода особое внимание, как и ранее, Церковь и правительство неизменно уделяли изданию литургической книги, в том числе и самых важных текстов богослужения, необходимых каждому верующему и всему государству в целом.

Если первыми действиями патриарха Никона были запрет «метаний» (т. е. земных поклонов) во время великопостной покаянной молитвы и изменение формы перстосложения при крестном знамении (троеперстие вместо двуперстия), то первой книгой, которая была по приказу Никона правлена по греческим образцам, естественно, стал Служебник – книга, содержащая тексты литургий, чинопоследование проскомидии и пресуществления, т. е. приготовления к таинству, и самого величайшего таинства христианской веры – претворения хлеба и вина в Тело и Кровь

Христа, причащение которыми совершенно обязательно для спасения души верующего православного человека. Второй правленый при Никоне Служебник вышел в августе 1655 г. и предварялся развернутым предисловием (напечатано по прямому указанию Никона) – документом, зафиксировавшим результаты собора Русской церкви 1654 г. и одновременно уникальное положение Никона, который прославлялся наряду с царем и аналогично ему. Впервые в печати именно в этом издании применительно к патриарху Никону и царю Алексею Михайловичу появляется термин «двоица» («премудрая», «благочестивая», «богомудрая», «богоизбранная сугубица»), показывающий всем не только церковное, но и политическое влияние Никона, в эти годы фактически равное влиянию самого царя Алексея Михайловича.

Уже в этом Служебнике косвенно появляется обращение к Никону, которое ранее применялось только в обращении к царю, – «да возрадуются вси живущии под державою их… под единым их государским повелением». (Даже в 1669 г. еще правили в Архиерейском чиновнике вместо именования патриарха, характерного для Никона – «всесвятаго, богоизбранного нашего государя и владыки», – на простое «нашего господина и владыки».) Именно это реальное положение патриарха как «великого государя», его почти неограниченная власть в церковных делах и позволяли Никону, несмотря на серьезное сопротивление, начать и проводить реформы, получив в полное распоряжение Печатный двор, и печатная книга стала их выражением и проводником[204].

Во второй половине века возникший с выходом Служебника 1655 г. прецедент становится традицией, сделавшей самые канонические издания остро актуальными и даже документальными. Лучшим примером этого снова являются Служебники, изданные в 1655–1658 гг. шесть (!) раз. Фактически все последующие издания книги также содержали актуальный, в том числе документальный, материал, а пятое и шестое – в качестве второй части имели Толкование литургии активного участника московских церковных соборов Константинопольского патриарха Паисия. Эта практика проводится во второй половине XVII в. достаточно последовательно: например, Псалтырь учебная и Учебный часослов в 1684 г. дополняются статьями о троеперстном сложении[205].

Процесс актуализации коснулся даже текстов уставных чтений, хотя в рамках единой книжности до конца XVII в. многочисленные исторические, полемические, богословские сочинения, посвященные событиям своего времени, печатались редко, оставаясь рукописными. Поэтому внесение в издание Пролога 1659–1660 гг. главы о посольстве Никона на Соловки за мощами митрополита Филиппа А. В. Лаврентьев справедливо оценил для печатной книги этого типа как «событие беспрецедентное, ибо в рассказе фигурируют живые исторические личности»[206]. Этот факт был только началом систематического изменения текстов печатных Прологов для их большей актуализации и прославления Русской церкви, ее чудотворных икон и ее канонизированных подвижников.

«Книжная справа» на Печатном дворе систематически велась и задолго до Никона, но ранее она была если и не инициативой самих справщиков, то осуществлялась чаще всего по соображениям одного или нескольких наиболее образованных сотрудников Правильной палаты, для целей справы чаще всего и приглашенных. Однако в первые годы патриаршества Никона была поставлена задача исправить все издаваемые книги, поэтому справа велась чрезвычайно активно и нередко достаточно поспешно (это и показывают существенные различия Служебника), что после Никона уже не допускалось. Правильная палата во второй половине века приобретает совершенно особое значение, и ее работа обсуждается, строго проверяется и постоянно контролируется Церковью.

Насколько справа московских печатных книг была объективно необходима, показывает сохранившаяся в архиве значительная документация, например результаты сверки текстов двух Псалтырей, вышедших в очень близкое время, – Псалтыри учебной (17 июля 1669 г.) и следованной (24 августа 1669 г.), содержащих расхождения в виде и времени глаголов, в числе и падежах существительных (несть Бога – несть Бог; собирает я – соберет я; приять – приял; дом его – домы его; в век веков – в веки веков; Бог Богом в Сионе – Бог Богов в Сионе и т. д.)[207]. Подготовка оригинала для набора в эти годы предполагает не только сверку с греческими и славянскими древними рукописями и изданиями, но и анализ состава русских служб и текстов, к которым относились особенно внимательно. Мы находим в архиве указы о снятии из текста книг той или иной службы, статьи и о дополнении текстами, связанными с новыми святыми, святыми – предстателями членов царской семьи и др.

Предисловие к читателям. Служебник. М.: Печ. двор, 31 августа 1655 г.

В послениконовские годы постоянно выходят указы, запрещающие без разрешения менять хотя бы слово в представленном для набора оригинале. Такие попытки строго наказываются, вплоть до лишения должности допустившего «своевольные» изменения справщика. Свидетельство тому – история уволенного из справщиков чудовского старца Евфимия, допустившего неоправданные изменения в Минеях служебных, которые поэтому было велено перепечатать.

Самое большое время понадобилось для исправления Церковного устава (Типикона), который не издавался на Печатном дворе 40 лет (с 1641 г.). Он был напечатан только в августе 1682 г. Выход этой важнейшей книги потребовал исправлений во всех литургических изданиях. В соответствие с новым Уставом в 1682 г. приводится текст Постной Триоди, а в 1683-м – Ирмология и Апостола; в 1684-м – Псалтыри следованной, Минеи общей, Служебника и Евангелия напрестольного[208]. Еще при Никоне начинаются постоянные поиски необходимых для справы книг, отсутствующих на Печатном дворе, и отсутствующих прежних собственных изданий; с этого времени тщательно собираются все нововышедшие книги. В 1679 г. в Правильной палате сделали специальные ящики для особо ценных книг, а затем выстроили на Печатном дворе отдельные новые здания и для Правильной, и для Книгохранительной палаты – новоселье состоялось 8 сентября 1680 г.

Проблемам исправления литургических текстов, ставшего одним из важнейших поводов раскола Русской церкви, уделялось самое серьезное внимание. Достаточно перечислить имена хотя бы нескольких справщиков, работавших на Печатном дворе этих лет[209]. В 1652–1653 гг. справщиками были Силивестр, архимандрит Андроникова монастыря, и Крутицкий митрополит – также Силивестр; в те же годы справщиком и фактическим руководителем Печатного двора был знаменитый политический и церковный деятель, дипломат и писатель Арсений Суханов, по приказу Никона привезший из Греции и с Афона около 500 необходимых для справы рукописей[210]. Десять лет трудился на Печатном дворе справщиком Арсений Грек (1654–1663) – европейски образованный монах, переводчик, учитель и полемист. Архимандрит Иверского монастыря на Афоне Дионисий Грек[211], приехавший в Москву по приглашению царя и патриарха, писатель, книжник, освоивший церковно-славянский и русский языки, справщик и переводчик Печатного двора, правил перевод трудов отцов Церкви, сделанный Епифанием Славинецким для сборника, напечатанного в 1665 г.

Запись 1678 г. о вкладе книги посадским человеком Сидором Трофимовичем Зыковым. Триодь цветная. М.: Печ. двор, март 1670 г. Л. 401. (Я. II, 327)

Он написал несколько антистарообрядческих сочинений, ставших основой постановлений Собора, переводчиком на котором был назначен. Возвращаясь на Афон, Дионисий оставил свои книги библиотеке Печатного двора.

В Правильной палате во второй половине века трудились такие блестящие знатоки книги, как келарь Чудова монастыря Евфимий, «полемист и проповедник, канонист и философ, переводчик и редактор, составитель и автор предисловий… первый русский библиограф»[212], в том числе подготовивший на Печатном дворе перевод Катехизиса Петра Могилы, изданного в Москве в 1696 г. под названием «Православное исповедание веры…»[213]. Евфимий перевел с греческого целую библиотеку трудов важнейших христианских авторов. Однако опубликованы они не были, что, скорее всего, объясняется особым стилем переводчика и недоверием к нему[214].

а

б

Сборник переводов Епифания Славинецкого. М.: Печ. двор, май 1665 г. (П-3, 27–28): а – гравюра с изображением святителя Григория Богослова; б — гравюра с изображением святителя Василия Великого

На Печатном дворе вырабатывается система личной финансовой ответственности наборщиков за ошибки и опечатки и строгой коллективной цензуры вышедших книг[215], которые не могли быть проданы или поднесены царю, пока не будут прочитаны в Крестовой палате перед компетентными и внимательными иерархами, как правило в присутствии патриарха.

По вопросам книжной справы при Никоне имеется значительная литература, авторы которой привлекают для исследований прежде всего, как уже говорилось выше, сами новые издания, поскольку именно с исправления книг патриарх начал свою деятельность. Книжная справа стала (и остается) самой спорной частью реформ, о ней писали во многих работах, посвященных событиям середины XVII в. Фундаментальное издание «Патриарх Никон. Труды», выпущенное издательством Московского университета в 2004 г., сопровождается списком литературы, посвященной этим проблемам, насчитывающим более 1200 названий[216]. Документы архива позволяют проследить постоянное внимание к работе палаты.

Очевидно, что прежде всего необходимо было обеспечить страну текстами Писания, без которых невозможно ни церковное уставное богослужение, ни государственная жизнь, ни столь актуальная в эти годы полемика. Апостол во второй половине века издавался десять раз одиннадцатью тиражами: с 1653 по 1699 г. было отпечатано 13 200 экземпляров Деяний и Посланий апостольских. Новую организацию справы на Печатном дворе можно проследить, как было уже отмечено, по документам об издании Апостола 1679 г. Без какой-либо натяжки работу по подготовке оригинала издания в эти годы можно назвать тщательной и коллективной. В указе об издании Апостола справщикам предписывалось «чести книгу Апостол с древними Апостолы рукописными и харатейными, словенскими, с киевскими, кутеинскими, виленскими, с Беседами апостолскими и со иными переводы, и ту книгу Апостол в нужных местах править»[217].

Евангелие в эти годы издано 12 раз – 14 тиражами, всего 16 450 экземпляров (в 1689 г. роскошно издано всего 150 евангельских текстов, в том числе 140 с рамками на полях, а 10, на большой александрийской бумаге, были раскрашены от руки). В 1685 г. напечатано всего 2000 книг, так как на Печатном дворе не оказалось нужной бумаги, в 1681 г. Евангелия печатались на бумаге трех сортов: обычной, александрийской (большего размера и лучшего качества) и бумаге «средней руки».

Важнейшим событием этих лет стало завершение подготовки и первое издание в Москве полного текста Библии. Книга напечатана двойным тиражом, всего вышло 2412 экземпляров Библии: 2400 на обычной бумаге и 12 – на александрийской. Себестоимость Библии на обычной бумаге была 3 рубля 18 алтын, цена – 5 рублей серебром.

Именно за 5 рублей серебром один экземпляр Библии продавался «в мир». Издание вышло 12 декабря 1663 г., а 15 июня 1664 г. датирован Указ государя, по которому «велено в мире торговать по-прежнему серебряными деньгами, а медные деньги отставить»[218]. Уже 20 июня Ф.М. Ртищев приказал серебром же выдавать работникам Печатного двора государево жалованье за два месяца (там же, л. 1 об.). В 1663/64 г. продано 1456 книг на 7280 руб. – то есть действительно книги и на обычной бумаге продавались по пяти рублей. Об этом же говорит и запись, что в 1667 г. на Печатном дворе было еще 352 Библии по 5 руб.[219] Документы о продаже книг Библии на Печатном дворе опубликованы и изучены[220].

В основу подготовки легло единственное полное славянское издание Ветхого и Нового Завета – Острожская Библия 1581 г. Ивана Федорова, в свою очередь подготовленная в том числе по списку Геннадиевской Библии. Насколько серьезно относились к этому сложнейшему изданию на Печатном дворе, показывает факт, что после сверки Библии «для исправления речей» было переделано 35 «четверок», которые правили почти полгода – с 25 июня по 10 декабря 1663 г.[221], однако книгу пришлось снова править и в XVIII в. В списке книг, прав ленных по греческим образцам в 1652–1674 гг., указаны 79 изданий[222]. О внимании патриархов Иоакима и Адриана к максимально точному переводу книг говорят названия документов о деятельности Правильной палаты. В изучаемые годы вышло 23 издания текстов Писания общим тиражом 31 162 экземпляра (27 тиражей)[223].

Все издания Писания, как и в первой половине века, сопровождались гравюрами, доски для их печати были вырезаны заново. Так, в 1663 г. Печатный двор заплатил старцу Новинского московского монастыря Зосиме 40 руб., «что вырезал он на грушевых цках… евангелиста Луку да Матфея»; а за то, что он же вырезал для Библии «персону царского величества и герб», – даже 80 руб. Библия действительно предварялась фронтисписом, на котором впервые в московской печати на гербе были изображены царь Алексей Михайлович в виде Георгия Победоносца, а также план-схема Москвы этих лет и ряд других сюжетов.

В архиве сохранилась приходная книга, зафиксировавшая продажу Библии в лавке Печатного двора. Эти материалы уже изданы и проанализированы[224].

Значение и роль печатной книги в жизни общества зависят не только от содержания изданий, но и от их распространения – от того, как быстро и как далеко они расходятся по стране. К сожалению, в архиве после начала 1660-х гг. уже нет книг записей продаж. Но многочисленные факты для ответа на поставленный вопрос мы получаем из записей на книгах, научные описания которых опубликованы. Анализ записей на сохранившихся экземплярах изданий этих лет доказывает наличие сложившегося книжного рынка, обслуживавшего фактически все регионы государства[225]. В далекие от Москвы церкви и монастыри покупались, прежде всего, новые издания Писания и богослужебной книги. Например, в государственных хранилищах Ростово-Ярославской земли (Ярославская область) археографами выявлен 821 экземпляр изданий второй половины XVII в., на которых прочитано почти 600 датированных записей (70 – с ценами), что составляет 93 % всего количества книг. 175 московских изданий сохранились здесь в 722 экземплярах. Насколько полно в этом регионе представлены издания Печатного двора, показывают следующие цифры: из 12 московских изданий Евангелий напрестольных (взяты издания, вошедшие в Каталог А. С. Зерновой) в хранилищах Ярославской области представлены все эти издания в 124 (!) экземплярах; сохранилось 8 изданий Апостола в 19 экземплярах и 7 экземпляров Библии. В данный момент здесь же описано 86,7 % всех литургических изданий второй половины XVII в., известных А. С. Зерновой, и 94 % – учительных. Для того чтобы оценить, мало это или много, напомним, что книги вышли более трех веков назад и что в библиотеке Печатного двора, где в Правильной палате сохранялись экземпляры всех отпечатанных книг, сегодня из 100 изданий, учтенных Каталогом А. С. Зерновой с сентября 1652 г. по 1675 г. (включительно), в наличии 80, а в фондах Ростово-Ярославской земли – 73[226].

О систематичности поступлений московских книг в регион в XVII в. свидетельствует их удивительная равномерность. Здесь сохранились: 66 % московских изданий 1652–1660 гг.; 74 % изданий 1661–1670 гг.; 63 % – 1671–1680 гг.; 72 % – 1681–1690 гг.; 65 % – 1691–1700 гг. Недостающие проценты возникают из-за отсутствия книг для обучения, почти полностью «зачитанных».

В связи с тем что церковные реформы середины XVII в. вызвали к жизни более всего споров по литургическим вопросам, во второй половине XVII в. изменился состав издаваемых богослужебных книг: были напечатаны книги 17 основных типов, традиционно используемые для совершения уставного богослужения в храмах[227], и книги «на потребу». В их состав также входит Устав («Око церковное»), позволяющий построить богослужение каждого дня, и сборник «Службы и житие Николы Чудотворца», изданный пять раз с 1662 по 1699 г., что показывает совершенно особое положение «быстрого помощника и теплого заступника» в составе святых, почитаемых на Руси[228].

Для служб «на потребу» издавался Требник (издан 13 раз 28 тиражами), а тексты богослужения архиерейского входили в соответствующий Чиновник. В связи с событиями раскола Русской церкви значение литургической книги еще более выросло. Начало любого дела, тем более дела государственного, требовало совершения определенного чина, молебна, службы, призванных освятить событие или начинание. В жизни любого человека все основные события совершались, т. е. признавались государством и обществом, только после таинства крещения, чина венчания и т. д. Человек не мог быть равноправным членом христианского общества, не исповедуясь и не причащаясь. Столь же необходимо было для признания легитимности восшествия на престол совершение чина «поставления на царство». Первый шаг человека и каждый прожитый им день требовали не просто личной молитвы к Господу, но истинного, уставного церковного богослужения[229].

Отличием печатной богослужебной книги, ее новой чертой, еще более развитой в XVIII в., стало самостоятельное издание чинов, канонов, текстов богослужения отдельных дней (седмиц), особенно важных для каждой церкви и каждого верующего или касающихся спорных проблем. Стремление Печатного двора снабдить правильными и самыми важными текстами богослужения светское общество показывают новые типы изданий. Например издаются: Молитвы утренние и спальные (четыре издания, восемь тиражей), Канон Пасхе и Службы Светлой седмицы (четыре издания в девяти тиражах), Каноны заупокойные с Помянником (два издания в трех тиражах), Чин двунадесяти псалмов (два издания в трех тиражах), Правило истинного живота христианского (одно издание, один тираж), каноны самым популярным русским святым, в то же время являющимся предстателями и защитниками царя и России – Сергию Радонежскому (три издания, три тиража), Алексию митрополиту, Алексию – человеку Божию и другие книги, как правило небольшого объема и формата, удобные в личном пользовании.

Среди вызывавших особенно ожесточенную полемику и принципиальные расхождения литургических текстов, оперативно в исправленном виде изданных Печатным двором, можно назвать: Чин освящения воды в навечерие Богоявления (одно издание, два тиража), Сборник с ектениями, или Дьяконник (одно издание, два тиража), Чин вечерни (пять изданий, восемь тиражей). Эти и другие издания были совершенно необходимы, так как снабжали общество единственно правильными с точки зрения Церкви текстами.

Самым ярким свидетельством того, какие задачи возлагались на литургическую книгу, являются тексты молебнов (четыре издания в восьми тиражах), в которых молящиеся обращались к Господу с просьбой покарать «раскольноков». Характерно уже само их название: Молебное пение «о умирении и соединении веры» и «о свобождении от бед, на лежащих православный от сопротивных сопостатов…», которые обвиняются и проклинаются как самые страшные враги веры, Церкви и Господа.

Вот несколько примеров текста этих молебнов, показывающих напряжение и ожесточение борьбы и одновременно доказывающих, каким действенным орудием мог быть литургический чин, совершаемый повсеместно в тысячах церквей. В текстах этих молебнов говорится, например, что противники церковных реформ, «звероподобные отступницы», «изостриша зубы немилостивно, расшириша уста», стремятся «расторгнути и поглотити Церковь», «яко лвы рыкающие хульная своя на поглощение ея развергоша уста»[230]. Во время молебнов Господа просят: «Церковь Твоя псов, тую безбожно растерзающих, вскоре жезлом креста Твоего разжени и от них возмущенную божественною Твоею силою утиши»[231].

Чтобы представить, почему специально издавался вышеупомянутый Сборник ектений (Дьяконник), приведем, например, текст одного прошения, многократно повторяемого в ектениях каждого дня: «Еще молимся о благополучии государя нашего царя и великого князя Алексиа Михаиловича всея Русии, державе, победе, пребывании, мире, здравии и спасении; и о еже Господу Богу нашему наипаче поспешити ему и направити его во всем и покорити под нозе его всякаго врага»[232].

Чтобы не возвращаться к вопросу о значении издания ектений, можно указать, что в этих прошениях, обращаемых к Богу от лица всех молящихся, всегда излагались конкретные и важные нужды. Например, в 1679 г. дважды издана «Ектения о победе на безбожных агарян» (1200 экземпляров вышли в мае и 2400 – в июне). В 1687 г., в связи с возобновлением Русско-турецкой войны, в мае и июне вышли сразу три аналогичных издания (480, 1200 и 2400 экземпляров). К этому надо добавить «Молебное пение: егда царю идти противу супостатов» и «во время брани». На Печатном дворе книга названа «Каноны молебного пения в нашествие варвар» и издана в июне 1678 г. с поучением патриарха Иоакима, призывающего людей «во время нахождения супостатов» к молитве и посту. Второе издание «Ектении о победе» ввиду его важности было полностью на Печатном дворе переплетено и продавалось по себестоимости, по 2 деньги, а «прибылых денег на те книги не накладывать» – говорится в указе о продаже книг «в мир».

Второго издания также оказалось недостаточно, сразу было отпечатано третье – самое «многотиражное». В книжке изложены цели Русско-турецкой войны в виде присущих форме ектении прошений. Молящиеся просят Господа: помочь русскому «христоименитому воинству» освободить «под игом… сущих… христиан»; «милостиво и скоро освободити их»; искоренить «злочестивое безбожие»; ниспровергнуть «царства и власти [нечестивых]». В молебне Господа просят даровать русскому воинству «победителну силу, крепость и мужество с храбростию»; а «агарян сердца исполнити» «студа и безчестия… страха и ужаса». Невозможно двойственное понимание следующих прошений: ниспровергнуть «богомерзкое царство и власть», очистить «землю людей своих» и передать «царство и власть верным царем». Историческая конкретика, заинтересованность каждого в исполнении молитвенного прошения и вся обстановка храма должны были многократно усиливать воздействие на присутствующих богослужения, призывающего отдать служению Господу, Церкви и России все человеческие силы.

Политическими и полемическими причинами можно объяснить появление самостоятельных изданий Канона и Службы явлению Тихвинской иконы Богоматери[233], упомянутые службы Алексию, человеку Божию и Алексию митрополиту (одно и шесть изданий), Иоанну Воину (одно издание, один тираж), Трех чинов присяг (два издания, два тиража). Все они призваны прославить Господа и снискать его милость к «Богом избранному» и «Богом превознесенному» царю путем молитвы к его небесным заступникам, молитв о даровании ему победы и призвать Господа как гаранта верной службы царю. Полное название книги – «Чиновник, како подобает приимати и уверяти обещавшагося служити государю царю всею правдою», краткое – книга «крестоприводная».

Титульный лист. Евангелие учительное воскресное. М.: Печ. двор, январь 1697 г. (Я. II, 768). Начало закладной записи 1699 г. думного дворянина Евстигнея Башмакова

Важным событием в истории московской печати стало издание певческих книг, потребовавшее сложной подготовительной работы с точки зрения и необходимых материалов, и грамотных кадров[234], которых собирали в Москву со всей России. Так, в 1671 г. кормовые деньги получают: «правонаречного пения» справщик Чудова монастыря старец Александр Печерский, известный под именем Александр Мезенец, дьякон Кондрат из города Ярославля, патриарший певчий Федор Константинов, «Вологжанин» Григорий Нос, «усолец» Фадей Никитин. Новые формы и пуансоны делал и «певчую азбуку» лил словолитец Иван Андреев; набирал и «досматривал» текст наборщик Иван Варфоломеев.

Из документов архива известно, что во второй половине века было издано 35 названий литургических книг, 170 изданий (если считать Минею на год в 12 книгах за одно издание – «Минею годовую», как во второй половине XVII в. было принято на Печатном дворе) в 247 тиражах (в этом случае указываются издания всех 12 миней), что составляет 293 650 экземпляров (пять изданий богослужебных книг составили всего 360 экземпляров; остальные выходили стандартными тиражами).

Издания нового типа, необходимые для личной, семейной молитвы людям, не имеющим возможности пойти в храм, как правило, выходили увеличенными тиражами. Например, в делах архива сохранился текст докладной выписки патриарху Адриану от 4 сентября 1693 г. о напечатании 3600 экземпляров Молитв на сон грядущим и утренних «по пяти тетрадей в молитве». Было приказано «отдавать в мир» одну книжечку Молитв ценою в один алтын[235]. В 1686 г. вышло второе издание Пасхальных канонов тиражом в 4800 экземпляров, продававшееся за шесть денег, как говорится в документе[236], то есть за один алтын.

Во второй половине XVII в. начинается процесс перераспределения рукописных и старопечатных книг, изданных до церковных реформ (как они были названы и сегодня определяются), – или «дониконовских». Постепенно древние книги переходят в рук сторонников «старой веры», вместе с ними уходят на «украины» России – в Северные земли, Сибирь и за рубежи государства. Достаточно вспомнить библиотеку Выго-Лексинской поморской киновии, составленную в конце XVII–XVIII в. Этот процесс был значительно ускорен требованиями Церкви совершать богослужение только по новоисправленным книгам. Чтобы купить новые издания, церкви и монастыри продают старые книги. В XVIII в. по всем епархиям проводится обследование церковных и монастырских библиотек и книги, «с новоизданными не схожие», изымаются. Десятки тысяч древних книг были аккумулированы и сохранены в семьях верующих старообрядцев, которые всегда славились особой грамотностью и любовью к книгам. Эти традиции сохранились и в XX в., хотя гонения на веру 20–60 гг. нанесли самый большой урон старообрядческим фондам древней книжности. И все же именно сторонникам «старой веры» мы обязаны спасением большей части нашего книжного наследия, достаточно вспомнить знаменитые имена прошлого, в том числе и совсем недалекого: И.И.Егоров, М. И.Чуванов, И.Н.Заволоко и др. – их знаменитые книжные коллекции уже в XX в. пополнили государственные фонды России.

а

б

в

Библия. М.: Печ. двор, 12 декабря 1663 г. (Музей Библии Иосифо-Волоколамского монастыря): а — фронтиспис издания; б — план Москвы; в — гравюра с изображением царя Давида и начало текста Псалтыри

Пока нам известно, что сохранилась только одна епархиальная библиотека, в которую поступали все изъятые книги, – это библиотека Ростово-Ярославской епархии. Сколько и какие книги изымались и, как правило, уходили в старообрядческие общины или погибли, можно увидеть на примере сохранившихся после изъятия из церквей книг именно этой епархии[237]. Этот процесс активно продолжался и в XIX в., когда стараниями старообрядцев-купцов и промышленников были созданы российские музейные фонды.

Новый подход к задачам издания книг для богослужения, ориентация на семью и верующего человека особенно видны в издании литературы, которую можно было бы определить как справочные книги, помогающие при совершении уставного богослужения. К этому виду изданий относятся «Часы на кругах», которые были известны только по архивным данным: об издании 1663 г. говорится, что в марте 1663 г. «нововведенного» заводу мелкие печати наборщик «старец Иона» взял бумагу «к Часам, что в кругах». Здесь же приводится и более точное название «Указные часы на листах», которое полнее раскрывает функцию и задачи нового типа издания как справочного пособия для организации богослужения в церкви соответственно Уставу и изменениям длительности дня и ночи, поскольку от этого зависело во всех широтах, кроме близких к экватору, время начала уставного богослужения каждого дня. Наборщик взял бумагу на «три клади», т. е. на три стандартных тиража по 1200 экземпляров. 3 июня 1663 г. «от Часов старцу и смотровым людям за дело и от чищение азбуки заплатили 94 рубля 24 алтына 4 денги» медными деньгами[238].

Единственный экземпляр этого издания найден О. Р. Хромовым и издан им совместно с Р. А. Симоновым[239]. В самом экземпляре дата выхода – 15 марта 1663 г. В 1668 г. на Печатном дворе было 2276 листов «Часов», поэтому, возможно, между 1663 и 1668 гг. было еще одно издание «Часов на кругах». В указанной статье Симонова и Хромова функция издания сведена к настройке башенных часов, а само издание рассматривается как «естественнонаучное». Известно, что 4800 листов «Часов на кругах» вышли также в марте 1687 г. В материалах архива сообщается, что наборщик Андрей Федоров «того часового дела образец изделал вновь». Себестоимость каждого листа была 2 деньги, а указная цена 5 апреля 1687 г. назначена в 4 деньги.

Таким образом, на Печатном дворе вышло не менее 8400 экземпляров, что даже для 24 лет, которые прошли от 1663 до 1687 г., для часовщиков башенных часов многовато. Издание «Указных часов на кругах» дополняло Святцы и существенно облегчало организацию в свое время уставного ежедневного общественного богослужения в храмах.

Нет необходимости после выхода статьи об издании подчеркивать, что, несомненно, листы могли быть использованы и часовщиками. Когда готовилось издание «Часов» 1687 г., образец для него пришлось делать «вновь», а содержание издания раскрывается в его названии: книга «Кругов месячных коегождо месяца и в кии день и часы дневныя и начныя прибывают и убывают, под ними же рождение и ущербы луны»[240].

Святцы (месяцеслов) и Святцы на листу, острую необходимость в которых показывают 15 их изданий, были отпечатаны в 40 тиражах (!), т. е. в 48 000 экземплярах. В делах архива говорится о четырех изданиях, названных «Святцы на листу», т. е. изданных в виде таблиц, аналогично «Часам на кругах». Издание было подготовлено и вышло до издания «Часов». «Святцы на листу» впервые вышли тиражом 1200 экземпляров в апреле 1662 г.[241] Но и это издание не было первым. Еще 30 июня 1655 г. было отпечатано 2400 экземпляров «Лествицы на листах»[242]. Очевидно, речь идет о хорошо известной «Лествице духовного восхождения».

Всего Святцы двух видов и «Часы на кругах» вышли в количестве 56 400 экземпляров.

Справочные издания были призваны организовать вседневную молитву, годичное богослужение согласно Уставу, а также жизнь любого коллектива, царского двора, семьи и даже сельскохозяйственные работы, начало и завершение которых народная вера уже давно связала с церковными праздниками, днями памяти христианских святых. Именно в 90-е гг. XVII в. должна была завершиться работа еще над одной справочной книгой, особенно важной для русского общества в петровское время для всесторонних связей с Европой, осуществления грамотной справы. 28 мая 1697 г. «учащим в школе учеников греческого и славянского языка грамматическим искусством Николаю Семенову и Федору Поликарпову» приказано «книгу Лексикон греко-славяно-латинской, которую писал своею рукою и преводил по славянски известный в богословии учитель иеромонах Епифаний Славинецкий, взяв преписныя тетради с начала того Лексикона, колико их есть письма Флора Герасимова да монаха Иова Схоластика, дописать весь подлинно по самому переводу, прочести же и совершенно справити, еже бы отдати к типографскому соделованию в 207 лето в день Пасхи». Однако Лексикон вышел под именем только Федора Поликарпова в 1704 г., а в 1701-м вышел его же Славяно-греко-латинский букварь.

Еще одним важным новшеством в издании богослужебной книги стало частое сопровождение этих изданий учительными статьями, в которых иерархи обращаются к верующим, объясняя спорные вопросы, в середине XVII в. расколовшие Церковь и общество. Служебники сопровождались текстом Константинопольского патриарха Паисия, опубликованным в Скрижали, и постановлениями соборов. В Сборник с ектениями 1656 г. была внесена «приделка» – поучение Афанасия Александрийского «О кресте» – за три месяца до публикации этого текста в Скрижали. Молебное пение «во время брани» сопровождалось текстом Поучения патриарха Иоакима, которое одновременно было издано и самостоятельно, но совсем незначительным тиражом – в 100 экземпляров.

Новая политика в области издания литургической книги и новых ее форм не всегда приводила к успеху. Например, отступление от традиций и издание в 1666 г. Минеи служебной сразу на три месяца (сентябрь – ноябрь) принято в России не было. Книга очень плохо расходилась, и больше аналогичных экспериментов типография не допустила, издав два традиционных круга Миней – каждый из 12 книг «в десть», т. е. в пол-листа (2°).

Во время финансового кризиса и его последствий (1662–1667), когда «в казне» Печатного двора скопилось книг на 25 000 руб., «а походу на те книги в мир» не было[243], чтобы Печатный двор мог работать, Дворцовому ведомству пришлось купить «залежалые книги» – 4650 экземпляров за 8700 рублей 16 алтын 4 деньги: Златоуста «О священстве» – 1600 и его же поучения «На Иоанна Богослова» – 900 экземпляров, Миней на три месяца – 2150 книг. Что касается Миней служебных, то, как говорилось выше, эти книги сугубо функциональные, но в изданном виде неудобны.

Но почему «в мир» фактически «не пошли» издания Златоуста, о чем мы имеем многочисленные свидетельства архива? Можно предположить, что издание именно этих произведений, рассчитанных не просто на грамотного, а на хорошо образованного члена церковного клира, большими тиражами было ошибкой руководства Печатного двора. Исправлять ошибку пришлось путем закупки нераспроданных книг и раздачи их бесплатно от лица царя по епархиям и в виде жалованья. Например, из 750 экземпляров книги «О священстве» патриарху было отдано 100 книг, остальные были распределены по 12 епархиям (по 40-100 экземпляров на епархию)[244].

Значительные изменения в характере книг мы находим, анализируя издания, которые можно объединить под общим названием «учительные», куда войдут и традиционные сборники постоянного состава (Маргарит, Пролог, книга Ефрема Сирина), и сборники, составленные во второй половине XVII в.: сборник переводов Арсения Грека, или Анфологион («Цветник»), издан 10 октября 1660 г. тиражом 2400 экземпляров; сборник переводов Епифания Славинецкого также отпечатан в 2400 экземплярах и вышел в мае 1665 г.; сборник из 71 слова (Соборник) был переиздан с издания 1647 г. в сентябре 1700 г. тиражом 1200 экземпляров. К этому же типу изданий относятся впервые предпринятые в Москве самостоятельные издания Шестоднева Василия Великого, Тестамента к сыну Льву Псевдо-Василия (издание 1661 г., 1205 экземпляров, второе издание вышло в Верхней типографии с предисловием Симеона Полоцкого), три издания Иоанна Златоуста: «О священстве», актуальное с точки зрения борьбы с отрицающими после церковных реформ святость Русской церкви и священства последователями Аввакума; поучения на Евангелия от Марка и от Иоанна. Таким образом, 16 типов учительных книг содержали традиционные тексты, бытовавшие ранее как в рукописной, так и в печатной форме.

Раскрашенная гравюра с изображением Иоанна Дамаскина и начало пятого гласа Октоих. Ч. II. М., 25 января – февраль 1666 (П-3, 34)

К этому можно добавить, что, даже повторяя издания традиционных сборников, руководители Печатного двора находили способы подчеркнуть их актуальность. Например, на Маргарите, изданном в 1698 г., перед титульным листом приведен текст: «Подобает почитати божественная писания; где же лежит Евангелие, демон в храмину входити не дерзнет». Ниже на том же листе напечатаны «Стихи, еже имети законная книги». К этому типу изданий относится и «Житие святого-покровителя царя – Алексея, человека Божия», широко популярное на Руси. Эти 17 типов учительных книг были напечатаны 24 изданиями (точнее, 30, т. к. все Пролога издавались на полугодие) и 38 тиражами (45 600 экз.). Они содержали (полностью или фрагментарно) произведения десятков раннехристианских отцов Церкви и православных авторов фактически на все дни церковного года и все без исключения случаи жизни, требующие поучения, разъяснения, толкования, укрепления духа верующего человека.

Учительные тексты предназначались и человеку, живущему в миру, и монашествующим, правителям, пастырям и пасомым. С этой точки зрения наиболее ярким является текст выходных сведений к изданию Поучений популярнейшего в то время в России автора – преподобного Ефрема Сирина, книга которого, как это сформулировано издателями, необходима «богатым и нищым, мудрым и невеждам, женам и мужем, старцем и юным, скорбящим и благодушьствующым, странным и своим, белцем и иноком, властем и владомым, рабом и свободный»[245].

Однако ни Церковь, ни государство, ни общество во второй половине столетия уже не могли удовлетворить произведения, трактующие общие положения православия. Были необходимы актуальные книги, тексты, прямо касающиеся спорных положений, рассчитанные как на верхи общества, так и доступные его широким кругам, участие которых в церковной распре сделало ее столь страшной для государства. В 1650-1660-е гг. появляются новые печатные книги, широко использующие формы «на листу» или «в лист». Это были или малоформатные книжечки в одну тетрадь в восьмую долю листа, типа Азбуки, или в полный, не согнутый лист, функция которых была аналогична нашим плакатам. 3 апреля 1657 г. были отпечатаны 2400 «Листов о поклонах», в которых объяснялось, сразу же за событием, первое изменение Никона в обряде – запрещение так называемых метаний, т. е. земных поклонов во время чтения великопостных покаянных молитв, и замены их на поясные поклоны. Эти тексты, напечатанные на одной стороне листа, наклеивались на стены церквей и нередко подвергались там осквернению (так было в самом сердце Москвы, в стенах Чудова монастыря).

Листы о поклонах – второе после Лествиц известное нам московское издание этого типа. И Листы о поклонах, и другие подобные полемические тексты плохо принимались и «в мир не шли». Очевидно, второе, неизвестное издание Листа о поклонах залежалось в лавке Печатного двора, так как в апреле 1668 г. в типографии не было распродано 1860 листов ценою по 4 деньги.

Замечательно полное перечисление своеобразно понятых «страт» русского общества.

25 марта 1658 г. вышло исправленное по греческим книгам однолистное издание Символа веры, в делах архива называемое «Верую во единаго Бога, с греческого переводу». 3600 листов «Верую» были отпечатаны за семь дней на стане наборщика Федора Васильева в Никольской палате. Обошлись они в одну деньгу, а продавались по две деньги и представляли собой книжечку в восьмую долю листа[246].

Еще ранее, в 1656 г., типография отпечатала два произведения самого патриарха – Грамоту о Крестном монастыре (июнь) и Поучение о моровой язве (август). Обе эти небольшие книжечки (четвертая доля листа, 31 и 28 л.) были злободневными: первая призывала православных жертвовать на нужды нового монастыря и трактовала сущность и значение Креста Господня и правильность троеперстного знамения; вторая была напечатана ввиду страшной угрозы нового «морового поветрия» и призывала людей не только каяться и молиться, но и всячески избегать этой опасности.

На иного читателя были рассчитаны издания «Поучения святительского к новопоставленному иерею». (Они назывались «Чиновники священнические», но чаще всего – просто Хиротонии[247].) Очевидна актуальность этого поучения в условиях острейшей борьбы Церкви с инакомыслием, борьбы практически по всей территории России, которую должны были постоянно вести иереи. Нам известны четыре издания «Поучения» – 1675, 1679, 1684 и 1687 гг., которые представляют собой книжечку в восьмую долю листа и в одну тетрадь (т. е. издание «в лист»). Тиражи этих книжечек говорят об их значимости и востребованности: первые три издания выпущены по 2400, а последнее – 9600 экземпляров, т. е. суммарный тираж составляет 16 800 экземпляров, изданных за 12 лет. Очевидно, что поучение было рассчитано не только на «новопоставленных», но предназначалось всем священникам, от которых требовалась не только лояльность, но прямая поддержка реформ, особенно в условиях сложных исторических процессов 1670-1680-х гг. Только что были подавлены восстание под руководством Разина, Соловецкое восстание и восстание стрельцов; шла война с Турцией и крымским ханом за Украинские земли; совершилась страшная казнь в Пустозерске и казнь Никиты Суздальца, так называемого Пустосвята. Решения собора 1681 г. привели к усилению борьбы со сторонниками «староверия» – все это требовало разъяснений, доказательств самым широким кругам общества, вовлеченным в события, справедливости и богоугодное™ действий Церкви.

Главную роль не только в церковной борьбе, но и в объяснении государственной политики второй половины века должны были играть и сыграли книги Печатного двора, начиная с первых изданий патриаршества Никона. И прежде всего речь идет о важнейшей книге, во многом определяющей церковную, государственную и частную жизнь Руси, сборнике церковных установлений и церковного права – Кормчей книге. Ее подготовка к изданию была начата на Печатном дворе 7 ноября 1649 г. как совершенно необходимое дополнение[248] к Соборному уложению 1649 г. (Два издания этого сборника основных законов, по которым жила Россия, вышли в течение года в количестве 2400 экземпляров и стоили по рублю[249].) Кормчая книга была, очевидно, важнейшей в ряду московских изданий, необходимых для реального воссоединения России с Украиной, Русской и Украинской церквей. Среди этих книг необходимо напомнить Пролог (1641–1643), сборник «Кириллова книга» (21 апреля 1644), включавший антиуниатские произведения западнорусских авторов[250], особенно актуальные именно для Украинских и Белорусских земель. Не менее важным с этой же точки зрения было и издание в 1648 г. «Книги о вере», составление которой приписывалось игумену киевского Михайловского монастыря Нафанаилу (вышла 8 мая в количестве 1200 экземпляров, стоила в лавке типографии 26 алтын 4 деньги)[251].

Издания так называемой «Кормчей в первоначальном виде» не было. 1 июля 1650 г. было напечатано незначительное количество экземпляров для «начальных людей»[252]. Патриарх Никон дополняет издание рядом текстов, доказывающих полную самостоятельность Русской православной церкви и ее роль в истории христианства как носителя и хранителя древних церковных канонов. Кормчая книга вышла тиражом 1200 экземпляров 15 июня 1653 г. и сразу же стала обязательной принадлежностью библиотек церквей, государственных учреждений; а 22 июня датируется царская грамота о воссоединении Московского государства с Украиной.

Среди самых злободневных изданий, о которых уже шла речь, были: Молебное пение о соединении веры (о времени издания которого шли споры), три издания первой половины 50-х гг, Чин освящения воды (3 января 1656 г.) и др. Социальную основу своих реформ патриарх стремился создать и укрепить путем посвящения в сан тысяч священников – по крайней мере, в феврале 1653 г. были отпечатаны 4000 поповских и диаконских ставленных грамот; в марте того же года патриарх приказал напечатать тех же грамот еще 3000.

Первой и особенно важной книгой в полемике с противниками реформ был сборник «Скрижаль» (1655–1656), само название которого подчеркивало его основополагающее значение[253]. В вышеупомянутом списке изданных книг, прав ленных с греческих и славянских образцов, сохранившемся в архиве, указан и этот сборник, в котором для доказательства справедливости позиции Церкви привлечены труды и крупнейших ранних христианских авторитетов, и современных событиям восточных иерархов. В «Скрижали» опубликованы тексты, трактующие вопросы о сложении перстов для крестного знамения, о написании имени Христа, о тексте Символа веры, форме креста и семи таинствах. В документах Печатного двора именно «Скрижаль» получила, пожалуй, самое длинное название из всех изданий второй половины века: «Книги церковные о литургии Иоанна Златоустаго и о семи тайнах церковных в толку, и Афанасия Александрийского ответы о всяких вещах, и о Божестве, и о крестном знамении». Чаще всего сборник упоминается в документах под кратким названием, передающим его сущность, – «Книга церковная».

«Скрижаль» в своем основном содержании была отпечатана уже в октябре 1655 г., но Никону показалось недостаточно поддержки его позиции со стороны восточных иерархов на Соборе 1655 г., поэтому в апреле 1656 г. он собирает Собор русских иерархов, на котором заново ставит обсуждение спорных вопросов. Патриарх предложил Собору изучить текст «Скрижали» и оценить его. Собравшиеся иерархи «соборне чтоша ее во многи дни с великим прилежанием», не нашли ничего «порочного». В печатную книгу внесено перечисление всех иерархов, присутствовавших на соборе и подписавших оригинал Соборного постановления. В «Скрижаль» вошло также «Слово отвещательное» самого Никона и Соборное постановление. Собор завершился подписанием всеми участниками решений (также напечатаны в сборнике) и закончился 2 июня 1656 г., а 12 июня, судя по делам архива, три книги «Скрижали» уже переплетаются «в поднос». Из 1200 напечатанных экземпляров 110 были розданы безденежно, остальные «стали» по 1 рублю 13 алтын 4 деньги.

Особый колорит для людей того времени книге придавала не только эта ее совершенно необычная оперативность, но и публикация переписки Никона с патриархом Константинопольским Паисием и включение в сборник актуальных для России трудов восточных иерархов – участников Собора 1655 г. В книгу вошли труды св. Афанасия Александрийского (293–313) – одного из самых последовательных и активных борцов с учением Ария; Нила Кавасилы – популярного полемиста с противниками Паламы и «латинянами», а также греческих авторов XVI в., писавших и издававшихся в Венеции. Таковым был Николай Малакса – писатель и издатель, некоторые из составленных им стихов (например, Андрею Первозванному) вошли в православное богослужение.

Среди авторов текстов, включенных в сборник, мы находим Иоанна Студита Дамаскина[254], популярное произведение которого «Сокровище» (528 г.), изданное в Венеции и переведенное на славянский язык, давало священникам основу для составления проповедей в течение всего церковного года еще до выхода трудов Симеона Полоцкого.

В том же сборнике помещено поучение «О семи таинствах» Гавриила, патриарха Сербского, присутствовавшего на Соборе 1655 г. Некоторые вошедшие в книгу сочинения неоднократно перепечатывались при правлении иных патриархов, так как оставались актуальными и через много лет. В состав книги вошли: поучение Максима Грека, авторитетного и для сторонников, и для противников реформ; труд Зиновия Отенского; обращенные к восточным патриархам вопросы самого Никона. В основу издания был положен греческий сборник «Скрижаль», составленный Иоанном Нафанаилом и переведенный справщиком Печатного двора Арсением Греком, содержащий изложение богословского смысла литургии, богослужебных чинов и священнодействий. Фактически в сборнике были напечатаны наиболее авторитетные ответы и древних, и современных событиям авторов на все важнейшие спорные вопросы, обсуждавшиеся на соборах 1654–1655 и 1656 гг.[255]

В январе 1661 г. на Печатном дворе вышел «Тестамент к сыну Льву», приписываемый византийскому императору Василию[256]. Эта книга представляет собой сборник кратких поучений, каждое из которых имело заглавие, соответствующее его содержанию, т. е. книга была оформлена как справочник по широкому кругу вопросов. И на этом издании сказался новый характер московской печати: в конце книги помещены примечания исторического, критического и источниковедческого характера. Например, издатели спорят с Цезарем Баронием и другими историками о времени правления императора Василия, сопоставляют это правление с историческими событиями русской истории. Среди кратких поучений «Тестамента» мы находим главки: «О пропитании книжном» (глава 54), «О учении слов» (глава 62), «О полезных книгах пропитании» (глава 64). В главе 64 автор повторяет мысль о необходимости чтения: «Не ленися древних мужей прочитывати советывания, многа бо в них обрящеши… потребная». В качестве примера полезных книг приводятся труды Соломона, Сократа (!), Иисуса Сирахова.

Действенность актуальных учительных книг Печатного двора объяснялась прежде всего подбором самых талантливых и образованных российских авторов и переводчиков-греков. При этом авторами и составителями важнейших во второй половине века книг являлись богословы разных воззрений на дальнейшую ориентацию Русской православной церкви – и так называемые латинствующие, и грекофилы, яростно спорящие между собой. О каждом авторе, чьи произведения опубликованы в эти годы на Печатном дворе, существует значительная литература.

Многочисленные труды Симеона Полоцкого, Афанасия Холмогорского, Кариона Истомина, Федора Поликарпова, рукописные и печатные, опубликованы в XIX и XX вв.

Руководство Печатного двора в XVII в. чрезвычайно осторожно публиковало новые тексты. Симеону Полоцкому удалось напечатать свои книги только как руководителю государевой Верхней типографии. То же самое можно сказать и о переводчиках, необходимых Печатному двору, собственные работы которых, однако, подвергались острой критике со стороны Церкви и тем более со стороны старообрядцев. Но именно благодаря всем этим людям – крупнейшим представителям и авторитетам в своей области – Печатный двор смог выполнить сложнейшие функции, связанные с ролью печатной книги в переходное время.

Активное участие в деятельности Печатного двора Симеона Полоцкого в качестве одного из авторитетнейших авторов позволяет увидеть важную причину успеха печатной полемической книги. Европейски образованный богослов, талантливый писатель, поэт, философ, создатель знаменитой Верхней типографии, он был в истинном смысле слова просветителем и, несомненно, оказал самое существенное влияние не только на работу типографии, но и на все области духовной жизни своего времени.

Книгой, отвечавшей требованиям актуальной полемики, стал «Жезл правления», принадлежащий перу именно этого предтечи Нового времени[257]. «Жезл правления» – совершенно особая книга. Она фактически представляла собой вполне официальный документ, так как была подготовлена автором по решению Собора 1666 г., осудившего патриарха Никона, но потребовавшего продолжения его реформ – исправления книг и борьбы с «лжеучителями». Указ о начале печати «Жезла правления» последовал 20 декабря 1666 г., всего через несколько дней после объявления приговора бывшему патриарху. «Жезл» подводил итоги борьбы с последователями Аввакума – Никитой Константиновичем Добрыниным (Никитой Суздальцем) и попом Лазарем.

Автор прямо заявлял, что книга «сооружена от всего Освященного собора… в лето 7174 майя в 7 день» «на правительство мысленного стада православно-российский церкве». В начале текста четко изложены цели издания: «во утверждение колеблющихся в вере», «в наказание непокорных овец», ради «казания на поражение жестоковыйных и хищных волков, на стадо Христово нападающих». Эта книга продолжала дело, начатое изданием «Скрижали», опровергая полемику Никиты Суздальца, подробно разобравшего в своей «челобитной» «Скрижаль» и назвавшего эту книгу «богохулной злой ересью». Симеон Полоцкий приводит в «Жезле правления» тексты всех «обличений» Никиты на «Скрижаль» и отвечает на них своими «Возобличениями». Во второй части «Жезла» автор отвечает своими «возобличениями» на 70 «обличений» попа Лазаря[258].

Гравюра с изображением евангелистов и Иоанна Златоуста. Иоанн Златоуст. Беседы на евангелиста Матфея, части I и II. Ч. 1. М.: Печ. двор, 1664 (Я. II, 215)

Своевременный выход книги (переиздана в 1753 г.), направленной против «учителей раскола», был чрезвычайно важен, чтобы осуждение Никона не позволяло надеяться на прекращение борьбы с его противниками. Эту же цель выполнял и вышедший в том же 1667 г. «Служебник с Соборным свитком», т. е. с решениями церковного собора. В архиве об издании «Соборного свитка» говорится: «Царь указал печатать… и каким приводом напечатать, и о том приговоре святейших вселенских патриархов Паисия Александрийского и Макария Антиохийского и святейшего Иоасафа патриарха Московского и всего священного собора за их руками отдан справщиком архимандриту Дионисию с товарищи». Подготовка к изданию «Соборного свитка» связывалась с именами самых уважаемых иерархов и самых профессиональных справщиков Печатного двора. В 1668 г. текст был переиздан «в полдесть среднею азбукою» двумя тиражами в Служебнике (2400 экз.) и «Соборном деянии» – «полтретьи тетради пол два выхода» (2,5 тетради, 1800 экз.). В 1674 г. дважды опубликовано, в июле и октябре, Слово того же Симеона Полоцкого «Поучение о благоговейном стоянии в церкви Божии и на волхвов»[259].

К работе Правильной палаты[260] и типографии во второй половине XVII в. были привлечены и другие крупнейшие, известные сегодня писатели и деятели культуры, такие как Карион Истомин и Федор Поликарпов. Для всех этих людей характерна широта интересов, разнообразие талантов, просветительская деятельность, столь четко проявившаяся в издательской политике Печатного двора. Именно они были создателями и издателями Букварей; похожи они были и своей общественной активностью. Карион Истомин (мирское имя его неизвестно) и Федор Поликарпов – люди, получившие образование, воспитание, опыт издательской деятельности на Печатном дворе последней четверти XVII в., именно они – одни из тех, кто создал на базе этого опыта книгу, необходимую российскому обществу Нового времени.

Для доказательства справедливости церковных реформ использовались фактически все издания Печатного двора. Например, одной из важных с этой точки зрения книг стал Архиерейский чиновник, вышедший в марте 1677 г. Он был напечатан «в десть» «евангельской и никитинской азбукой» «наймом», тиражом 80 экземпляров. Сразу же было подготовлено и напечатано тем же тиражом второе издание книги. Все без исключения книги были переданы в Патриарший казенный приказ по цене «без прибыли», «по чем в деле стали». Даже преосвященному Симеону и дьяку Максиму Протопопову вместо обычных экземпляров каждого нового издания в виде очередного «жалования» были даны не Чиновники, а книги Иоанна Златоуста. Чиновник – большая книга («в десть», 2°), содержавшая 25 тетрадей (198 л.), – включал все три чина Литургии, подавлении всех членов клира от иподьякона до протопресвитера, игумена и архимандрита, чин освящения антиминса, благословения колива и ряд справочных текстов. Открывалась книга «Соборным изречением», в котором говорилось: «…обретошася во архиереех российских в церковных последований чинех некая несогласия и рознства; и во одеждоношении б некия различноцветная украшения, духовному оному великому чину неприличная… паче же новая некая вымышления у некиих быти начатися от самомнения их и самочиния».

«Соборное изречение» утверждало, что основной причиной всех событий были «разночтения», возникшие даже в чине литургии в результате «самомнения и самочиния». Там же говорилось, что именно противники исправления книг вносят в Церковь «новины»; «хощут прибегнути древняя предзакония». «Соборное изречение» четко формулировало цель издания: «ныне соборне» подготовлена книга «священнослужения архиерейскаго», чтобы «вся сия зде написанная» должна попасть всем архиереям и во все епархии. Главная цель всех действий каждого архиерея сформулирована как «еже хранитися чину церковному… писанному и неписанному, древнепреданному от богоносных отец наших… И никому ино что ново в церковь вносити, или что пременяти, или кому что от себе умышляти»[261].

а

б

в

г

Скрижаль. М.: Печ. двор, 1655–1656 (Я. II, 74): а – часть оглавления книги; б – именование патриарха Никона и митрополита Макария; в — Предзрение главизное. Л. 1; г – послание Паисия архиепископа Константинопольского. Л. 639

В книге всячески подчеркивается, что именно Церковь хранит древнее благочестие и стремится исправить все отступления от такового. Эта мысль повторялась фактически во всех изданиях, по крайней мере литургических. Например, в Триоди постной 1656 г. (вышла 17 марта) говорилось, что ее текст сверен с книгами греческими, сербскими, «харатейными славенскими», но издатели «от себе же ничто не принесоша».

Следующим изданием, продолжившим полемику «Жезла» Симеона Полоцкого, была книга «Увет духовный», подготовленная первым архиепископом новой Холмогорской и Важеской епархии, участником «прений» 1682 г. в Грановитой палате Афанасием. Наличие среди авторов Печатного двора Афанасия Холмогорского не просто показательно, а даже символично. Он был олицетворением переходного времени конца XVII в.: оставаясь традиционалистом, сторонником и поборником единообразия, грекофилом в церковных делах, Афанасий уже человек новой эпохи – талантливый географ, интересовался астрономией, увлекался техническими новинками, проявил себя как яркий полемист в сложной ситуации «прений» в Грановитой палате 5 июля 1682 г. и как талантливый руководитель новой и важной в условиях борьбы XVII в. северной епархии. Однако с этой точки зрения особенно важна оценка, данная Афанасию Т. В. Панич (вслед за В. М. Верюжиным): «При всем многообразии интересов главным увлечением Афанасия всегда оставались книги: стремление к образованию, книжность составляет основной мотив его жизни»[262].

Афанасий назвал труд «Увет духовный», в делах Приказа книг печатного дела «Увет» назван «Возглашения на раскольников», так как книга открывается текстом патриарха Иоакима, названным «Возглашение увещательно всему российскому народу…». Издание в четвертую долю листа (4°) содержало 34 тетради, вышло 20 сентября 1682 г. тиражом 1200 экземпляров. Книга была отпечатана всего за три недели, так как работа велась одновременно в трех палатах на восьми станах.

Книга Афанасия содержит «изъявление на раскольников… киими словесы простый народ прельщаху», и опровержение этих «словес» из «достоверная святых древних книг». В этом насыщенном информацией тексте изложена вся история раскола с точки зрения Российской православной церкви: обращение к восточным патриархам, аргументация и решения соборов начиная с 1654 г., решение царя о казнях «оных проклятых еретиков и не покаявшихся». Очень подробно изложены история собирания на Печатном дворе достоверных и авторитетных источников для справы богослужебных книг и миссия Арсения Суханова «во Афонскую гору» за «старописменными книгами». В «Увете» перечисляются греческие монастыри, где монахи, «изыскавше во своих книгохранилищах книги изрядны и право писаны греческим языком, числом 500», прислали их с Сухановым в Москву. Здесь же сообщается, что еще 200 древних книг прислали и другие восточные иерархи. Автор перечисляет названия книг, указывает их древность. Например, «Евангелие на Государеве Печатном дворе в книгохранительной палате, ИЗО лет, харатейное, еже ценою златом отвешено бысть и пренесено в град Москву»[263]. Во всех полемических текстах этого времени и особенно в «Увете» постоянно говорится о высочайшем уважении на Руси к книге, о богатстве русской книжности, ее древности, о собирании древних книг для справы в русских монастырях.

Одна из основных мыслей текста, чрезвычайно важная как аргумент в системе доказательств Афанасия, – утверждение полной тождественности древних греческих текстов и их ранних письменных славянских переводов. Для подтверждения этого, пишет автор, и были собраны в России, на Афоне и в Греции многие сотни древних книг, приглашены восточные патриархи и русские архиереи, сверившие книги и пришедшие к выводу, что «прият Российская церковь из Константинополя от греков святую веру, убо и писания вся святых книг со оного греческого языка на славянской наш язык переведошася. И оттуду чины церковный и предания в сложении перстов… все оттуду прияхом»[264]. Афанасий цитирует Соборное решение 1654 г., в котором утверждается, что древние славянские книги с древними греческими «во всем согласуются». Именно Собор, как говорится в «Увете», а не бывший в то время патриарх Никон, констатировал: «В новых же московских печатных книгах с греческими же и славянскими древними многая несогласия и погрешения», поэтому именно Собор требует книги «согласити и исправити, узакониша, и типографии передати»[265]. После решения Собора начинается книжная справа. В «Увете» подчеркивается необходимость активно продолжать работу по исправлению книг. Автор также подробно пишет о Соборе 1668 г., который принимает решение книги «исправляти против старых харатейных греческих и славянских книг православных и типографии передавать»[266]. (Как уже говорилось, это Соборное деяние было напечатано в Служебнике 1668 г.)

Самое подробное освещение нашла в «Увете» и вся история Никиты Суздальца (Пустосвята), челобитная которого от 4 июля 1682 г. с отречением от раскола и его «покаяние», как пишет автор, также «типом изданы». Далее в «Увете» излагается и подробно аргументируется текстами Писания необходимость принятия и осуществления царем решения о казни «проклятых еретик и не покаявшихся», которых царь «во оземствование (изгнание. – И. П) посла, и в темницы заточи, а иных хулников повеле огню предати за нестерпимые их богомерзкие хулы»[267]. Не менее подробно излагается история московского бунта 1682 г., которой предшествует рассуждение о том, что цари должны «руку даяти церквам помощи», и в качестве примеров помощи приводится деятельность царя Алексея Михайловича и его преемников – Федора, Иоанна и Петра Алексеевичей в борьбе с «супротивниками».

Афанасий был не только свидетелем, но и активным участником московских событий, когда, по словам «Увета», «они, пси беснии… с буестию… по улицах, по торжищах, по корчмах, пьянствующе… людей божих своими словесы прельщаху… глаголаша и писаша: не ходи в церковь, не кланяйся иконам, не приемли никаких святынь и молитв от церкве…»[268]. В книге подробно излагаются события, приводятся имена всех присутствовавших в Грановитой палате иерархов и членов царской семьи, описывается обстановка прений, поведение сторон, толкования, мнения, аргументы.

а

б

Афанасий Холмогорский. Увет духовный. М.: Печ. двор, Декабрь 1682 г. (Я. II, 526): а – л. 120 об. – 121; б – Д. 121 об. – 122

«Увет» – информативный источник, прежде всего потому, что и в первой части, и особенно во второй подробно излагаются, прямо цитируются тексты основных челобитных противников реформ, которые не могли быть искажены ввиду целей издания книги. Затем эти мнения последовательно разбираются и опровергаются. Вот как сам автор объясняет построение книги: «Якоже имат явитися по ряду… их нелепых вещаний, вещания краткая искореняющая их буйство, и с старых книг свидетельство». Афанасий строго следует в своем труде этому правилу.

Насколько злободневны были все эти издания, показывают не только их почти фантастические сроки подготовки и печатания, об этом говорят и воспоминания современников о событиях, изложенных в «Увете». Например, в труде Сильвестра Медведева «Созарцание краткое лет 7190–7192»[269] говорится о событиях 5 июля 1682 г.: «Из соборной церкви во время молебного пения посылал святейший патриарх спасского протопопа с печатным увещательным поучением… кое в тот день издано печатным тиснением… а они, раскол ники, то поучение у него отняв, изодрали».

Для истории Московского печатного двора, несомненно, особенно интересен последний раздел «Увета», всесторонне трактующий необходимость книжной справы и проблемы, с нею связанные. Этот текст показывает совершенно новое отношение к книге: понимание особенностей переводного текста, требований грамматики и синтаксиса и умение их точного и постоянного применения («ибо разум теряется… аще кто просодию верхнюю не тамо поставит» и т. д.), иллюстрирует важность свидетельств древних книг, необходимость их коллективного разбора. В конце своего труда автор оценивает современную ему деятельность Печатного двора по исправлению книг: «Егда же… люди болши начали о истинном известии святых книг тщатися, и учитися писанию многия, и печатати книги, тогда уже всюду во всем Российском государстве, якоже в царствующем граде, тако и во всей странах книги едины, и наречия в них едины, и учащийся писанию знание имут едино, и что коей старой книзе лучшее разумение от многих судится быти, то полагается в печатную книгу»[270]. «И ради лучшаго ведения божественного писания зело подобает христианам оному грамматическому художеству учитися»[271].

В октябре 1683 г. вышло второе издание остроактуальной книги, автором которой назван патриарх Иоаким. Она именовалась: «Слово благодарственное к Богу за Его великую милость, яко благоволил… церковь свою… от тоя отступников и злых наветников в лето 7190 месяца июля в день 5 избавити» (л. 1–1 об). Книга посвящена благодарности за «покорение» волнений 1682 г. и имеет удобную для использования в полемике структуру. Тексту предшествует «Изъявление вещей, в словеси сем обретающихся» – детальный тематический указатель содержания, рубрикам которого в самом тексте соответствуют полные названия на полях, между линейной и наборной рамками. Такая рубрикация продолжает традиции аналогичной разметки ранних печатных книг, выполненной от руки. Само же «Слово» – полемическое пастырское произведение, обращенное к каждому православному. В нем достаточно подробно излагаются события июля 1682 г., при этом всячески подчеркивается стремление «раздорников» апеллировать к народу, вовлечь в борьбу жителей Москвы. Патриарх рисует яркую картину событий: «Идуще же градом Кремлем, тщищеся еще богоненавистное свое намерение возмущением народа исполните, мнози расколницы в народ велегласно смышленну ложь вопияху: победихом, победихом, и иная нелепая творяху. И достигше лобнаго места и на оне возшедше, кричаху в народ на прелесть: Тако веруйте как мы, а мы всех архиереев препрели и посрамили и веру правую сыскали» (л. 52–53). Иоаким пишет также, что среди противников Церкви «инии же, яко бы злеишии дуси… сжигати самим себе повелевают, и глаголют таковую злоковарную лесть… якобы в мире уже правит Антихрист». Автор говорит о «тысячах» сжегших себя людей.

Насколько велико было напряжение и страшна реальная опасность московского бунта, свидетельствует непосредственный повод появления «Слова благодарственного» – казнь руководителей июльских событий и снова вставшего во главе их Никиты Суздальца. День казни Никиты, 10 июля 1682 г., указан в книге как день победы над «отступниками».

а

б

Симеон Полоцкий. История о Варлааме и Иоасафе. М.: Тип. Верхняя, Сентябрь 1680 г. (Я. II, 683): а, б – гравюры на меди Афанасия Трухменского по рисункам Симона Ушакова

Второе издание «Слова благодарственного» было выпущено тиражом в 1200 экземпляров (1127 продажных стали по три алтына; 83 розданы безденежно), а цена была назначена всего в четыре алтына. Содержание издания было настолько важно довести до сведения всех властей, что кроме 83 книг еще 62 «Слова» также безденежно взяты 28 октября в Крестовую палату и розданы «бояром и всяким чиновным начальным людем». Из сказанного очевидно, какой опасности удалось избежать, казнив популярного противника. Еще раньше, 14 апреля 1682 г., по требованию того же патриарха были сожжены Аввакум, Лазарь и другие руководители антицерковного движения.

Однако реальная победа над движением вовсе не была достигнута даже в Москве. Большинство изданий, направленных против сторонников «старой веры» и рассчитанных на широкие круги, не принимались ими и не расходились. Более того, в самом сердце Москвы кто-то не побоялся недвусмысленно выразить отношение к ним. Карион Истомин пишет, что в 1684 г. в Чудове монастыре «на стене рука сложением перстов в Троицу святую и слова залили смолою и дегтем»[272]. Так же в том же Чудове монастыре поступили с «Листами о поклонах», что послужило даже причиной внесения этого факта в чин анафематствования Успенского собора.

Гравюра с изображением Иисуса Христа и 15 библейских сцен. Гравировал Афанасий Трухменский по рис. Симона Ушакова. Симеон Полоцкий. Обед душевный. М. Тип. Верхняя, Октябрь 1681 г. (П-3, 61).

Симеон Полоцкий. Жезл правления. М.: Печ. двор, 10 февраля – 10 июня 1667 г.(П., 223)

Полемику Русской православной церкви с иными направлениями веры продолжило издание Катехизиса Петра Могилы, напечатанного в марте 1696 г. под названием «Православное исповедание веры соборной и апостольской церкви восточный». Эта книга была призвана бороться с любым инакомыслием в основных вопросах веры, но в ней на первый план вышла особенно важная для украинских земель борьба с католицизмом, униатством и реформационными церквями, ставшая актуальной на рубеже веков и для России. На титульном листе книги ничего не говорилось о ее авторе, зато четко сформулировано, что «сия книга… новопреведена с еллиногреческого языка с достоверным свидетельством».

Книге предшествовало предисловие патриарха Адриана, в котором он пишет о наступлении врагов истинной Церкви, которыми являются «латиницы… лютеры… калвины…», «начавшие и в нашу всероссийскую полуденную страну… аки волцы во овчих кожах, вносити тайно и явно» «свои лживые догматы», которые изложены «славянским чистым диалектом» и «типом изданы». Именно опровергнуть эти печатные книги было призвано новое московское издание «боговдохновенной книги».

Петр Могила, по словам издателей, «муж благоразсудетва и учения исполнен», подготовил свой «Катехисис» и представил его на рассмотрение Константинопольской церкви, пославшей книгу другим патриархам. Изучение текста Катехизиса «показало» книгу «чисту сущу от всякого примеса и плевела». Именно эта книга и печатается в Москве «всему православному народу на спасение». Очевидно, что столь подробное предисловие, в котором противники церковных реформ не названы, тем не менее ориентировано на тех, кто по-прежнему опасается переводов с греческого языка и украинских авторов. Более того, собственно Катехизису предшествовали предисловия Иерусалимского патриарха Нектария и Константинопольского архиепископа Парфения.

В конце века было издано или переиздано несколько важнейших учительных сборников: Воскресное и Толковое Евангелия, издревле входившие в состав русской книжности, Сборник из 71 слова, или Соборник. Эту громадную книгу – 752 л. «в десять» – патриарх приказал не просто перепечатать с издания 1647 г., а согласовать «с греческими и славянскими печатными и письменными книгами». Том вышел 12 сентября 1700 г. в количестве 1200 экземпляров; 1113 продажных экземпляров стоили по 3 рубля 6 алтын 4 деньги.

Одной из интереснейших проблем, связанных со справой и к тому же хорошо освещенных в делах архива, является создание библиотеки Печатного двора, хранившейся в Правильной палате под наблюдением книгохранителей, которыми были, как правило, ее сотрудники. В архиве мы постоянно находим сведения о покупке греческих, латинских, польских рукописных и печатных книг в Книгохранительную палату, о передаче ей целых библиотек. Так, в 1670 г. архимандрит афонского монастыря Дионисий написал Алексею Михайловичу, что «оставил книги» в России «ради Вашего царского пресветлого величества дел и ради церковный потребы и общая пользы». Среди книг Дионисия были «Илиада» и «Одиссея», Полибий, Арифметика и другие светские произведения, книги отцов Церкви, литургические. Неоднократно сообщается в материалах архива о покупках разных книг, в том числе белорусских и польских, за которые платят соболями из Сибирского приказа[273].

Подпись тередорщика МПД Козьмы Ефремова. Триодь цветная. М.: Печ. двор, Январь 1680 г. Л. 405 об. (Я. II, 467)

Указания о проведенной до тиражирования сверке в эти годы появляются в документах архива о подготовке или в текстах самих изданий, в которые входили переводы с греческого или древних славянских произведений. Вот, например, текст на обороте титульного листа сборника переводов Епифания Славинецкого: «А свидетельствовены сии святые и богодухновенные книги во типографии со греческих старых писменных и печатных переводов Святыя горы Афонския, тоя же архимандритом Дионисием со клевреты». Но и этого указания показалось справщикам Печатного двора недостаточно. Они выделили звездочками на полях «словеса из старогорских переводов», обозначив и объяснив в русском переводе «речения произволная», которые возникают по той же причине, по которой и сегодня еще нет адекватного перевода на русский язык даже ряда книг Писания: «…во елленогреческом языке едино имя на многия разсуждения полагается и глаголется… и во едином глаголе многая и различная речения бывают».

В определении «истинности» текста книги справщики Печатного двора, очевидно, имели в конце XVII в. непререкаемый авторитет, так как именно им обычно поручалась проверка книг сомнительных. Например, в 1673 г. проверить книги, привезенные из Киева, также приказали справщикам. После проверки с Печатного двора была подана роспись, в которой, в частности, говорилось: «…с новоисправленными московскими и з греческими книгами те киевские книги рознотца, а иные книги свободны». Было приказано книги, «которые отмечены, свободно продавать на Москве, а которые не сходны и не справчивы и в них есть сумнительство и рознь с московскими и з греческими», послать на Печатный двор в государеву казну, где они будут в сохранности и не принесут вреда, а «цену за них» дать соболями из Сибирского приказа. С этой же точки зрения показателен и перевод на территорию Печатного двора соседнего Иконного ряда, чтобы спасти иконы от небрежения и поругания.

Впервые в Москве в 1695 г. вышел сборник, составленный и написанный Карионом Истоминым. В него вошли Служба 30 июня святому покровителю царя Иоанна Алексеевича Иоанну Воину (л. 1-35 об.), Слово о его житии и чудесах (л. 36–62 об.) и Слово на день св. Иоанна Стратилата (л. 62–68), которое содержит также вполне самостоятельное поучение, даже сегодня звучащее современно, о необходимости, богоугодное™ и предопределенности труда. Карион Истомин утверждает, что главное – добрые дела, ибо спасение – в «благотворении», и если нет дела доброго, то «побеждает злое». Богоугоден любой труд во благо: «Праздный бо, – по завещанию святого апостола Павла, – да не яст. Тем овин правительство стяжут, овин домоводство строят, овин работы держатся». Однако для любого труда, пишет Истомин, человеку необходимо обучение, а душе прежде всего просвещение. Этой теме посвящен второй ирмос пятой песни канона Службы (л. 23).

Вся книжка и сам текст Службы написаны ясным и образным языком, использующим язык, присущий и богослужению, и разговорной речи: «Божественного света светильниче златокованый», «Светоносным утром побеждая мя душегибельные враги». Прибегает автор и к формам, свойственным русским загадкам-притчам. Он пишет:

Братие, подадите в Вере вашей добродетель,

В добродетели же – разум,

В разуме же – воздержание,

В воздержании же – братолюбие.

И с ними всякая душа благоугодит… Господу.

Однако не только в этом особенности Службы. В ней Истомин сумел ясно, точно и кратко изложить глубокие богословские постулаты, в этой форме вполне доступные грамотным людям его времени: «познанием себе самаго, познал еси всетворящую вину Бога». В нескольких строчках Истомин излагает основные догматы христианства: «Тобою, Богородице, сущным на земли явися Бог, в неслитном соединении воплощаемь, и крест волею, нас ради воскрисем, имже воскресив первозданного, спасе от смерти души наша» (л. 11 об).

Параллельное изучение документов архива, содержания издаваемых во второй половине XVII в. на Печатном дворе книг и их функций позволяет ставить новые вопросы истории культуры, а на иные – по-новому отвечать. Чуть ли не каждая проблема московского книгопечатания обязательно выводит на широкие исторические проблемы времени. Все это постоянно создает у автора ощущение принципиальной недосказанности. Ведь информация архива Приказа книг печатного дела, если рассматривать ее в системе иных источников и с точки зрения иных задач, поистине необозрима и освещает десятки сторон жизни российского общества, не касающиеся книгопечатания.

Говоря о значении деятельности Печатного двора, нельзя забывать, что его станы активно использовались и Церковью, и правительством для постоянного тиражирования грамот, создающих их социальную опору, в том числе и социальную опору Петровских реформ.

Первое свидетельство издания жалованных грамот, обнаруженное в делах архива, относится к 1671 г. С 1675 г. издание жалованных грамот разных типов становится системой. По их названиям можно проследить события тех лет, так как грамоты даются за «Чигиринские службы» (1683, 1685, 1686, 1688, 1695), за «литовские службы» (1685), за «Троицкий поход» (1685, 1686), «для вечного миру с польским королем» (1687), «за польскую службу» (1687, 1688). При этом жалованные вотчинные грамоты издаются и для «началных людей», и «всяких чинов служилым». Более того, грамоты предназначаются даже детям «за службы отцов их». Издаются на Печатном дворе многократно, кроме ставленных, самые различные грамоты: отпускные, уставные и разрешительные – Сербскому и Александрийскому патриархам. Издания грамот – также важнейшая государственная функция Московской типографии.

Не касаясь подробно распространения печатной московской книги во второй половине века, поскольку в архиве после начала 1660-х гг. нет книг продаж, а имеющиеся, как уже было сказано, исследовал В. П. Пушков, упомянем, что на основании анализа записей на сотнях сохранившихся экземпляров доказано, что уже к середине века в монастырях и церквях всей России основные типы рукописных литургических книг были заменены книгами печатными и книжный рынок, хотя и ориентирующийся в основном на Москву, связывал со столицей всю Россию. Даже в столь отдаленной Пермской земле в конце XVII в. московские издания можно было купить, например, в Соликамске. В вотчину Строгановых – Орёл-городок на Каме – большинство московских изданий также поступало вскоре по выходу[274].

Особенностью второй половины века становятся гораздо большая доля и роль государства в распространении новой книжной продукции. С созданием Верхней типографии, очевидно, в ее руки отчасти перешли функции, раннее выполнявшиеся Приказом Большого дворца: туда и безденежно, и покупкой поступали все вновь вышедшие московские издания и оттуда расходились в церкви, монастыри и людям по челобитным на царское имя.

В 1680-х гг., после закрытия типографии Симеона Полоцкого, Книжная палата как основной «государев» орган распространения книги сохраняется. Затем функции снова возвращаются Приказу Большого дворца. Так, записи на московских изданиях Угличского музея-заповедника свидетельствуют о передаче в 1692 г. царями Иваном и Петром в угличскую церковь св. царевича Димитрия сразу 12 Миней служебных[275]. Во второй половине века возросшее значение снабжения страны новыми исправленными книгами и возросшие потребности в книгах заставили в гораздо большей степени, чем раньше, привлечь к их распространению и другие приказы. Об этом красноречиво говорят, например, записи в специальной книге по приходу и расходу печатных книг Приказа тайных дел[276]. По крайней мере в 1669–1671 гг. книги для дворцовых нужд, для рассылки в приказы и войска в качестве государева жалования поступали именно сюда. В Приказ тайных дел возвращали и книги, выданные в полки, участвующие в походах. Например, в 1669 г. в Приказ тайных дел было приобретено 322 книги; 302 из них – на Печатном дворе. В 1669–1670 гг. через Приказ тайных дел книги поступили в Преображенское, в десятки московских церквей, но также и в Соль-Вычегодск, в Черкасские города, Верхотурье, на Вятку, в Хлынов и Чернигов. Через Малороссийский приказ 12 книг были посланы Паисию Александрийскому; 16 книг из Приказа тайных дел были также посланы в Уфу отряду, разыскивающему серебряную руду.

Судя по книгам Приказа Большого дворца, на 1 января 1700 г. в его Палате печатных книг числилось 709 экземпляров изданий Печатного двора на 997 руб. и 195 экземпляров трех изданий Верхней типографии.

Кроме того, сообщается, что присланы «из Розряду» «старые полковые книги», а из Малороссийского приказа – 32 учительные книги киевской печати. Таким образом, в наступившем 1701 г. в Книжной палате Большого дворца хранилось 936 печатных книг на 1049 руб. (кроме учебных книг на латинском языке).

В делах архива имеются документы о безденежной раздаче книг, отправляемых с Печатного двора во все концы России и даже на «Новую Землю» по именным челобитным в качестве жалованья за самые разные заслуги – в том числе за «полонное терпение»[277]. Еще более показательны факты систематической отсылки новых книг в стоящие на рубежах полки и со всеми зарубежными дипломатическими миссиями, т. е. новоизданные книги используются как доказательство государственного внимания и утверждения роли Москвы – третьего и последнего Рима христианства.

Однако если по документам архива для 20-60-х гг. XVII в. можно было проследить хотя бы развоз по городам и первоначальную продажу книг через лавку типографии, то позднее эти материалы, как уже было сказано, в делах отсутствуют. Поэтому показать истинное значение московской печати, реальное бытование книги можно только по иным источникам – прежде всего, на основании анализа сохранившихся экземпляров. Именно сами экземпляры московских изданий второй половины XVII в. дают, во-первых, вполне достоверные сведения о месте их бытования и людях, ими владевших; во-вторых, для большинства типов изданных книг (кроме книг для обучения) количество сохранившихся экземпляров представляет вполне репрезентативную выборку и позволяет на основании их анализа сделать выводы о судьбах всего тиража.

Неопровержимым подтверждением значения деятельности Печатного двора во второй половине XVII в., реального использования нововышедших книг всеми слоями русского общества и во всех регионах государства являются именно записи на сохранившихся экземплярах этих изданий. Поэтому для истории Печатного двора последней трети XVII в. так важны работы по источниковедческому научному описанию печатной книги этого времени. Анализируя записи на книгах репрезентативного книжного собрания Ростово-Ярославской земли, удалось доказать, что фактически все московские издания этого времени активно использовались не только в XVII в., но и в XVIII и XIX вв.

Об этом свидетельствуют многие сотни владельческих, купчих, дарственных записей на экземплярах этих изданий. Например, всего на 821 книге из хранилищ Ярославской области, изданных в 1652–1700 гг., прочитано 780 датированных записей. Из них 25 % (196 датированных записей) – записи собственно второй половины XVII в., 31 % (239) – XVIII в., 26 % (202) – XIX в. и 18 % (143 записи) – XX в.! Эти цифры говорят сами за себя. О репрезентативном характере ростово-ярославского собрания изданий Московского печатного двора изучаемого времени и о необычайно хорошей сохранности многих экземпляров говорит и то, что из тех же 821 книги на 125 экземплярах обнаружены подписи тередорщиков и иных сотрудников Печатного двора, ответственных за исправление данного экземпляра. (В ростово-ярославском собрании оказался даже экземпляр московского Октоиха 1666 г. издания, вложенный для «поминовения души усопшего раба Божия священника Никифора Семенова, бывшего печатного дела справщиком» в храм пророка Ильи, что «близ Запрудья»[278]. Вполне возможно, что на Ростово-Ярославской земле были и иные люди, напрямую связанные с работниками Печатного двора.)

Анализ данных того же ростово-ярославского фонда кириллических изданий позволяет утверждать, что, несмотря на значительное увеличение количества отпечатанных экземпляров московских изданий, как правило, во второй половине XVII в. и в XVIII в. книг не хватало. Об этом говорит частый переход книг из рук в руки. Например, Сборник переводов Епифания Славинецкого 1665 г. выхода[279] за 52 года (1681–1733) проходит через руки семи владельцев: в 1681/82 г. он принадлежит Ивану Иванову сыну, очевидно монаху, так как говорится, что книга «его собинная, келейная». В 1697/98 г. игумен Сковородского монастыря Илларион передал «свою» (!) книгу в библиотеку архиерейского дома, но в 1712 г. сделана запись, что архимандрит «Розваженского монастыря Тарасий» «поступился» ею «по настоящей цене» – за 3 рубля – пономарю монаху «Иасаие»[280]. В 1729 г. «Рыбной слободы Ярославского уезда Василий Павлов Дьяконов» купил сборник у посадского человека той же слободы Петра Алексеева Селезнева, но уже в 1733 г. отдал «сердешною своею любовию в вечное владение прелестному монаху Варлааму Горшкову». И эта картина типична для большей части экземпляров московских изданий второй половины XVII в.

Однако нередко книги переходят от владельца к владельцу в одной семье, веками используются клиром или насельниками одного монастыря. Важно, что на большинстве книг мы находим записи, доказывающие их постоянное использование. Так, Псалтырь в стихах 1680 г. издания (правда, не Печатного двора, а Верхней типографии) с 1681 по 1856 г. находилась в руках семьи Хитрово и была наконец вложена в ризницу Варницкого Троице-Сергиева монастыря по родственным боярам Хитрово, семьям Юшковых и Макаровых[281].

Записи второй половины XVII в. на книгах доказывают также, что духовная ценность печатной книги и ее значение не только постулируются издателями, но и являются вполне устоявшейся общей оценкой. Вот запись, ярко и образно об этом говорящая: «Сия книга попа Матфея, а даровал друга и брата своего священника Терентия Павловича для его милостиваго приятства и для братства о Христе, и засвидетельствовал своею рукою»[282].

Судя по записям, новые московские издания уже в середине века в течение полугода-года после выхода поступали в церкви и покупкой, но чаще всего вкладом. Например, три экземпляра Евангелия, вышедшего 25 октября 1653 г., судя по записям, вложены в церкви Ростово-Ярославской земли 15 января, 26 марта и 4 июня 1654 г. «непашенным крестьянином кузнецом», монастырским слугой и Григорием Спиридоновичем Шубиным[283].

Например, на Минее общей с праздничной 1653 г. издания, вложенной в 1658 г. прихожанами «всем миром» в церковь «Козмы и Домиана» села Козмодемьянского и, судя по записям, хранившейся там по крайней мере в течение всего XVIII в., строго указывается: «священником и протчим церковником» «читать и свещею не закапать и не изодрать… и на дому детей не учить»[284].

В середине XVIII в., когда в епархиях проверялись и церковные, и монастырские книги и изымались издания первой половины XVII в., в Ярославской епархии это коснулось и изданий, вышедших в 50-е гг. Так, два экземпляра Евангелий 1653 г., упомянутых выше, в середине XVIII в. были отобраны и переданы в консисторию как «старопечатные и с новоисправными несогласные». Но большинство изданий этого времени, как показывает региональное ростово-ярославское книжное собрание, находилось на своем прежнем месте по крайней мере до конца XIX в. Об этом говорит замечательная запись, сделанная в 1889 г. от лица Совета православного церковного братства св. Димитрия Ростовского священником Никольской церкви Павлом Вишневским на московском Евангелии 1685 г. издания, вложенном в 1691 г. в Николаевско-Димитри-евскую церковь на реке Топорке Мышкинского уезда. В записи сообщается о передаче книги в ризницу ярославского архиерейского дома «как предмета, относящегося к церковной древности, а для дела церкви приходской не составляющего надобности»[285].

За неполных 50 лет на Московском печатном дворе было напечатано 84 типа книг, вышедших в 410 изданиях, общее количество которых составило более миллиона экземпляров. Половину всей продукции типографии составляли книги для обучения, суммарный тираж которых – не менее 536 тысяч. Поскольку в XVII в. книги представляли значительную ценность, скорее всего, каждый экземпляр учебного издания использовался не одним, а двумя-тремя учащимися как минимум. Для учебной книги значение имел не объем издания, а именно количество экземпляров, от которого зависело, насколько широко эти книги могли обслуживать общество. По крайней мере, поскольку речь идет о половине века, т. е. о периоде активной жизни двух поколений людей, большинство детей, достигших возраста обучения, могли быть обеспечены хотя бы азбуками, которых было в эти годы издано более четверти миллиона; в среднем каждый год выходило более пяти с половиной тысяч азбук и почти 11 тысяч всех книг для обучения вере и грамоте.

Особенно четко об изменении в деятельности Московского печатного двора и его значении в подготовке российского общества к Новому времени свидетельствуют и расширение количества изданий, и принципиальное изменение соотношения изданий различного характера, рассчитанных в том числе на светские круги общества.

Издание книг на Московском печатном дворе в 1652–1700 гг.

Таким образом, Московская типография, пережившая во второй половине XVII в. вместе со всем населением Москвы чуму, финансовый кризис, пожары и восстания, сумела фактически на том же количестве станов значительно увеличить свое производство, добиться нового качества изданий, нового их характера и значения в духовной, культурной и социальной жизни страны.

Издания Московского печатного двора для обучения вере и грамоте 1652–1700 годы[286]

В «Книге приходной деньгам Приказу книжного печатного дела 142-го году с марта 19 числа» говорится: «Во 142-м ж году в розных числехъ всяким людем продано в научение детем сто Азбук в полдесть, взято по две денги за Азбуку, да четыреста Азбук в четверть, взято по денге за Азбуку, и того три рубли»[287]. Это самое раннее свидетельство выхода на Московском печатном дворе первой книги для обучения грамоте. Из текста приходной книги совершенно очевидно, что наряду с продажей иных книг в лавке Печатного двора, открытой в 1632 г., с марта по 1 сентября 1634 г. «в розных числех» «розных чинов людем» продавались Азбуки двух форматов – в четверку (4° – «полудесть») и в восьмую долю (8° – «в четверть»). Следовательно, оба издания Азбуки вышли не в самом конце 1633 (7142) г., а скорее всего, не позднее июня – июля, но обязательно до 1 сентября 1634 г.

Сведения о человеке, их подготовившем, – «подьячем азбучного печатного дела» Василии Федоровиче Бурцове – появляются в расходных документах Печатного двора в 1632 (7141) г. Из их содержания ясно, что в ноябре этого года обустраивается «одинокоя горница», где сидит «книжного печатного дела азбучново подьячеи» Василий Бурцов.

15 и 16 ноября в эту горницу покупают два бруса, материалы на сооружение горна и трубы, нанимают печника Гришку Васильева. Из документа от 20 ноября следует, что в «одинокой горнице» уже стоят два печатных стана[288]. С февраля 1633 г. Бурцов по государеву указу – «подьячий нового печатного заводу», на два стана которого он получает деньги с Печатного двора, там же жалованье за 1633 г. получают набранные им люди. В архиве сохранился документ[289] о том, что Бурцов получил с Печатного двора «государево жалование» на 1634 г. Сотрудникам новых станов платили с Петрова дня 141 г. и за два месяца 142 г., т. е. с 12 июля по 1 ноября 1633 г.

Азбуки, судя по тексту документов, с 19 марта 1634 г. не начали, а продолжали продавать, так как в приходной книге не говорится о назначении им указной цены и их общем количестве. Таким образом, оба издания Азбуки были отпечатаны, скорее всего, еще на станах Печатного двора, где и продавались наряду с другой его продукцией. Поскольку приходная книга зафиксировала только количество Азбук, проданных с 19 марта до 1 сентября 1634 г., тиража этих изданий мы не знаем. Но, как показывают документы архива, в 1633–1634 гг. стандартный тираж был близок к 1150 экземплярам[290]. Что названные издания были первыми «пробными», подтверждает факт издания одной Азбуки форматом в четвертую долю листа, так как этот размер более никогда не использовался для издания Азбук ни на Печатном дворе, ни самим Бурцовым.

Архив Печатного двора за 1630-1640-е гг. далеко не полон. Приходные книги после 1634 г. имеются частично за 1638/39, за 1641–1644, 1650–1654 гг. Поэтому, надо полагать, мы просто не имеем всех сведений о выходе на Печатном дворе Азбук, которые часто делались «из остаточной бумаги» и расходились в самые короткие сроки. По крайней мере, в конце 1640-х гг. на Печатном дворе издание Азбук уже привычно: в марте 1647 г. выходит 2400, а в апреле 1649-го – 6000 Азбук, которые продаются, как и в 1634 г., по одной копейке и себестоимость которых, очевидно, также составляет 1 деньгу. Сам тираж издания Азбуки в 1649 г. – 5 заводов, 6 тыс. экземпляров – самый большой из известных нам в первой половине XVII в. – доказывает, что эта книга очень хорошо известна печатникам и для Печатного двора особенно выгодна, поскольку при минимальной цене дает 100 % прибыли.

С 1615 по 1652 г. можно говорить о 78 изданиях[291] вышедших на Печатном дворе книг для обучения грамоте и вере. Из них только три Азбуки (12 %), но общий тираж этих трех изданий – 10 800 экземпляров, т. е. 9 стандартных заводов, что составляет уже 27,2 % суммарного тиража учебных книг.

Детальное знакомство с деятельностью государевой типографии в 30-40-х гг. XVII в. позволяет с уверенностью утверждать, что изданий Азбук было значительно больше, но сведения о них не сохранились, точно так же, как совсем недавно было неизвестно и большинство тех изданий, о которых ниже пойдет речь[292].

И тем не менее даже сохранившиеся сведения позволяют считать, что во второй половине XVII в. на Печатном дворе было устоявшееся и прочное понимание необходимости (и выгодности!) издания первоначального учебного пособия – Азбуки, как она стала называться в делах Приказа, «малой», или «на листу». Сегодня, после того как удалось найти экземпляр такого издания в фондах Ярославского музея-заповедника[293], мы можем говорить о ее точном составе. Полное название книжечки – «Началное оученiе челов комъ, хотящымъ оучитися книгъ б<о>ж<е>ственнагω писанiя». После названия напечатана краткая «начинательная» молитва «Во имя Отца, и С<ы>на, и С<вя>тагω Д<у>ха, Аминь».

На первом листе напечатана сама азбука из 46 букв; за собственно азбукой следуют слоги по алфавиту согласных и гласных букв: «Ба, ва, га, да <…> ща; Бе, ве, ге, де <…> ще; Би, ви, ги, ди <…> щи» – и т. д.; затем приводятся так же расположенные по алфавиту сокращенные слова «под титлами», подбор которых показателен. Например: «Ц. ц<а>рь, ц<а>р<и>ца, ц<е>рк<о>вь, ц<а>рство, ц<а>рскiи. Ч. ч<е>л<ове>къ, ч<е>л<ове>чь, ч<е>л<ове>ч<е>скiи, ч<е>сть, ч<е>стенъ, ч<е>стныи». То есть в качестве примеров выбраны слова, наиболее важные для верующего человека Российского государства. Затем в Азбучке приведено «Число ц<е>рковное» от 1 до 10 тыс. По аналогии с образованием тысяч учащемуся предлагается: «По сему же и прочая разум ваи». Завершается книжечка разделом «Имена просωдiамъ», в котором приведены названия и изображения всех надстрочных – «оkсiа, исо[н], варiа, камора, краткая, звателцо, титла, словотитла, апострофь, кавыка, ерокъ» – и строчных знаков: «запятая, двоеточiе, точка, вопросителная, оудивителная, вм стителная». Однако никаких объяснений этих знаков, так же как и вообще каких-либо объяснений, в тексте Азбук малых нет.

Уже опыт «отца» печатной Азбуки – Бурцова – показывает фактически одновременное появление двух типов печатной книги для первоначального обучения – Азбуки и Букваря[294]. В последней трети XVII в. на Печатном дворе издаются азбуки разного состава с разными текстами для чтения, которые занимают место между Малой Азбукой и Букварем.

Всего с 1652 по 1695 г.[295] архивные материалы позволили зафиксировать[296] 51 издание «Азбуки малой на листу», а с 1657 по 1696 г. – 8 книг, которые можно определить как Буквари, – это, например, «Азбука с прибавкой», вышедшая в свет в июне 1657 г., которая уже в делах архива названа «Букварь с тестаментом». «Азбука с прибавкой» вышла также в августе 1657 г. и в апреле 1662 г. К Букварям, очевидно, можно отнести «Азбуку с вопросы и ответы» (1664), «Азбуку с предисловием, прибавкой, орациеи для учения» (1667), «Азбуку с орациеи» 1669 и 1679 гг. Завершает этот список знаменитый Букварь Кариона Истомина, в котором найден и блестяще осуществлен принцип многих последующих и современных букварей[297]. «Освобождение» Букварей от текстов молитв нельзя рассматривать как признак некоей «секуляризации» образования, так как оно продолжалось по Часовнику (первой книге для чтения) и завершалось для большинства грамотных людей XVII в. чтением или, точнее, знанием Псалтыри.

Несмотря на общее первое название в делах архива – Азбука, эти два типа учебной книги достаточно четко различаются. Все буквари (кроме изданий 1669 и 1679 гг.) печатались одним стандартным тиражом – 1200 экземпляров и стоили не менее 10 денег, два издания 1657 г. и одно 1662 г. стоили соответственно 20, 9 и 20 денег. Последние два из интересующих нас изданий азбук-букварей – 1669 и 1679 гг., названные в делах «Азбукой с орациеи», – судя по сохранившемуся изданию 1669 г. (у А. С. Зерновой № 137 – «Букварь языка славенска»), состояли из трех тетрадей. Себестоимость 11 700 «продажных» экземпляров этой книги (300 книжек были розданы «безденежно») составила 3 деньги, цена согласно указу была назначена в 4 деньги, т. е. 2 коп. «Азбука с орациеи» 1679 г. вышла в четырех тиражах (4800 экз.) и стоила те же 2 коп. при себестоимости, аналогичной себестоимости издания 1669 г.

Что касается 51 издания «Азбук малых на листу», которые удалось с той или иной степенью достоверности установить, изучая дела архива Приказа книг печатного дела, то начиная с издания 1667 г. они обходились (с учетом розданных безденежно экземпляров) от полушки до полутора деньги, но чаще всего – по одной деньге. Цена Азбук в эти годы почти никогда не поднималась выше 1 коп. Тиражи Азбук в 42 случаях (из известных нам 45) были не менее 2400 экземпляров[298], причем исключения легко объясняются: так, в 1679 и 1684 гг. издание Азбуки в один тираж «дополняло» близкое аналогичное издание – в первом случае в 4800, а во втором – в 2400 экземпляров. Чаще всего Азбуки издавались тиражом 4800 экземпляров и более. Тираж в 10 заводов, т. е. в 12 тыс. книжек, впервые зафиксирован в 1669 г. и использовался для издания известных нам Азбук в 1669–1675 гг. еще пять раз. Максимальным тиражом – 12 заводов, т. е. 14 400 экземпляров, – напечатаны две Азбуки 1691 и 1693 гг. Эти тиражи известны на Печатном дворе в изучаемые годы только в двух названных случаях. Азбуки печатались также тремя, пятью и восемью стандартными тиражами. Таким образом, за 44 года – с 1652 по 1695 г. – на Печатном дворе вышло 51 издание Азбук не менее чем в 215 тиражах и не менее чем в 258 тыс. экземпляров.

Это дает средние цифры в год – приблизительно 1,16 издания, 4,86 тиража и 5863 экземпляров. Конкретные цифры изданий Азбук по десятилетиям показаны в таблице.

Издание Азбук по десятилетиям

Это доказывает, во-первых, постоянный рост количества экземпляров изданных Азбук независимо от смены патриархов и руководителей Приказа. Во-вторых, увеличение количества отпечатанных экземпляров достигается не столько за счет увеличения количества изданий, сколько за счет увеличения их тиражей. И этот рост изданий учебников продолжается все десятилетия второй половины XVII в.; на него существенно не повлияли даже годы финансового кризиса. Хотя после Азбуки 1662 г. нам известны издания только 1666 г. (Букварь был издан уже в 1664 г.), потери Печатный двор восполнил изданиями 1668 и 1669 гг., когда Азбуки издавались одновременно 10 стандартными заводами.

Анализируя таблицу выхода известных нам изданий Азбуки, можно отметить одну особенность: часто эти издания «сближаются», выходя дважды в год, если в предыдущем и последующем годах Азбуки не издавались. Так, по два издания Азбуки вышли в 1677, 1679, 1680, 1682 гг., тогда как в 1676, 1678, 1681 гг. их не было.

Особенно «урожайными» для Азбучек были 1684 г. (4 издания – 10 тиражей), 1685 г. (5 изданий – 15 тиражей) и 1686 г. (4 издания – 10 тиражей). Тиражи Азбук расходились очень быстро в течение всего изучаемого срока, чему, несомненно, во многом способствовала неизменная цена издания. Выгодность же издания для Печатного двора объясняется краткими сроками тиражирования, стандартным содержанием, не меняющимся десятилетиями. Как правило, половина тиража издания (или весь) выпускалась «наймом». Эта работа была так выгодна для мастеровых, что по челобитью сотрудников на Печатном дворе было принято решение предоставлять право тиражирования Азбук «уговором» работникам станов в определенной очередности. Обращает на себя внимание, что, поскольку в Азбуке не было никаких объяснений, использование ее как учебника предполагало наличие учителя или грамотного человека. Так как эти издания всегда быстро раскупались, в них была постоянная потребность, и, очевидно, грамотных людей было достаточно, чтобы более четверти миллиона книжек могли быть использованы.

Что касается Букваря, то нам известно семь изданий, отпечатанных 19 тиражами в количестве 22 800 экземпляров. Первоначальное издание Букваря Кариона Истомина, олицетворявшего переход к Новому времени, было отпечатано в количестве 20 экземпляров, так как предназначалось только для царского дворца[299].

Следующей книгой, используемой для обучения чтению и основам православной веры, после Азбуки или Букваря был Часовник, который с 1615 г. по март 1652 г. выходил на Печатном дворе, как установлено, не менее 35 (!) раз, и именно с этого типа книги впервые началось печатание двойным и тройным заводом[300]. Впервые по указу царя и патриарха было велено печатать Часовник в количестве 2 тыс. экземпляров 31 июля, а затем 4 декабря 1623 г. Первый тройной тираж Часовника вышел в 1628 г.

Всего известные нам издания Часовника указанных лет (1615–1652) составили 55 159 экземпляров. Во второй половине века эта книга называлась Часовник (до 1654), а позднее – Часослов или Часословец. Определения «малый» (1689) или «учебный» (1691) применялись по отношению к этим изданиям редко, так как книги, издаваемые преимущественно для богослужения, печатались «в десть» и назывались «Часослов налойный» (март 1688 г.). Однако большой размер и крупный шрифт не мешал, а только способствовал обучению, если была возможность купить более дорогую книгу.

Часословец/Часовник как тип книги был важен, поскольку содержал основные чины вседневного, неизменяемого богослужения, которые исполнялись в храме не священником и дьяконом, а низшими чинами церковного клира. Состав Часовника постоянно изменялся, расширялся или сокращался – книга одного формата (8°) могла содержать от 22 до 52 тетрадей, и, соответственно, цена изданий была различной. В годы кризиса цена книги была от 6–8 алтын до 20 алтын 2 денег. Цена двух изданий Часословов «в десть» равнялась 1 рублю 6 алтынам и 1 рублю 10 алтынам. В 1652–1700 гг. Часословцы вышли 36 раз – было напечатано 110 тиражей, всего 132 тыс. экземпляров.

Псалтырь учебная – важнейшая книга домашней молитвы, «книга книг», советчик и помощник верующего человека на все случаи жизни – издавалась с 1654 до 1700 г. 33 раза, причем после 1666 г. ни одного издания не было менее чем в два завода (16 изданий по 2400 экз.), но и не более четырех (9 изданий по 4800 экз.). Указанная Псалтырь, в противовес Псалтыри с восследованием, в документах Печатного двора всегда именовалась «учебной» и издавалась в «полдесть». (Псалтырь с восследованием во второй половине века издавалась 12 раз, всегда «в десть».)

Псалтырь «налойная» издавалась всего два раза, по 1200 экземпляров. Это объясняется тем, что ее содержание полностью совпадало с учебной, только «налойная» издавалась крупным «евангельским» шрифтом (10 строк равнялись 128 и 127 мм). Часто даже при общественном богослужении удобнее было пользоваться книгой «в полудесть». Как и в случае с налойным Часовником, учащимся, несомненно, было удобнее читать Псалтырь с крупным шрифтом, если приобретение более дорогой книги было доступно. Псалтырь «налойная» 1653 г. стоила в лавке типографии 1 руб. 5 коп., а Псалтырь учебная в 1654 г. продавалась по 72 коп. Цена Учебной псалтыри во второй половине века достаточно сильно варьировалась, хотя после кризиса начала 1660-х гг. никогда не поднималась выше 65 коп. (издания 1678 и 1686 гг.). Всего 33 издания Учебной псалтыри были отпечатаны 76 тиражами, а два «налойной» – двумя, что составило в 1654–1700 гг. 93 600 экземпляров. Итак, четыре типа изданий для обучения вере и грамоте издавались с сентября 1652 г. по 1 января 1700 г. 130 раз 422 тиражами, что составило 506 420 экземпляров[301].

Определенной заменой Часовнику при обучении служил Канонник, в котором находились тексты, также достаточно часто бывшие «на слуху» и необходимые в случае невозможности присутствия на службе в храме (в том числе каноны основным праздникам церковного года). Представляя собой выборку текстов канонов соответствующих дней из служебных миней, Канонник и был рассчитан именно на внецерковное использование. Этот тип книги, хотя и был достаточно широко распространен в рукописном виде, на Московском печатном дворе впервые издан только в 1636 г. В интересующие нас годы эта книга была напечатана, судя по данным архива, 11 раз, а с 1660 г. – расширенными тиражами (что и было характерно для книг, предназначенных широким кругам читателей). Всего вышло 23 стандартных тиража Канонника, т. е. 27 600 экземпляров. Эту цифру следует прибавить к приведенному выше количеству – 506 420 экземпляров – книг для обучения. Цена Канонников также, фактически, была стандартной – 10–11 алтын при себестоимости около 8 алтын.

Именно эти книги были «вратами учености» для сотен тысяч тех русских людей, на которых опиралось реформирование, открывавшее Новое время и новую эпоху российской истории. «Просвещение в России в XVII в. выросло как вширь, так и вглубь. Правда, это было все еще по преимуществу просвещение старого средневекового типа, просвещение духовное. Но число школ непрерывно увеличивалось, значительно выросло число учебников. Довольно широкое печатание букварей в XVII в. не могло не способствовать распространению грамотности в более широких кругах населения», – писал А. И. Рогов, один из первых исследователей конца 1970-х гг., обративших внимание на значение издания учебных книг[302], но еще не представлявший их реального количества.

На десятках дошедших до нас экземпляров Учебной псалтыри сохранились записи, сделанные в XVII в. учащимися и учащими. Примером может быть выразительная запись на Псалтыри в издании 1689 г., в которой сформулирована самая частая мысль этих текстов: при чтении Псалтыри «Великаго Бога с помощью да открываетца разум учащим». Архимандрит Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле Иосиф в конце XVII в. в азбучных стихах сказал об этой книге: «Псалтырь читан зде – добр будеши везде». На Псалтыри мы находим совет каждому, ищущему книжное знание: «Зри прилежно, внимай разумно, пиши неспешно, прочитай разумно»[303].

Почему во второй половине века на Печатном дворе не было ни одного издания Грамматики, ответить трудно. Ведь для потребностей справы, церковной полемики, жизни государства остро требовались люди, не просто умеющие читать и писать, а грамотные и начитанные. Можно предположить два объяснения, которые не противоречат друг другу: на Печатном дворе в эти полные потрясений, внутренней и церковной борьбы годы печатали или остро необходимые книги, или книги, указанные выше (самого широкого использования). Грамматика не являлась таковой.

Возможно и второе объяснение, касающееся вообще печатной учебной книги: руководители Печатного двора прекрасно понимали необходимость нового типа изданий, что подтверждают и материалы архива. Например, еще 28 мая 1697 г. Федору Поликарпову и Николаю Семенову, «учащим в школе учеников греческаго и славянскаго языков грамматическим искусствам», приказано переписать выполненный Епифанием Славинецким перевод «Книги Лексикон греко-славяно-латинский» и представить полностью подготовленный текст «в 207 лето в день Пасхи» – в 1699 г.[304] Однако Лексикон под именем Поликарпова вышел только в 1704 г. Об этом же говорят и издания начала XVIII в. Уже в июне 1701 г. издан Букварь славяно-греко-латинский того же Федора Поликарпова. В 1703 г. из печати в январе и в мае выходит «Арифметика» Леонтия Магницкого и Таблицы логарифмов, синусов, тангенсов и секансов.

Однако, возможно, дело обстояло гораздо проще: в списке книг лавки Печатного двора указано[305], что с 1 сентября 1662 г. по 1 августа 1663 г. продано «10 книг Грамматик по 16 алтын по 4 деньги», т. е. за ту полтину, которая и была назначена как «указная» цена нововышедшей Грамматики Мелетия Смотрицкого в феврале 1648 г.[306] Это означает, что первое издание Грамматики в 1663 г. еще не разошлось полностью, хотя и было, судя по продаже десяти экземпляров, востребовано. Однако в 1683 г., когда понадобились книги для Типографской школы, нашелся только один казенный экземпляр, второй пришлось покупать[307]. Грамматика была выпущена вновь только в 1721 г. и для нового издания переделана Федором Поликарповым. Возможно, одна из причин или даже самая существенная причина заключалась в понимании руководителями Печатного двора необходимости, по крайней мере в государственной жизни, «преодоления билингвизма, объективно уже в XVII в. становящегося анахронизмом, и перехода на новую, единую систему литературных норм»[308], что и стало задачей печатной книги XVIII в.

Совершенно очевидно, что в качестве учебных книг во второй половине XVII в. использовались достаточно широко издания других типографий, учебники греческого, латинского и западных языков, богословская и иная литература. Учебниками истории оставались Хронографы, книга Барония, разнообразные летописцы, как напомнил А. Г. Авдеев, киевские Синопсисы Иннокентия Гизеля вышли в 1674, 1678 гг. и на излете интересующего нас времени в 1700 г. Синопсис стал особенно популярен в XVIII в. Например, экземпляр книги в издании 1674 г. в Ярославле купил в 1722 г. таможни подьячий Стефан Дмитриев сын, тот же экземпляр Синопсиса принадлежал в XVIII в. ярославцу посадскому человеку Петру Тиханову[309].

За сохранностью учебной книги в школах следили, поэтому мы можем считать, что московские печатные учебные книги «обслуживали» или нескольких учащихся школы, или несколько поколений детей одной семьи. Сохранились тексты XVII в. о ценности и необходимости бережного отношения к книге – например, стихотворная «инструкция», содержащая правила обращения с книгой[310]:

Книги ваши добре храните

И опасно на место свое кладите;

Книгу замкнув, печатаю[311] к высоте пологай…

Книги свои не вельми разгибайте

И листов в них туне не пребирайте…

Книг, аще кто не брежет,

Таковой души своей не стрежет.

Книжными паволоками не забавляйтеся,

Но написанным в них вразумляйтеся.

Оборот титульного листа и начало предисловия (л. 2). Учебный часослов. М.: Печ. двор, 3 марта 1685 г. (Я. II, 556)

И тем не менее, как уже было сказано, учебные книги, изданные во второй половине века, до нас почти не дошли, несмотря на большое количество экземпляров.

Необходимо также напомнить, что во второй половине XVII в. вышли и две светские учебные книги: в 1682 г. – «Считание удобное», таблица умножения, а в 1699-м – «Краткое обыкновенное учение, с крепчайшим и лучшим растолкованием, в строении пеших полков» – маленькая книжечка «на листу» (8°, 8 л. – как и Азбука), которая была переиздана в XVIII в.

а

б

в

г

Букварь языка словенска (Азбука с предисловием и с прибавкой орации для учения). М.: Печ. двор, 28 сентября 1667 г. (Я. II, 298): а — титульный лист; б, в — предисловие (л. 1, л. 1 об., 2); г – приветствие на Рождество Христово (л. 16)

Таким образом, в интересующее нас переходное время государственная типография России – Московский печатный двор – выпустила более полумиллиона (537 620) экземпляров книг для обучения вере и грамоте, идеально соответствующих задачам обучения, сформулированным в предисловии к самим изданиям. В Часословце учебном, вышедшем в марте 1685 г., автор предисловия обращается к «благочестивым родителям» с просьбой давать в «златое детства время» «сию книгу, именуемую Часослов», напечатанную «во всеобщую пользу всех православных христиан»: «…вы, родителие благочестивии, яко началоположение жития христианского… чадом вашим вручайте ко учению…», «да учащеся дети писмен чтению, купно обыкнут молитися». Эта основная мысль единства обучения грамоте и вере, которая более всего достигалась именно выбором книг для обучения, выражена в цитируемом предисловии кратко и четко: «Вы же, чада христоименитая, радостно приемлюще ю (книгу Часословец. – И.П.), тщитеся честе и разумети напечатанная, да и чтуще – молитеся, и молящеся – чтете… ибо молитва есть глаголание к Богу, чтение же – Божия к вам беседа». Судя по тексту, его автор знал и предисловие и послесловие Букваря Василия Бурцова 1634 г., в котором уже были изложены те же традиционные для всех московских печатных учебных книг XVII в. принципы.

Россия получала во второй половине века со станов Печатного двора в год (если считать изучаемый период за полные 49 лет) в среднем 10 946 экземпляров учебной книги; при этом 5265 экземпляров приходилось на книгу, о которой Василий Бурцов писал как о «первоучебней сей малей книжице Азбуце»: по ней «словеньская письмена, святеиша суть и честнеиша… русстии… младыя дети первие начинают учитися по сеи… словеньстеи азбуце… и потом, узнав письмена и слоги, начинают учити часовник и псалтырю и прочая книги».

Азбуки, стоившие, как уже говорилось, на Печатном дворе, как правило, копейку за экземпляр, скупались перекупщиками и, естественно, продавались дороже, особенно далеко от Москвы. Но даже при первоначальной цене едва ли они могли в эти годы служить для обучения только одного ребенка. С большой степенью вероятности можно говорить о двух-трех детях, учащихся сразу или последовательно по одной Азбуке. Гораздо увереннее мы можем говорить так о Часовнике и особенно о Псалтыри учебной, которые в значительной части тиража становились книгами семейными и даже родовыми, передавались замужним и женатым детям, по ним грамоте и вере учились и дети, и внуки «благочестивых родителей».

Ни одно издание из перечисленных учебных книг не залежалось на Печатном дворе даже в сложные годы финансового кризиса начала 1660-х гг., в отличие от изданий иного типа, которые долго «в мир не шли» в основном не из-за дороговизны, а из-за их ориентации на борьбу с «раскольниками» или из-за их непривычности[312].

Совершенно иначе расходились дешевые книги для обучения. Например, «Азбука малая на листу», 2400 экземпляров которой вышли в сентябре 1652 г., стоила, как и большинство аналогичных изданий «в тетрадех» (без переплета), одну копейку. Со 2 по 15 октября эти книги купили: новгородец Герасим Лукин – 400 Азбук, нижегородец Парфений Яковлев – 200, в Кострому ушло 340 книжек (две покупки), на Вятку – 200, в Ярославль – 100. Два торговца московского овощного ряда купили по 200 книг, а московский садовник Михаил Кириллов – 51[313].

Как показывают дела архива Приказа книг печатного дела, 4800 экземпляров аналогичной малой Азбуки «на листу», вышедшей в 1658 г., купили по цене 3 деньги с 3 сентября по 18 октября следующие лица: сторожа Печатного двора всего за десять покупок приобрели 2700 Азбук, один из тередорщиков – 200 книжек; в московские торговые ряды ушло 300 Азбук; Федька Емельянов и Иван Фокин купили соответственно 300 и 400 (очевидно, это хорошо известные на Печатном дворе покупатели, так как только к их именам нет указаний о социальном положении). Кроме них, 200 книг было куплено Леонтием Бухвостовым. Из иногородних покупателей успели купить Азбуки только ярославец Анисим Давыдов (две покупки – 500 и 100 экз.) и певчий вологодского архиепископа – 100 книг. Таким образом, из 4800 Азбук (тираж продавался полностью!) 2900 книжек купили сотрудники Печатного двора.

Букварь («Азбука с добавкою», или «Букварь с тестаментом»), вышедший в количестве 1200 экземпляров в июле 1657 г., также был напечатан в восьмую долю листа (8°), но на 11 тетрадях (172 страницы – 86 л.). Указная цена Букваря была 3 алтына 4 деньги при себестоимости 1090 продажных экземпляров (110 книг были розданы безденежно) 10 денег – цена снова значительно превышала себестоимость.

Букварь «первого выходу» раскупался медленнее «Азбуки учебной», так как был дороже (хотя и в 10 раз больше) и, видимо, пока непривычен. Однако мастеровые Печатного двора сразу же поняли значение нового издания. Из 500 экземпляров книги, распроданных с 22 июня по 1 сентября, 122 экземпляра купили сотрудники Приказа и типографии: 20 книг купил справщик Евфимий, 29 – наборщики, 19 – тередорщики, 10 – батырщик, 24 – разборщики, 16 – сторожа. Два Букваря купил переплетчик, 300 книг было куплено для митрополита Казанского и стоившего 1 рубль 9 алтын. Среди покупателей 196 этих книг[314] мы находим, кроме жителей Москвы, костромичей, устюжанина, новгородца, жителей Свияжска, Смоленска, Углича, Перемышля, Ломова, дворцового села Покровского и Южской волости, насельников Лужецкого, Горицкого и Кириллова монастырей.

а

б

в

«Началное учение человеком, хотящим учитися книг Божественнаго Писания». Азбука учебная. М.: Печ. двор, сентябрь 1686 г. (Я. II, 586). Первый экземпляр Азбуки, известный в России: а – Л. 1; б – Л. 1 об. – 2; в — Л.7об. – 8 (выходные сведения) и Свияжского Лаврентия, что также показательно. Интересны данные о продаже дорогого Часослова «в десть», вышедшего 22 июля 1653 г.

Анализируя приходные книги Печатного двора, В.П. Пушков уже показал, что даже в сложные 1661–1663 гг. московские печатные книги расходились практически по всей России – вплоть до далеких Перми, Чердыни и Сибири. Книги, по подсчетам этого автора, купили представители белого духовенства из 46 городов и уездов; монахи из 55 монастырей и торгово-промышленное население из 68 городов и уездов[315].

Цельногравированный Букварь Кариона Истомина и Леонтия Бунина. М.: 1694. Буквы «X» и «Я»

Совершенно очевидно, что сотрудники Печатного двора покупали книги для перепродажи или по заказам. При этом более всего они покупали именно ходовые учебные книги. Тот же В.П.Пушков подсчитал[316], что в 1652–1653 гг. для восьми изданий, вышедших в это время общим тиражом 9600 экземпляров, известны покупатели 8671 книги – 18,5 % этого количества книг были куплены 196 работниками

Печатного двора (в том числе 39 – «прибылыми»). Однако Псалтырь учебную, вышедшую 13 июля 1657 г. (цена 35 коп.), они купили в количестве 316 экземпляров (более 28 % тиража), а Часовник (вышел 8 октября 1652 г., цена 21 коп.) – даже в количестве 418 книг (35 % тиража!).

Мы видим, что Печатный двор во второй половине века стал активным распространителем своей учебной продукции, которая, несомненно, широко расходилась. Начиная с первых дней существования Типографской школы иеромонаха Тимофея Печатный двор покупает для ее учащихся книги. Хотя указ о строительстве школы датируется 30 июня 1683 г.[317], 28 июня того же года для школы уже покупают учебные книги; 24 августа приобретается пять Часословов, а 12 октября – еще 10[318]. 10 декабря 1684 г. из Приказа безденежно отпускается «пять книг Псалтырей учебных… да пять книг Часословцев». В октябре 1693 г. для школы Приказ книг печатного дела передает по 50 учебных Псалтырей и Часословцев, 100 Азбук[319]. Таким образом, школа постоянно снабжается новыми учебными книгами, вышедшими на Печатном дворе.

Новые издания Московского печатного двора систематически централизованно приобретались Русской православной церковью. Среди многих сотен книг домовой казны российских патриархов второй половины XVII в.[320] присутствуют и книги, используемые для обучения. Азбук среди них нет вообще, но в списке 1677 г. домовой казны патриарха Иоакима учтены «три Букваря в четверть, в том числе один польской печати»[321]. В описях домовой казны учтено значительное количество Псалтырей «в полдесть»: 23 книги «старой печати», 40 – «новой печати», 89 – Псалтырей «в шестую долю листа печатано»[322].

О том, что речь идет именно о Псалтырях учебных, говорит запись в Книге расходной домовой казны 1687–1688 гг., сделанная 23 января 1687 г.: «Выдана нс казны, и по имянному святеишаго патриарха указу отдано донскому казаку Якову Афанасьеву для учения сыну ево Псалтырь учебная печатная в четь в переплете печати 189 года»[323].

Значительное количество Учебных псалтырей приобреталось патриархами и ранее. В описи домовой казны 1647 г. патриарха Иосифа числится 44 Псалтырей печатных «в полдесть». Одна из этих книг была отослана в Белозерский уезд к архимандриту Череповецкого монастыря Гедеону. В записи говорится: «А велено ему по той Псалтыри учить малова татарчонка Ивашка». На листах 137–140 описи домовой казны патриарха Иоакима зафиксировано наличие 40 книг Псалтырей «в полдесть» «новой печати» и выдача в 1678–1700 гг. 30 книг. К сожалению, ни в одной из этих записей не указан год выхода или цена этих Псалтырей. Скорее всего, как о новой печати в мае 1678 г. (дата первой записи) речь могла идти об издании Учебной псалтыри, вышедшей на Печатном дворе 3 мая 1678 г. тиражом 2400 экземпляров, цена которой была назначена в 21 алтын 4 деньги[324]. Не так много в патриаршей казне Часовников (Часословцев) и не так часто, как Псалтыри, их отдают безденежно или продают.

Таким образом, как уже показал Д.М.Володихин[325], патриаршая казна в течение всего изучаемого времени была достаточно важным распространителем вновь вышедших изданий Московского печатного двора, в том числе и книг для обучения. Записи на сотнях сохранившихся экземпляров московских изданий второй половины XVII в. неопровержимо доказывают, во-первых, наличие в это время активного книжного рынка, постоянное движение новоизданных московских книг в эти годы, бытование московских изданий в самых отдаленных населенных пунктах России; во-вторых, многовековое использование этих изданий и для общественного богослужения, и в домах всех слоев российского общества фактически до начала XX в.

Вот, например, история нескольких экземпляров первой печатной книги, на которой было указано имя патриарха Никона, – это издание поучений Ефрема Сирина и аввы Дорофея. Книга вышла 11 сентября 1652 г. тиражом 1200 экземпляров и стоила 8 алтын 4 деньги[326]. Одну из этих книг купил «по своему обещанию» и подписал в январе 1653 г. Панкрат Васильевич Нечаев, вложивший ее в церковь своего имения. Позднее, но в том же XVII в. появляется владельческая запись Петра Панкратьевича Нечаева, который, очевидно, считал эту книгу своей. В 1723 г. экземпляр Поучений находился в церкви села Спасского, а в начале XX в. книга принадлежала старообрядцу А. И. Андрееву, «торговавшему на Смоленском рынке одёжей». Затем экземпляр вошел в состав музея М.Н.Бардыгина и, наконец, в библиотеку коллекционера В. В.Величко, с частью которой и был передан в МГУ[327]. Судьба второго экземпляра этого издания, также принадлежащего отделу редких книг и рукописей НБ МГУ, первоначально связана с именем боярина князя Одоевского, вложившего книгу «в пустыню… иконы Владимирския». Очевидно, позднее, но до 1673 г., книга оттуда была продана, так как 15 августа 1673 г. ее вложили, купив за 4 (!) рубля, в церковь Преображения, «что на Вятской дороге», Афонасий и Мария Маловых. Однако в 1723 г. староста этой церкви продал книгу «Варнавины пустыни монаху Иоасафу»[328].

Судьбу московского Апостола 1653 г. издания, полученного археографами МГУ в 1967 г. в городе Городце, можно проследить в течение всех трехсот лет его активного использования, так как до середины 50-х гг. XX в. его постоянно читали. Первоначально книга была келейной архимандрита Саввино-Сторожевского монастыря Варлаама[329], в 1654/55 г. «своею рукою» благословившего книгу «старцу Илинарху» «на поминок». В 1680 г., после смерти последнего, книга отдана Боголепу Курбатову, который был духовным отцом Иринарха. У Боголепа книгу купил «больничный строитель иеромонах Флавиан». Где бытовала книга в XVIII в. – неизвестно, но в 1820 г. ею владел купец Месников.

Наличие вышеупомянутых московских печатных книг в Чердыни и Сибири неоспоримо подтверждают записи на московских изданиях, фиксирующие их бытование в конце XVII в. в самых далеких, осваиваемых местах России. Достаточно просмотреть географические указатели каталогов печатной кириллицы, вышедших в последнее десятилетие. Судя по многочисленным записям, вложенные в XVII в. в церкви и монастыри книги в XVIII–XIX вв., как правило, переходили в частные руки, но продолжали цениться и использоваться.

Особенно интересны для нас судьбы учебной книги, изданной на Московском печатном дворе в преддверии Петровских реформ. Однако записей на книгах этого типа в нашем распоряжении очень мало по двум причинам. Как уже говорилось, именно книги для обучения более всего «зачитывались» – тиражи большинства изданий погибли полностью; те же экземпляры, которые сохранились, дошли до нас в плохом состоянии, к тому же они многократно переплетались и при этом поля листов обрезались, что и привело к утрате большинства записей. И тем не менее сохранившиеся источники позволяют утверждать, что Псалтыри и Часовники (Часословцы) широко и повсеместно использовались для обучения как в далеком прошлом, так и в старообрядческих семьях в XX в. Вот, например, судьба экземпляра «налойной» Псалтыри, вышедшей на Печатном дворе 11 февраля 1653 г. В марте 1659 г. черный поп Троице – Сергиевой лавры Тихон вложил ее во Введенский монастырь, угрожая тем, кто книгу «вымет, продаст или заложит», Страшным судом. Однако в XVIII в. на экземпляре появляется характерная запись, «безымянность» которой, очевидно, объясняется наличием записи попа Тихона: «Сия книга глаголемая Псалтирь учебная[330] проданная кому надобно. Сия книга Псалтирь учебная хотящему грамоте научитися уметь»[331].

В отделе редких книг и рукописей НБ МГУ хранится экземпляр Псалтыри издания Московского печатного двора[332], которое может быть датировано 6 марта 1657 г.[333], с владельческой записью XVIII в. Ионы Меньшикова, сделанной по повелению его отца Петра. В том же XVIII в. на книге появились еще две записи – Федора Белых, жителя города Хлынова, и владельческая запись Егора Иванова. В 1817 г. на Макарьевской Нижегородской ярмарке, ставшей в это время основным центром перераспределения ранних кириллических книг, Псалтырь за 15 руб. купил крестьянин Сидор Иванович Гущин.

а

б

Считание удобное. М.: Печ. двор, 1682: а — титульный лист; б – предисловие и таблица

Еще сложнее с записями на Часовниках (Часословцах), книжечках в восьмую долю листа, поля которых или не сохранились, или находятся под более поздней заклейкой. Можно говорить только о судьбах упомянутых выше «налойных» Часословов, которые издавались «в десть». В библиотеке МГУ находятся три экземпляра московского Часослова 1653 г., полученные в археографических экспедициях; эти книги использовались для обучения и чтения до 1970-х гг.[334] На всех экземплярах есть записи конца XIX в. о покупке, продаже или приобретении книги «по разделу» как части отцовского наследства – именно так в 1886 г. Часослов 1653 г. достался ржевскому купцу. Другая книга в том же 1886 г. «была приобретена» в дом Александра Дмитриевича Шишкина, благословившего Часослов дочери Анне. Третий экземпляр издания, судя по записи, в 1797 г. в Риге приобрел купец Никитин; через сто лет, в 1899 г., книга попала в Троицкую церковь.

На Часословах, напечатанных «в десть», сохранившихся в современных библиотеках, мы, как правило, находим большое количество записей. Например, экземпляр московского Часослова, вышедшего в марте 1652 г., уже в XVII в. не менее трех раз переходил из рук в руки. До 1686 г. книга принадлежала московской Покровской церкви, что «на Воронцовском поле над рекою Яузой»; в 1686 г. «по совету мирских людей» ее продали Вологжанину Федору Игнатьеву, от которого, очевидно, книга перешла неизвестному нам священнику, продавшему Часослов в 1693 г.[335] На полях листов этой книги, содержащих минейную часть устава, часто находятся записи о памятных днях жизни, в данном случае – о событиях в семье Никифоровых. На втором экземпляре Часослова 1652 г. из той же библиотеки – многочисленные записи XVIII–XIX вв. событий семейных, городских или общерусских (например, упоминается крестный ход во время холерной эпидемии 1748 г.); очевидно, все это время книга находилась в семье нижегородских посадских людей Горбуновых.

Тот же неоспоримый источник позволяет нам заключить, что московская печатная книга середины – второй половины XVII в. попадала даже в только осваиваемые места России. Любопытно, что первый московский печатный Служебник 1602 г., изданный Андроником Невежей, был положен в церковь «в новый Красноярский город»[336] при царе Алексее Михайловиче. Что касается Пермской земли, то анализ кириллических печатных книг XVII в. в современных хранилищах Пермской области показал, что не только во второй, но и в первой половине века московская печатная книга поступала сюда достаточно систематически в годы, близкие ко времени издания[337].

В собрании Чердынского краеведческого музея на конволюте двух изданий Печатного двора 1649 и 1650 гг. была обнаружена поразительная запись, сделанная крестовым попом Авдотьи Ивановны Пушкиной – Иваном Титовичем Колачевым. Авдотья Ивановна – жена Василия Никитича Пушкина, воеводы в 1644–1649 гг. в Якутске, где он и умер. Поп Иван пишет, что вкладывает книгу, которую, возможно, вынес из Сибири, «по обещанию своему… великаго ради страшнаго путного шествия из далные земли Сибирские и Тоболския для ради выходу к Русскому государьству к Московскому царьству из-за Сибири с пресловущия и славъныя реки Лены»[338]. Однако принесенная из Сибири книга, очевидно, так была дорога попу Ивану, что при его жизни она так и оставалась в семье, а вложена в храм была только сыном попа в 1693 г.

Сплошное изучение 16 500 страниц архивных дел Приказа книг печатного дела за 1652–1700 гг. позволило подсчитать, что в это время со станов Московского печатного двора вышло более миллиона экземпляров актуальных печатных изданий[339] Священного Писания, литургических, учительных, справочных. Более половины экземпляров всех изданий – 536 420 книг – были «вратами учености» для сотен тысяч русских людей, которые и стали основными исполнителями Петровских реформ.

Человек. Книга. История. Судьбы книжные

Записи на старопечатных книгах кириллического[340] шрифта как исторический источник[341]

Публикации записей на древних рукописных и старопечатных книгах, выполненные в конце 50-х – начале 60-х гг. академиком М.Н. Тихомировым и сотрудниками Государственного исторического музея, явились переломным моментом в истории изучения этого материала как исторического источника[342]. С этого времени интерес к записям, традиционный для русской и советской науки, перерастает в их систематическое изучение[343]. Этот процесс стимулируется двумя факторами – развитием отечественного книговедения, выработавшего представление о необходимости комплексного подхода и поэкземплярного изучения книги, а также теоретическими и практическими успехами источниковедения. На стыке этих дисциплин и лежит вопрос о записях на книгах как историческом источнике. В литературе давно сформулированы положения как о необходимости скорейшего введения в оборот громадного массива записей[344], представляющего интерес для всех областей исследования Древней Руси, так и об отсутствии единой общепринятой методики таких публикаций[345]. Базой для выработки единой научной методики издания этого материала может стать решение вопроса об источниковедческом характере и особенностях записей на книгах. Очевидно, что задачей данной статьи является только постановка этой проблемы.

Думается, что можно говорить о записях на книгах как об определенном виде исторических источников, так как, несмотря на разнообразие содержания, легко проследить единство записей с точки зрения их происхождения, структуры и формы. Как уже отмечалось в литературе[346], в культуре русского общества XVII в. рукописная и печатная книги были функционально равноправны. Они не разделялись принципиально не только в сознании современников, но и сегодня типологически не могут быть противопоставлены. Еще более это справедливо по отношению к записям на книгах. Очевидно, что в источниковедческом отношении этот материал един, поскольку его происхождение и особенности зависят от функционирования, а не от способа исполнения книги. Записи на книге возникли в процессе ее создания, функционирования как экземпляра данного текста и книги как таковой, независимо от ее содержания. С этими тремя формами функционирования книги и могут быть связаны три основные категории записей, выделенные по признаку их назначения и происхождения, позволяющие поставить вопрос о классификации всего массива этих источников[347].

К первой категории могут быть отнесены записи, связанные с процессом возникновения данного экземпляра книги. Для рукописных книг – это записи писцов, для печатных – типографские пометы. Особую ценность внутри этой категории представляют записи, связанные с процессом возникновения самого текста книги. Речь идет об авторских записях и о случаях находки корректорских экземпляров, но чаще – о многочисленных записях сотрудников МПД, исправляющих экземпляры.

Записи второй категории наиболее многочисленны и общеизвестны. Они возникают в процессе функционирования экземпляра книги и, в свою очередь, могут быть разделены согласно той роли, которую играла книга в конкретной ситуации, вызвавшей появление записи. Речь идет обо всех видах владельческих записей, т. е. о записях, фиксирующих собственность на книгу, а также акт и форму движения данного экземпляра книги: вкладных, купчих, запродажных, дарственных и т. п. Многие из этих записей уже могут быть квалифицированы как записи читательские. Таковыми, несомненно, являются записи, функционально связанные с содержанием и характером текста книги. Например, учебные записи на букварях, грамматиках, псалтырях; календарные, метеорологические и астрономические – на святцах и месяцесловах; особые пометы для исполнителей на певческих и литургических текстах. К этой категории записей относятся разного рода пометы, так или иначе дополняющие и уточняющие текст книги: определенные ссылки и подтверждения из других текстов, критикующие или ставящие под сомнение его содержание, а также пометы и краткие отсылки типа: «Иоанн, 7»; «Деяния, 28» или совсем краткие: «Зри». Эти записи не только дают нам свидетельство об особенностях функционирования текста книги, но и вводят его в определенную систему средневековой культуры, книжной по преимуществу[348].

Третью категорию составляют записи, связь которых с содержанием данной книги не может быть установлена непосредственно. Сегодня они нередко представляются нам случайными по отношению и к тексту, и к конкретному экземпляру книги. Однако эта связь могла носить ситуационный, ассоциативный или какой-либо иной характер. Это пестрые по содержанию записи нотариального и хозяйственного характера, хроникальные (исторические), календарные, записи о погоде, черновики и замечания; фиксированные настроения; пословицы, загадки и т. п.

Как и любая классификация, указанная группировка записей не безусловна, а границы ее, очевидно, достаточно аморфны. Это объясняется как неоднозначностью конкретных ситуаций, отображенных в записях, так и единством места их фиксации. Каждая из групп записей несет как самую разнообразную информацию, так и значительный объем информации специфической и может служить источником для разработки различных тем отечественной истории и истории культуры. Специфика формы и структуры этой информации определяет методику выявления и научной обработки, использования и публикации записей.

Например, записи первой группы на печатной книге тесно связаны с техническими особенностями экземпляра и для понимания и изучения требуют знания типографского дела эпохи. Научное значение их выявляется при обработке и сравнении данных многих экземпляров или при сравнении данных записей с сохранившимися материалами архивов.

Интересные источниковедческие задачи возникают в связи с обработкой наиболее многочисленных записей второй категории. При изучении их исследователь сталкивается, как правило, со сложившейся формулой записи, сравнительно жестко, независимо от особенностей стоящей за ней конкретной ситуации, определяющей форму и структуру записи. Формула записи наиболее отработана и постоянна для самого многочисленного вида записей – вкладных. Именно этот вид записей не только преобладает в XVII в. количественно[349], но и наиболее богат информацией как намеренной, так и скрытой.

Записи третьей категории содержат наиболее разнообразную информацию. Одни из них «литературны» и нередко граничат с записями фольклорного материала, уводящего исследователя к проблемам исторической и социальной психологии, творчества, историографии, агиографии, истории литературы. Эти записи много могут дать и для изучения истории читателя. Другие записи этой категории близки к языку хозяйственного документа или прямо содержат текст такового.

Используя при источниковедческом исследовании[350] намеченные выше группы записей, необходимо постоянно иметь в виду двойственный характер заключенной в них информации: открытая, намеренная информация определяется целью автора в данной отразившейся в записи конкретной ситуации; скрытая же (ненамеренная) информация отражает связи и зависимости конкретной ситуации исторической и историко-культурной среды, в которой она имела место. Для расшифровки «ненамеренной» информации записей требуется анализ в рамках комплексного книговедческого исследования каждого экземпляра книг и далее – в соответствующей системе источников[351]. Однако без комплексного анализа материала даже открытая информация записей независимо от их категории далеко не всегда может быть правильно прочтена.

В качестве примера сошлемся на внешне однозначный и хорошо известный материал записей, сообщающих цены на книги[352]. Среди записей XVII в. на книгах, собранных в Научной библиотеке им. А. М. Горького МГУ, 50 записей содержат указания цены 19 видов книг. Для основных названий книжной продукции имеется пять-семь разновременных свидетельств, которые в сопоставлении с большим, уже опубликованным материалом позволяют сделать ряд убедительных выводов. Однако даже этот материал, как говорилось выше, не может быть объективно использован без выявления особенностей конкретной ситуации, зафиксированной в записи оценки книги, т. е. без анализа экземпляра каждой книги с такой записью. Например, в собрании МГУ имеется восемь купчих записей XVII в. с ценами на Триоди[353]. Пять из них сообщают близкие цены – от 2 руб. до 2 руб. 75 коп. Одна цена несколько выше – 3 руб. 25 коп., но это и самая ранняя из имеющихся записей. Две записи дают «отскок» цены вниз, который также легко может быть объяснен. В одном случае это продажа от брата к брату, т. е. внутри семьи. В другом – из церкви в церковь. Соответственно цена в этих случаях – 60 алтын.

Не имея возможности остановиться подробно на характеристике всех трех групп, попытаемся сделать это на примере записей собрания МГУ для наименее известной первой и наиболее исторически значимой второй категории.

Поэкземплярное изучение всего фонда старопечатных книг МГУ позволило выделить, кроме ряда корректурных экземпляров, 26 книг с пометами работников Печатного двора. На них сохранилось 23 имени справщиков, наборщиков и других мастеров. Просмотр с этой точки зрения других собраний позволил предположить, что для ряда изданий часть или даже все экземпляры тиража имели такие пометы. Этот материал может быть использован как серьезное дополнение при исследовании истории московского книгопечатания. Интересно показать это на примере так называемой Кормчей в переделанном виде (М., 15 июня 1653 г.). Пометы работников Печатного двора имеются на 16 из 18 просмотренных экземпляров. В них названы 19 имен (три имени дублируются), род проведенной работы, а часто – и профессия расписавшегося: «Смотрел Панка Нестеров. Смотрел и четверки вкладывал Надей Захаров» (Российская национальная библиотека, бывшая Государственная публичная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (далее – РНБ), XXII, 3, 2в); «Смотрел Панка Нестеров. Переплетчик Гришка Григорьев перебирал» (РНБ, III. 3, 9в).

Очевидно, что эти пометы вызваны особенным и ответственным характером работы именно с этим переделанным изданием. В собрании МГУ имеется также несколько экземпляров московских изданий с корректорской правкой. Почти все они привезены из экспедиций. Наиболее интересен экземпляр Требника 1651 г. (50q’α 634 инв. 5766-2-68; К. I, 470)[354], на многих его листах сохранились киноварная правка и подписи справщика, пробный или дефектный набор, дописанный от руки, следы матриц. 135 листов этой книги являются рукописью на бумаге времени издания и точно копируют шрифт и набор. Очевидно, один из справщиков вынес с Печатного двора ту часть корректуры, которую выполнял, и дописал книгу от руки. Не менее интересен экземпляр Минеи общей с праздничной (М., 2 февраля 1645 г., 50q’α 713 инв. 5177-7-67; К. I, 565), послуживший, судя по характеру помет, наборным экземпляром для издания 1650 г.

История отдельных изданий – тема, для изучения которой нередко решающее значение имеет материал второй категории записей. Например, считается, что почти весь тираж Устава 1610 г., напечатанного А.М.Радишевским, был уничтожен по требованию Церкви. Однако находки последних лет показали, что в XVII в. обращалось значительное количество экземпляров этого издания и отношение к ним было лояльным даже со стороны высших церковных иерархов. Так, в 1614 г. этот Устав вкладывают в церковь Соликамска «посадские люди», а в Хутынский монастырь его жалует между 1624 и 1635 гг. сам митрополит Киприан[355]. Все это позволяет иначе оценить слова Радишевского, который в записи 1630 г.[356], жалуясь, что «ввергохся в пучину неизследимую», тем не менее оценивает свое детище как «богоприятныя и душеправильныя книги, нарицаемыя Устав, сиречь Очи церковные, напечаташася мною, многогрешным, и непотребнаго раба, книжнаго печатнаго дела мастера Онисима Михайлова сына Радишевского».

Записи второй категории, близкие по характеру к корректорским, позволяют говорить о подготовке никогда так и не вышедших изданий. Напомню хранящийся в МГУ и уже описанный в литературе[357] экземпляр «Нового Завета с Псалтырью», изданного в Остроге в 1580 г. В 50-х гг. XVII в. подьячий Приказа Большого дворца Иван Григорьев внес в этот экземпляр громадную текстовую правку, уточнил ссылки, поставил надстрочные знаки. Им же, очевидно, врисованы четыре изображения евангелистов. Характер правки и многочисленных помет на полях книги позволяет предполагать, что целью работы подьячего, скорее всего, была подготовка московского издания Нового Завета.

Интересные данные могут быть собраны при анализе вкладных записей и о печатниках XVII в.

Исторический материал, который содержат записи XVII в., имеющиеся только на книгах коллекции МГУ, огромен. Для одних проблем материал записей является дополнительным или корректирующим источником; для других – основным и даже единственным. К последним относятся вопросы географии и скорости распространения печатной книги в XVII в., истории ряда изданий, весь комплекс проблем истории русского читателя и т. д. Записи дают значительный материал о торговле книгами, о составе книжных вкладов XVI в., о распространении изданий XVI в. и соотношении рукописной и первопечатной книги, о роли Москвы, Московского печатного двора и его мастеров в распространении книги и по иным вопросам.

Активную роль в торговле печатной книгой XVII в. играли и мастера других типографий. На экземпляре львовского Анфологиона 1638 г. в 1641 г. появляется запись мещан «места Добреньския» о покупке книги собором «у Лазаря друкаря Киевского Печерского за певную суму…»[358].

За присылкой новых книг нередко могли стоять далеко не торговые и не только религиозные цели. Вот, например, экземпляр «Патерика» (Киев: Тип. Лавры, 1661) прислан «при покорном поклоне… на благословение… голове московских стрельцов» самим архимандритом Киево-Печерской лавры Иннокентием Гизелем[359], а законченный печатью 6 февраля 1695 г. том Миней четьих 9 апреля доставлен из Киево-Печерской лавры в Успенский собор Кремля (К. I. 656). Хорошо известно и постоянно фигурирует в записях основное место торговли книгами в Москве (до появления специального «книжного» ряда) – овощной ряд. В 1635 г. в овощном ряду для Пыскорского монастыря покупают московскую июньскую Минею (печати 21 ноября 1627 г. К. II. 185); «Кириллову книгу» (М., 23 апреля 1644 г.) берет «с Государева печатного двора» «овощного ряду торговой человек Микитка Юрьев» (К. I. 352), а «Апостол» 1653 г. (М., 23 мая 1653 г. МГУ, 5 Oh 609 инв. 8075-37-72) в 1654 г. продается в Москве в ветошном ряду[360].

Записи на экземплярах старопечатных книг доказывают, что уже в середине XVII в. печатная книга достаточно быстро распространяется по всей территории Русского государства. В географическом указателе, составленном М.М.Леренман к вышеуказанному Каталогу старопечатных книг библиотеки МГУ, учтено 142 населенных пункта и 60 монастырей XVII в. от Архангельска до Иркутска и от Чердыни до Львова, в которых в это время находились собранные сейчас в МГУ книги. Судя по записям, в более позднее время значительную роль в торговле книгами играла Макарьевская ярмарка. На основании текстов записей можно также сделать вывод о вторичном движении в Москву из самых отдаленных мест России книг для обмена и продажи. В 1655 г. из церкви села Янидор (знаменитый сейчас памятник деревянной архитектуры) Чердынского уезда Перми Великой священник Яков Федоров Федосеев посылает в Москву фактически совсем еще новую Минею общую с праздничной, напечатанную на Московском печатном дворе в 1650 г. (29 июля), и там ее меняют два пермских попа (МГУ, инв. 3034-14-75).

Сборник переводов Епифания Славинецкого (М., Май 1665 г.) вторично попадает в московские края как собственность архимандрита Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря Никанора. На книге сделана помета: «а kuplena… w Permi welikoj na Kamie recke w zyrianskom Usole…»[361]

Интересной проблемой, разрабатывать которую позволяет богатый материал записей, является вопрос о роли монастырей как центров аккумуляции и перераспределения книг[362]. Не менее важным и актуальным сегодня представляется вопрос о судьбе печатных книг XVI – первой половины XVII в. в конце XVII–XVIII вв.

Записи на книгах, так же как архивные документы и другие источники, зафиксировали два направления движения старой книги в это время. Первое обусловлено стремлением государства изъять из обращения «дониконовскую» книгу, второе – не меньшим стремлением старообрядчества, «новоисправленную» книгу не признавшего, сохранить и получить только древние печатные и рукописные книги. Новые издания последовательно занимают место древних в церквях и монастырях, а древние – путем покупки, обмена, отработки и даже кражи – оседают в руках старообрядцев, «уходят» вместе с ними в Поморье, Пермь Великую, Сибирь, Польшу, Прибалтику, становятся составной частью и источником старообрядческой книжной традиции.

Сотни записей на сохранившихся экземплярах книг возникли во второй половине – конце XVII и в XVIII в. в результате этого процесса. Триодь цветная (М., 6 декабря 1635 г.) в 60-70-е годы XVII в. продается в село Дорошевку, а «вместо той книги» в церковь покупают «новоисправленную книгу Треоть» (МГУ, 2Fa 194 инв. 50: 1624). В 1691 г. старый Пролог церкви Воскресения, «что за Чертольскими воротами», обменен на «новоисправленный пролог» (Пролог, вторая половина, март – август. М., 6 декабря 1643 г. МГУ, инв. 3034-23-75). В тех случаях, когда монастырские или церковные власти по какой-либо причине не удовлетворяло обычное для них молчаливое нарушение условий вклада, новопечатная книга записывалась за вкладчиком старой, проданной или обмененной[363].

Необыкновенно разнообразны записи об исторических судьбах книг. Источниковедческое их значение и особенности связаны с тем, что каждый экземпляр книги, как рукописной, так и печатной, прежде всего является продуктом определенного времени, потребности и особенности которого во многом и определяют характер данного экземпляра. Однако эта же книга становится частью, причем частью активной, исторической реальности и последующих эпох, следы которых незримо и зримо (в виде записей, реставрации, правки, дополнений и изъятий текста, переплета и тому подобных особенностей экземпляра книги) аккумулируются на ее страницах. Если к этому добавить, что, как правило, возникновение или складывание текста книги относится ко времени предшествующих эпох (напомню, что речь идет о книжности XVII в.), становится ясной принципиальная традиционность экземпляра древней книги как исторического источника. Эта особенность экземпляра книги внутри традиционной по преимуществу культуры Средневековья и определяет уникальные возможности книги именно как источника для изучения книжности, продукта и носителя определенной исторической традиции, а также стоящих за нею социальных сил и явлений. Эти особенности и возможности источника выявляются, как это уже отмечалось выше, только при соответствующем комплексном его исследовании, описании и издании с учетом всех записей, свидетельствующих об историческом функционировании книги.

Многообразие и объем исторической информации, которую можно получить, изучая судьбы древних книг, заставляют обращаться к этому материалу в связи с самыми разными аспектами изучения средневековой истории. Например, любопытный и богатый материал собран в МГУ о книгах, пожалованных от имени царя Михаила Федоровича в разные места России. Таких книг в собрании 15 с 16 соответствующими записями. Всего же нам известны 22 такие записи. Они охватывают время с 1623 по 1645 г. и дают интересную географию царских вкладов. Отметим, что 11 записей 1623–1641 гг. – это записи-автографы сначала «молодого подьячего», а потом подьячего Приказа Большого дворца Георгия Асманова по прозвищу Любим. Восемь из них – на книгах, собранных экспедициями последних лет.

Любопытно проследить судьбу хотя бы двух из этих книг. Например, в 1635 г. царь вкладывает в церковь села Сычевка Вяземского уезда Минею общую 1625 г.[364], и тут ее переплетает за 15 алтын на свой счет один из местных крестьян. Разительный пример кажущейся социальной нейтральности печатной книги! Иная судьба ожидала экземпляр Апостола 1635 г.[365] В 1636 г. он вложен от имени царя в соборную церковь псковского городка Порхова. Затем книга была захвачена и увезена во время одного из литовских набегов. В 1666 г., во время похода князя Ивана Андреевича Хованского в Курляндию, псковский помещик Иван («прямое имя» Василий) Спякин «отполонил» книгу и в 1667 г. вернул ее в порховскую церковь. Своеручную запись Иван Спякин заканчивает, очевидно, собственными незамысловатыми стихами: «Кто [книгу] помыслит продать, тому пропасть, а кто замыслит заложить – тому голов [у] положить».

За каждой записью на книге, за судьбой любого экземпляра издания – судьбы людей, одного человека или многих: семьи, рода, уличан; от безвестных крепостных крестьян, имена которых, может быть, сохранила нам только данная книга[366], до крупнейших и ныне известных каждому школьнику исторических деятелей[367]. Поэтому записи на книгах могут быть и богатым, и достоверным источником по вопросам генеалогии, просопографии, истории церковной иерархии и приказных[368], личных судеб многих людей.

Из большого числа тем, связанных с социально-экономической историей, источником для постановки которых могут быть записи на книгах, назовем тему, наиболее интенсивно разрабатываемую в последние годы[369]: записи на книгах как источник изучения социального состава владельцев и читателей в разные эпохи русской истории.

0 каком объеме исторической информации по вопросам последней темы идет речь, можно показать на примере именного указателя, составленного Т. А. Кругловой к вышеупомянутому «Каталогу книг XV–XVII вв. кириллической печати Научной библиотеки им. А. М. Горького МГУ»[370]. В Каталоге даны поэкземплярные описания 683 книг XV–XVII вв. На 528 экземплярах оказались записи, в том числе 637 записей XVII–XVIII вв., в которых названо 715 имен русских людей этого времени. Среди них 430 человек принадлежали, очевидно, к светским сословиям, а 285 были духовными лицами. Из 715 имен как о владельцах книг можно говорить о 348 русских людях. Из них известна социальная принадлежность 232 человек. Среди этих людей 111 светских (16 человек принадлежали к высшей знати; 24 были служилыми и приказными; 43 – торговые, посадские люди или ремесленники; 26 – крестьяне) и 121 духовное лицо (14 – высшие духовные иерархи; 36 – представители черного духовенства; 52 – священники и 19 – низшее духовенство).

Среди владельцев книги – все категории работников Печатного двора и других представителей «книжных» профессий: каллиграф, царский книжный писец, «Посольского приказу переводчик», площадные подьячие. Как владельцы книги названы в записях таможенный дьячок, «послуживец думного дворенина», «старый прикащик», ямщик, истопник, сторож, «задворный конюх», рыбник, масленик и представители других самых разнообразных категорий русского общества XVII в.

Выводы о широте социального состава русских читателей, широте распространения грамотности в русском обществе XVII в., сделанные на основании статистики записей, можно проиллюстрировать на материале судеб отдельных экземпляров книг. Так, на хранящемся в МГУ Евангелии с толкованием Феофилакта Болгарского (М., 1 апреля 1649 г. К. I. 443) – семь записей. Первая – помета работника Печатного двора Дорофея Дмитриева – сделана в процессе издания книги, последняя – «солецкого купца» Ф.М. Ванюкова – в 1838 г. Остальные записи говорят о функционировании книги в XVII в. Четыре записи датируются 1690 г., и сделали их собственноручно крепостной «стольника и полковника Сергиева полку» «Нифонтко Чюлошников»; житель Басманной слободы Петр Федотов, «каменного приказу обжигальщиков сын Афонасей Иванов» и архимандрит Никольского Песношского монастыря Феодосий[371]. Псалтырью с восследованием (М., 18 октября 1649 г. К. 1.448) сначала владел серпуховец Василий, который продал ее в 1667/68 г. «Серпухова ж города старцу Констянтину Иван[ов]у сыну» за 4 руб. 21 августа 1700 г. книгу продает «бывшей послуживец думного дваренина А.И.Хитрова Ефимка Семенов сын Богданов». Между 1745 и 1762 гг. экземпляр Псалтыри принадлежал «царевны Екатерины Алексеевны комнаты» истопнику Савостьяну Яковлеву Плавилыцикову, купившему книгу за те же 4 рубля.

Можно назвать еще одну новую проблему, немаловажную роль в решении которой играют интересующие нас источники, особенно записи второй категории, и среди них – вкладные. Речь идет о значении записей на книгах в составе территориального книжного собрания. Начатая В. И. Малышевым практика составления территориальных собраний[372], которые и сегодня могут достаточно репрезентативно отражать характер и историю местной книжной традиции, широко используется сейчас в полевой археографии. В МГУ за последние годы сложились два таких территориальных собрания, включающих равноправно и рукописную, и печатную кириллическую книгу. В составе таких собраний записи на книгах приобретают исключительное историческое значение и позволяют говорить о корнях, исторических связях и судьбах местной книжной традиции. Интересно, что в таких собраниях значительную ценность приобретают даже современные записи, с помощью которых выделяются чуждые книжные включения. Поздние записи кириллицей в составе таких собраний являются одним из доказательств существования живых остатков древней книжной традиции[373].

Третья категория записей, непосредственную связь которой с текстом и экземпляром данной книги сегодня проследить не удается, не является прямым источником по истории книжной традиции. Эти записи, как правило, не могут быть интерпретированы и в рамках исторической судьбы данного экземпляра[374]. Поэтому записи подобного характера требуют при своем исследовании и использовании в качестве источников только минимальных сведений об экземпляре книги, на которой они обнаружены, а не полного научного ее описания. С другой стороны, источниковедческое значение и информативность этого вида записей значительно возрастают от сопоставления с тематически близкими. Это положение справедливо для различного рода хозяйственных и нотариального характера записей, содержащих указания цен на разные виды товаров, перечисление хозяйственных работ, долговых и закладных записей. Точно так же календарные, астрономические, естественно-научные записи приобретают большое значение, если могут быть собраны и изданы по тематическому принципу для определенного периода, региона или вида изданий. Представляется, что этот принцип при хронологическом расположении материала особенно важен для публикации хроникальных (исторических) записей, каждая из которых сама по себе может быть более или менее интересна, но, собранные воедино хотя бы по нескольким крупным хранилищам, они могут дать любопытную картину исторических воззрений и психологии эпохи. (Достаточно напомнить наиболее частые и поэтому наиболее известные записи этого характера, посвященные личности и деятельности Петра I и его ближайших наследников.)

По характеру и источниковедческому значению к этим записям близки записи, содержание которых определяется прежде всего функцией текста (записи учебного характера, пометы для певцов и чтецов и т. д.), а не судьбой конкретного экземпляра книги. Некоторые из этих двух категорий записей прямо совпадают. Например, записи астрономического и календарного характера функционально могут быть связаны со святцами и месяцесловами, но часто появляются и на любых других книгах. Для источниковедческого исследования «функциональных» записей и их публикации, очевидно, достаточно знать, в связи с функционированием какого текста они возникли и тот же самый минимум сведений об экземпляре, что и для записей третьей категории. Особенно перспективными для их исследования, видимо, являются тематические публикации[375].

Записи третьей категории, которые до последнего времени не только не привлекали внимания историков, но часто не фиксировались даже книговедами, собранные по тематическому принципу, могут стать интереснейшим историческим источником. Речь идет о записях, которые древнерусский читатель сделал непосредственно под впечатлением определенного личного настроения, переживания. Часто, как уже отмечалось выше, они имеют фольклорный характер и являются отрывками наиболее популярных притч, загадок, нравоучительных поговорок. Часть из них, очевидно, является продуктом творчества самих читателей: это парафразы или кальки известных произведений святоотеческой литературы или фольклора; размышления на богословские или житейские темы. Много среди записей этого рода совершенно непосредственных, трогательных, наивных и сердечных выражений радости и горя, любви, ненависти, печали. Эти тексты могут стать прекрасным материалом для изучения социальной и исторической психологии эпохи.

Все сказанное выше позволяет, как нам представляется, повторить тезис об источниковедческой сущности записей как основном факторе, определяющем методику их описания и публикации.

Записи первой категории, появившиеся на экземпляре в стенах Печатного двора, связаны с данным экземпляром книги как частью издания. Поэтому их публикация возможна и как выборка соответствующих помет на известных экземплярах данного или близких по времени изданий.

Записи второй категории как исторический источник находятся в нерасторжимой связи с экземплярами книг, свидетельством функционирования которых в определенную эпоху они являются. Отсюда и вытекает методика публикации этих записей внутри тщательного поэкземплярного описания (Каталога книжного собрания) или при обязательном учете результатов такого поэкземплярного описания. Примером этого типа изданий являются «Каталог книг кирилловской печати XVI–XVII веков» (Л., 1970), составленный А.Х.Горфункелем, и «Описание книг кирилловской печати Горьковского историко-архитектурного музея» (Горький, 1976), составленное М.Я.Шайдаковой.

Записи же третьей категории и ряд «функциональных» помет на древних книгах как исторические источники могут даже значительно выиграть от тематических публикаций, поскольку их историческая связь с экземпляром книги минимальна.

Однако, когда речь идет об описании не десятков и даже не двух-трех сотен книг, а значительных коллекций, каталоги кириллической книги и публикации записей любого типа необходимо было бы сопровождать для удобства исследователей расширенными указателями. В них полезно включать сведения о дате записи, в которой упомянуто данное лицо или географическое название, характере отношения данного лица или коллективного владельца к книге и социальном статусе упомянутых людей, если этот статус в записи оговорен. Такие указатели, сделанные к описанию значительных коллекций, получили бы самостоятельное научное значение. Их данные, особенно просопографические, могли бы быть сопоставлены как друг с другом, так и с именными указателями – например, поздних русских летописей, и существенно расширить наши конкретные представления о русском обществе XVI–XVII вв.[376]

Царь Михаил Федорович, псковский помещик Василий Спякин и другие[377]

(Судьбы книжные)

Как правило, мы исследуем книгу с точки зрения возможного влияния текста, причин, истоков и истории его создания, распространения, использования, т. е. его историческую жизнь в веках. Но сам процесс исторической жизни не обходил стороной конкретный рукописный или печатный экземпляр этого текста. На полях, переплетных листах книги появлялись маргиналии – надписи, возникавшие в результате чтения: критика, дополнения, исправления, комментарии, эмоции… Оставались на листах книги и разнообразные тексты, касающиеся бытования экземпляра книги как материальной, семейной или духовной ценности, а то и как места, где можно сделать запись, которая уже из-за того, что сделана на книге, сохранится на долгие годы.

Активный и фактически всеобъемлющий носитель информации, источник неопровержимого авторитета и духовной силы, книга относительно чаще и полнее, чем иные носители записей исторических фактов, оказывается средоточием событий, местом притяжения различных исторических сил. Это происходило вследствие многофункциональности древней книги, при достаточно частом ее социальном и географическом перемещении (смена владельцев и мест бытования). Поэтому в судьбе книги, как в капле воды, проявляется и застывает отражение самой истории – в ее сложности, взаимозависимости, кажущейся случайности событий и, главное, достаточно легко читаемой их закономерности.

На полях книг зафиксированы факты живой истории прошлого – истории государства и народа, осуществлявшейся через жизнь конкретного человека. И если мы можем прочитать эти факты, понять и истолковать их как часть исторического процесса, книга приобретает особую ценность – ценность овеществленной исторической памяти.

* * *

Этот рассказ – об экземпляре Апостола, отпечатанного в количестве 1150 экземпляров на Московском печатном дворе, где в это время велись большие строительные работы по восстановлению сгоревших в апреле 1634 г. палат. Стоимость этих работ раскладывалась на издаваемые книги, поэтому экземпляр Апостола, работа над которым закончилась 15 августа 1635 г., обошелся Печатному двору «с дворовым и палатным строением» по 1 руб. – деньги большие. Книга в ту пору – духовная ценность и дорогое имущество.

4 марта 1636 г. на экземпляре Апостола[378] рукой подьячего Приказа Большого дворца Георгия Асманова (прозвище Любим) была сделана запись (по л. 1-23, второго счета) красивой размашистой писарской, но достаточно индивидуальной скорописью: «Сию книгу пожаловал государь царь и великий князь Михаил Федорович всея Русии в Порхов город в соборную церковь Николы Чудотворца» Далее Асманов сообщает, когда подарена книга, кем она подписана, и удостоверяет факт ее передачи в Порхов.

Итак, перед нами книга – вклад царя Михаила Федоровича в один из далеких порубежных городов, находящийся в 75 км от Пскова на реке Шелони. Царские дары никогда не были случайными: их география – география политической жизни Руси. Очевидно, подаренный в Порхов Апостол должен был подтвердить, что за положением в Северо-Западной Руси внимательно следит центральное правительство, которое намеревается не только дарением святой книги обеспечить небесную защиту от литовских набегов и разорения, но и силой воинской их оборонить. Это было особенно важно внушить населению этих мест после поражения России в Русско-польской (так называемой Смоленской) войне 1632–1634 гг. Вторая запись начинается сразу после первой, с л. 24 книги. Сделана она другой рукой, скорописью 20 декабря 1667 г. и фактически через 31 год как бы продолжает первую; по крайней мере, исходит из знания того, что было написано на книге от лица царя Михаила Федоровича. Это большая (85 полнозначных слов) своеручная вкладная запись псковского помещика Василия Евстратова сына Спякина, который вместе со своим отцом Евстратом Спякиным участвовал в походе боярина и новгородского воеводы Ивана Андреевича Хованского «в Польскую землю, – как говорится в записи, – в прошлом во 174-м (1666) году»[379].

Очевидно, речь идет о военных действиях летом 1666 г., активизируя которые Россия пыталась ускорить и привести к желательному концу очередной тур (начатый еще в апреле 1666 г.) переговоров с Польшей, которые велись с перерывами уже четвертый год. 30 января 1667 г. Русско-польская тринадцатилетняя война завершилась Андрусовским перемирием, по которому было признано воссоединение Левобережной Украины с Россией, возвращение ей Чернигово-Северской и Смоленской земель и ряда древних русских городов. Один из последних походов этой войны привел Василия и Евстрата Спякиных «за Двину реку в Курляндскую землю», где Василий и «отполонил сию богоглаголемую книгу». Замечательно, что Спякин употребляет глагол «отполонил», который применялся только к живым объектам – людям и скоту, возвращенным «из полона», т. е. отполоненным. В нашем случае этот глагол употребляется в самой торжественной части записи – ее начале и показывает то громадное уважение к книге, которое издревле характерно для русского народа. Со стороны псковского помещика и воина уважение к найденной книге, очевидно, подкреплялось и авторитетом обнаруженной на ней царской записи.

Таким образом, судьба книги тесно переплетается с судьбой России и наглядно отражает ее. Слабость русского государства после мира с Польшей в 1634 г., необходимость сражаться на нескольких фронтах, постоянная опасность с юга, внутренние противоречия «бунташного» века – все это не позволяло организовать необходимую охрану границ, защитить от набегов и разорения мелкие порубежные города. Очевидно, в один из таких набегов на псковские земли между 1636 и 1666 гг. был вместе с другим имуществом увезен из порховской Никольской церкви подаренный царем Апостол. В конце 60-х гг. ситуация меняется: русское войско идет по следам врагов, и захваченная книга возвращается на Псковскую землю.

Замечательно и другое – то, что судьба дара Михаила Романова переплетается с путями и судьбой князя Ивана Андреевича Хованского, имя которого столь часто упоминается на страницах русской истории XVII в. Честолюбивый и знатный (род Хованских вел свое начало от великого князя литовского Гедимина, потомки которого в иерархии служилых родов Московского государства стояли на втором месте после Рюриковичей), способный военачальник, участвовавший во всех войнах своего времени, крупный политический деятель, Хованский не раз руководил победоносными сражениями или… терпел сокрушительные поражения. Ивану Хованскому было поручено остановить восставших москвичей в 1662 г., а затем вершить суд над ними. Может быть, особое расположение непокорных к Хованскому, которое они первоначально ему выказали, и сыграло свою роль позднее, во время событий 1682 г. Кончил свою жизнь Иван Андреевич на плахе 17 сентября 1682 г., дав название крупнейшему восстанию в Москве, которое пытался использовать в борьбе за личную власть, а позднее – блистательной опере Н. А. Римского-Корсакова.

Но вернемся к нашим псковским героям, отполонившим триста лет назад книгу – предмет сегодняшнего разговора – в одном из последних походов русско-польской кампании. 20 декабря 1667 г., т. е. почти через год после заключения Андрусовского перемирия и через полтора года после самого похода, Спякины вкладывают книгу на ее прежнее место – в соборную Никольскую церковь города Порхова, туда, куда тридцать лет назад пожаловал ее царь Михаил Федорович.

В своей записи Василий Спякин сообщает свое и отца «прямые», т. е. данные при крещении, имена – Иван и Калистрат. Это любопытное замечание показывает, насколько еще был прочен в России обычай двойного имени. Необычно для записи на книге пояснение Василия, что Апостол отдал он «по вере с отцом своим Евстратом». Едва ли можно однозначно объяснить, что вкладывает в это понятие младший Спякин. Если его надо понимать как мысль о единстве веры отца и сына, то необходимо это только в условиях острой и постоянной полемики с какой-то иной верой. Вспомним, что запись сделана в 1667 г., да еще в псковских землях. Это время ожесточенной борьбы Церкви и государства с противниками церковных реформ, начатых патриархом Никоном и продолженных после удаления самого Никона не только словом, но «огнем и мечом». Именно на эти годы приходится особое напряжение борьбы, связанное с собором Русской церкви и его решениями, а именно в Северном крае противники реформ были особенно многочисленны. Может быть, как раз с этим событием связаны слова Спякина и стремление вернуть вклад «верного отеческим преданиям» царя Михаила? Однако такое объяснение, к сожалению, может быть только гипотезой.

Начиная с XVIII в. прослеживается несомненная связь экземпляра Апостола со старообрядческой средой, в которой, видимо, и бытовала книга. Это можно заключить на основании типично старообрядческой реставрации утраченных листов Апостола, выполненной почерком, умело копирующим шрифт издания на бумаге фабрики, находящейся в селе Спасском Медынского уезда Калужской губернии. Бумага относится к 40-70-м гг. XVIII в., когда фабрикой владел прапрадед Н.Н. Гончаровой – А. А. Гончаров (т. к. сохранилась только часть филиграни, точнее датировать бумагу затруднительно). Очевидно, к тому же времени относится и кожаный на досках, с обильным изящным тиснением переплет книги. В старообрядческой среде книга находилась до 1970 г., когда житель г. Ветки – древнего центра старообрядцев, признающих священство, – старообрядец Н.Д.Лапшинов передал ее археографам Московского университета.

Текст Василия Спякина на Апостоле полностью соответствует определенному канону – формуле вкладных записей своего времени. Есть в нем и указание цели, точнее «цены», вклада: «В животе об нас Бога молить, а по смерти – души наши грешные помянуть». По содержанию совершенно обыкновенно и окончание его вкладной записи – так называемая формула проклятия людей, которые в будущем могут посягнуть на книгу. Но по форме эта часть текста необычна. Спякин заканчивает запись, очевидно, своими собственными стихами:

Кто помыслит продать —

Тому пропасть;

Кто помыслит заложить —

Тому головой наложить.

Что означает последняя строка, помогают понять аналогичные выражения в Сказании о попе Саве[380]. Очевидно – погибнуть, голову положить. В любом случае это далеко не все, что может при достаточно пристальном рассмотрении рассказать нам экземпляр книги. Ведь за рамками нашего разговора остался палеографический, орфографический, лексический анализ, техническая и искусствоведческая оценка переплета и ряд иных, более специфических деталей, в которых также фиксирована информация о бытовании в веках данного конкретного экземпляра московского издания Апостола 1635 г.

Патриарх Никон, Авраамии Норов: Новгород, Назарет, Иерусалим, Сараево (век XVII – век XX. Судьбы книжные)[381]

2 сентября 1647 г. в Деревянных хоромах Московского печатного двора «пели молебен» у четырех станов, на которых по указу царя и патриарха «почали печатать» новое издание Триоди цветной «в десть»[382]. Предыдущее издание этой книги вышло в количестве 1150 экземпляров 17 марта 1640 г.[383] и давно разошлось. Необходимость нового издания, очевидно, вполне четко ощущалась. Молебен у станов, как всегда, пел «мироносицкий поп», а все работники этих четырех станов получили деньги «на калачи». Новое издание Триоди цветной «вышло из дела» ровно через восемь лет после вышеуказанного предыдущего – 17 марта 1648 г. Однако уже 24 февраля пять экземпляров готовой книги были отданы в переплет тередорщику Федьке Исаеву и батырщику Петрушке Андрееву[384]. Новая книга была отпечатана стандартным для Московского печатного двора тех лет тиражом – 1200 экземпляров, каждый из которых обошелся в 32 алтына 2 деньги, т. е. 97 коп., а продавался в лавке Печатного двора по 1 рублю с полтиной[385].

Судьбе одного из экземпляров этого московского издания и посвящен нижеследующий очерк.

Книга обнаружена во время работы по составлению Предварительного списка кириллических рукописных и старопечатных книг XV–XVII вв. библиотеки Московской духовной академии[386], которая была начата по благословению Святейшего патриарха Московского и всея Руси Алексия II, по распоряжению и при содействии ректора Московской духовной академии преосвященного архиепископа Верейского Евгения в ноябре 1998 г. сотрудниками Археографической лаборатории МГУ им. М. В. Ломоносова И.В.Поздеевой и А. В. Дадыкиным.

Среди 550 кириллических печатных книг XVI–XVII вв., хранящихся сегодня в Академической библиотеке Троице-Сергиевой лавры, были описаны и четыре экземпляра московского издания Триоди цветной 1648 г. Книга, о которой идет речь, вошла в Предварительный список под № 285[387].

В интересующем нас экземпляре Триоди цветной текст полностью сохранился[388]. Листовая формула книги, о которой идет речь, имеет ту же особенность, что и все известные экземпляры издания, – колонцифры л. 120–127 и ряда других продублированы. Поэтому она имеет следующий вид: л. [пустой], 1-127, 120–384, 384–478, 480–579 = 588 л. Бумага экземпляра Триоди вполне удовлетворительной сохранности; переплет (35x21 см) XIX в. – доски в коже с полустертым линейным тиснением, спеньки закреплены медными гвоздиками с шестиконечной звездочкой; припереплетные листы (по два у верхней и нижней крышки) взяты из арабской печатной книги (после них в начале книги вплетен еще один лист белой бумаги XIX в.). Аналогичные арабские тексты использованы и для обклейки крышек переплета. По низу л. 2-131 профессиональной скорописью XVII в. сделана вкладная запись[389]:

«Лѣта 7159 г/ февраля/ въ 25 днь/ велѣлъ/ сию/ кнгу/ триwд/ цве/тную/ в дwмъ/ Пре/стые/ Бдцы/ Стгw/ Ея/ Блгw/вѣ/ще/ния/ во стыи/ град/ На/за/ретъ /сми/ре/ныи/ Ни/кwн/ Вели/кагw/ Нwва/гра/да/,/ Ве/ли/кихь/ Лу/къ/ i про/чихъ/ дву/на/де/с/ти/ гра/дwвъ/ i все/гw/ края/ Сту/де/но/гw/ мw/рiа/ митрw/ пw /литъ/ по/лw/жить/ Ве/ли/кw/му/ Гсдну/ i бра/ту/ моему/ о/ Стемъ/ Д/сѣ/ На/за/рет/скw/му/ архи/епи/скw/пу/ i ми/трw/по/ли/ту/ Га/врии/лу/ в це/ркwв/ Пре/стыя/ Бдцы/ стгw/ ея/ Блгw/вѣ/ще/ния/. / А ктw/ тwе/ кии/гу/ во/зметь/ wт/ тwе/ Цквi/ i/ то/вw/ су/ди/тъ/ iакw/ /стw/тат/ца/ стра/шныи/ въ/ днь/ Вто/ра/гw/ свw/ег/ при/ше/ствия».

В феврале 1651 г. Никон в своей епархии. Летопись его жизни сообщает, что 6 февраля митрополит получил царскую грамоту о праве судить самому духовные дела. День, которым датируется вкладная, – 25 февраля – в 1651 г. приходился на Светлую седмицу, что вполне соответствовало настроению записи.

Почерк писца – классический беглый полуустав без каких-либо ярких палеографических особенностей. Указать можно только на пристрастие к вертикальному расположению букв (например, в словах «митрwпwлит», «митрwпwлиту» и «пришествия» использованы вертикальные лигатуры в две и три буквы). Как видим, запись датирована февралем 1651 г. и относится ко времени великих надежд и чаяний Никона, 45-летнего митрополита, всего через 15 лет вернувшегося уже высшим иерархом в места своего пострижения. 1650–1651 гг. – сложное время для Никона, в недалеком будущем российского патриарха, человека сильного и властолюбивого, очевидно искренне веровавшего в свое высокое предназначение. Бунт в Новгороде в 1650 г., в котором и после которого Никон выступил как вершитель не только духовной, но и светской власти; подготовка по его же инициативе к перенесению из Соловков в Москву мощей св. митрополита Филиппа – за всем этим давно вынашиваемые планы: доказать высший характер «священства», т. е. духовной власти, по сравнению с «царством» – светской властью и на практике лично осуществить высшую власть «священства».

Это время особенно искреннего уважения со стороны царя Алексея Михайловича, высоко ценившего Никона – своего «возлюбленника» и «содружебника» – за прозорливость, убежденность, энергию. Хотя митрополит Никон во вкладной записи на Триоди 1648 г. и называет себя «смиренным», но этого смирения вовсе не чувствуется в гордом и пространном его именовании. Более того, если первая часть записи имеет обычную писарскую форму, при которой вкладчик упоминается в третьем лице, то во второй части записи Никон выступает в первом лице и сам обращается к «Назаретскому архиепископу и митрополиту Гавриилу» как к «брату моему о Святом Дусѣ»[390].

Еще в 1649 г. Никон, будучи архимандритом Новоспасской обители, познакомился и общался в Москве с Иерусалимским патриархом Паисием, который даже нашел необходимым написать специальную грамоту о своем участии в поставлении Никона митрополитом Новгородским[391].

Среди многочисленных записей на книгах-вкладах митрополита, а затем и патриарха Никона вышеупомянутая запись занимает особое место, так как непосредственно подводит нас еще к одной его важнейшей идее, мечте и сфере деятельности, выразившейся в постоянном активном интересе к Греции и православному Востоку. В их традициях и книгах искал Никон ключ к решению множества спорных вопросов российской литургической практики, взаимоотношений Церкви и государства. И несомненно, за скупыми словами вкладной записи – далеко идущие планы, более того, уже сложившиеся представления о принципах проведения будущих церковных реформ, расколовших русскую историю на до– и послениконовскую эпохи, а российское общество – на «никониан» и «староверов».

Очевидно, у новгородского митрополита была какая-то прямая возможность передать книгу на Святую землю[392], однако едва ли мы сможем ее выявить. Но книга туда, несомненно, попала, доказательства тому у нас есть. На почти пустом шестом листе книги мелким профессиональным полууставом одной руки 6 мая 1661 г. сделана 12-строчная запись, начинающаяся изящным строчным украшением.

Она гласит: «Въ лѣто PKD ([7] 169) мсца ма" S [6 день] приде Хсоу раб Вуково, // и Гаврiил, и Сава, и Wван (Иwван?), и Сава, и Секуw // wт пределъ Макѥдониских (одно или два слова тщательно зачерк нуты теми же чернилами) // wт землѥ Босне wт места Сараева; wтчство наше // Захлм" зовомъ Херцеговина. // Придохом ва стiи град Iерслмь поклонитисе частному и живоначелному Гробу Гсню // и ста" смо лѣто 1 маие мсць 1, // въ првое лѣто патриархшаства прѣстго // и прѣблженнаго и прѣwсщеннаго гсдра нашего // и влдики wтца нашего и патрiарха стго града Iерслма // кvр Нектарiа». Далее следуют в три строки буквы под титлами: wѯgцнв; аθςчвi; зθицчвос (с – без титла). Таким образом цифирной «греческой» тайнописью зашифровано уже известное нам имя писца, одного из сараевских паломников: «Смерни Өадiич Гаврiилw»[393].

а

б

Рай мысленный (сборник). Иверский монастырь, 1658 (Я. II, 124): а – титульный лист книги; б – оборот титульного листа с изображением герба патриарха Никона и начало предисловия сборника

Говоря о примененной Гавриилом системе письма, М.Н. Сперанский предполагает, что ранняя «тайнопись особенно развита была в отдельных местностях. К числу таких следует отнести… Сараево, как такой город, где был центр западной сербской национальной жизни XVII в.»[394].

Аналогично зашифрованную подпись того же писца Гавриила из Сараева приводят в своих работах Др. Костич, а за ним и М.Н.Сперанский как один из примеров замены в этой системе тайнописи «i» на «ч»[395]. Костич пишет, что ранний пример этого явления «…од г. 1661, писао га у Jерусалиму Гаврiиль Өадiич, из Capajeвa т.j. зөицчоь аөsчвь…». Сперанский уточняет, что замена может быть и обратной (т. е. «ч» на «i»), и приводит в качестве примера: «…wѯgцнв зөицчвос өаςчвi = Смерни Гаврiилw Fадiич», отмечая в примечании примечании, что Л. Стоянович, из работы которого оба ученых и взяли этот пример (см. ниже), в первом слове ошибочно напечатал «и» вместо «н», во втором – «г» вместо «ь», а Костич неверно привел год: 1561-й вместо 1661-го. Все эти сомнения разрешает сопоставление записи, опубликованной Л. Стояновичем в 1890 г.[396], и вновь найденного текста. Стоянович сообщает также, что на первом листе пергаменной рукописи XIV в. из коллекции Ундольского (№ 75) А.С.Щоровым] (раскрыто нами. – И.П) сделана запись, что книга приобретена в Палестине, в монастыре Св. Саввы, 16 апреля 1835 г. Речь идет о первом путешествии А. С. Норова[397], вспоминая о котором в описании поездки 1861 г. он писал, что именно в монастыре Саввы произвел в 1835 г. настоящую «жатву рукописей»[398]. Несомненно, одним из приобретенных здесь славянских кодексов и был тот, на котором Стоянович обнаружил запись Гавриила.

Сверка текстов двух записей Гавриила показала, что фактически они полностью идентичны. Однако, очевидно, у Стояновича пропущено «р» (100) в дате и «в» в имени «Иw[в]анъ», но добавлен «ь»; имя «Секφw» передано как «Секоул»; в слове «ингчство», где «т» и «с» в записи на Триоди – надстрочные, у Стояновича добавлен «ь» после «ч»; отсутствие в слове «патриар[х]шаства» буквы «х» скорее также можно объяснить пропуском при публикации. В конце записи Л. Стоянович приводит уже знакомую нам тайнопись: «wѯgци(!)в зөицчвог(!) аөςчвi». Таким образом, Сперанский прав: действительно, в первом слове буква «и» возникла вместо близкого по написанию «н», а в третьем слове «г», скорее всего, прочитано вместо не «i», а «с», хороню читаемого и точно соответствующего написанию этой буквы во всех случаях ее употребления в записи на Триоди.

Несомненно, обе записи сделаны одним и тем же писцом Гавриилом в 1661 г. в память о паломничестве шести сараевских жителей в Иерусалим на поклонение Гробу Господню. И хотя ни одного слова о России и Никоне в записи нет, ее датировка и упоминание патриарха Нектария снова возвращают нас к российским событиям и российскому патриарху. И до и после Московского церковного собора 1660 г., лишившего Никона его власти и сана, в российские споры были вовлечены восточные патриархи, из которых только Нектарий в своих письмах к царю Алексею Михайловичу последовательно защищал Никона, призывая царя примириться с опальным иерархом. Другие восточные патриархи, стремясь изменить его позицию, писали Нектарию о несовместимости поведения русского патриарха с его высоким саном, о его гордости и заблуждениях[399], но иерусалимский владыка продолжал защищать Никона.

И еще одна запись сделана на московской Триоди цветной (л. 258 об.), несомненно, на Святой земле в 1665 г.: «Дас зна како приходи Сесвети" нъ// влдка wт грда Бuдима. Тогеда // Амирахъ Тφръсеки и ħесеръ // Бечеки баришелφкъ межеду // собою въ лото ZРOГ (7173 = 1664/65)». Справа от записи тем же почерком сделана приписка: «оу сти (а? ж?) грда Иелсимъ … (?) оучинише», дополняющая и уточняющая первый текст[400].

Никон с братией Ново-Иерусалимского монастыря. 1660–1665 гг.

Таким образом, на листах вложенной Никоном Триоди цветной зафиксирован для памяти приход в Иерусалим владыки из Буды и упоминается о столкновении турок и австрийского (венского) «цесаря».

Но и на этом известная нам ныне история книги и связь ее судеб с Россией не заканчивается. На третьем пустом припереплетном листе у верхней крышки Триоди одной и той же рукой сделаны три записи. Первая: «Трiодь цвѣтная напечатана въ лѣто 7156-е сентября въ 1 день[401] въ третье лѣто государя и царя Алексея Михайловича въ шестое лѣто патриаршества Iосифа патриарха Московскаго». Во второй записи полностью передан текст полистной вкладной записи патриарха Никона[402]. Под текстом – приписка: «Таковая подпись, помѣченная по листамъ, писана рукою самаго Никона, бывшаго патриархомъ Московскимъ». Еще ниже по-гречески приведены название книги и краткое содержание записи Никона. Под всеми этими текстами характерная и хорошо известная подпись: «Авр[аам]. Norov» – и дата – 1861 г.

Таким образом, Триодь 1648 г. также видел во время своего последнего путешествия по святым местам шестидесятишестилетний Авраам Сергеевич Норов (1795–1869). Бывший воспитанник Благородного пансиона при Московском университете, ушедший из него юнкером в гвардейскую кавалерию, в результате ранения при Бородино потерявший ногу, Норов в 1823 г. поступил на гражданскую службу, в 1850 г. стал товарищем министра, а с 1854 по 1858 г. был министром народного просвещения.

А. С. Норов – представитель дворянского рода, известного со второй половины XV в., – был достаточно известен как страстный путешественник, библиофил, писатель, поэт и полиглот, знавший, кроме четырех европейских языков, также греческий, латинский и древнееврейский. Ученые заслуги Норова принесли ему членство в Российской академии наук. Наиболее широко известна его книга о путешествии 1835 г. по Святой земле, Сицилии, Египту и Нубии, вышедшая в 1854 г. третьим изданием[403]. В этой книге, наряду с другими, приведено также яркое и полное описание Назарета, его храмов, монастыря, его библиотеки и славянских древних книг, в ней обнаруженных. Однако никаких упоминаний о московской печатной Триоди цветной в описании этого путешествия нет. Не нашлось упоминания Триоди цветной 1648 г. и в изданном Норовым за год до кончины Каталоге его библиотеки[404], хотя, несомненно, многие книги А. С. Норова были приобретены им именно во время путешествий.

Сведения о Триоди цветной все-таки были обнаружены в описании второго путешествия Норова, но не в Назарет, а в тот самый знаменитый монастырь Св. Саввы Освященного, в библиотеке которого, расположенной в высокой Юстиниановой башне, Норов уже в первое свое путешествие произвел, как сказано выше, настоящую «жатву рукописей»[405]. Во время второго путешествия он также нашел здесь ряд неполных древнеславянских рукописей и отдельных листов, предназначенных «для уничтожения», но не получил их, как хотел, для себя, а вынужден был передать в Патриаршую иерусалимскую библиотеку, удовлетворившись убеждением, что «все собранное… ограждено от разорения». Посетовав, что «труды мои… остались для меня напрасны», Норов замечает: «Рукописи, хранящиеся в Патриаршей иерусалимской библиотеке, монастыре св. Креста и обители св. Саввы (выделено нами. – И.П.), требуют ученой разработки, которая будет не бесплодна. В этой последней я заметил также три весьма древних славянских типикона и несколько старопечатных книг, из коих… Триодь цветная, с рукоприкладством патриарха Никона»[406].

Суд над патриархом Никоном. Худ. С. Д. Милорадович, 1885

Таким образом, Норов не только сделал запись на самом обнаруженном им экземпляре московской Триоди, но не прошел мимо находки и в своих воспоминаниях, что позволяет нам установить место хранения книги, по крайней мере до 1861 г. Следуя норовскому описанию самого монастыря и жизни его насельников, можно очень живо представить эту древнейшую, неприступную духовную христианскую твердыню, с которой связано, во всяком случае частично, бытование найденной книги. Вот как описывает русский путешественник свое первое посещение сторожевой башни монастыря, которая одновременно служила и хранилищем библиотеки: «Вид с высоты башни на мертвую дикость огромных гор и на глубокое ущелье – ужасен. <…> К немалому удивлению, я нашел в этой башне нестройную груду рукописей и книг. С дозволения настоятеля я занялся их разбором с большим любопытством»[407].

В описании путешествия 1861 г. о монастыре Св. Саввы мы читаем: «Здесь почти все время посвящено молитве. Единственное развлечение монахов составляет их пребывание на террасах своих келий, и то в одно вечернее время, потому что в этом климате и в этом ущелье постоянный зной заставляет укрываться от наружного воздуха, что я сам испытал в мое первое путешествие. <…> С террасы, даже с башни, называемой Юстиниановою, ничего не видно по сторонам, кроме одних черных отвесных скал: горизонт закрыт отовсюду. Виден только один свод небесный, указывающий путь в мир невидимый. Я провел часть ночи на террасе и, при окружающем меня глубоком мраке, невольно имел перед собою постоянно одно только звездное небо, говорящее мне: “В дому Отца Моего обители многи суть”»[408]. Запись писца Гавриила на двух книгах из библиотеки монастыря Св. Саввы позволяет со значительной долей вероятности предполагать, что посланная в 1651 г. митрополитом Никоном в Назарет Триодь цветная какое-то время находилась в Иерусалиме, но в 1861 г. оказалась в монастыре Савы Освященного. Совершенно очевидно, что запись паломников не случайно сделана на книге из России, язык которой был им понятен и к которой с надеждой обращались в это время взоры всего югославянского мира, находящегося под властью Турции.

Какова судьба экземпляра Триоди между 1861 и 1992 гг., когда книга «из резерва» поступила в библиотеку Московской духовной академии в Троице-Сергиевой лавре, неизвестно.

Осталось добавить, что найден ставший объектом этого сообщения экземпляр во второй день от начала Балканского кризиса и бомбардировок Югославии 1999 г., когда Македония, Босния, Сараево в очередной раз в XX в. были на устах всего мира, а завершена работа над сообщением на второй день после прекращения бомбардировок, но, к сожалению, не самого кризиса.

И снова век XX оказался прочно связан с веком XVII, а Россия и Святая земля, Македония, Новгород, Москва, Сараево, Буда и Вена – местами, где эта единая и неразделимая история народов Земли вершилась и вершится сегодня.

Можно только еще раз поразиться, как проявила себя удивительная «связь времен», единство синхронной и диахронной истории мира, о которых напомнила в наше снова трагическое для балканских народов время хранящаяся в библиотеке Московской духовной академии Цветная Триодь 1648 г.

Книжная культура российских монастырей: новое об архимандрите Спасо-Ярославского монастыря Иосифе[409]

Зане птице криле на летание, духовнии сии [книги] – криле уму на летание к высоте небеснеи… Птица без криле скоро поймана будет, инок без книг от диавала поруган. Божие слово на диавола острее меча…

Фрагменты записи архимандрита Иосифа на «Хронографе с Космографией» (ГИМ. Уваров, 1347)

Спасо-Ярославский монастырь знаменит далеко не только библиотекой, в которой, по мнению многих ученых, хранился список «Слова о полку Игореве»[410]. Именно эта гипотеза постоянно привлекает внимание к истории монастыря. Оттого особый интерес должна представлять для нас и фигура архимандрита Иосифа, управлявшего Спасо-Ярославским монастырем в конце XVII в.

В «Хронографе с Космографией» – одной из келейных книг Иосифа, страстного почитателя и собирателя духовной литературы, – находятся хвалебные вирши, посвященные «Вовсечестнеишему и преподобному отцу нашему благоговейнейшему государю священнархимандриту Иосифу»[411]. Вот несколько строчек из этого умело написанного текста, несомненно, достойного полной публикации[412]:

Горнаго Iер<у>с<а>лима желателю,

w всѣхъ своихъ си[х] неоскудно подателю,

Спомошнику и кормителю неимущимъ,

под Создателевою рукою живущим.

Острѣишеопасному и бодрому оку,

днѣмъ и нощию предстоящему к Востоку…

Заповеди от юности исполняющу,

паче же сверстник в правде н<ы>не сияющу…

Много же нам изгла<гола>ти о сем не свѣмъ,

зане бл<а>годать твоя является ко всемъ…

Не лестию к тебѣ, отцу, возвещаваем,

сердечною же правостiю iз<ъ>являемъ.

О сем Вседержителя Б<о>га возбл<а>годарим,

мы, недостаточни смысломъ, да умолчим…

Задача предлагаемого сообщения – собрать большинство доступных нам сегодня источников об Иосифе и проанализировать их прежде всего с точки зрения истории церковной и монастырской культуры.

Работа стала возможна в результате находки в Государственном архиве Татарстана конволюта двух рукописей, принадлежавших архимандриту Иосифу и подписанных им своеручно[413] по три-четыре слова на каждой странице л. 3-359 (на л. 1–2 запись зачеркнута). Текст, написанный Иосифом на указанном Хронографе, опубликован Т.Н.Протасьевой в 1967 г.[414] В 1977 г. Е.М.Апанович упомянула рукописный Тактикой Никона Черногорца, с записью Иосифа[415], вошедший в Каталог Н. И. Петрова[416] под № 14–15. В 1981 г. одновременно в науку были введены две части Библии Пискатора в издании 1674 г., принадлежавшей архимандриту Иосифу, с его подписью-завещанием[417].

Ставленная грамота архимандрита Иосифа. 21 мая 1689 г. (ЯМЗ)

Несколько книг (см. ниже), купленных или переплетенных по приказу архимандрита, хранятся ныне в фондах Ярославского музея-заповедника (далее – ЯМЗ). Мы находим имя Иосифа в третьем выпуске второй части Словаря книжников и книжности Древней Руси (СПб., 1993); автор заметки О. А. Белоброва обобщила в ней основные известные к этому времени сведения об архимандрите.

Сам Иосиф постоянно и неоднократно повторяет в записях на своих книгах, что надписывает каждую страницу своих книг «пространства ради», чтобы «церковный враг» не завладел книгой, уничтожив запись. На самом деле, мы находим на его книгах сложные произведения, логично объединяющие разные литературные и документальные жанры: вкладные и владельческие записи, тексты летописного характера, воспоминания, азбучные стихи, завещание. Но о чем бы и в каком бы жанре ни писал Иосиф, он все всегда использует для христианского поучения. Вот один из многочисленных примеров такого текста: Иосиф сообщает о грабеже в Краснослободском Предтечеве монастыре Темниковского уезда, сопровождая рассказ словами горького поучения, актуального и для древней, и для современной России: «…святыя местныя иконы оклады они же, воры, обрали и из сондуков посуду и платья и всякую рухлядь они же разворовали, не устрашась Творца – Бога; злое церкви грабительство учинили и не устрашась, на лик его святыи дерзнули. О, злая сила, воровская страсть! Пес на своего господина ласково зрит, сеи же грабитель на лице сотворшаго своего сурово зрит и обирает лик. Како Бог терпит врагу своему худому псу! Воздаст, воздастся ему, пописанному, по делом его!» (Г.К., 104).

В этих словах прекрасно выражен стиль Иосифа, словно бы беседующего и с современниками, и с нами.

О первостепенном значении именно книги для духовного совершенствования и спасения архимандрит Иосиф пишет ярко и выразительно: «Сего ради нужныя здесь церковный и монастырския болыния скудости, аз, архимандрит, о се видех, отдал Божия – Богови иж сии святыя книги в пользу духовною всепослушным во церкви православным христианом, желающим души своя спасти ради будущия жизни» (Г. К., 104); и в другой записи (X. ГИМ): «[Дал книги] на спасение иноком и всем грацким послушн[иком] вечно для насыщения духовнаго чтущим и слушающим, радоватися». «Дал… вечно книги приношение, принесех Богу. Вы же, братие, сие подание мое соблюдайте непорочно в ползу церковною в поучение христианом по уставу церковному. Писано: добре строющему церковною – даются небесная». «Зане птице криле на летание, духовнии сии [книги] – криле уму на летание к высоте небеснеи…» Говоря о своих вкладах иного характера, Иосиф пишет: «…обоя для сытости: книга для духовной сытости, а земля же для чювственной сытости, и чтоб книга сия ведома была». Далее: «Птица без криле скоро поймана будет, инок без книг от диавала поруган. Божие слово на диавола острее меча… Егда же, братие, вняв страх Божии от сих духовных крил, от сего житейского моря перелетите к будущему покою, и дасть вам Бог за труды радость, помолитесь о мне грешном…» (Г. К., 104).

Обобщая мысли о роли книги в жизни монастыря, как и всегда, Иосиф прибегает к образам, заимствованным прежде всего из Писания и трудов отцов Церкви: «…отдал в церковь в память вечною по душам книги, иж даде мне Бог; ему же, Творцу, принесох в дар; И вечно их же читайте разумно. Писано: блажени слышащие Слово Божие. Аще мясо солию не осалено – черви съедят: соль – слово Божие; сию соль не имать хто, будущия черви поядят. Аще хто сохранит заповеди Господни, в сих человеков входит дух целомудрия, смирения, терпения, любви. Дух дарует милость Божию и срамит убо». Трудно найти столь же развернутый и яркий панегирик книге как духовным крыльям человеческой души.

К вопросу о сохранности древних книг архимандрит неоднократно возвращается, убеждая, умоляя, приказывая сделать все для «вечного» хранения духовных книг как важной обязанности не только перед дарителем, но и перед самим Богом, замечая при этом, что древние книги редкость: «отколь иныя таковы возмеш».

В результате мы получаем уникальную картину реального отношения в повседневности монастырской жизни конца XVII в. к книгам и самих иноков, и окружающих мирян, для которых обычно монастырские библиотеки были открыты: «И сего ради отнюдь книг не давать, тако же и по кельям читать книг не давать за небрежением. По кельям клирошане книги не брегут, яко скуделен сосуд изобьют, а вновь с них книга вместо избитои трудно взять. Сего ради в больших лаврах по кельям книг честь не дают, сего ради у них книги – овои книге лет пятьсот, инои более, инои менее… В мирския же домы книги давать – злой убыток и листам изорванья, и многое маранье, и ис корене истерзанье, и от того излишняя свары и нелюбовь. И иныя с росписками брали пронырством и луковством, и таких росписок и впредь не имать, не токмо лукавых бесов, но и человек лукавых опасатца. На лукаваго беса в книгах повесть, на лукаваго человека Бог уцеломудрит» (X. ГИМ). И в другой записи: «В мирския ж домы книг моих прикладных отнюдь не давать за прежний ссоры, и за иныя за ними книги пропали, кои с росписками брали…Отдана сия книга Творцу Богу в церковь… для усмотрения честных писаний и многих вещей честным человеком в церкви» (Г. К., 104).

К этой мысли, вернее, к этой грустной картине автор возвращается в своих текстах многократно: «В мирския ж домы книг моих прикладных не давать и по кельям чернецам не давать же; мирския ж люди брали книги и от того много за ними книг пропало; а чернецы крали книги, из монастыря уносили, а иныя избили зде. Избитым книгам не видал, хто б их от себе починивал или таковых вновь приложил… Сего ради книги соблюдать и зде в книгохранителне вынимати к надоб[ь]ю… не хвалитца тайно в беседах» (Там же). Как уже было сказано и как хорошо видно из цитируемых отрывков, любые мысли и требования архимандрита Иосифа всегда являются поучениями к братии. После запретов архимандрит взывает: «Вонми, писанию божественных книг – сия святая духовная пища радость душе, три сия добродетели отцы святии содержаша: нестяжание, смирение, воздержание. Ныне же держится во мницех лихоимство, гордыня, невоздержание. Вы ж, братие Темниковскаго уезда Краснослободцкаго Предтечевского монастыря, Господа ради, братие, живите в честном иноческом пребывании».

Самые подробные наставления и поучения, оставленные Иосифом на книгах, предназначены инокам и касаются фактически всех сторон духовной и материальной жизни монастыря. Эти темы обобщены архимандритом в конце записи на книге Григория Двоеслова: «Как конь без узды, так и мних без любви. В монастыре имеем: вместо отца – отсечение бремени греховнаго; вместо матери – чистоту; вместо братии – желание к горнему Ирусалиму; вместо чад – воздыхание сердечное, и утруди себе многими труды».

«Начало премудрости – страх Божии, – учит Иосиф, – блажении слышащий Слово Божие и хранящий». И хотя «ангел вучит [души] к добродетели», архимандрит напоминает о свободе человеческой воли: «…душа власть имат последовати ему же хощет».

Иосиф постоянно напоминает о смерти: «Богат или убог зде – к единому концу склоняются; всех ин век ожидает. Что посееш, то и пожнеш». Но у человека всегда есть надежда: «Аще ли хто согрешит – ходатая имамы ко Отцу – Иисуса Христа» (X. ГИМ). «Смиренный кроме лица хвалим есть. Смиренный инок нигода ж забывает смерть – любо седит, ходит, делает, яст, пиет – да имам в помысле страх Божии» (Г. К., 104).

Излагая мысли Екклесиаста, многократно использованные в христианской литературе, Иосиф находит свои искренние слова и яркие образы. Он пишет: «Несть человека, иж бо себе противника не имел. Хвала и честь на пороге ложится; величество и красота на пепле гниет. Печалуется человек и о вещи привременние, и понеже расторжен на различный труды и потребы суеты, стеня ему». «Млад человек, яко древо насаженное, растет, и процветает, и потом увядает, и паки во нетление к концу приспевает…ничто ж вечно пребывающее под солнцем, и ничто ж в мир се принесох, ни изнести что можем» (Там же).

Многократно напоминает Иосиф об обязанностях иноков: «Пописанному безмолвие – путь Царствию Небесному, плоды носяща блага, покаянию мати, лествице небесная, и прочая… Сего ради подобает в монастыре зело нужду иметь и трудитися. Писано: приидите ко мне вси труждающиися, и прочая. Аще здравствует тело – душа немощная бывает… Писано, приклоняйся ко плотцким – душевнаго утешения несть достойны; писано, кто к нам зависть имать – не войдет в Царствие Небесное».

Достаточно подробно в текстах Иосифа говорится о том, что «гнев есть мать злым», об умеренности в пище и одежде, о необходимости терпения, о безмолвии и о многом ином. Для понимания характера архимандрита важен его вывод: «Писано: человека честна и славна творит не сан и не чин, но добродетель; не власть, но благонравное и чистое житие; всяк творяи грех – раб есть греху, уклоняя же ся от злых – начало добру бывает…аще хто сохранил пост, молитву, рукоделие, чистоту [те]лесною яве – яко есть сын света и наследник Царствию Небесному».

Обращается в своих поучениях Иосиф и к проблемам догматики, причем самые сложные и актуальные излагает кратко и четко: «Два убо лица не ино же ино, но едино естество человечества; тако убо… о Отце и Сыне учит: два убо лица – едино ж существо Божества, прилепляяся Господеви один Дух» (Там же).

Пожалуй, одной из интереснейших частей текста записи на книге Григория Великого (казанский конволют) являются азбучные стихи Иосифа; сам он называет их «перечень на виршах». «Перечень» важен для понимания воззрений автора – выбора тем, характера, стиля и языка стихов, – все эти вопросы могут быть поставлены на материале азбучных виршей архимандрита, которые нам представляются тщательно продуманными и удивительно легко запоминающимися поучениями инокам, хотя сам автор и замечает, что «аз о сем на виршу написал, чтоб… церковной врагъ не выскреб книги сеа». Азбучные стихи Иосифа настолько интересны, что, несомненно, заслуживают, как и ряд иных текстов, полной публикации. В этом контексте приведем только несколько «виршей»[418], чтобы показать разнообразие их тематики:

Д Дѣла своего не изнесешь – врага себѣ не понесешь

И Иже гордост творит, тои д<у>шу свою морит

I Iн вѣк радость, держащим правость

Р Разум высокъ тои, от ада лишитца кои

Q Qкорая ч<е>л<ове>ка – лишен будушаго вѣка

Х Хмельнаго много пити – разуму убиту быти

W Wтцы наши умроша, и нам будет тожа

Ч Четыредесятница во днех десятина – воскресшим Богом всѣх

нас просвѣтила

Ш Шепотником и шпынем не внимати, чтоб части злы не прияти.

Щ Щедроти Божии на всѣх, опричъ кающихсѣ на смѣх

Ψ Ψалмы читаи здѣ – добръ будеши вездѣ.

Иосиф в своих виршах, в отличие от остального текста, бывает откровенно ироничен. Например, тексты букв:

S Sѣло праведным от Бога напасть, тѣ во ад не могут пропасть…

М Муки безстрашным мнихи, кои в церкви не тихи

О Ох, ох двоязычным – сатана возмет их с поличнымъ

Ю Южа Адам въедѣ, когда во адѣ седѣ.

В том же духе и добавленные к перечню вирши:

Слышно вѣсти – добрым на небеса лѣсти…

Во плошке нѣтъ добра крошки – в сеи причине много кручины.

Что касается языка литературных текстов архимандрита Иосифа, то согласимся с замечанием Т. Н. Протасьевой о его «народном языке», «изобилующем бытовыми терминами», и об «акающем» говоре Иосифа[419].

Архимандрит Иосиф не только начитан, но и хорошо для своего времени образован; пишет он, как правило, строго по правилам грамматики, а отнюдь не так, как говорилось. При этом фактически без диалектных особенностей (отмечено может быть только в незначительном количестве «аканье»)[420]. Более того, автор знает и старую, и новую языковую норму («в монастырѣ», «слышащий», «в нужной» монастырь). Он правильно применяет сокращения, титлы, знает грамматические правила употребления «ѣ», в ряде случаев озвончает согласные. То же самое касается и лексики: в изложении Писания, богословских проблем, поучениях и от своего имени, и после постоянных «писано» – это церковно-славянская лексика; в иных случаях – русская обыденная лексика, выразительная и богатая. И обоими лексическими пластами архимандрит Иосиф владеет, добиваясь ярких и убедительных образов, четкого изложения далеко не простых идей.

Интересный и подробный материал содержится в записях архимандрита о его библиотеке[421]. В записи на Хронографе перечислены 50 книг, которые Иосиф завещает Иоанно-Предтеченскому Краснослободскому монастырю. 35 из них богослужебные (23 типа в 35 экземплярах). Это два Служебника «печати московский в полдесть», два Часословца «печатных в четверть», два Канонника «печатных в четверть», 12 Миней «печатных в десть» и две Минеи, также печатные, но «в четверть»[422], Триоди постная и цветная, также печатные «в десть», два «Охтая новые печатные», по две печатные Псалтыри – очевидно, учебные и следованные; Святцы «в осмушку печатные», рукописные Чиновник и Фитник (причем последний «на крюках и на ноте»). В библиотеке Иосифа также четыре Пролога («на четверо переплетены, печати в десть»), которые являются и богослужебной, и излюбленной четьей книгой. 14 книг, завещанных Краснослободскому монастырю, – учительные. Среди них только шесть – рукописные. О них Иосиф пишет: «…книга письменная Зерцало великое… книга Болыния правила Никона Черногорскаго добраго письма… три Алфавита (т. е. Азбуковника. – И.П.) письменных в полдесть… книга Хронограф большой писменой с Козмографиею перечневою в десть». (Как видим, Книга Григория Двоеслова в этом перечне не названа.) Печатные учительные книги следующие: «Библия личная да другая четья печатны в десть…[423] две книги Ефрем со аввою[424] и Лествица[425] – печатные, Книга царевича Иасафа печатная новая в десть[426], Беседы апостольския на четырнадцать посланий, киевской печати в десть[427], Благовестник, четыре евангелиста, печатное, переплетено на двое[428], книга Евангелие Кирила Трандалиона (!) киевской печати…[429] книга Цветник киевской печати в переплетах же в полдесть»[430].

Фрагменты вкладной записи подьячего Спасского монастыря Никифора Семенова Янышева в книгохранительную палату монастыря при архимандрите Иосифе. Смотрицкий Мелетий. Грамматика. М.: Печ. двор, 1648. Л. 1-88 (Я. I, 523)

Таким образом, Иосиф предстает перед нами не только ценителем и собирателем церковных книг, но грамотным и внимательным книжником, последовательно указывающим основные характеристики памятников, позволяющие определить и датировать большинство из них.

Еще одна книга в библиотеке архимандрита Иосифа, очевидно, была на особом положении. Только «книга Апокалипсис толковый писменной в полдесть» лежала «в келье на поллице пред иконою пресвятой Богородицы». Все остальные книги находились в книгохранительной палате, в которой «двери на железных крючьях, зади дверей прибит заслон ради крепости. В книгохранительной же четыре сундука окованы железом».

Разворот конволюта, содержащий оборот последнего листа рукописного текста Тактикона Никона Черной Горы XVI в. (левая сторона) и лист 6 Триоди постной, изданной Швайпольтом Фиолем в Кракове ок. 1493 г. (правая сторона) (Я. 1,1)

Именно в этих сундуках и хранились все книги архимандрита, завещанные им монастырю.

Иосиф активно и последовательно собирал и пекся о сохранности и использовании не только личных книг, но и библиотек монастырей, где он был архимандритом. Такое заключение можно сделать, исходя из его деятельности в Спасо-Ярославском монастыре.

Сейчас в нашем распоряжении десять книг (причем две книги расплетены или дошли до нас в двух частях), непосредственно связанных с именем Иосифа. Из них к наиболее ранним приобретениям можно отнести Библию Пискатора, которая упоминается в обеих исследуемых записях как «Библия личная» и на листах которой написано завещание архимандрита[431]. Толковая рукописная Псалтырь была куплена по приказу Иосифа в Спасов монастырь 21 февраля 1695 г. (ЯМЗ. Р. 475); 20 апреля – для того же монастыря «на пользу чтущим и слышащим» Иосиф лично покупает московское издание 1646 г. «Службы и жития Сергия и Никона»[432].

Запись о покупке книги в 1698 г. в книгохранительную палату Спасского монастыря по умершей братии на «заморные» деньги при архимандрите Иосифе. Библия. М.: Печ. двор, 1663 (Я. II, 194)

В тот же день в книжном ряду у Ивана Максимова Иосиф приобрел для своей библиотеки рукописную Псалтырь с толкованием[433]. 25 июня 1696 г., согласно записи на самой книге, для келейной библиотеки у ярославца посадского человека Васьки Перфильева Еремина был приобретен Хронограф с Космографией, о котором шла речь выше. В том же году[434] Иосиф получил и книгу Григория Двоеслова[435], записи на которой анализируются в данной статье. 18 декабря 1696 г. появились записи о принадлежности к келейной библиотеке Иосифа на книге Никона игумена Черной Горы[436] и на книге Григория Двоеслова. Обе эти записи сделаны «по велению отца архимандрита Иосифа» монастырским подьячим Дмитрием Никитиным и удостоверяют, что это книги келейные и должны «вечно» принадлежать тому монастырю, «в коем его, архимандрита, Богъ изволит, кости погребены будут». 25 апреля 1698 г., когда в библиотеку Спасского монастыря поступил список Тактикона[437], на книге по приказу архимандрита была сделана большая летописного характера запись «в похвалу граду чесьтному Ярославлю, во удивление трудившихся Бога ради, в незабвение о подвигах» схимника Спасского монастыря Савватия, погребенного 25 апреля 1698 г.

С именем архимандрита Иосифа связано не только систематическое пополнение библиотеки Спасо-Ярославского монастыря, но и приведение ее в должный порядок. Многие книги монастырской библиотеки к концу XVII в. стали ветхими, утратили переплеты и были заново переплетены именно при Иосифе. Книг с записями о переплете, сделанном по приказу архимандрита, найдено уже несколько. Признаком этой работы является изготовление конволютов, которые мы находим и среди монастырских, и среди келейных книг Иосифа.

Приведем одну из записей об этом полностью: «Лета седмь тысящ двести шестаго (1698) майя в двадесят шестыи день сии две книги письменные уставные переплетены в одну книгу: книга Ефрем Сирин да книга Симеона Черноризца и иных избранных святых; собрано в той же святого Симеона во едину за ветхость и для того, что мало ныне те письменные книги в церкве чтутся, потому что Ефрем Сирин есть печатные. А переплетены сии вышеписанные старинные книги во едину книгу и подписаны… по велению Спасова Ярославского монастыря отца архимандрита Иосифа, что из Володимера из монастыря Царя Константина был архимандрит же. А подписал… по велению Иосифа того же Спасова монастыря приказной кельи подьячеи Иван Иванов сын Копорулин лета семь тысяч двести шестого майя в двадцать шестой день и подан в книгохранительную [палату] Спасова Ярославского монастыря»[438]. Несколькими днями ранее, 12 мая 1698 г., сплетены «для ветхости» «в одну»[439] «книги Исака Сирянина да книга Марка Фряческого, еже зовется она Лампасак. Обе те вышеписанные книги старинные из Ярославна монастыря… переплетены… по велению отца архимандрита Иосифа с братьею, что был из Володимера Царя Константина монастыря архимандрит же»[440].

Упомянутый выше Тактикой Никона Черногорца с записью о схимнике Савватии сплетен с экземпляром славянской инкунабулы и, очевидно, самой ранней печатной книгой библиотеки Спасова монастыря – Триодью постной, напечатанной в Кракове Швайпольтом Фиолем около 1493 г.

Фактически все сведения, известные нам, о самом Иосифе мы получаем из его собственных записей, которые позволяют утверждать, что архимандрит Иосиф из Николаевского Угрешского монастыря и Иосиф – автор записей на книгах – разные люди. Иосиф настойчиво и постоянно, как мы видели из цитированных записей, даже через несколько лет после своего перехода в Спасо-Ярославский монастырь подчеркивает, что он бывший архимандрит владимирского Царево-Константиновского монастыря. Это делается и им самим в собственноручных записях, и всеми подьячими, подписывающими книги по его приказу. Очевидно, такая настойчивость могла быть связана или с необходимостью отличать себя от другого человека, или из-за особого почитания Царево-Константиновского монастыря.

Царево-Константинов владимирский монастырь (в 15 верстах от Владимира, основан в 1362 г.), хотя и был домовым Московской митрополии, в XVI в. пустовал, а в первой половине XVIII в. был присоединен к Боголюбову монастырю, затем опять отделился и, наконец, в 1746 г. был совсем упразднен[441]. Предмета особой гордости архимандритство в этом монастыре, в отличие от знаменитого подмосковного Угрешского, не представляло, следовательно, остается одна причина постоянного упоминания владимирского монастыря – необходимость отличить свое имя от другого Иосифа, который из Николо-Угрешского монастыря 19 февраля 1691 г. был переведен в Спасо-Ярославский.

И действительно, самая ранняя из сохранившихся Опись Спасо-Ярославского монастыря 1690 г.[442] дополнена новой описью с заголовком: «Тетрать Спасова монастыря Ярославскаго. Записка с прошлого 199 года марта 1-го числа по 201 год, что построено вновь в ризницу про господина отца… архимандрита Иосифа»[443]. В то же время под 1691–1693 гг. действительно интересующий нас автор был архимандритом Царево-Константиновского владимирского монастыря[444]. После него архимандрит Конан принял монастырь в январе 1694 г.[445]Очевидно, и в XVII в. этих двух Иосифов – архимандритов Спасо-Ярославского монастыря – не разделяли, что и заставило второго Иосифа до конца своего архимандритства в Ярославле постоянно упоминать прежнюю обитель, а также сразу по замещении нового места приказать составить опись.

Таким образом, пребывание Иосифа из Владимира в Спасо-Ярославском монастыре мы можем датировать 1693–1699/1700 гг. Согласно собственноручным записям, из Спасо-Ярославского монастыря Иосиф был переведен в пензенский небольшой Темниковский Иоанно-Предтеченский монастырь в Красной Слободе.

Судя по оценкам самого бывшего архимандрита, Иосиф высоко ценил значение Спасо-Ярославского монастыря, неизменно упоминая о нем в записях последующего времени. Более того, темниковскую братию он просит «пожаловать в память по душе моей отписать во Спасов… монастырь, чтоб пожаловали архимандрит с братьею велели душу мою в сенодики написать о памяти во всех у себе церквах, зане ж дали о сем мне они вкладную, кая в личной Библии вклеена за их руками, ныне и впредь Бога молить…».

В 1699 г. Иосиф добивается новых земель для Спасо-Ярославского монастыря, а также подтверждения старых государевых пожалований[446]. Однако воспоминания о Спасо-Ярославском монастыре связаны у Иосифа с какими-то малоприятными событиями. По крайней мере, в качестве комментария к словам: «Писано, мал вертеп лучше Синайския горы – в нем же Христос Иоанна посещавше» – Иосиф замечает: «Жил аз, грешный, в больших монастырех, видел в них многие себе суеты; в малых же монастырех меньше суеты» (Г. К., 104). Возможно, речь в данном случае идет и не о Ярославском, а о каком-то еще крупном монастыре, где Иосиф был архимандритом до 1690 г. (т. е. до управления Царево-Константиновской киновией). Достаточно убедительно предполагать такую возможность нам позволяет описание Темниковской церкви, в котором Иосиф перечисляет предметы, находящиеся на архимандритском месте: «Посох архимандрическои, благословение святеишаго Иоакима патриарха Московскаго и всеа России, бывша милостива ко мне вечна; другой жезл таков же, благословение святеишаго Адриана патриарха» (X. ГИМ). Таким образом, Иосиф несомненно получил архимандритство до 1690 г., так как Иоаким был патриархом с 1674 г. до своей смерти 17 марта 1690 г. и мог быть главой значительной обители в 1670-1680-х гг.

Фрагменты вкладной записи 1694 г. царей Иоанна и Петра в соборную церковь царевича Дмитрия в Угличе на книге: Минея служебная, июнь. М.: Печ. двор, Август 1693 г. (Я. II, 717)

Тексты записей позволяют утверждать, что Иосиф был не только глубоким и грамотным человеком в делах духовных, но предприимчивым и деловым в делах земных, постоянно заботясь о материальном процветании своих монастырей. Только для 1701–1706 гг. мы узнаем о трех его дальних поездках – в Азов («по своим архимандритским делам»), где он жил в Азовском Предтеченском монастыре у архимандрита Иоасафа и оттуда в Темниковскую обитель привез икону «азовского греческого письма»[447]. Сразу после пожара 1705 г. архимандрит отправляется в Москву и получает подтверждение старых жалованных грамот, данных игумену монастыря Георгию царем Алексеем Михайловичем, и жалованные грамоты Петра I на новую землю. С Петром I архимандрит Иосиф, несомненно, был знаком по Ярославлю, куда Петр приезжал неоднократно. В декабре 1696 г. Петр был в Спасо-Ярославском монастыре на отпевании своего любимца – Федора Троекурова, погибшего под Азовом[448].

На обратной дороге и по приезде в монастырь Иосиф перенес тяжелое недомогание, о котором с присущей выразительностью пишет: «Егда ехал с Москвы с вышепомнимою (!) великаго государя жалованною на землю грамотою, вельми заскорбел и в той аз, архимандрит Иосиф, скорби своей мало чем на сеи московской дороге не умер… И к скорби той еще в Предтечеве монастыре, в хлебне, прибавися от врага общаго излишняя пакость – влете с крылы во ухо мне сонному таракан-гад и многа зла содея» (X. ГИМ). Даже в таких условиях архимандрит сохраняет свою мягкую иронию.

Запись на книге Григория Великого сделана, очевидно, непосредственно перед деловой поездкой в Казань, вероятно связанной с какими-то судебными исками. Архимандрит опасается, что может умереть в дороге, и дает на этот случай соответствующие указания: «Аз же архимандрит потрудитца для церкви Божии, еще поеду до града Казани, так же прилунились монастырския дела, потому что в сих летех Красная слобода ведома всякою расправою Казани, и о сем дабы же о церковном и монастырском деле получить доброе. А естли мертваго привезут мене, архимандрита, пожалуйте погребите мене подле де иныя старца и поминайте душу мою вечно и прочих умерших по церковному чину» (X. ГИМ).

Архимандрит заранее подготовил себе и гроб. Он пишет: «…себе зде же в Предитечеве монастыре гроб камеи устроил, с Москвы привезен и опущен в землю». Именно поэтому все книги Иосифа и завещаны им Темниковскому Краснослободскому монастырю: «Сего ради на сем гробе быть им моим книгам рукою моею подписанным в память по всем православным душам» (Г. К., 104).

В записях Иосифа содержатся уникальные по полноте и точности описания завещанного им церковного имущества, прежде всего икон и их окладов, например: «На киоте тое же иконы репидныя круги железный, в них писоны по листовому золоту и серебру херувими. У той же иконы пелена, в ней шита властеминская палата, святые по отласу шиты золотом и серебром. Во всю пелену кисти, у палицы кисть золотая с каменем. По другую сторону тое же иконы Спасов образ под хрусталем писон. Верх Спасова образа врезан в киот крест» (X. ГИМ). «В трапезе же фанарь повешен на лосином рогу, под ним пастав с вещами продажными, к ним приставлен старец. У сего поставца цепочка железная з замком немецким, построен постав сей на креслах, привязан креслам цепочки. Сии же креслы токарной работы, точано яблоко, покрыты креслы кожею, в надобных приличных местах обито лужеными гвоздьми…» (Там же). И так тщательно описаны все вещи, вплоть до обрезков истлевших риз: «…сундук шесть… в шестой камчатыя и отласныя и иныя обрезки на починку» (Там же). Столь рачительный хозяин, конечно, не мог не оставить в своих записях и завещание, как после его смерти вести монастырское хозяйство, чтобы всегда выполнять требования монастырского устава: «…братие, кормимся от своих трудов и да даем пищу требующим по-писанному: взалках, и дасте ми ясти… и уединяемся в каморах наших з безмолвием» (Там же).

В текстах мы находим конкретные указания, как вести монастырское хозяйство, из каких средств кормиться, нанимать работников. На новой пожалованной монастырю его же трудами земле Иосиф велит «завесть сад… от сада Курмышскаго продавая плоды, от него одеватца и о нем радеть и трудитца» (Там же). Таким образом, в пространных текстах Иосифа освещены многие стороны духовной и материальной жизни русских монастырей в интереснейший и важнейший период истории – на самом острие перехода к Новому времени.

Обратим еще раз внимание на требование Иосифа: как можно больше читать Слово Божие, постоянно использовать собранные им книги.

Насколько глубоко сам Иосиф знал свои книги и сколь часто прибегал к их текстам, мы уже видели. Но есть в его описании Предтечева монастыря особо примечательный факт необычного использования келейной Библии Пискатора, о которой выше неоднократно упоминалось. Вот этот факт в изложении самого Иосифа: «Вокруг архимандрического места (в Темниковском монастыре. – И.П.) со внешней стороны писоны из личной Библии притчи о Лазаре убогом и о богатом, и о Иеве многострадальном» (Там же). Таким образом, не только в тишине своей кельи, но и на богослужении Иосиф был окружен образами своих любимых книг[449].

Стоит упомянуть еще один факт из этой области жизни Предтечева монастыря. Хотя в записях Иосифа почти нет имен его современников, как вкладчик при описании церкви назван «краснослободскии переписчик Андреян Закроискии» (Там же). Вполне возможно выдвинуть гипотезу, что именно рукой Андреяна в начале и конце Хронографа, подписанного Иосифом, переписаны вирши, как архимандриту посвященные, так и «двоестрочны» в начале книги, темы которых во многом повторяются и в своеручных записях Иосифа, например:

Плод бо духовный есть любы и радость,

Мир, долготерпение и благость,

Вера, кротость, милосердие

И ко всем сущее благосердие…

Особенно часто автор виршей обращается к теме дружбы:

…Равны к другом и к врагом подобнеи творити дружбу:

Другом, благоволения ради, не угождати

Ниже врагом, недружбы ради, осуждати.

Аще хощем уведати известное, равно ето обе безлестнее:

Еже оправдати неправеднаго, аще и друг есть,

Или преобидети праведнаго, аще и враг есть (Там же).

Несомненно, продолжение археографических исследований на Ярославской земле, которые начаты в связи со сплошным описанием кириллических памятников во всех хранилищах Ярославско-Ростовской земли, в ближайшие годы позволит обнаружить и другие, еще неизвестные книги, связанные с именем архимандрита Иосифа – церковного деятеля и писателя.

Закончить эту работу хотелось бы текстом подлинного письма XVII в., аккуратно наклеенного на внутреннюю сторону верхней крышки переплета казанского конволюта, очевидно, самим Иосифом:

В пречестную и великую wбитель Всем<и>л<о>стивагw Спаса честнаго Его Преображения тоя великия киновии архимандриту Иwсиfу Акакиевы пустыни[450] многwгрешныи чернецъ Б<о>гwлѣпъ благословения прося Б<о>га молит и чел[ом] бьетъ. Прежде сегw говаривал ты мнѣ о кн<и>ге святwго Григория Двоеслова, что у меня wна есть, а у тебя нет, и я, грѣшныи чернецъ, отходя н<ы>не суетнаго мира сего, тое книгу отказал тебѣ и послал Акакиевы пустыни со игуменом Григориемъ. А чья та кн<и>га была, пожалуи, вели иво поминать и в сеновник написать, а [имя?] iво написано в сеи же кн<и>ге, на верхнеи цкѣ. Да послан[о] к тебе личное полотенцо на кисѣи и платъ, каково лучилось и каково мнѣ поданw. І по семъ, преподобныи wт<е>цъ, о Г<о>с<по>де радуися, здравствуи, i во св<я>тых своих м<о>л<и>твах воспомяни убогу д<у>шу мою[451].

Текст этого письма говорит нам и о любви Иосифа к книгам, и о высоком уважении к нему современников. Но это письмо позволяет назвать еще одного монаха-книжника XVII в., а судя по стилю и выразительности этого коротенького текста – и еще одного возможного церковного автора. Может быть, дальнейшие поиски позволят познакомиться и с трудами Боголепа. Ведь «открытие» Иосифа начиналось точно так же – с первой его обнаруженной записи.

В 2005 году так и произошло! В букинистическом магазине автором был приобретен экземпляр Кирилловой книги в издании Московского печатного двора, вышедшем 21 апреля 1644 г., еще с одной записью архимандрита Иосифа. Книга в 2008 г. была подарена по случаю юбилея музею-заповеднику Ростовского кремля.

Запись по л. 1-67 рукой подьячего Спасо-Ярославского монастыря 4 октября 1696 г. удостоверяет принадлежность книги архимандриту Иосифу. Запись-автограф самого Иосифа по л. 38-362, к сожалению, в очень многих листах срезана при реставрации книги в XIX веке, но и сохранившаяся часть содержит интересные и важные дополнения[452].

Книга и история[453]

Изучая прошлое, ученые не раз обращали внимание на то, что история предлагает нам столь необычные или столь типичные факты, которые невозможно было бы выдумать или смоделировать, поскольку и в том и в другом случае автора обвинили бы, мягко говоря, в совершенно необузданном воображении.

Особым историческим фактом своего времени является древняя книга, которая нередко продолжала служить фактором культуры и в течение нескольких последующих эпох. Но даже при всей многоплановости и определенной «всеобщности» книги как факта и фактора культуры старопечатный конволют, которому посвящен данный раздел, является именно таким, хотя и вполне реальным, но почти фантастическим отражением событий русской истории XVI–XX вв.

Если издали попытаться определить время переплета этой книги, то специалист констатирует только то, что мастер пытался повторить характер русских роскошных ранних переплетов, красный бархат, которым поволочены деревянные доски, блестящие пуговицы и фрагменты женских украшений, использованных в качестве составляющих достаточно изящного орнамента на верхней крышке. Если же открыть саму книгу, то перед нами предстанет московское издание Евангелия, выход которого датируется 30 сентября 1633 г. Выходных листов, как и последней части Соборника, в книге не сохранилось, и ее датировка определена по справочникам. В Каталоге А. С. Зерновой[454] издание идет под № 99 и начало работы над книгой на Печатном дворе датируется 1 ноября 7141 г., т. е. 1632 г. Это предпоследнее издание, вышедшее на Московском печатном дворе до его гибели в очередном сильном пожаре, который случился в апреле 1634 г., когда была уничтожена значительная часть помещений и уже напечатанной продукции. В приходно-расходных книгах архива Приказа книг печатного дела (РГАДА. Ф. 1182) издание фигурирует как «Евангелие напрестольное большой печати». Это именование книга получила потому, что была набрана очень крупным шрифтом, который фактически и создавался для издания прежде всего Евангелий и нередко именно «евангельским шрифтом» и назывался: 10 строк (с десятью пробелами), набранные этим шрифтом, составляют 128 мм, в то время как большинство иных типов книг, изданных на Печатном дворе в те же годы, набирались шрифтами 89 и 90 мм.

Первые сведения о работе над изданием сохранила нам «Книга росходная денежной казны… прошлаго 7140 г., в опись сведена»[455]. Под 3 января 7140 (1632) г. мы находим в этой книге запись, удостоверяющую, что «к Евангелиям напрестольным большой печати наборщику Ждану Федорову на шерсть на 10 гривенок… да на гвозди матцовые на 500… да на луб х (!) кассе… да на ведро, да на корпии, да на коровье масло на 2 гривенки… да на ботоги, чем шерсть бити… дано 11 алтын 2 денги»[456]. Ошибки в датировке в данном случае быть не может, так как расходная книга начинается с записи от 5 сентября 7140 г., т. е. 1631 г. (л. 3).

На л. 26 той же книги сохранилась запись, судя по предыдущей и последующей, сделанная между 11 и 22 ноября 1631 г., в которой речь идет о переплете экземпляра Апостола для патриарха. Очевидно, что переплетался Апостол, вышедший 28 сентября 1631 г. {Зернова. Каталог. № 88). Еще ранее, 13 ноября, зафиксирована покупка «у сафьянного ряду у торговаго человека у Григория Федотова 5 юфтей сафьянов червчатых по цене за те сафьяна… по 28 алтын за юфть дано. Ценили те сафьяна торговые люди Иван Васильев да Федор Данилов», далее в записи говорится: «…а куплена те сафьяна на книги на Апостолы на оболочку, которые переплетают про Государя»[457].

Таким образом, несомненно, что работа над изданием Евангелия напрестольного «большие печати» велась уже в начале 1632 г. Судя по записям в той же расходной книге от 17 февраля 1632 г., «к Евангелиям напрестольным большой печати к дву станом наборщику Ивану Норному на 16 клепиков, чем слова чистить… да на коробьи осиновые, в чем тередорщикам и бытарщикам отвологи и матци держати – дано 5 алтын 2 денги»[458]. Судя по записям в расходной книге Печатного двора 7141 г. (начата 10 ноября 1632 г.), 17 же февраля работа над напрестольными Евангелиями велась в Верхней палате на стане наборщика «Микифора Онтонова»[459]. Поскольку напрестольное Евангелие на Печатном дворе до 1633 г. было издано 1 июня 1628 г. (Зернова. Каталог. № 69), а следующее вышло в 1637 г. (Там же. № 134), речь в приходно-расходной книге в данном случае может идти только об издании 1633 г.

Реально (как это было и в случае с целым рядом других изданий) книга вышла несколько позже, чем дата, указанная в тираже – 17 октября 1633 г., когда на Печатном дворе в издании еще правили опечатки. Печаталась книга в Верхней палате на двух станах. В документах упомянуты наборщики, которые выполняли набор и руководили работами над изданием. Это упомянутые выше Иван Чорный, Никифор Антонов и Ждан Федоров. Общий тираж книги составлял 1150 экземпляров, из которых 1125 были напечатаны на обыкновенной «меньшей» бумаге (или «оловяннике»), а 25 экземпляров – на «большой александрийской».

Цена одного экземпляра издания «в тетрадях» на обыкновенной бумаге была 1 рубль 6 алтын 4 деньги, т. е. 1 руб. 20 коп.; один экземпляр издания большего формата, т. е. на александрийской бумаге, стоил 1 рубль 13 алтын 2 деньги, т. е. на 20 коп. дороже[460]. В лавке Печатного двора, через которую фактически и был реализован весь тираж издания[461], книги, как правило, продавались «в тетрадях», т. е. без переплета. Однако определенное количество экземпляров почти каждого издания в эти годы переплеталось. Для этой цели переплетчики были и на самом Печатном дворе, но чаще всего в качестве переплетчиков использовались мастера, работавшие на станах, или привлекались московские переплетчики, на Печатном дворе не работавшие. Причем переплетались не только подносные экземпляры, которые с Печатного двора относились царю, членам его семьи и патриарху, но и какое-то количество экземпляров, поступающих в продажу. В тех же приходно-расходных книгах типографии указано, что простой переплет напрестольного Евангелия 1633 г. стоил 5 алтын, а переплет с золотым обрезом и тиснением в два раза дороже – 10 алтын[462].

Указная продажная цена одного экземпляра издания определялась до пожара 1634 г. по указу царя «без прибыли», а «почем в деле стала», т. е. по себестоимости одного экземпляра, к которой добавлялась себестоимость экземпляров, переданных царю и патриарху, а также розданных «безденежно» от имени царя по именным челобитным. Определенное количество экземпляров также безденежно передавалось в Приказ Большого дворца, откуда книги рассылались по наиболее почитаемым, бедным, сгоревшим, новопостроенным церквям и монастырям в качестве царских вкладов. Именно одним из этих экземпляров и является книга, судьбе которой посвящена данная работа.

На нижнем поле л. 16–25 интересующего нас экземпляра сохранилась большая часть записи, удостоверяющая, что 12 апреля 7143 (1635) г. Великий князь и государь всея Руси вложил книгу в Девичь монастырь «игуменье Ольге с сестрами». К сожалению, часть записи, сделанной рукой подьячего Приказа Большого дворца Георгия, «а прозвище Любим Асманов», срезана при реставрации. Любим Асманов подписывал царские дары начиная с 1623 г., когда был еще «молодым подьячим» Приказа[463], т. е. в течение 20-х и 30-х гг. XVII в. Наиболее поздняя известная нам запись Любима Асманова, сделанная 1 апреля 1641 г. от имени царя Михаила Федоровича, находится на экземпляре Цветной Триоди, вышедшей 17 марта 1640 г., и фиксирует государев дар «в церковь преподобной Парасковеи Белогородские, что в житном ряду»[464].

Любим Асманов хорошо известен современным книговедам именно потому, что найдено уже несколько десятков книг с его записями, фиксирующими царские вклады. Судя по данным С.Б.Веселовского[465], Любим Асманов (Османов) имел в 1638 г. в Москве два двора, в 1640 г. был справным подьячим Приказа Большого дворца, где в декабре 1646 г. получал оклад в 200 четьи хлеба и 22 руб. денег. Последние сведения указанного справочника связаны с поездкой Асманова вместе с дьяком Никифором Демидовым в 1648 г. в Рязань для раздачи жалованья служилым людям. Запись на московском учительном Евангелии, изданном В.Ф.Бурцовым в его московской типографии в 1639 г., найденном археографами МГУ во время экспедиции в Верхокамье[466], сделана от имени вдовы Любима Асманова Марьи, датирована 1 февраля 1652 г. и фиксирует вклад вдовы подьячего по его душе в одну из московских церквей. Из этой записи мы узнаем и время смерти, и полное имя подьячего, которого звали «Георгий Стефанов сын».

Судя по каталогам старопечатных изданий современных государственных библиотек, сохранилось значительное количество экземпляров книг, вложенных царем Михаилом Федоровичем в различные церкви Москвы и России в ближайшие к выходу интересующего нас Евангелия годы. Например, в тот же день, которым датирован выход Евангелия, на Печатном дворе вышло и издание Апостола, на экземпляре которого, найденном екатеринбургскими археографами[467], также имеется запись Георгия Асманова о том, что книга 7 июля 1636 г. подарена царем в город «Волок Ламский в Варварский девичь монастырь». В Библиотеке Академии наук, например, находится московская Псалтырь с восследованием, изданная 15 сентября 1634 г., на которой сохранилась запись того же 1636 г. о вкладе книги царем Михаилом

Федоровичем в Никольскую церковь Щанковского уезда[468]. В 1637 г. Асманов подписал царский дар Минеи на май (в московском издании 1626 г.) в соборную церковь Николы Чудотворца в г. Можайске[469]. В 1636 г. тот же Асманов зафиксировал царский вклад сентябрьской Минеи 1636 г. в ту же церковь г. Можайска[470]. Минея на август, напечатанная 8 июня 1630 г., судя по вкладной записи, сделанной тем же Асмановым, в 1634 г. подарена царем в кремлевский Успенский собор[471]. Рассказ о царских вкладах, удостоверенных записью Георгия Асманова, можно было бы еще долго продолжать, но упомянем только еще одну очень близкую запись, сделанную тем же Георгием Асмановым на Апостоле 1633 г., которую царь почти одновременно с описанным выше Евангелием вложил в Новоторжскую церковь Пресвятой Богородицы Ржевского уезда[472].

Судя по конкордации, составленной В.И.Ерофеевой ко второму тому Каталога кириллических изданий, собранных археографическими экспедициями МГУ, экземпляров напрестольного Евангелия 1633 г. сохранилось совсем не так много, как казалось бы. В 20 каталогах 19 хранилищ[473], изданных за последнюю четверть века, в которых могли бы быть эти книги, описано всего 16 экземпляров издания, из которых пять экземпляров находятся в Научной библиотеке МГУ, три – в библиотеке музея Троице-Сергиевой лавры и два – в БАН; два экземпляра были описаны в составе библиотеки М.И.Чуванова (ныне находится в РГБ). Таким образом, в четырех библиотеках хранится сегодня 12 экземпляров интересующего нас издания, а в остальных 16 хранилищах, каталоги старопечатных изданий которых выпущены, – всего два (по одному в Археографической лаборатории Екатеринбурга и библиотеке Санкт-Петербургского университета)[474].

Однако вовсе не редкость этой книги стала причиной ее исследования. Судьба интересующего нас экземпляра, история которого началась с дара в монастырь, сделанного первым царем из династии Романовых, оказалась в XX в. сложной и даже в значительной степени символичной.

Какова была судьба книги после 1635 г., сказать, очевидно, невозможно, но можно проанализировать судьбы тех 14 экземпляров этого издания, описания которых вошли в каталоги последних 25 лет. Записи сохранились на десяти экземплярах: на девяти из них зафиксированы 13 записей XVII в., одна – XVIII в. и две – XIX в. В хранилища девять книг поступили от старообрядцев, одна – из собрания Троице-Сергиевой лавры, одна – из Оптиной пустыни, три – из разных церквей. Большинство записей XVII в. – вкладные: игумена Троице-Сергиевой лавры Нектария, приказавшего передать его книгу в церковь, «где скудно место» (Спирина, № 10) и того самого епископа Коломенского и Каширского Павла, который единственный из российских иерархов принял идею староверия. 21 марта 1653 г. он вложил экземпляр Евангелия 1633 г. в церковь Успения Божией Матери в селе Белый Колодезь по душе епископа Рафаила Коломенского. Книга была куплена в 1930-х гг. у Шибанова известным старовером и собирателем М.И.Чувановым, с библиотекой которого поступила в РГБ. 31 августа 1654 г. «гостинной сотни Александр Андреевич Баев»[475] приложил принадлежащее ему Евангелие 1633 г. к церкви Афанасия Великого и Кирилла Александрийского, что была «строена… по обещанию московского государства всех християн, что в то время в царствующем граде Москве был на люди великий мор» (Чуваков, № 55). Еще один экземпляр Евангелия 1633 г. в том же году был вложен в церковь Благовещения и Николы Чудотворца в Погарской волости (Каталог МГУ II, № 256). Замечательно, что на двух экземплярах Евангелия 1633 г., принадлежащих Московскому университету, сохранились подписи сотрудников Печатного двора, которые внизу оборота последнего листа расписывались обычно в том, что книга исправлена и готова к продаже. На одном из них (Каталог МГУ II, № 254) – подписи «Никита наборщик» и «Тередорщик Тит», а на другом (Каталог МГУ II, № 256) – «Иван Фрязин».

Однако наибольший интерес для нас представляет судьба двух экземпляров Евангелия 1633 г., так же как и изучаемая нами книга, вложенных в церкви от лица царя Михаила Федоровича. Один из них описан Л. М. Спириной в составе коллекции музея Троице-Сергиевой лавры (№ 11), другой получен археографами МГУ в 1981 г. от старообрядцев.

Первая книга 23 июля 1637 г. от лица Михаила Федоровича была послана «белорусскому попу Михаилу Гаврилову» с условием, чтобы «впред той книге быть на Чугуеве у Преображения Христова». Однако царский вклад не помешал книге достаточно быстро сменить местонахождение. В XVIII в. Евангелие, как говорится в другой записи, было «куплено на Чугуеве у бывшего протопопа». Новый хозяин вкладывает книгу в церковь села Большие Борки. Однако это было даже не предпоследнее место хранения книги, поскольку в собрание Троицкой лавры Евангелие поступило из Оптиной пустыни.

Экземпляр Евангелия 1633 г., полученный археографами в 1981 г. в старообрядческом селе Великоплоское, как и экземпляр, вошедший в конволют, подписан подьячим Приказа Большого дворца Любимом Асмановым, который удостоверяет вклад царя Михаила от 1 марта 1637 г. в московскую церковь Максима Исповедника на Варварском крестце.

Очевидно, типологически близкой могла быть и судьба вновь найденного экземпляра издания до того времени, когда он в XVIII или в XIX в. оказался в руках сторонников «старой веры».

В 1930-е гг. Евангелие принадлежало ныне известному роду старообрядцев-необщинников Килиных. Его родоначальник – Спиридон Евстигнеевич родился в 1841 г. в деревне Ложкомои Пермской губернии, где жили в основном старообрядцы и был небольшой женский монастырь. Затем семья переехала на Алтай, где в 1916 г. и родился последний хозяин книги – Ананий Клеонович Килин. В годы коллективизации, как вспоминал Ананий Клеонович, «книги, иконы – все это пряталось, кто-то другой находил спрятанное и уносил. Прятали в лесу, в стогах сена. Мы тоже свои спрятали, сложив их в сундук и под дерево»[476]. В то же время был арестован наставник-старообрядец, живший недалеко от Килиных, который был фактически учителем Анания Клеоновича. Узнав об аресте старца, Ананий Клеонович с братом из опечатанной келии через окно «ночью вынесли книги, иконы и все прочее», как вспоминал об этом позднее сам Килин.

Среди книг, которые прятал дед или которые были спасены от конфискации и остались после арестованного и навсегда сгинувшего наставника, было напрестольное Евангелие, вышедшее на Московском печатном дворе 30 сентября 1633 г. Необходимость прятать и закапывать древние книги нередко приводила, несмотря на все попытки их спасти, к физической гибели экземпляров. В результате пребывания в сырости и в интересующем нас экземпляре погибли последние листы, сгнили многие поля и выкрошились кусочки текста. Но именно эта книга служила семье Килиных для богослужения, чтения и полемики до 1946 г., когда вернувшийся с войны Ананий Клеонович смог заняться ремонтом этой книги. Поскольку в семье другого Евангелия не было, необходимо было найти, заменить или переписать утраченный текст последних листов.

В издании, датированном 30 сентября 1633 г., было 500 листов in folio (как определяют их по аналогии с рукописями, или 2°, как принято определять этот формат в русской школе историков печатной книги). Из 500 листов текст находился на 494, так как два листа были пустыми, а четыре представляли собой гравюры с изображениями евангелистов[477]. Издание было украшено пятью гравированными инициалами (с четырех досок), 12 заставками (с семи досок), 21 рамкой на полях (с трех досок) и эмблемой Распятия с доски 1627 г. {Зернова. Каталог, № 92) В экземпляре издания, принадлежавшем Кил иным, утрачены конец книги – листы 444–495 и оба пустых листа. (Вместо пустого листа, находившегося между листами 136 и 137, А.К.Килин вплел при реставрации новый чистый лист.)

Сейчас формула Евангелия 1633 г., вошедшего в изучаемый нами конволют, такова: листы: 1-14, 1 гравюра, 16-142, 1 гравюра, 144–224, 1 гравюра, 225–356, 1 гравюра, 357–443. Очевидно, при переплете книга неоднократно обрезалась, и сохранившийся сегодня размер листа – 25,6-26/28 см. Бумага экземпляра сильно пострадала от затеков сырости, пожелтела и стала хрупкой. Начиная с л. 400, поля книги фактически утрачены и листы монтированы А.К.Килиным тетрадной бумагой в клеточку. Многие листы во всех частях книги подклеены, а утраченные фрагменты текста дописаны рукой того же Анания Клеоновича.

Поскольку в семье Килиных другого Евангелия, как уже было сказано, не было, Ананий Клеонович должен был найти и заменить или переписать текст утраченных пятидесяти листов. Среди бумаг, хранящихся в домашней библиотеке, Ананий Клеонович нашел листы какого-то другого печатного Евангелия, вырванные из переплета. Как это ни парадоксально, но на них содержалась часть текста, который был утрачен в Евангелии 1633 г.

По рассказу Анания Клеоновича, происхождение этого фрагмента таково. В 1944 г. младший брат А.К.Килина на рынке г. Таштагол Кемеровской области, где в это время жила семья, увидел, что продавец семечек заворачивает их покупателям в листы, которые были вырваны из явно древнего Евангелия. Бумага в то время была большим дефицитом, и продавец отказался отдать оставшиеся листочки. Пришлось бежать домой, и только принеся бумагу взамен, Килин получил оставшиеся от книги листочки. Они были тщательно сохранены в семье, все члены которой были воспитаны в глубоком уважении к древней книге. Именно их и использовал Ананий Клеонович для восстановления утраченного текста 1633 г.

Во время всех своих переездов от Алтая до Кавказа Килин хранил книгу 1633 г. Он нашел бархатный переплет XIX в., сохранившийся на другой старопечатной книге, украсил его в стиле древних евангельских переплетов, и по этой книге семья Кил иных продолжала молиться до 1993 г., когда в доме известного писателя-старообрядца работал отряд комплексной археографической экспедиции Московского университета; автору этих строк посчастливилось описать библиотеку Анания Клеоновича и снять фильм о старообрядческой семье Килиных.

Каково же было потрясение ученых, когда оказалось, что семечки на таштагольском рынке в военное время завертывали в листы дофедоровского анонимного, так называемого узкошрифтного Евангелия, которое датируется 1553–1554 гг.[478]

Это одно из тех и сегодня загадочных изданий, с которых начались в России поиски «искусства книжного печатного дела». Современной науке известно семь так называемых анонимных изданий, которые датируются временем от начала 1550-х до середины 1560-х гг. Они напечатаны тремя шрифтами, согласно размеру которых интересующее нас издание получило именование «узкошрифтного» в отличие от еще двух анонимных изданий Евангелия – «среднешрифтного» и «широкошрифтного»[479]. Кроме них, в состав анонимных первопечатных изданий входят два издания Псалтырей, а также Триоди постная и цветная. Современные исследователи утверждают, что все или по крайней мере большинство из них напечатаны в Москве, а в работе над наиболее поздним Евангелием – «широкошрифтным» – участвовал Иван Федоров[480].

Евангелие, о фрагменте которого идет речь, получило название «узкошрифтного» и, скорее всего, является второй напечатанной на территории России книгой. (Первым большинство современных ученых считают Евангелие среднешрифтное, которое датируется сейчас 1550-ми годами[481].) Интересующее нас «узкошрифтное» Евангелие не могло быть отпечатано позднее 1559 г., так как в Государственном историческом музее имеется экземпляр этой книги с записью, сделанной в это время[482]. В издании было 326 листов, напечатанных в 2°. Набор книги 18 строк на полосе, размер шрифта 107 мм (10 наборных строк с 10 пробелами). В издании использовано четыре инициала (высотой 91, 45 и 40 мм), оттиснутых с четырех деревянных досок, пять заставок с четырех досок и 19 рамок на полях с трех досок. В многочисленных выявленных учеными вариантах издания может не быть оттиска одной из заставок, одной маргинальной рамки, а в ряде случаев маргинальная рамка оттиснута красной краской. Издание состоит из 41 тетради (1, 1-40), по восемь листов каждая, кроме тетради 28 (10 л.) и 38–39, состоящих из четырех листов. Сигнатуры имеются только на второй тетради «в», 6–9; в издании пронумерованы только листы 9-16 в тетради «в». Всего в издании, как уже говорилось, 326 листов, из которых листы 136 и 226 пустые. Напечатана книга в две краски, но в один прогон.

Если говорить о судьбах экземпляров «узкошрифтного» Евангелия, то оказывается, что их сохранилось немногим меньше, чем Евангелия 1633 г. (по крайней мере, судя по вышеуказанным каталогам). Правда, речь уже идет не о 20, а о 22 каталогах[483], в семи из которых описано 13 экземпляров «узкошрифтного» анонимного Евангелия, также находящихся в шести хранилищах: пять экземпляров в МГУ (три получены археографами), четыре – в РНБ (бывш. ГПБ им. Салтыкова-Щедрина), два – в Б АН, по одному в Санкт-Петербургском, Саратовском и Екатеринбургском университетах. Об индивидуальной судьбе этих книг можно судить по сохранившимся на них четырем записям XVI в., пяти – XVII в., двум – XVIII в. и четырем – XIX в. Самая ранняя из них свидетельствует, что по грамоте царя Ивана Васильевича «путивльской городовой прикащик» вложил книгу в своем городе в церковь Афанасия Великого и Кирилла. В 1620 г. ее уже вкладывает пирятинский мещанин в церковь г. Пирятин, где она находилась и в XVII в. В XIX в. на ней появляется помета И. А. Бычкова о том, что 1569 годом датирован вклад аналогичного Евангелия в Корнильев Вологодской монастырь, запись о котором находится на экземпляре, полученном в свое время из старообрядческой среды (Киселева, № 4). Еще один экземпляр в 1577 г. был вложен в московскую церковь «ко Фролу святому в Мясниках», а в 1613 г. Евангелие поступило в Старицкий монастырь от строителя этого монастыря Афанасия. В XIX в. книга принадлежала, очевидно, старообрядке Агафье Сухановой. В конце XX в. это «узкошрифтное» Евангелие было получено археографами Екатеринбургского университета в одном из старообрядческих районов[484].

В 1597 г. аналогичную книгу вложил в церковь крестьянин Евдоким, а в XVII в. ее продал Федор Божанов Кошкодамов. В 1625 г. экземпляр «узкошрифтного» Евангелия вложил в церковь г. Козельска пушкарь Андрей Яковлев Онаньин, а в 1699 г. поп этой церкви продал книгу за три рубля. В 1695 г. еще один экземпляр этого анонимного издания был передан из Песношского монастыря в церковь монастырской вотчины села Суходол. В XVIII в., кроме вышеуказанных, экземпляр этой книги находился в церкви Петра и Павла на берегу Чудского озера[485]. В 20-30-х гг. XIX в. одной из этих книг, хранящейся в МГУ, владел купеческий сын, а другой – крестьянин (Каталог МГУ II. № 2).

Две книги из 13 указанных экземпляров находились в XIX в. во владении единоверческих церквей, а четыре экземпляра поступили в конце XX в. в библиотеки как находки археографических экспедиций. Таким образом, экземпляры «узкошрифтного» Евангелия продолжали активно функционировать в XVII–XIX вв., постепенно переходя из церквей и монастырей в руки старообрядцев и библиотеки их общин[486].

Особый интерес для нас представляет экземпляр книги, описанный в каталоге Саратовской университетской библиотеки (№ 9), так как 30 июня 1635 г., всего через два месяца после дара Евангелия 1633 г. «игуменье Ольге с сестрами», тот же Любим Асманов делает на экземпляре «узкошрифтного» Евангелия запись о даре книги царем Михаилом Федоровичем церкви Николая Чудотворца села Горки Вяземского уезда.

Таким образом, исторические судьбы вошедших в конволют изданий, несмотря на значительную хронологическую разницу их выхода, фактически одинаковы.

Однако с очень большой долей вероятности можно предположить, что обе эти книги оказались в руках русских старообрядцев уже в конце XVII–XVIII в., когда большинство церквей и монастырей по предписанию церковного начальства освобождалось от древних и ветхих дониконовских книг, обменивая их на «новопечатные» или продавая, чтобы на вырученные деньги приобрести книги новых изданий. Скорее всего, через руки сторонников старой веры прошло от половины до трех четвертей всех сохранившихся сегодня экземпляров московской старопечатной книги XVI – первой половины XVII в.[487]Скорее всего, именно староверы, активно заселявшие Алтай в XIX в. и 20-30-х гг. XX в., принесли сюда и анонимное Евангелие, и Евангелие 1633 г. Можно также утверждать, что анонимное Евангелие могло попасть на алтайский рынок только в результате конфискации книг и гибели их хозяев в сталинском ГУЛАГе, ведь именно такая судьба ожидала и Евангелие 1633 г., не будь оно спасено семьей Килиных, ради древней книги рисковавших и свободой, и жизнью.

Старопечатная кириллическая книга в региональных и зарубежных собраниях

«Добро зело и душеполезно есть слушати книги сея словеса»[488]

(Кириллические издания в хранилищах Тверской земли)

Добро зело и душеполезно есть слушати книги сея словеса, и вмещати их во свое сердце, и, совершая по книге сия жизнь свою, блажен и треблажен будет человек той во веки.

Надпись на Евангелии учительном XVI в. (ГАТО. Ф. 1409. On. 1.Д. 1102)

В первый Каталог, подготовленный в рамках программы «Книжность древней Твери»[489], вошли научные описания экземпляров кириллических печатных изданий с середины XVI в. до конца Петровского времени. Данная книга имеет несколько особенностей, которые были продиктованы задачами работы и конкретной ситуацией, сложившейся к концу XX в. на Тверской земле.

К 1980-м гг. в Твери не оказалось ни одного специалиста-профессионала, который мог бы на современном уровне определять и описывать кириллическую книгу. В то же время в государственных хранилищах области находились многие сотни древних книжных памятников, которые не только не были введены в научный оборот, но в ряде случаев не имели ни названия, ни датировки. Поэтому по инициативе директора Научной библиотеки Тверского государственного университета (НБ ТГУ) Е.В.Берёзкиной и Секции редкой книги Центральной библиотечно-информационной комиссии Министерства образования РФ была сформулирована программа «Книжность древней Твери», которая на первых порах была поддержана Госкомвузом РФ в рамках научной программы «Университеты России».

Проведение этой программы в жизнь потребовало нескольких лет. Первоначально с помощью и при прямом участии сотрудников Археографической лаборатории кафедры источниковедения исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова была проведена работа по изучению и описанию старопечатных и рукописных книг Научной библиотеки Тверского университета. После выхода в свет книги Г. С. Бадаловой[490] к программе присоединились все остальные тверские учреждения, в фондах которых сохранились памятники древней кириллической книги. Был создан коллектив из сотрудников университета, Тверского государственного объединенного музея (ТГОМ) и Государственного архива Тверской области (ГАТО). Свои памятники для описания предоставила также Тверская художественная галерея. Одновременно была начата работа по выявлению и определению всех кириллических книжных памятников, сохранившихся в области, и на базе этой работы – подготовка местных квалифицированных специалистов.

Программа с первых дней ставила своей задачей учет и описание всех книжных кириллических памятников, сохранившихся на территории Тверской области, независимо от ведомственной принадлежности учреждений-хранителей[491] и времени создания книги. Выполнить такую работу было возможно только в результате просмотра de visu книг во всех фондах, что можно было сделать также лишь при активном содействии руководителей заинтересованных организаций – директора НБ ТГУ Е. В. Берёзкиной, генерального директора ТГОМ Ю. М. Бошняка, руководителя архивного отдела администрации Тверской области М. А. Ильина и директора ГАТО А.В. Кузнецовой (ныне Л.М.Сорина и О.А. Кондратьев).

По своим задачам Тверская программа в определенной степени являлась продолжением дела Вологодской программы 1980-х гг., в результате осуществления которой вышли в свет краткие описания рукописных и печатных книжных памятников в хранилищах Вологодской области[492]. Современную Тверскую программу отличают от Вологодской несколько существенных признаков. Во-первых, авторами-исполнителями в нашем случае являются подготовленные в ходе работы специалисты самой Твери; во-вторых, все книжные памятники, как рукописные, так и печатные всех хранилищ, а не только музеев, получили полное научное описание согласно требованиям современных методик; в-третьих, описания различных типов тверских книжных памятников публикуются не по фондам, в которых они сегодня хранятся, а строго по хронологии. Такое решение определялось судьбами тверской книжности в XX в., в начале которого были реквизированы и собраны книги из большинства тверских монастырей, церквей и усадеб, свезены в Тверь, а затем переданы в разные хранилища без учета их характера или происхождения. Поэтому задачей программы было по возможности точное установление, как по архивным документам, так и по характеру помет на экземплярах книг, к какой библиотеке памятник принадлежал ранее. Еще одним отличием от фактически всеобъемлющей Вологодской программы является то, что пока Тверская программа ограничивается только кириллическими книжными памятниками[493].

Герб подканцлера Великого княжества Литовского Льва Сапеги. На обороте титульного листа издания: Статут Великого княжества Литовского [Вильно, ок. 1594–1595]. (Т. 7)

Путем сплошного просмотра всех кириллических фондов области были выявлены 287 экземпляров[494] 202 кириллических изданий XVI–XVII вв. и петровского времени, т. е. с 1553–1554 до 1724 г. Издания, экземпляры которых описаны, были напечатаны в 12 городах славянского мира: в России (Москва, Санкт-Петербург), на Украине (Киев, Львов, Острог, Почаев, Унев, Чернигов), в Белоруссии (Кутеин, Могилев) и Литве (Вильно).

К XVI в. относятся 10 экземпляров девяти изданий, хранящихся ныне на Тверской земле, описания которых и открывают книгу. Это так называемое узкошрифтное анонимное Евангелие 1553–1554 гг. – очевидно, самая ранняя книга, напечатанная в России; Острожская Библия Ивана Федорова 1581 г. – первая полная печатная славянская Библия; первые виленские издания, вышедшие в типографии Луки и Кузьмы Мамоничей (Евангелие 1575 г. и Псалтырь 1576 г.), напечатанные соратником Ивана Федорова Петром Тимофеевым Мстиславцем, а также Апостол (после 1595 г.) и очень редкие экземпляры первых печатных законов Великого княжества Литовского – Трибунала 1586 г. и Статута в издании 1594–1595 гг. Концом XVI в. датируются и два московских издания, выпущенные Андроником Тимофеевым Невежей, – Триодь постная 1589 г. и Октоих 1594 г. XVII веком датируются 153 издания, вышедшие в десяти городах, описания 218 экземпляров которых публикуются. К первой четверти XVIII в. относятся 40 изданий, сохранившихся на Тверской земле в 59 экземплярах.

В Указателе авторов и названий книг, обобщающем информацию описаний, учтено 106 названий, в том числе написанных (или приписываемых) 20 авторами.

а

б

в

Евангелие. Б. м., б. г. [М.: анонимная тип., 1553–1554]. Так называемое узкошрифтное Евангелие: а – начальный лист Евангелия от Марка; б – фрагмент текста Евангелия от Луки

Самое большое количество в современных фондах Тверской земли сохранилось ранних изданий Евангелий (Четвероевангелие, или Евангелие напрестольное). Всего в книге описано 58 экземпляров 26 изданий этой книги, в том числе и самое раннее из сохранившихся в Твери – упомянутое анонимное «узкошрифтное» Евангелие. Второе место по времени издания среди вошедших в книгу памятников занимает виленское Евангелие 1575 г. Далее по времени выхода – знаменитое Евангелие, напечатанное в Москве 29 февраля 1606 г. Анисимом Михайловым Радишевским. Необходимо упомянуть также издание, которое вслед за А. С. Зерновой авторы данной книги датируют временем около 1619 г. и относят к московским изданиям. Отметим, что в современной литературе выдвинута заманчивая версия о выходе этой книги в 1613 г. в Нижнем Новгороде[495].

К первой половине XVII в. относятся также экземпляры московских изданий Евангелия 1627,1628,1633,1637,1640 и 1644 гг. Обращает на себя внимание наличие в тверских фондах 11 московских изданий Евангелия второй половины XVII в. и пяти изданий 1701–1722 гг. Среди них в значительном количестве сохранились экземпляры достаточно редкие, например семь экземпляров издания 1677 г., по четыре экземпляра изданий 1681, 1688 и 1698 гг., а также три экземпляра издания 1689 г. Это объясняется характером тех исторически сложившихся библиотек, в составе которых книги и находились до поступления в современные тверские хранилища. Как правило, это были крупные монастырские и церковные библиотеки, в которых особенно тщательно сохранялись вкладные напрестольные Евангелия, напечатанные небольшими тиражами на хорошей александрийской бумаге значительно большего формата, чем обычная бумага. Именно на эти книги чаще всего ставились драгоценные оклады, которые также сохранились в музейных коллекциях Твери. Характером первоначального источника современных тверских фондов объясняется и то, что в описаниях учтено 12 экземпляров десяти изданий Служебников, вышедших в Москве с 1633 по 1723 г.

В фондах Твери всего семь изданий в девяти экземплярах Псалтырей учебных, начиная с так называемой Псалтыри с красными точками (Вильно, 1576) и кончая московским изданием 1696 г. Кроме того, сохранились два экземпляра Псалтыри в стихах знаменитого богослова, драматурга, литератора, книгоиздателя и первого придворного поэта Симеона Полоцкого, напечатанной в Верхней типографии Москвы в 1680 г. Текст

Леонтий Магницкий. Арифметика. М.: Печ. двор, 1703. Л. 1 (Т. 230)

Псалтыри в этом издании предваряется прекрасной гравюрой на меди с изображением царя Давида по рисунку Симона Ушакова.

В древней книжности Твери, кроме Евангелия и нескольких литургических типов книг, хорошо представлена именно учебная печатная книга XVII – начала XVIII в. Первое место среди всех изданий по количеству сохранившихся экземпляров занимает Арифметика Леонтия Филипповича Магницкого, впервые напечатанная на Московском печатном дворе в январе 1703 г. (девять экземпляров). Среди учебных книг мы также находим второе издание «Славяно-росского лексикона» «архитипографа» Киево-Печерской типографии Памвы Берынды, сохранившееся в четырех экземплярах, кутеинское издание 1653 г. (четыре экземпляра; полное название книги – «Лексикон сиа всероссийский и имен толкование»). Замечательно, что в тверских фондах выявлено пять экземпляров трех изданий фактически первой печатной российской истории – Синопсиса Иннокентия Гизеля (Киев, 1674, 1678, около 1700). Учтены в томе и два знаменитых учебных издания Федора Поликарповича Поликарпова – Букварь славено-греко-латинский 1701 г. и Лексикон треязычный 1704 г., выход которых говорит о принципиально новых явлениях в культуре и государственной жизни России на рубеже XVII и XVIII вв.

От фондов, в основе которых лежат прежде всего монастырские и церковные библиотеки, можно было бы ожидать значительного превалирования богослужебной книги. Однако библиотеки крупных тверских монастырей были фактически универсальными и включали наиболее важные издания всех направлений, в том числе и книги, изданные за рубежом на разных языках.

Наука о седми тайнах церковных. [Вильно, ок. 1620 г.] Титульный лист (Т. 16)

Поэтому среди зафиксированных в фондах Твери ранних печатных кириллических изданий необычно много книг авторских. Кроме неизменно присутствующих среди бытовавшего в России древнехристианского наследия сочинений Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, аввы Дорофея, а также популярного в России средневекового автора Цезаря Барония, мы находим основные произведения Антония Радивиловского, Димитрия Ростовского, патриарха Иоакима (Савелова), Иоанникия Галятовского, Иоанна Максимовича, Кирилла Транквиллиона Ставровецкого, Лазаря Барановича и др.

Кроме первых изданий законов Великого княжества Литовского, в том вошли описания нескольких экземпляров первых изданий российского светского и церковного права: Соборного уложения царя Алексея Михайловича, вышедшего двумя изданиями, 20 мая и 21 декабря 1649 г., по 1200 экземпляров каждое, и Кормчей книги 1653 г. (15 июня, вышло также 1200 экземпляров). В библиотеке Тверского университета хранятся два экземпляра Соборного уложения, один из которых в 1726 г. за семь рублей (при первоначальной цене в один рубль) был продан в главную Санкт-Петербургскую таможню, а на втором мы находим выразительную и вполне актуальную сегодня надпись: «В сеи книге, положим, примерно тысяча законных правил, но против их дватцать тысяч пороков, допрямо».

Таким образом, с точки зрения истории раннего славянского книгопечатания тверская книжная коллекция представляет значительный интерес, так как мы почти не имеем современных описаний исторически сложившихся фондов[496], принадлежавших библиотекам церквей и монастырей.

Интерес представляет фактическое «равноправие» изданий второй половины XVI – первой половины XVII в. и книг, вышедших во второй половине XVII – начале XVIII в. Поскольку большинство опубликованных научных описаний, выполненных на уровне экземпляров изданий, сделано на основании изучения фондов, составленных в том числе полевыми археографами, этот баланс оказывается, как правило, нарушен, так как археографы собирали книги у сторонников старой веры, не признающих послениконовские издания. В то же время наличие в тверской кириллической книжности значительного количества московских изданий первой половины XVII в., принадлежавших до революции крупнейшим монастырям и церквям Тверской епархии, доказывает, что дониконовская печатная книга, несомненно, оставалась в составе церковных библиотек.

Особенностью описанной коллекции является также и значительное количество украинских изданий. Как можно видеть в таблице, в томе учтено 32 экземпляра 27 изданий шести украинских городов. Это 12,7 % всех обнаруженных изданий и почти 11 % найденных в тверских хранилищах экземпляров кириллических книг XVI – начала XVIII в., причем большинство из них относится к раннему времени: 23 издания и 29 экземпляров – книги XVI–XVII вв.

Количество сохранившихся на Тверской земле изданий (и экземпляров) по времени и месту выхода

Любая печатная книга – это как бы двуликий Янус. С одной стороны, экземпляр печатной книги является частью тиража и отражает все или большинство характеристик издания, которые объединяют его с иными сохранившимися экземплярами. С другой стороны, каждая книга, как правило, имеет свою собственную неповторимую судьбу, в результате которой возникли особенности именно данного экземпляра соответствующего издания. Поэтому каждая книга, описанная в каталоге, должна иметь две тщательно выверенные характеристики: характеристику издания, без которой невозможно правильное описание экземпляра, а также характеристику всех (или хотя бы большинства) особенностей экземпляра, возникших в результате его бытования и выполнения им тех социально-культурных функций, для которых и было предпринято издание.

Поэтому работа над каждой книгой разделялась на две равно важные и необходимые части. Во-первых, это установление всех основных характеристик издания и сверка с ними данного экземпляра книги. Во-вторых, это описание данного конкретно-исторического экземпляра издания. Отсюда и различная методика описания издания и экземпляра, различная информация, которая была в результате получена, различные типы указателей, объединяющих и структурирующих эту информацию.

Исследователь, описывающий ранние кириллические книги, сохранившиеся в определенном хранилище и даже регионе, как правило, не может поставить перед собой задачу самостоятельного описания издания. Он должен брать характеристики из библиографии кириллических изданий, посвященной книгоиздательской деятельности различных стран, городов, типографий или печатников интересующего его времени. На рубеже XX и XXI вв. мы, к счастью, имеем специальную литературу фактически обо всех типографиях XVI и XVII вв., выпускавших книги кириллического шрифта. Авторы каталога могли опереться на описания изданий, опубликованные в работах их предшественников и современников, поскольку основную задачу регионального описания – максимальное выявление исторической информации экземпляров – невозможно выполнить без самой тщательной и детальной сверки каждого экземпляра с полной характеристикой издания. Однако, стремясь к унификации описаний всех изданий, авторы в ряде случаев, особенно для изданий последней четверти XVII и начала XVIII в., были вынуждены самостоятельно устанавливать отсутствующие в литературе характеристики издания на основании имеющегося у них экземпляра (или экземпляров), а если таковые были дефектными, обращаться в крупнейшие московские библиотеки. Речь, как правило, идет об отсутствии в описании издания указаний точного количества разных типов орнамента, двух или одной красок печати и т. и.

Описание каждого издания в каталоге предшествует описанию его экземпляров. Оно включает основные принятые сегодня в библиографии кириллической книги рубрики, любая из которых приводится авторами соответственно тому источнику, который ими был выбран как наиболее полно это издание описывающий. Для изданий XVI в. это, как правило, книга В. И. Лукьяненко[497]. Для московских изданий основным источником послужил незаменимый каталог А. С.Зерновой[498]. Характеристики изданий украинской книги в основном взяты из Каталога изданий украинских книг кириллической печати XVI–XVIII вв., хранящихся в РГБ[499]; описания белорусских изданий – из Сводного каталога белорусской книги[500]; описания литовских изданий приведены как по справочнику В. И. Лукьяненко, так и по каталогу белорусской книги.

В качестве источников описания изданий кириллической печати начала XVIII в. авторы использовали справочники, подготовленные А. С. Зерновой и Т.Н. Каменевой, Т. А. Афанасьевой, а также хорошо известную книгу Т. А.Быковой и М.М.Гуревич[501]. Одна из этих книг, которая послужила основным источником для описания данного издания, всегда указывается в конце его характеристики, использованной авторами. В редких случаях, когда в источнике издание описано недостаточно полно или его характеристики расходятся с характеристиками, выявленными при изучении экземпляра, на первом месте в разделе библиографии указывается иной, дающий более близкое описание источник. Чаще всего таковыми являлись издания Археографической лаборатории МГУ[502] и Отдела редкой книги и рукописей Научной библиотеки Ленинградского университета[503].

Авторы публикуемой книги стремились к максимальной унификации и полноте описания изданий, что при точном следовании избранному источнику можно было сделать только в примечаниях. Как правило, эти примечания касаются наличия и количества различных типов орнамента, используемого в издании, уточнения тетрадной и листовой формул, раскрытия сюжетов гравюр; в качестве дополнений к большинству используемых источников в описание издания введены сведения о наличии в издании красной краски[504], а также характеристика нумерации, использованной в книге (сигнатур, фолиации, пагинации), и места ее расположения на полосе[505]. Точно так же любые расхождения характеристик издания, выявленные в экземпляре, с таковыми в избранном библиографическом источнике комментировались под описанием издания.

Первую и вторую части описания каждого экземпляра, учтенного в предлагаемом ниже каталоге, связывают две характеристики: указание на варианты издания, если таковые имеются, и опечатки, найденные в экземпляре. Вариант издания, если он выделен в имеющейся библиографии, относится к описанию экземпляра.

Сложнее обстоит дело с опечатками, обнаруженными в тексте экземпляра определенного издания. Авторы, естественно, не могли поставить перед собой задачу выявить все имеющиеся в экземпляре опечатки и отметить их характер. Тем не менее было сочтено полезным для работы с экземплярами аналогичного издания отметить все опечатки, которые были замечены. При этом указываются место опечатки на полосе, слово, в котором она допущена, и та буква (или буквы), которые исправлены (они подчеркнуты); характер правки (типографская она или от руки). Если в нескольких экземплярах издания были обнаружены одинаковые опечатки, то указания на них вынесены отдельной рубрикой после описания издания. Остальные характеристики экземпляра, как правило, вполне индивидуальны и учитываются в шести разделах, из которых состоит описание каждой конкретной книги. Пять из них являются обязательными, а шестой – примечание – приводится по желанию авторов. Для того чтобы выявленная путем тщательного постраничного изучения каждого экземпляра книги информация была легко доступна для исследователей, она должна быть максимально четко структурирована и изложена на определенном месте в рамках описания каждого экземпляра.

Методика описания экземпляра разработана Археографической лабораторией МГУ и изложена в специальных методических пособиях[506]. Не имея возможности подробно излагать эту методику, только перечислим здесь обязательные рубрики описания экземпляра книги, не касаясь расположения, характера и глубины зафиксированной в них информации.

В Каталоге пронумерованы не издания, сведения о которых легко получить из указателя изданий и которые расположены строго по хронологии выхода, а все вошедшие в том экземпляры этих изданий по алфавитному порядку фондохранилищ, к которым они принадлежат.

Начинается описание каждого экземпляра со сведений, позволяющих точно идентифицировать именно эту книгу. В данном случае приводится сокращенное название хранилища, шифр и инвентарный номер книги. Затем следует указание размеров блока книги по вертикали и горизонтали, т. е. современный размер листов.

Второй раздел описания экземпляра наиболее сложен. В нем дается характеристика комплектности экземпляра относительно издания (т. е. перечисляются все утраченные элементы), указывается вариант издания, если таковой имеется, перечисляются замеченные опечатки в нумерации и тексте книги. Здесь же приводятся характеристики любых дополнений к тексту издания и всех замен его утраченных элементов. Характеристика физической сохранности экземпляра приводится в том случае, если гипотетическая первоначальная физическая сохранность его в чем-то нарушена.

Третий раздел описания посвящен характеристике переплета книги. Чрезвычайно важен четвертый раздел описания, в котором собрана вся информация о записях, маргиналиях, пробных записях и пометах, обнаруженных на листах книги. При этом все записи, содержащие историческую информацию о судьбе экземпляра, приводятся полностью в орфографии подлинника; маргиналии, т. е. пометы, сделанные к тексту книги, характеризуются суммарно. Также суммарно излагается информация о пометах и записях типа «пробы пера». В этом разделе приводится сначала информация обо всех записях в порядке их расположения на листах экземпляра[507], затем информация о маргиналиях, пометах и «пробах пера».

Пятый раздел описания экземпляра также чрезвычайно важен для Тверской программы, так как именно он содержит информацию, взятую как со страниц книги, так и из любых доступных авторам источников о принадлежности экземпляра к дореволюционной библиотеке и иных источников поступления книги в современное хранилище.

Последний раздел описания необязателен, но присутствует в описании тверских кириллических книжных памятников достаточно часто. Это раздел «примечание к описанию экземпляра». В нем для удобства читателей авторы приводят найденные ими дополнения и пояснения к информации записей: географическое положение упомянутых в них населенных пунктов, храмов и монастырей; время жизни иерархов; социальное положение и иные самые разнообразные сведения о лицах, судя по записям имевших прямое отношение к книге.

Насколько велика, интересна и разнообразна историческая, краеведческая, генеалогическая, историко-культурная и прочая информация вошедших в издание экземпляров ранней кириллической книги, являвшейся основополагающей частью древней тверской культуры, показывают подготовленные авторами указатели к описанию экземпляров. Это указатели имен владельцев, продавцов, читателей и коллективных владельцев (а также упомянутых лиц), указанных в записях на книгах. В первом указателе собрана вся выявленная авторами информация о субъектах, владевших, покупавших, продававших, вкладывавших, даривших и читавших книги в XVI–XX вв. Чтобы оценить значение этой информации, прежде всего для региональных тверских исследований, достаточно сказать, что в записях на 287 экземплярах кириллических изданий названы 430 имен людей, из которых 180 человек владели, вкладывали, продавали или покупали книги в XVII в., а 146 – в XVIII в. Таким образом, в записях на каждой сотне учтенных в томе книг в среднем содержится 154 имени людей, имевших в течение веков прямое отношение к сохранившимся древним книгам, в том числе 64 имени людей XVII в., 53 – XVIII в.

Среди записей, зафиксировавших судьбы тверской книжности, есть сделанные по приказу царей из династии Романовых, крупнейших русских и тверских иерархов, известных исторических и культурных деятелей России XVII в. – например, боярина Богдана Матвеевича Хитрово, боярина Глеба Ивановича Морозова, представителей родов Лобановых-Ростовских, Колычевых, Хованских, известного справщика Печатного двора, а затем тверского дьякона Палладия Рогуши (Рогова или Роговского), других работников Московской типографии, приказных, торговых, служилых, посадских людей и крестьян, также покупавших и вкладывавших эти книги.

На Минее служебной на февраль из первого московского печатного круга Миней, вышедшей на Печатном дворе 1 ноября 1622 г. (тираж 1050 экз.), 27 февраля 1635 г. сделана запись о вкладе книги царем Михаилом Федоровичем в церковь иконы Богоматери Корсунской города Торопца. Запись сделана подьячим Приказа Большого дворца Любимом Асмановым, хорошо известным исследователям ранней московской печатной книги. Среди других царских записей наиболее интересной представляется запись, сделанная 1 сентября 1681 г. от лица царя Федора Алексеевича («всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца») на вышеупомянутой Псалтыри в стихах Симеона Полоцкого. Запись адресована представителю древнего боярского рода Колычевых спальнику Ивану Ивановичу.

Вкладная запись 1688 г. дьякона греческой школы Палладия Рогуши в церковь Живоначальной Троицы Калязинского монастыря. Минея общая с праздничной. М.: Печ. двор, Май 1687 г. Л. 2-20 (Т. 171)

Совершенно поразительна судьба второй книги, на которой сохранилась еще одна запись царя Федора Алексеевича.

Это «Жезл правления» того же Симеона Полоцкого. Вышедшая в 1667 г. книга была посвящена остро актуальной в это время теме – борьбе с противниками церковных реформ – и фактически подводила итоги деятельности церковных соборов 1666–1667 гг. Эту книгу царь Федор Алексеевич вложил в феврале 1678 г. в церковь для поминовения своих родителей – Алексея Михайловича и Марии Ильиничны. В 1716 г., судя по следующей записи, книгу продал посадский человек города Димитрова Петр Тугаринов также димитровцу Алексею Ушатину. В середине XVIII в. книга принадлежала прапорщику С.В. Батюшкову, а затем его сыну,

В. С.Батюшкову. В XIX в. «Жезл правления» находился в одной из церквей «Подмонастырной» слободы Троице-Сергиева монастыря, а в начале XX в. перешел в собственность священника Ивана Башилова, проживавшего в селе Балашково Зубцовского уезда Тверской губернии.

Запись архиепископа Тверского и Кашинского Феофилакта (Лопатинского) с благодарностью и перечислением всех, кто вложил деньги или работал над цельнометаллическим драгоценным окладом на переплете Евангелия. Евангелие. М.: Печ. двор, 1689 (Т. 181)

Из книг, связанных с именами русских патриархов, можно упомянуть экземпляр московской Минеи на июнь, вышедшей на Печатном дворе 15 мая 1646 г. Первая запись на книге принадлежит мастеровому Московского печатного двора Ивану Тимофееву, который исправлял в этом экземпляре издания опечатки. 11 июля 1655 г. датирована вкладная запись патриарха Никона, который, начиная церковные реформы, «положил сию книгу Рожества Пресвятые Богородицы, что в Торжку под властью Иверского монастыря… на Святом озере». Очевидно, эта книга бытовала на Тверской земле до нашего времени, так как в 1980 г. была найдена в городе Ржеве археографами Московского университета. Еще одну вкладную русских патриархов мы находим на московском издании Службы, житий и чудес преподобных Сергия и Никона Радонежских (вышла 30 ноября 1646 г.). В 1672 г. ее вложил в Борисоглебский монастырь города Торжка патриарх Иоасаф «в век неподвижно в поминовение себе и по родителех своих». Но даже это условие патриаршего вклада не помешало архимандриту монастыря Тарасию уже в 1685 г. продать книгу за 2 руб. стольнику И. Г. Шишкову. В XVIII и XIX вв. книга была в тех же местах в руках старообрядцев, а в 1980 г. найдена археографами МГУ и поступила в ГАТО.

Московский Октоих 1638 г., принадлежащий ныне ГАТО, был вложен в январе 1644 г. боярином Борисом Ивановичем Морозовым – главой русского правительства и воспитателем Петра Великого – в церковь Преображения Господня его собственной вотчины в селе Лотошино Волоколамского уезда.

Несомненный интерес для тверской истории представляет книга, которую вложил в Калязинский монастырь киевский стрелецкий голова Алексей Аврамьевич Мещеренинов «на помин души» «блаженных памяти окольничьего Ивана Афанасьевича Гавренева и его сродник» – родственников сестры преподобного Макария Калязинского и матери преподобного Паисия Угличского Ксении Гавреневой. Далее в записи сделана приписка, что, когда умрет и сам Мещеренинов, «архимандриту с братиею душу его поминать по монастырскому чину, как и прочих вкладчиков». Издание Евхологиона, об экземпляре которого идет речь, напечатано в Киево-Печерской лавре в 1646 г. при известном церковном, политическом, культурном деятеле Украины Петре Могиле. Это издание было замечательно украшено. На его листах 600 инициалов, 50 заставок, 32 концовки и 20 сюжетных гравюр.

Необычно много на экземплярах старопечатных книг тверской коллекции записей людей XVII–XVIII вв. из низших социальных категорий, в том числе мы находим не просто их владельческие или вкладные записи, но даже и читательские. Так, на московском сборнике переводов Епифания Славинецкого 1665 г. обнаружена запись скорописью XVIII в.: «У сеи книги подписал тверской ямщик Степан Иванов сын Вогжанов своей рукой. Сию книгу именно читал».

Если говорить о судьбах и бытовании на Тверской земле вышеупомянутых изданий для обучения, то, например, экземпляр Славяно-греко-латинского букваря Федора Поликарпова-Орлова имеет несомненную мемориальную ценность, так как принадлежал известному тверскому ученому и действительному члену Тверской ученой архивной комиссии И. Д. Приселкову, который передал книгу в 1908 г. в Историческую библиотеку Комиссии. Экземпляр первого издания Грамматики Мелетия Смотрицкого, изданный в 1619 г. в Евье, в XVII в., когда эта книга сопровождала почти каждого действительно образованного человека, принадлежал окольничему князю Ивану Степановичу Хотетовскому. Вышеупомянутые экземпляры первого московского издания Арифметики Леонтия Магницкого, которую М. В. Ломоносов вместе с Грамматикой Смотрицкого называл своими «вратами учености», принадлежали калязинским и осташковским купцам, архимандриту тверского монастыря, смотрителю Старицкого уездного училища, бомбардиру лейб-гвардии Преображенского полка, известной семье Скалой в Царском Селе и даже Кашинскому совдепу. Вышеупомянутый Синопсис в издании 1674 г., судя по записям на нем, находился в конце XIX в. в музее (!) Осташковского высшего начального училища.

Достаточно внимательно просмотреть указатель имен владельцев, продавцов и читателей, встретившихся в записях на книгах (а он достаточно подробно аннотирован), чтобы увидеть фактически всеобъемлемость социальной принадлежности книги. Несомненно, наибольший интерес представляют записи владельцев книг, живших на самой Тверской земле. Среди них мы находим архиепископов Тверских и Кашинских Сергия, Иоасафа и Феофилакта, архимандрита Троицкого Калязинского монастыря Иосифа, архимандритов Борисоглебского монастыря в г. Торжке Феодосия и Тарасия, тверского посадского человека Федора Яковлевича Кожевого, ржевского посадского Василия Исаевича Конева лова, архимандрита Успенского Старицкого монастыря Корнилия, тверского купца Бориса Тимофеевича Коробова, слобожанина села Семендяева Васьки Кириллова по прозвищу Трус, члена ТУАК Ивана Димитриевича Присёлкова и многих других представителей различных сословий.

Самое ценное в богатой и разнообразной информации географического указателя – перечисление мест, расположенных на самой Тверской земле. Среди учтенной информации 229 записей в этом указателе зафиксировано 111 названий населенных пунктов и мест, 32 монастыря, 86 церквей. В городе Твери, кроме того, например, указаны Затьмацкий посад, река Тьмака и ручей Исаевец. В Москве названы Калязинское подворье, «что в Китае городе у Никольских ворот», сам Китай-город, Кремль, Никитские и Никольские ворота, Садовая слобода. Судя по этому указателю, книги, описанные на Тверской земле, принадлежали в том числе Афанасьевскому девичьему, Успенскому Желтикову, Христорож-дественскому монастырям в Твери, Николаевскому Малицкому близ Твери, Борисоглебскому монастырю в Торжке, Димитриевскому и Сретенскому девичьему монастырям в Кашине, Нилово-Столобенской пустыни под Осташковом, Успенскому монастырю в Старице.

Однако среди тверских монастырей, которым принадлежали эти книги, на первом месте, несомненно, Свято-Троицкий Калязинский монастырь, библиотеке которого повезло более других, поскольку значительная ее часть поступила в Калязинский районный музей. Всего учтено 45 книг, поступивших из этого музея, причем на многих из них сохранились записи или пометы, доказывающие принадлежность книги библиотеке калязинского монастыря. О богатстве и значимости калязинской библиотеки говорит то, что именно ей принадлежала значительная часть экземпляров наиболее ранних и ценных изданий, в том числе анонимное и виленское Евангелия, Острожская Библия и многие другие книги.

Среди книжных печатных памятников, ныне хранящихся на Тверской земле, есть, несомненно, совершенно уникальные экземпляры. Например, одним из таковых является экземпляр издания Киево-Печерской лавры, вышедшего 22 июля 1674 г. Эта книга – «Акафисты» – небольшого формата, в четвертую долю (4°), имеет 248 листов, на которых помещены 150 гравюр со 135 досок, 133 инициала, 12 заставок и две концовки. Книга сегодня принадлежит ТГОМ и хранится там под № КОФ-854. В экземпляр этого издания вшиты еще 13 листов гравюр, десять из которых выполнены методом тиснения на слюде и раскрашены темперой. Все эти вставки монтированы в рамки из бумаги XVII в., а названия их сюжетов вписаны скорописью конца XVII в. Вставки чрезвычайно красивы: например, на первой вставке гравюры отпечатаны золотом на сиреневой слюде, а пятая и шестая вставки представляют собой серебряное тиснение по розовой слюде. Интересна раскрашенная гравюра (на бумаге), в центре которой в прямоугольнике – изображение святого Григория Армянского, а вокруг – 16 медальонов с сюжетами его мучений. На гравюре сохранилось имя гравера по меди Теодора ван Мерлена (Theodor van Merlen). На других гравюрах также подписи немецких художников XVII и XVIII вв. Петера Бэка (Peter Beck) и Михаэля Кифера (Michael Kiefer). Перед каждой из вставок, как перед древнерусскими книжными миниатюрами, вклеены кусочки тафты, заключенные в рамки бумаги XVII в. Сюжеты вставок: изображения Богоматери, ангела-хранителя, пророка Даниила, а также Страсти, Распятие и Воскресение Христово. Замечателен переплет книги – зеленый пергамен с прекрасным золотым тиснением.

Среди изданий XVII в., сохранившихся на Тверской земле, описаны два экземпляра одной из самых интересных и роскошно оформленных печатных книг XVII в. – Киево-Печерского патерика 1661 г. В издании 49 гравюр с изображениями святых, самого монастыря и плана пещер (последние были выполнены с натуры); большинство этих иллюстраций принадлежит известному киевскому граверу Илие. Один из экземпляров Патерика, находящийся в Научной библиотеке Тверского университета и ранее принадлежавший настоятелю Преображенской церкви с. Молдино Вышневолоцкого уезда, раскрашен. Подкрашены все гравюры, заставки, инициалы, даже наборный орнамент, кроме лиц людей. Раскрашена книга умело и очень старательно, мягкими оттенками самых разнообразных цветов.

Особенно богата древняя книжность Твери художественными переплетами, имеющими не только высокую фактическую ценность, но и несомненное мемориальное значение для тверской истории и культуры. Одним из наиболее ранних среди них является переплет, поставленный на московское Евангелие в издании 1628 г. по приказу старца Ферапонта Опачинина в 1639 г. Книга была вложена в Калязинский монастырь, и вкладчик просит в своей записи «братию калязинскую» молиться за его грешную душу. Московское Евангелие 1681 г. вложила в Тверской отроч монастырь инокиня Фекла Ивановна Плещеева. По ее приказу на книге был поставлен драгоценный цельнометаллический оклад, изготовленный из золоченого серебра. Верхняя крышка оклада украшена высокорельефной чеканкой и 11 драгоценными камнями.

Особенно интересны оклады на двух экземплярах Евангелия Московского печатного двора 1698 г. Первый из них, ранее хранившийся в Тверском кафедральном соборе, украшен цельнометаллическим окладом золоченого серебра с роскошным чеканным узором и эмалевыми медальонами. Второй оклад выполнен «на келейные деньги» по приказу архиепископа Тверского и Кашинского Сергия. В этом случае на доски, поволоченные золотным бархатом, поставлены на деревянных подложках золоченые серебряные (литье с чеканом) средник и наугольники. Книга была вложена в Старицкий Успенский монастырь и ныне хранится в ТГОМ. Можно упомянуть еще один оклад, также имеющий самое непосредственное отношение к искусству Тверской земли. Речь идет об окладе 1822 г., поставленном на московское Евангелие в издании 1703 г. На досках, обтянутых малиновым бархатом, монтирован цельнометаллический серебряный оклад с изящной гравировкой растительного орнамента, наугольниками и средником работы тверского пробирного мастера Тимофея Богданова и мастера-серебреника Андрея Шихина. Эта книга, ныне также находящаяся в ТГОМ, принадлежала ризнице Тверского кафедрального собора. Приведенные в качестве примеров факты – незначительная часть той информации, которую открывают нам научные описания старопечатных книг из фондов тверских хранилищ.

Кроме вышеизложенного, надо упомянуть еще один важный тип исторической информации, систематизации которой посвящен указатель точно датированных записей и помет. Их на тверских книгах необычайно много. Всего на 287 экземплярах книг выявлено 216 точно датированных записей, которые и учтены в указателе. Из них 75 датируются XVII в., 62 – XVIII в., 59 – XIX в. и 20 сделаны в XX в. Интересна динамика таких записей по десятилетиям XVII в. Она достаточно адекватно показывает, когда именно обычай надписывать вложенную, купленную или продаваемую книгу был особенно популярен. Этой информации посвящен вышеупомянутый указатель, который и отражает необычно большой процент записей XVIII и XIX вв. Как правило, записей этого времени бывает значительно меньше, чем записей XVII в.

Записей с ценами на книги, которым посвящен еще один указатель, совсем немного – они обнаружены только на 12 экземплярах. Большинство из них относится к концу XVII – началу XVIII в. Самая ранняя такая запись сделана в 1658 г. на виленском Апостоле, изданном после 1595 г. В это время книга стоила 30 алтын. В 1671 г. «за полтретья рубли», т. е. за 2 руб. 50 коп., было продано московское Евангелие 1668 г. В 1675 г. Кормчая книга 1653 г. была продана значительно дороже своей «указной» цены в 3 руб. – за 4 руб. «с полтиною». Ту же книгу в 1880 г. продали за 4 руб..

Значительное количество экземпляров старопечатных книг тверской коллекции имеют рукописные или печатные вставки, разнообразные добавления к тексту; их листы и переплеты нередко подклеены фрагментами документов, частными письмами; в некоторых случаях печатное издание входит в конволют с рукописями различного содержания. Все эти дополнительные материалы описаны, датированы, их содержание по возможности определено, а информация об этом сконцентрирована в специальном указателе. Имеется также самостоятельный небольшой указатель фрагментов печатных изданий, которые по тем или иным причинам вплетены в сохранившиеся экземпляры.

В томе приведены научные описания книг, представленных 11 хранилищами, из которых шесть – это головной музей в г. Твери и его филиалы в Калязине, Кашине, Торжке, Старице, Ржеве. Всего музеями Тверской области представлено 123 экземпляра старопечатных кириллических изданий, 80 книг принадлежат ныне Государственному архиву Тверской области, куда они поступили из фондов того же Тверского музея и ТУАК в 1930-х гг. Значительное количество книг поступило в ГАТО 25 ноября 1981 г. из находок археографической экспедиции в г. Ржев и его окрестности, которую провели в 1980 г. археографы Московского университета. 45 экземпляров старопечатных изданий представлены Научной библиотекой ТГУ, куда они также в основном поступили из фондов Тверского музея. Кроме вышеуказанных хранилищ, 11 экземпляров принадлежат Тверской художественной галерее и три – Этнографическому музею. Информация о современных хранилищах также сконцентрирована в специальном указателе; все указатели к книге подготовлены Т.В. Цветковой при участии Е.В.Перелевской.

Остается только от имени авторского коллектива, научного руководителя программы «Древняя книга Тверской земли» и редактора книги принести самую глубокую благодарность всем тем людям, без внимания и помощи которых ни работа над этой книгой, ни тем более ее издание не могли бы быть осуществлены. Прежде всего, это вышеназванные руководители тверских организаций-хранилищ, которые в течение нескольких лет всячески поддерживали работу по программе и выделили сотрудников для обучения и исследования книжности и книжной культуры древней Твери. Поскольку заслуга этих людей в том, что работа все-таки завершена, чрезвычайно велика, назовем их еще раз: директор Научной библиотеки ТГУ Е. В. Берёзкина, генеральный директор ТГОМ Ю.М.Бошняк, руководитель архивного отдела администрации Тверской области Л.М.Сорина и директор ГАТО О. А. Кондратьев. Кроме того, авторы и редактор в высшей степени признательны Александре Алексеевне Гусевой и Ольге Александровне Князевской за помощь и консультации; сотрудникам отделов редких книг РГБ и Научной библиотеки МГУ; М. А. Ефимову, сделавшему чрезвычайно много для издания тома, а также человеку, который много лет поддерживает это и аналогичные начинания, к авторитету которого авторы и редактор обращались неоднократно, главе Археографической комиссии РАН, академику РАО, профессору С. О. Шмидту и многим другим, кто помогал нам в этой работе.

Ранняя кириллическая книга земли Пермской[508]

Лета 7161 (1652/53)… положил сию книгу глаголемую Минею общую… раб Божии крестовой поп Иванъ Титов по обещанью своему и великаго ради страшнаго путного шествия из далные земли Сибирские и Тобольския для ради выходу к Русскому государьству к Московскому царьству из-за Сибири с пресловущия и славъныя… реки Лены.

Запись попа Ивана на экземпляре московской Минеи общей с праздничной, изданной 29 июня 1650 г. (П. 173)

Православная культура, государственность, духовная и социальная жизнь русского народа основывались на Книге – Писании и Предании, были организованы и во многом подчинены церковному календарю. Все важнейшие события в жизни человека и семьи социализировались, т. е. признавались обществом и государством только по совершении определенного чина богослужения. Со строго «книжного» богослужения начиналась деятельность и любого коллективного субъекта – будь то армия в походе «на агарян» или начало печатания нового издания в Московской типографии.

Христианская социальная жизнь человека, семьи, государства буквально регламентировалась, повседневно сопровождалась и освящалась текстами богослужебных книг.

Напряженная церковная полемика XVII в., вызванная началом раскола Русской православной церкви, присоединением Украины и внутрицерковной борьбой, апеллировала к книгам Писания и Предания, учительной христианской литературе, сборникам важнейших трудов отцов Церкви, которые систематически издавались на Московском печатном дворе начиная с 40-х гг. XVII в. События раскола даже вызвали к жизни составление и неоднократное издание в столичной типографии специального текста молебна, проклинающего людей, отошедших от Церкви[509].

Чтобы понять слова Писания, доказать свою правоту в полемике, найти свое место в событиях времени, было необходимо книжное знание. Поэтому более трети изданий Печатного двора являлись книгами, выполняющими в том числе учебную функцию: Азбуки, Буквари, Часовники, Учебные псалтыри и знаменитая Грамматика Мелетия Смотрицкого 1648 г.[510]

Издание в 1649–1653 гг. кодексов светского и церковного права было призвано обеспечить унификацию судопроизводства и церковной жизни. Как показало изучение «книг продаж» лавки Московского печатного двора (РГАДА. Ф. 1182. On. 1 и 3) и записей на экземплярах его изданий, московская печатная книга непосредственно в ближайшие годы после выхода расходилась по всей территории государства[511] – от Архангельска до Тобольска и «нового града Красноярского», который был основан в 1622 г. и стал одним из центров Сибирской земли (П. 21. Служебник 1602 г.).

Именно печатная книга стала, по крайней мере к концу первой половины XVII в., наиболее признанной и авторитетной, вплоть до того, что уже писцы о своей работе писали, что ими книга «напечатана», а не написана. Избирательность в зависимости от принадлежности или отхода человека от Русской православной церкви, в признании или отказе от «никонианских» изданий второй половины XVII в. не изменила, а только усилила внимание к книге печатной. Со второй половины века она почти полностью вытеснила рукописные книги при совершении богослужения, в значительной степени заменила рукописи в книгохранилищах монастырей и государственных учреждений, где основные социальные функции обслуживало теперь книгопечатание.

Пермская земля – уже освоенная и заселенная часть России – ассоциировалась не только с «рухлядью» и металлами, но и с ведущими достижениями в промышленности, искусстве, с демидовскими заводами и строгановскими школами иконописания, шитья и пения. Однако основу христианской культуры, принесенной сюда еще просветителем этой земли св. Стефаном Пермским, – местную книжность исследовали очень мало[512], на основе знаний ее незначительной или случайной части.

Книжности древней Перми не повезло даже после конфискации 1920-1930-х гг… В отличие от большинства обследованных ныне регионов, кириллические книги, собранные в эти годы, не находятся сегодня в центральных хранилищах Перми, старопечатные фонды которых, как можно увидеть в описаниях каталога, создавались по большей части уже во второй половине XX в. и не привлекали внимания исследователей центра. Этот факт при отсутствии собственных специалистов привел к тому, что до начала работ по программе «МГУ – российской провинции» в 2001 г. кириллические книги во всех государственных фондах Пермской области (ныне Пермского края) были не только не описаны, но зачастую неправильно определены и датированы.

Инициативу регионального описания всех кириллических книжных государственных фондов области, предложенную Археографической лабораторией исторического факультета МГУ, прежде всего активно поддержала директор Пермского областного краеведческого музея С. А. Димухаметова, по предложению которой вопрос был вынесен на обсуждение департамента культуры и искусства областной администрации. Поддержка администрации позволила начать работы сразу во всех хранилищах, независимо от их ведомственной принадлежности. Кроме фондов ПОКМ, пяти фондов районных музеев, работы также велись в Пермской областной универсальной научной библиотеке, Пермской государственной художественной галерее и Пермском государственном педагогическом университете. Таким образом, в томе описаны книжные фонды XVI–XVII вв. действительно всех государственных и муниципальных хранилищ Пермской земли [513]

При этом региональный фонд оказался примерно в два раза больше, чем предполагалось до начала описания, и значительно больше, чем сохранилось в прославленной своими книжными богатствами Тверской земле[514]. В Пермском каталоге описан 371 экземпляр кириллических изданий XVI–XVII вв., в Твери – только 227[515]. Для Пермской земли, так же как для Твери и Ярославля, характерно то, что большая часть старопечатного фонда сохранилась в музеях. Это 266 экземпляров (в Пермском музее – 92, Березниковском – 72, Чердынском – 60, Соликамском – 11, Кунгурском – 4, Чайковском – 2 и Ильинском – 1, в Пермской художественной галерее – 23), т. е. более 70 % всего собрания. Кроме музеев, 99 экземпляров кириллических печатных книг XVI в. (9 экз.) и XVII в. собраны в Пермской областной универсальной научной библиотеке; 6 экземпляров – в Пермском государственном педагогическом университете.

Пермская программа осуществлялась значительно быстрее, проще и четче, чем Тверская, благодаря трем факторам. Во-первых, как было уже сказано, с первых дней она была поддержана областной администрацией, что сняло целый ряд организационно-финансовых сложностей. Во-вторых, по заявке пермской администрации работы вошли в общегосударственную программу и в определенной степени финансировались через музеи Министерством культуры РФ по теме «Культура России 2001–2005 гг.». Наконец, исполнителями описаний стали сотрудники Археографической лаборатории, студенты и аспиранты исторического факультета, работавшие в Перми во время производственной студенческой практики.

Чрезвычайно важно, что в Перми, так же как во всех регионах, где осуществлялась программа «МГУ – российской провинции», на базе описаний книжных памятников проводилась и подготовка местных специалистов-археографов, умеющих и стремящихся работать с кириллической книгой как историческим источником. Для этого на базе ПОКМ, без систематической работы коллектива которого программу осуществить было бы невозможно, с 2000 по 2003 г. было проведено восемь семинаров, посвященных всем основным аспектам определения и научного описания памятников кириллической печати. Почти каждый семинар сопровождался лекциями, рассчитанными на широкий круг сотрудников местных культурных и учебных учреждений. На семинары собирались сотрудники фактически всех местных музеев и других хранилищ, в фондах которых имеются кириллические книги. Таким образом, по крайней мере в основных центрах Пермской земли по завершении программы есть свои специалисты, знакомые с основными типами рукописной и печатной книги, понимающие ее высокую значимость как исторического источника[516]. (Это также принципиально отличает Пермскую программу от Тверской, где учились и участвовали в работе по описанию книжных памятников только сотрудники организаций-хранителей областного центра.)

Пермский каталог действительно неоценим с точки зрения истории культуры региона. Прежде всего, наличие сегодня 21 экземпляра изданий XVI в. (напомню, что в Твери их оказалось только 10) уже говорит о многом. Но самое главное все-таки то, что записи на книгах в большинстве случаев доказывают историческую принадлежность экземпляров данному региону. Причем даже ранние издания достаточно часто поступали в церкви и монастыри Пермской земли в годы, близкие ко времени издания. Этот факт чрезвычайно важен, так как подтверждает на самом убедительном материале, что московские издания попадали даже в самые отдаленные освоенные к этому времени регионы России.

Верхняя крышка переплета. XVIII в. Евангелие. М.: Печ. двор, 1644. Золотная шелковая парча, серебро, зеленое стекло, золочение, чеканка, гравировка (П. 134)

Оклад на верхней крышке переплета. XVIII в. Евангелие. М.: Печ. двор, 1657. Серебро, золочение, гравировка, литье, чеканка (П. 199)

Более того, судя по записям на пермских экземплярах, московские издания, по крайней мере в XVII в., систематически поступали и значительно дальше Пермской земли – в Сибирь. Так, Служебник Андроника Невежи 1602 г. издания (П. 21) был положен «в новой Красноярской город». Вообще близость еще окончательно не освоенной колоссальной Сибирской земли хорошо чувствуется по записям XVII в. Достаточно напомнить вынесенную нами в качестве эпиграфа запись 1652/53 г. Ивана Колачева – крестового попа жены Василия Никитича Пушкина, Авдотьи Ивановны. Собственноручная вкладная запись попа Ивана сделана ради «выходу к Русскому государству» из «великого… страшного путного шествия из далные земли Сибирские и Тобольския… из-за Сибири (!) с пресловущия и славныя великия реки Лены». Эта запись тем более интересна, что В.Н.Пушкин был воеводой в Якутске (1644–1649), где и умер.

Анализ структуры ранней пермской печатной кириллицы позволяет подтвердить вполне очевидную картину, что «львиную долю» регионального собрания составляют издания Москвы. Московская книжная продукция представлена здесь почти 90 % (в 330 экземплярах) изданий. В то же время обращает на себя внимание заметный процент изданий украинских, которые составляют для XVII в. почти 8 % всех зафиксированных изданий и более 8 % экземпляров. Белорусские издания XVII в., очевидно, в Перми случайны – их всего два издания в двух экземплярах. Эти факты вполне понятны для Пермской земли, получившей во второй половине XVII в. заметное «вливание» украинско-польской культуры.

Сплошное обследование пермских кириллических фондов выявило значительно большее количество экземпляров XVI в., чем ожидалось ранее. Издания XVI в. представлены 21 книгой 12 изданий, т. е. 5,6 % изданий и 8,3 % экземпляров всей ранней кириллицы. Как показали региональные собрания Тверского и Ярославского регионов, первое и второе места в XVI в. занимают издания Москвы и Вильно. В Твери были обнаружены три московских издания в трех экземплярах и пять Виленских изданий в шести экземплярах[517]. В Перми – шесть изданий Москвы в 13 экземплярах и те же пять виленских изданий в семи экземплярах.

В Ярославле – семь московских изданий в 24 экземплярах и десять Виленских в 23 книгах[518]. Таким образом, в тверском и ярославском собраниях виленских изданий XVI в. несколько больше или почти столько же, сколько и московских. Этот факт наблюдается, как правило, и в других регионах и еще раз доказывает, что виленские ранние издания были, несомненно, ориентированы на Москву и предназначались русскому читателю. Кроме московских и виленских книг, в Перми обнаружен только один экземпляр острожского издания – это Маргарит 1595 г. (П. 9). Всего в Пермском региональном собрании представлена, кроме Московского печатного двора, продукция четырех городов Украины (Киев, Львов, Острог и Унев), двух городов Белоруссии (Евье и Могилев) и, как уже говорилось, одного города Великого княжества Литовского (Вильно). Всего собрание насчитывает 215 изданий в 371 экземпляре. Для XVI в. соотношение изданий и экземпляров составляет четыре к семи, а для XVII в. – чуть больше чем два к трем (т. е. в среднем в пермском собрании одно издание XVII в. представлено почти 1,7 экземплярами) (см. таблицу).

Место и время издания пермской кириллицы

Содержательный анализ пермского собрания позволяет сделать достаточно интересные наблюдения, хотя структура всего книжного фонда типична. Из 56 типов книг девятнадцатью (в 189 экземплярах) представлена литургическая книга; четырьмя типами (в 65 экземплярах) – Писание; книги, используемые и для обучения, – только тремя типами (в 12 экземплярах); два типа изданий, посвященных гражданскому и церковному праву (в 2 изданиях и 3 экземплярах). Однако обращает на себя внимание разнообразие учительной книги, которая представлена 30 (!) типами (в 97 экземплярах), что достаточно необычно и также является признаком сравнительно высокого уровня книжной культуры. При этом необходимо помнить, что вся культура изучаемого времени и тем более книжность – принципиально синкретичны. Поэтому «чистых» типов книг фактически не было, а их выделение в определенной степени условно.

Фрагменты владельческой записи купца, именитого человека, бургомистра и городского головы г. Чердыни С.В.Углицкого. Пролог, вторая половина (март– август). М.: Печ. двор, 1677. Л. 1-23 (П., 237)

Портрет С.В.Углицкого. Неизв. худ. 1820 (Чердынский краеведческий музей)

Из особенно редких изданий в Перми сохранились так называемое узкошрифтное анонимное Евангелие (П. 1); очень редкая виленская Псалтырь следованная 1586 г. (П. 2); первое издание Апостола 1591 г. той же типографии Мамоничей (П. 3); ранние киевские издания 1623, 1624 и 1625 гг., в том числе Толкование на Апокалипсис Андрея Кесарийского (П. 43–45, 47–49); московские Часовники 1632, 1634 и 1651 гг. (П. 72, 85, 350); Канонник 1634 г., найденный в четырех хранилищах в пяти экземплярах (П. 91–95); Кормчая книга (П. 174); пять экземпляров «Жезла правления» Симеона Полоцкого (П. 223–227) и многие другие. Однако с точки зрения истории русского книгопечатания особенно важна находка в Чердынском краеведческом музее первого известного экземпляра разыскиваемой Псалтыри с восследованием, вышедшей на Московском печатном дворе в сентябре 1684 г. (П. 279).

Из книг конца XVII в. интересны находки львовского Евангелия 1690 г. (П. 285), уневских Святцев 1693 г. (П. 310), киевского Нового Завета с Псалтырью 1692 г. (П. 305, 366) и московского издания «Православного исповедания веры» Петра Могилы 1696 г. (П. 326). Однако если особенных редкостей, кроме перечисленных изданий, в пермском собрании мало, то анализ бытования найденных экземпляров книг позволяет сделать ряд наблюдений и выводов, важных не только для истории и культуры Пермской земли, но и для истории общерусской книжности и особенно истории и культурного значения Московского печатного двора.

Прежде всего, сравнение с судьбами ранней книжности в Тверской и Ярославской землях позволяет впервые выявить ряд особенностей книжной культуры Пермской земли.

Авторы Каталога надеются, что выход книги в свет даст совершенно новый значительный материал для пермских исследователей краеведческих и генеалогических тем, истории церквей и монастырей, истории и культуры крестьянства. Поэтому в данном обзоре указаны только основные, бросающиеся в глаза особенности местной книжной культуры.

Во-первых, в отличие от других регионов, существенная часть книг, конфискованных в церквях и монастырях нескольких отдаленных районов Пермской области, была передана в местные районные музеи, где и сохранилась, достаточно репрезентативно представляя именно местную книжную культуру. Например, почти все книги, записи на которых удостоверяют их бытование в Чердыни и ее окрестностях (с. Анисимово, Бондюг, Вильгорт, Кушмангорт, Лекмартово, Пятигоры, Редикор, д. Ужгинская), находятся сейчас именно в Чердынском краеведческом музее, и только несколько экземпляров обнаружено в хранилищах Перми. То же самое можно сказать и о составе фондов Березниковского и небольшого собственно Соликамского музеев, также аккумулировавших книги именно своей округи. Географический указатель к книге наглядно показывает, что 186 описанных книг принадлежали восьми монастырям и церквям Соликамской и Чердынской округи.

Запись о покупке книги у чердынца Андрея Оболенского. 1693 г. Минея служебная, октябрь. М.: Печ. двор, 1690. Л. 1.

Во-вторых, пермскую книжную культуру отличает факт, чрезвычайно редкий или почти невозможный для Центральной России. В православных церквях, у православного священства до XX в. и даже в течение XX в. продолжают сохраняться и употребляться для богослужения и чтения как книги второй половины XVII в., так и дониконовские издания (!). На них сохранились не только записи, повествующие о покупке изданий XVII в. в Москве (в том числе и непосредственно на Печатном дворе) в конце XVIII в., но и доказывающие их активное использование в XIX–XX вв.

Поэтому совершенно особую картину представляет нам Указатель датированных записей и помет. В нем учтено 399 записей, начиная со сделанной 20 октября 1595 г. до 25 декабря 1589 г. Например, московская Псалтырь с восследованием, изданная 15 сентября 1634 г. (П. 84), не только на рубеже XIX–XX вв. была реставрирована по тем временам за очень большую сумму – 6 руб. 45 коп., но уже во второй половине XX в. несколько раз переходила из рук в руки, о чем хозяева считали необходимым, согласно древним традициям, делать соответствующие записи. На московской Триоди постной 1656 г. издания (П. 197), принадлежавшей

Соликамской Троицкой соборной церкви, сохранилась запись: «Всероссийский освященный церковный собор и Великаго господина нашего Тихона патриарха Московского все[я] Росси[и]…» Запись, несомненно, современна событию и сделана священником, скорее всего, с целью поминовения «за здравие» и признания Тихона всероссийским патриархом, несмотря на его заточение и преследования.

Совсем иное дело – записи XX в. на московской Псалтыри 1648 г. (П. 142), которая, судя по многочисленным маргиналиям, активно читалась в XX в. Как правило, в крестьянской среде на полях именно семейной Псалтыри записывались основные события в жизни ее владельцев. В данном случае записи сделаны во время голода: «Фонифаньтеи помер 1922 г. 24 февраля; 1922 г. Атаньида помер[ла] 14 марта; Марфа помер[ла] 1922 г. 5 марта». В 1937 г. (23 ноября) умирает Орина; в самое тяжелое и голодное для этих мест военное время (11 июня 1943 г.) умирает Иван, а 23 октября 1945 г. – Настасья. Но если в обоих этих случаях книга использовалась только как традиционное место записи, то одна из маргиналий к тексту «Кирилловой книги» 1644 г. (П. 132) показывает богословское осмысление революционных событий: у текста «обещания» сатаны Адаму сделана приписка: «Зри. Адаму обещено Богом быти и последнему роду – свободу, землю, волю, фабрики и заводы». Московскую Псалтырь с восследованием 1634 г. (П. 84) в 1953 г. «Улиана с Камгыса» «благословила» Павлу Григорьевичу Насонову, в подтверждение этого факта новый хозяин сделал запись 20 марта 1961 г. В 1989 г. книга от наследников Насонова перешла к Н.Б.Чапчикову.

Если сопоставить данные о датированных записях, которые являются одним из ярких признаков живой традиционной книжной культуры, на книгах пермского собрания и старообрядческой книжности, описанной в каталоге кириллических изданий МГУ 2000 г.[519], то более чем вдвое меньше (95 и 211) количество датированных записей XVII в. в Перми компенсируется значительным превышением таковых в XVIII и XIX вв. (104 и 68; 140 и 77). В XX в. датируемых записей на пермских книгах по крайней мере также не меньше (65 и 61). Но ведь описанные в собрании МГУ книги до последней четверти – конца XX в. находились в руках старообрядцев, а большинство книг пермского собрания во второй трети XX в. уже было в государственных фондах. Поэтому столь необычайными представляются эти цифры, фиксирующие не падение, а существенный рост количества записей: XVII в. – 95, XVIII в. – 104, XIX в. – 140.

Таким образом, нет сомнения, что древние книги в Пермском регионе были по крайней мере еще в начале XX в. частью, а скорее, основой традиционной культуры региона. Еще одно разительное подтверждение этого мы видим при сопоставлении пермских данных с ярославскими, где на 628 книгах XVI–XVII вв. обнаружено 237 датированных записей XVII в., но датированные записи XVIII в., как правило, фиксируют факты изъятия ранней печати из церквей и монастырей, а в XIX в. сделана только 41 датированная запись. Если в Перми количество записей XX в. соответствует 18,5 % экземпляров, то в Ярославле – только 6,5 %.

Третья особенность пермского собрания во многом объясняет и две первые – речь идет об особой «демократичности» пермской книжной культуры.

Среди почти 1100 имен, упоминаемых в записях владельцев, покупателей, продавцов и читателей книг значительно больше, чем обычно, государственных и крепостных крестьян, посадских людей, служителей промыслов (например соляных), мещан, ремесленников, низших чинов управления (например, Лихачев Иван – канцелярист чусовских и камских вотчин Строганова – владел книгой в 1750 г., П. 227). Некоторые жители этих мест и в XIX в. спокойно называют себя старообрядцами. Особенно много записей представителей клира пермских сельских церквей, не имеющих какого-либо сана, – дьячков, псаломщиков, а также церковных старост. Они, очевидно, считали для себя важным подписывать церковные книги, причем не в целях сохранности или проверки, как это обычно делалось в XVII в., а только чтобы увековечить свое имя и дату своего пребывания в церкви или, скорее, дату чтения (церковного богослужения, в котором участвовали).

В каталоге десятки таких примеров, но наиболее яркими, пожалуй, являются записи на книгах большого торгового села Вильгорт Чердынского уезда. Например, первую половину «казенного» московского печатного Пролога 1661 г. из Свято-Троицкой церкви Вильгорта (П. 201) в 1753 г. подписывает дьячок Григорий Марфин; 11 марта 1795 г. аналогичную запись на книге сделал Иоиль Быков; 25 февраля 1803 г. о том же пишет дьячок Иоаким Тетбев. На книге обнаружены две записи 1808 г.; запись 1841 г., сделанная 18 февраля «заштатным и запрещенным (!) дьяконом» Петром Белявским о том, что он Пролог переплел. Аналогичную запись тот же Белявский сделал и 23 апреля 1843 г. Чуть позже появляется запись, что книгу «читал села Вилгорта крестьянин Кондратий Ефимов-Орлов 1849 года, февраля 17 дня. Верно. Орлов». Тем же годом датируется и запись «села Вилгорта крестьянина Карпа Иванова». Есть еще записи 1850 г. и 19 марта 1859 г., в последней удостоверил, что читал все тот же Пролог Гурий Гаврилович Лундин.

Завещание Д.Е.Ржевина детям. Псалтырь с восследованием. М., 1649 (П. 168)

Записи позволяют проследить историю местных семей и родов в нескольких поколениях; на книгах сохранились завещания и поучения, трогательные и искренние. Достаточно напомнить уникальные записи на книгах Останиных, Лунеговых, Весниных и Ржевиных (П. 67, 168, 174, 327), в семьях которых из рода в род с конца XVIII до начала XX в. хранились и передавались книги, ставшие местом фиксации проникновенного завещания детям и семейной истории[520].

Анализ записей на сохранившихся экземплярах позволяет утверждать, что фонды районных музеев фактически полностью представляют местную книжность, а центральные, т. е. фонды пермских учреждений, также в своей значительной части представляют ее же. Например, в Указателе книг по источникам их поступления в современные фонды учтены 12 (!) церквей Чердыни и Соликамска, в которых находилась 51 книга из описанных в каталоге. В Перми же зафиксировано только три книги из трех собственно пермских церквей, единственная книга, принадлежавшая Пермскому архиерейскому дому, и 13 – Пермской духовной семинарии, очевидно ранее конфискованных у старообрядцев. Такое положение также является особенностью Пермской земли, но уже ее истории XX в., так как в иных обследованных областях картина совершенно иная. Например, в Тверском каталоге описано 30 экземпляров книг, принадлежавших трем монастырям и 12 церквям самой Твери, а львиная доля сохранившегося старопечатного фонда Ростово-Ярославской земли поступила именно из архиерейского дома.

Очевидно, что, кроме вышеизложенных наблюдений, записи на книгах, информация о которых тщательно учтена в именном и географическом указателях, дают значительный и яркий спектр самых разнообразных сведений, касающихся сотен людей XVII–XX вв., многих десятков населенных мест, около 30 монастырей (в том числе пермских – в Соликамске, Пыскоре, Чердыни, на р. Чусовой и ныне широко известного Николаевского Белогорского (П., 5, 8, 118, 121, 123, 224, 226, 268, 306, 320 и др.) и церквей (125 названий; возможно, меньше, так как все одноименные церкви без точного указания местности учитываются отдельно).

Начальный лист Евангелия от Иоанна и раскрашенная гравюра. Евангелие. М.: Печ. двор, 1681 (П. 266)

Для Пермской земли, ее экономики и культуры неоценимое значение имел род именитых людей, а затем баронов Строгановых. В именном указателе каталога перечислены 11 представителей этого рода, причем девять из них были вкладчиками сохранившихся книг. В их числе и знаменитый Петр Семенович, за свой счет собравший дружину на выручку Москве, за что и получил право наследственного звания «именитого человека»; его внук Григорий Дмитриевич, вложивший в церковь своей вотчины 25 (!) книг, вошедших в Пермский каталог. Сохранилась и одна книга из вклада Никиты Григорьевича Строганова, получившего в 1597 г. обширные земли по р. Каме, а в 1606 г. основавшего Новое Усолье (П. 26), куда по приказу Николая Григорьевича Строганова через 260 лет были перевезены многие книги из Орла-городка (см. именной и географический указатели). В каталоге учтено до 30 книг, принадлежавших церквям вотчины Строгановых – Орла-городка (церковь Похвалы Богородицы – 27 книг!), изданных от 1612 до 1686 г.

Записи показывают постоянную и прочную связь Перми в области книжной культуры с Москвой и Подмосковьем. Так, пермский экземпляр Евангелия, изданного около 1619 г.[521] (П. 30), в 1670 г. был еще у попа «Спаского собору, что у великого государя во дворце»; Канонник 1636 г. (П. 92) в XVII в. был «отказан» черному попу Макарию, который служил в Ивановском монастыре на Кулишках; Пролог 1641 г. (П. 120) был куплен 25 мая 1650 г. в овощном ряду торговым человеком Гришкой Григорьевым, а порукой при этом был торговый человек суконного ряда – сиделец Яков Михайлов Нестеров. В Москве книги, позднее вошедшие в пермское собрание, принадлежали насельникам шести монастырей (Андроников, Данилов, Ивановский на Кулишках, Новинский, Новодевичий, Чудов), находились в Белом городе, Китай-городе, на Бору, покупались в овощном ряду и в лавке Печатного двора.

Из наиболее известных деятелей и личностей XVII – начала XX в., по большей части также связанных с Москвой, упомянутых в записях как вкладчики и владельцы книг, можно назвать стольника Петра Сорановича Агибалова (П. 10, 1617 г. – вкладчик); Андроника, епископа Пермского и Кунгурского (П. 233, 1618 г. – упоминается); окольничего, воеводу в Витебске и Казани во второй половине XVII в. Никиту Михайловича Боборыкина (П. 151); сенатора, кавалера ордена Александра Невского, князя Всеволода Алексеевича Всеволожского (П. 214, 1738–1797 гг. – упоминается); князя боярина Ивана Васильевича Голицына и его жену Ульяну Ивановну, верховную боярыню и «маму» Петра Алексеева (П., 69 – вкладчица); стольника Михаила Андреевича Еропкина (П., 25 – вкладчик); боярыню Анну Ильиничну Морозову, родную сестру царицы Марии Ильиничны Милославской (П. 180 – вкладчица); комнатного боярина, стольника, «дядьку» царевича Алексея Алексеевича – Богдана Семеновича Писемского (П. 132, автограф 1656 г. – вкладчик); боярина, князя, воеводу в Астрахани – Ивана Петровича Пронского (П. 158 – вкладчик); царя Михаила Федоровича (П. 109 – вкладчик; П. 198 – упоминается); стольника, боярина, князя Ивана Ивановича Хованского (П. 161 – упоминается); князей Хилковых: воеводу в Новгороде, наместника в Чернигове и Рязани Андрея Васильевича (П. 117, 1642 г. – вкладчик), его сына Федора Андреевича; генерал-майора, ближнего стольника, воеводу Юрия Яковлевича (П. 3) и многих других представителей высших общественных слоев России.

а

б

Евангелие. М.: Печ. двор, 1697 (П. 332): а – гравюра с изображением евангелиста Матфея; б – гравюра с изображением евангелиста Марка

Интересна судьба «самой иллюстрированной» книги XVII в. – Печерского патерика 1661 г. (П. 203). Очевидно, первая запись на его экземпляре, сделанная через небольшое время после выхода книги, говорит о том, что Никольский поп с. Кожина Арзамасского уезда (Нижегородской губернии) Симеон Леонтьев купил Патерик «на свои денги, дана два рубли на Москве в овощном ряду».

Позднее, но до 1679 г., вдова сына покупателя – также Никольского попа в Кожине – попадья Евдокия продала Патерик благовещенскому дьякону Иосифу Дмитриеву.

В 1679 г. уже дьякон Иосиф продает книгу старцу арзамасского Троицкого монастыря Антонию Туркину. В 1682 г. Антоний снова продает Патерик дьячку своего же монастыря Никите Трофимову, но делает это на Макарьевской ярмарке. На рубеже XVII–XVIII вв. на той же ярмарке уже пермский крестьянин Игнатей Окулов покупает книгу и в 1712 г. благословляет ею своего внука «Леквенского… варницного промысла крестьянина вотчины Григория Димитриевича Строганова – Ивана Васильева Окулова». В 1786 г. печатный Патерик в губернском городе Перми «у бывшего служителя Егошихинского завода» Андрея Сидорова Олонцова покупает кунгурский купец Анисимов, а в 1901 г. книга оказывается у кунгурского мещанина Андрея Леонтьева Фофанова. Лучшее доказательство действительно живой традиционной культуры в Пермской земле просто трудно придумать.

Важно также подчеркнуть, что столь активный книжный рынок и систематическое движение древней книги мы можем проследить на многих иных вошедших в каталог экземплярах. Замечательно, что на той же Макарьевской ярмарке, очевидно, уже в XIX в., круг московских Миней 20-х гг. XVII в. был приобретен государственным крестьянином Неволинской волости Кунгурского уезда, «старовером», как он сам о себе пишет, Григорием Степановичем Кулыгиным «на собственное свое иждивение и своим усердием для спасения своей души и отпущения своих ведомых и неведомых многих грехов». Пермский крестьянин купил круг Миней, ранее принадлежавших соборному храму «у Соли Вычегодской», который целиком или частично был вложен туда отцом и сыном п.с. и Ф. П. Строгановыми. Более того, до сего дня три книги из этого круга (на июнь, июль и август, П. 56, 59, 63) хранятся вместе. Таким образом, особое значение в перераспределении книг действительно стала играть нижегородская Макарьевская ярмарка, но и Печатный двор сохраняет в какой-то степени свою прежнюю функцию. Например, московский Маргарит 1698 г. за 3 руб. 10 коп. в 1728 г. (!) «на Москве на Печатном дворе» покупает черный дьякон Соликамской церкви Богоявления. Позднее книга переходит в руки свягценнодиакона Преображенской Соликамской церкви Иосифа, который уже в бытность священником продает ее за 3 руб. в церковь Богоявления в казну (П. 33).

Анализ пермского территориального собрания показывает особенности книжной культуры региона, прежде всего активное функционирование древних книг во всех слоях общества, по крайней мере во всех окраинных уездах губернии, что давно доказано для Верхокамья[522](юго-западная часть области), а судя по записям, характерно также для Ильинского, Соликамского, Березниковского, Красновишерского, Чердынского регионов.

Для Пермской земли и ее книжной культуры важным признаком является и достаточно систематическое поступление в регион новых кириллических изданий уже в начале – первой половине XVII в. Позднее, в XVIII–XIX вв., древняя книга, находящаяся в пермских землях, не только систематически аккумулируется в старообрядческом Верхокамье, в Чердыни и Соликамске, но вновь приобретается в иных местах России и привозится сюда же. В значительной степени, как показал анализ записей, эту систематичность обеспечивали постоянные покупки новых изданий несколькими поколениями семьи Строгановых, вкладные записи которых обнаружены на книгах, начиная с московского Служебника 1602 г. (П. 23) и кончая Вечерей душевной Симеона Полоцкого 1683 г. (П. 273).

Особая демократичность книжной культуры региона прослеживается прежде всего в социальном составе владельцев и читателей XVII–XIX вв. кириллической книги и в специфическом, не замеченном до настоящего времени в иных региональных собраниях стремлении владельцев и читателей из демократических слоев общества оставить на древней (даже церковной «казенной») книге свое имя и дату чтения. Все эти черты пермской кириллической книжной культуры объясняют и наличие здесь активного рынка раннепечатной книги не только в XVIII–XIX, но даже и в XX в. Показательно и доказательно с этой точки зрения наличие именно на древних книгах многочисленных записей XX в.

Методика описания изданий и экземпляров книг, выявленных в хранилищах Перми, в своих основных принципах соответствует разработанной Археографической лабораторией МГУ и сегодня широко используемой методике описания[523]. Учтены в пермском каталоге и основные дополнения, принятые в первом опубликованном региональном описании Тверской книжности и в Каталоге отдела редких книг и рукописей Научной библиотеки МГУ (2000 г.). В основном они касаются описания изданий, которые уже не только повторяют данные избранного библиографического источника, но уточняют и дополняют их.

Что же касается информации об изданиях, то к данным каталога А. С. Зерновой (ставшего классическим) добавлены дополнительные сведения. Это наличие колонтитулов и кустод, указание на номера страниц или листов, на которых расположены гравюры, характер печати (в одну или в две краски отпечатана книга) и, наконец, характер и место сигнатур и фолиации (или пагинации) издания.

Эти сведения очень важны для определения дефектных экземпляров книг, особенно для начинающих специалистов в регионах, но пока, как правило, в справочники они не включались. Поскольку все экземпляры сверялись и с тетрадной, и с листовой формулой издания, то найдены (что вполне естественно для старопечатной книги) определенные расхождения, указанные в примечаниях к изданию (реже листовая формула экземпляра приводится полностью, обычно это делается, когда в нумерации много ошибок).

Однако надо иметь в виду, что, когда в описанных экземплярах нет гравюр и части листов и аналогичных изданий не оказалось в МГУ и в пермских хранилищах, указать точное место гравюр в экземпляре было невозможно. К счастью, таких случаев в данном каталоге совсем немного. Дополнением, отсутствующим в Тверском описании, но уже сделанном в Каталоге МГУ (только для московских изданий до 1640 г.), является публикация сведений архива Московского печатного двора (РТАДА. Ф. 1182) о тираже, себестоимости, указной (т. е. в лавке Московского печатного двора) цене за экземпляр данного издания, месте (т. е. в какой палате на Печатном дворе) и уточненном времени печати[524].

Уникальные сведения архива Московского печатного двора для изданий второй половины XVII в. публикуются впервые[525]. Аналогичные сведения о книгах первой половины века можно найти только в малотиражных изданиях, а также прежде всего в каталогах МГУ, РГАДА и методических пособиях, которых фактически нет ни в одном местном хранилище. В то же время эти сведения дают возможность понять и представить региональную книжную культуру в рамках общерусской. Знание тиража издания, себестоимости экземпляра, его цены в лавке Печатного двора позволяет сопоставить эти данные с информацией, выявленной при описании книги, и сделать объективные выводы о характере местной книжной культуры и книжного рынка. Сведения архива о стоимости разного вида переплетов дают возможность понять реальную цену большинства книг Московского печатного двора, составлявших, как говорилось выше, 90 % пермской книжности. А значит, в свою очередь, это позволяет представить социальные и экономические основы ее особой «демократичности».

Однако все эти вопросы выходят за рамки задач подготовленного коллективом Каталога и упомянуты здесь, чтобы показать одно из многих направлений дальнейших исследований. Например, московскую Минею общую с праздничной, вышедшую из печати 31 августа 1681 г., 31 мая 1682 г. в Чердыни покупает за 3 руб. (вместо 1 руб. 70 коп. официальной стоимости) поп церкви Прокопия Устюжского (П. 261). Для столь отдаленных мест это достаточно быстрый срок и не столь уж большая наценка, тем более что речь, очевидно, идет уже о книге в переплете.

Напомним, что даже в московских рядах книги, как правило, стоили дороже, чем в лавке типографии.

Что касается описания экземпляра, то обязательные основные его принципы и рубрики остались прежними, предполагающими выявление максимально полной книговедческой, исторической и краеведческой информации.

Для региональной программы особенно важна организация работы коллектива авторов, которых еще необходимо научить и теории, и практике сложного и многопланового исследования. Поэтому была организована проверка большинства первоначальных описаний, а на последнем этапе работы почти весь компьютерный набор был сверен de visu с книгами и выправлен. Очевидно, что при работе над томом разные авторы выполнили различный объем работы, тем более что для пермских коллег, как правило, это был первый опыт исследования древних книжных памятников. В связи с этим было принято решение не указывать авторов конкретных описаний – все, кто непосредственно описывал книжные памятники, названы в списке авторов; те же, кто оказал коллективу существенную помощь, – в списке принимавших участие в работе.

Сама работа над программой привела к тому, что, во-первых, хранилища стали больше внимания уделять печатной кириллице и уже на завершающем этапе работы приобрели несколько новых памятников; во-вторых, сотрудники местных хранилищ, члены рабочего коллектива, смогли выявить печатные книги XVI–XVII вв., оказавшиеся среди книг иного времени или иного характера. Именно поэтому 27 памятников описаны в Дополнениях к каталогу – их описания были сделаны только во время последней сверки книги.

Можно отметить еще одну особенность Пермского каталога, в определенной степени отличающую его текст. Поскольку описания выполнялись достаточно большим коллективом, строго проводилось требование точного и единообразного размещения в описании всего объема исторической информации об экземпляре, форма же передачи была достаточно свободной. С сожалением можно отметить, что в пермских описаниях содержится гораздо меньше, чем в Тверском каталоге, пояснений и примечаний, раскрывающих значение записей, что объясняется и сроками работы, и отсутствием архивных материалов.

Как и во всех изданиях Археографической лаборатории МГУ (и подготовленных под ее руководством), выявленная во время описаний информация структурируется в многочисленных указателях, в большинстве случаев комментируемых. В именном и в географическом указателях по возможности приводится дата записи, в которой назван данный пункт или имя; в именном – еще и характер отношения данного лица к книге: покупатель, владелец, вкладчик; упоминание и т. д. Существенно, что в Пермском каталоге в именной указатель выносится информация о записях-автографах указанного лица, и ее обилие еще раз позволяет сделать вывод о достаточно широкой грамотности демократических слоев пермского общества. О хорошей сохранности относительно большого количества экземпляров московских изданий свидетельствует то, что в именном указателе учтено 16 имен (17 фактов подписи) сотрудников Московского печатного двора, отвечающих за исправление опечаток в данном экземпляре. (Записи делались в самом низу оборота последнего листа книги с текстом, и поэтому чаще всего они утрачивались, обрывались или срезались.)

Совершенно очевидно, что описание более чем трехсот семидесяти книг в десяти хранилищах семи городов потребовало не только очень большого объема работы, но и поставило учреждения, где они проводились, в достаточно сложные условия. Поэтому выход этой книги – заслуга не только авторов, руководителей хранилищ, но и многих иных людей, кто помогал, советовал, уступал свое рабочее место, делал копии, брал на себя дополнительную работу, освобождая коллег для выполнения описаний. Спасибо им всем!

Авторский коллектив надеется, что первый том, вышедший по программе «Книжные памятники Прикамья», покажет всем участникам работы, что затраты сил и времени на его подготовку вполне окупились, а также облегчит подготовку и издание следующих томов, посвященных рукописным книгам XV–XVII вв. и памятникам кириллической печати XVIII в.[526]

«Богатство духовное»: кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли[527]

Ростово-Ярославская земля – один из важнейших культурных центров Руси, с которой и в ранне-, и в позднесредневековое время связаны десятки крупнейших иерархов, деятелей Русской православной церкви и знаменитые памятники книжной культуры, поэтому принять решение о начале программы описания кириллицы было настолько же сложно, насколько и ответственно. Тем более что ни одно хранилище кириллических памятников не имело полного научного описания. Мы знаем самые древние ростово-ярославские рукописи[528], но вопрос о сплошном выявлении, изучении и описании славяно-русской книги встал только в последние годы.

Инициатором работ являлся Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль», зам. директора которого JI. А. Михайлова пригласила автора данной статьи для консультации и разработки перспективного плана описания фондов музея. Инициатива была активно и сразу же поддержана директором Ярославского музея-заповедника Е. А. Анкудиновой. Заведующая отделом редких книг и рукописей музея Т. И. Гулина стала неизменным координатором и одним из основных исполнителей описаний, а зам. директора Н. А. Грязнова – важнейшей движущей силой проекта.

Работы в Ярославской области проводились в рамках программы «МГУ им. М. В. Ломоносова – российской провинции. Выявление, изучение, описание кириллических книжных памятников». Археографическая лаборатория МГУ к началу работы в области уже имела опыт аналогичных описаний в Тверской земле[529], но благодаря отделу культуры и туризма администрации Ярославской области работы в регионе были организованы оптимально правильно и начаты с совещания директоров организаций-хранилищ, на котором были достигнуты все основные договоренности о целях и задачах программы, ее сроках и участниках. Осуществление программы началось параллельно с составлением картотеки древних кириллических книжных памятников учреждений-хранителей и подготовкой местных кадров, которая продолжалась несколько первых лет работы.

Несомненно, самую значительную роль в осуществлении программы сыграли работы В. В. Лукьянова и А. А. Севастьяновой, под руководством которой археографическими экспедициями были собраны многие книжные памятники, ныне находящиеся в фондах Государственного архива Ярославской области, и воспитаны современные специалисты.

Поскольку в ГАЯО и большинстве музеев и библиотек области археографов не было, решено было, как и в других регионах с аналогичной ситуацией, начать описания (а значит, и подготовку их авторов) с Каталога печатной кириллицы. Во-первых, людей, освоивших методы и правила описания издания и экземпляра, значительно легче научить работать с рукописями, во-вторых, кириллические издания XVII в. фактически имеются почти во всех хранилищах.

Начиная с 2001 г. первые пять лет два-три раза в году на базе Ростовского музея и его фондов проводились семинары, в которых участвовали сотрудники, как правило, всех организаций-хранительниц, получающие во время занятий не только теоретическую, но и практическую подготовку описания и печатных, и рукописных кириллических книг.

Имеющиеся в хранилищах картотеки, как показал опыт, охватывали далеко не все памятники, поэтому после просмотра фондов de visu количество выявленных экземпляров оказалось значительно больше, чем предполагалось. Очевидно, для нестоличного региона количество древних книг, найденных в Ростово-Ярославской земле, рекордно: 55 экземпляров 24 изданий XV и XVI вв., 574[530] экземпляра 179 изданий первой половины XVII в. Поскольку оказалось, что печатных книг второй половины XVII в. еще больше, работу пришлось разделить на два этапа: описание книг, изданных до сентября 1652 г.[531] (т. е. до времени перехода Московского печатного двора в руки патриарха Никона, когда, как традиционно считается, начинается новый период деятельности типографии), и с этого времени по 1700 г. включительно[532]. Таким образом, после выхода описаний изданий XVI и XVII вв. была начата подготовка сотрудников и описание печатных кириллических книг XVIII в.[533]

Первый том программы включает полное научное описание 629 экземпляров 209 изданий XV – первой половины XVII в., выполненных по методике, учитывающей описание и всех изданий, и каждого экземпляра книги как уникального исторического источника.

Книги XVI – первой половины XVII в. были выявлены в восьми государственных хранилищах четырех городов Ярославской области: в Ярославском государственном педагогическом университете (ЯГПУ), в Ярославском музее-заповеднике (ЯМЗ), в Государственном архиве Ярославской области (ГАЯО), в Ярославской областной библиотеке (ЯОБ), в Ярославском художественном музее (ЯХМ), в Государственном музее-заповеднике «Ростовский кремль» (ГМЗРК), в Рыбинском музее-заповеднике (РМЗ), в Угличском историко-художественном музее (УИХМ). Кроме того, свои фонды для просмотра и описания предоставили елохинская Успенская старообрядческая церковь и архиепископ Иосиф. В каталог вошло также описание одной книги из личной библиотеки губернатора Ярославской области А. И. Лисицына, предоставившего нам московский Церковный устав 1641 г. с интересными записями XVII в. К сожалению, книжные фонды музея Переславля-Залесского оказались в те годы для коллектива авторов недоступны: несмотря на многочисленные просьбы и рекомендации, руководители музея не захотели или не смогли принять участие в работе[534]. Фонды почти всех остальных хранилищ были просмотрены de visu, и вся интересующая нас печатная продукция выявлена специалистами Т. В.Гулиной и Н. А.Гуляевой.

Конец Евангелия от Матфея и начало Евангелия от Марка. Евангелие. Б. м. и в. [М., 1553–1554]. JI. 88 об. – 89 (Я. I, 2). Так называемое узкошрифтное Евангелие

Методика источниковедческого описания каждого экземпляра издания, которую использовал коллектив при работе с фондами Ростово-Ярославской земли, была в своих основных принципах той же, что и при описании фондов иных регионов, и опубликована именно как результат изучения памятников ростово-ярославских фондов. Именно этот текст и опубликован пятым изданием этого методического пособия в Ростове в 2006 г., и эта публикация – последний вариант методики описания экземпляра. В данном контексте необходимо только специально остановиться на работе с переплетами книг.

Внимание к неизвестным, но идентичным по своей технике, тиснению и времени переплетам позволяет наметить местные особенности и центры книжной реставрации, например выявленную еще А. А. Севастьяновой старообрядческую переплетную мастерскую (см. Я. I, 535, 537, 557). В Каталоге отмечены многие переплеты, поставленные, возможно, именно в даниловской мастерской, в которой книги не только заново переплетались, но тщательно и профессионально реставрировались. Дальнейшая работа с изданиями второй половины XVII в. позволяет поставить вопрос и о наличии иных местных мастерских, в том числе изготавливающих элементы металлических окладов.

Очень часто для обклейки крышки и даже припереплетных листов использовались старые документы, самая общая их характеристика также должна быть приведена в последней части описания переплета. Если фрагменты этих документов представляют исторический интерес, их содержание может более подробно характеризоваться или полностью публиковаться в примечаниях к описанию экземпляра. И с этой точки зрения Ярославский каталог в данный момент представляется уникальным, так как большинство книг, очевидно, действительно было переплетено в Архиерейском доме или в местных монастырях, прежде всего Спасо-Ярославском. При этом использовались бумаги монастырских архивов (все выявленные документы учтены в указателе рукописных вставок).

Одним из самых интересных документов является грамота царя Алексея Михайловича Василию Яковлевичу Унковскому о «нерадении» ярославцев о своих душах. В грамоте от 16 марта 1660 г., которая опубликована Т. И. Гулиной в приложении к описанию экземпляра Триоди цветной, изданной в Москве в 1604 г., дана подробная и уникальная картина равнодушия и даже пренебрежения многих жителей к выполнению правил и требований Церкви в ближайшие годы после начала патриархом Никоном церковных реформ. В грамоте царь требует от воеводы самых решительных мер против «ослушников и бес[с]трашников» (см. ЯЛ, Приложение).

Гораздо больше внимания при работе с ростово-ярославской кириллицей авторский коллектив обратил на последний раздел описаний – Примечания. Как правило, в этом разделе приводятся сведения, позволяющие более полно раскрыть прежде всего историческую информацию записей, т. е. сведения об упомянутых лицах, церквях, монастырях и географических названиях, полученные из справочной или иной литературы. Большинство примечаний, раскрывающих местоположение, уточняющих название церкви или монастыря и т. п., сделано с.н.с. Ростовского музея-заповедника А.В. Киселевым; несколько примечаний генеалогического характера, касающихся известных в России людей, было сделано аспирантом исторического факультета МГУ В. П. Богдановым.

Работа по описанию 629 экземпляров старопечатных изданий велась более двух лет, поэтому авторы успели выполнить и опубликовать первоначальные исследования собранного материала[535]. Однако самые общие результаты работы, важные и для истории раннепечатной кириллической книги в России, и особенно для понимания культуры и книжности самой Ростово-Ярославской земли, необходимо упомянуть и в данном контексте.

Уникальную полноту выявленного книжного собрания удалось объяснить таким же уникальным, насколько известно, фактом культурной жизни этого центра России. Как показали записи на книгах XVI и первой половины XVII в., сделанные в середине 50-х – первой половине 60-х гг. XVII в., многие из учтенных в Каталоге экземпляров были изъяты в это время в ходе сплошного обследования церковных и монастырских библиотек епархии. Такие обследования и изъятия были связаны с запрещением использовать для богослужения и в церковной жизни так называемые дониконовские книги, т. е. издания Московского печатного двора до сентября 1652 г. Для такого обследования были выделены специальные люди, причем каждый раз делалась соответствующая запись, что книга «отобрана» потому, «что оная книга с новоисправленными несогласная».

Вот, например, типичный текст такой записи на экземпляре московского издания Шестоднева 1635 г. (вышел 16 мая, см. Я. 1,279): «Сия книга Шестоднев Ростовского уезду Титовского заказу села Георгиевского, что на Лехти, церкви святаго великомученика Георгия отобрана села Титова закащиком попом Василием в нынешнем 1754-м году декабря дня по силе присланнаго из Ростовской духовной консистории к нему закащику указу для предъявления сея книги во оную консисторию затем, что оная книга старонаречная и с новоисправными несогласная, о чем я закащикъ подписал своеручно».

Уникальным является не факт проверки или изъятия книги и даже не то, что все изъятые книги представлялись в Ростовскую консисторию. Уникальным является факт сохранения отобранных древних книг в епархиальных библиотеках до установления советской власти и передачи их в государственные хранилища. По крайней мере, если считать признаком этой передачи (как считают сами хранители) номера красной краской на корешке переплетов, то такие номера мы находим и на книгах библиотеки Спасо-Ярославского монастыря, и на книгах, имеющих записи о конфискации второй половины 50-х – первой половины 60-х годов XVIII в.

Бесспорно, сегодня мы обладаем не всей библиотекой Ярославского архиерейского дома и Преображенского монастыря, но даже то, что сохранилось, составляет, очевидно, существенную и представительную часть древней ростово-ярославской книжности. Именно этот факт во многом объясняет современное распределение древних книг по организациям: в ЯМЗ описано четыре пятых всех книг XV–XVI вв. и более двух третей книг первой половины XVII в. В Ярославском архиве благодаря передаче находок археографических экспедиций обнаружены три книги XVI в. и 58 – первой половины XVII в. В Ростовском музее – две книги XVI в. и 52 – первой половины XVII в.[536] На четвертом месте по количеству древних книг – Ярославская областная библиотека (две книги XVI в. и 43 – первой половины XVII в.). 20 книг (в том числе три – XVI в.) описано в ценнейшей по своему составу библиотеке Ярославского педагогического университета, 18 – в Рыбинском и семь – в Угличском музеях. 16 книг, в том числе одна – XVI в., обнаружены в Елохинской старообрядческой церкви (см.: Указатель книг в современных фондохранилищах).

Несомненно, столь представительные древние книжные фонды на Ростово-Ярославской земле – это заслуга крупнейших деятелей епархии: книжников, писателей, просветителей своего времени, таких как Иона Сысоевич (был митрополитом Ростовским и Ярославским в 1662–1690 гг.), и, конечно, святителя Димитрия Ростовского (Димитрий Саввич Туптало, был Ростовским и Ярославским митрополитом в 1702–1709 гг.), Арсения Верещагина (архиепископ Ярославский и Ростовский в 1783–1799 гг.) и других, которые, в отличие от руководителей большинства иных епархий, не только не уничтожали древние книги, но даже приумножали их в ростовских и ярославских библиотеках.

Однако деятели XVIII в. фактически обеспечили только сохранность древних книг, их же удивительное богатство в церквях и монастырях Ростово-Ярославской земли связано с десятками других имен более ранних русских книжников. Одним из них был архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иосиф (1693–1700), оценить деятельность которого совершенно по-новому позволили последние находки. Именно этому страстному любителю и собирателю древних книг мы во многом обязаны сохранностью знаменитой библиотеки Спасо-Преображенско-го ярославского монастыря, которую, судя по записям, архимандрит систематически пополнял на рубеже XVII–XVIII вв. древними изданиями и рукописями. Именно в это время по приказу Иосифа, ввиду плохого состояния рукописных и старопечатных книг, которыми уже не пользовались при богослужении, их переплели заново, составляя конволюты, обеспечивавшие памятникам значительно большую сохранность[537].

На ряде книг сохранились пространные записи монастырских подьячих. Вот, например, текст одной из таких записей (см. Я. I, 502): «Лета седмь тысящъ двести третьяго (1695) апреля в двадесятыи день куплена сия книга Житие преподобнаго Сергия чюдотворца Радонежского въ Ярославль в Спасовъ монастырь в церковную книгохранителницу вечно на пользу чтущим и слышащим при архимандрите Иосифе, что из Володимира из монастыря царя Константина, да при келаре старце Пахомии Симонове, и при казначее иеродиаконе Иосифе и всей братии, а потписал сию книгу Житие Сергиево того Спасова монастыря Ярославского казенной подьячеи Андреи Козминъ сынъ Янышев по велению Спасова монастыря архимандрита Иосифа з братиею».

Еще более выразительны записи, сделанные при реставрации древних книг в книжнице Спасо-Ярославского монастыря: «Лета седмь тысящ двести шестаго (1698) майя в двадесят шестыи день сии две книги письменные уставные переплетены в одну книгу: книга Ефрем Сирин да книга Симеона Черноризца и иных избранных святых; собрано во едину за ветхость и для того, что мало ныне те письменные книги в церкве чтутся, потому что Ефрем Сирин есть печатные. А переплетены сии вышеписанные старинные книги во едину книгу и подписаны… по велению Спасова Ярославского монастыря отца архимандрита Иосифа, что из Володимера из монастыря Царя Константина был архимандрит же. А подписал… подьячеи Иван Иванов сын Копорулин».

Евангелие. Вильно: печ. Петр Тимофеев Мстиславец, 30 мая 1575 г. (Я. I, 8). Гравюра с изображением евангелиста Матфея и начальный лист Евангелия

а

б

Евангелие. Вильно: печ. Петр Тимофеев Мстиславец, 30 мая 1575 г. (Я. I, 8): а – гравюра с изображением евангелиста Луки; б – запись 1575–1576 гг. о вкладе виленского Евангелия 1575 г. в церковь Иоанна Предтечи на Волжский берег в Ростове

Архимандрит Иосиф, как доказали находки в фондах ЯМЗ его ставленных грамот, был переведен в Ярославль не из Николо-Угрешского подмосковного монастыря, как считалось до сих пор, а из владимирского монастыря Царя Константина и принял монастырь после другого Иосифа, переведенного сюда 19 февраля 1691 г. из вышеупомянутого Угрешского, с которым «нашего» Иосифа и объединили вслед за П.М. Строевым ученые XX в.[538]

Из 55 экземпляров изданий XV–XVI вв., которые были найдены и учтены в данном томе, 23 книги десяти изданий были напечатаны в 1575–1600 гг. в Вильно. В том числе, как показывают записи XVI–XVII вв., в ростово-ярославских церквях и монастырях находилось шесть (см. Я. I, 5-10) экземпляров Евангелия 1575 г., изданного сподвижником Ивана Федорова Петром Тимофеевым Мстиславцем «иждивением Ивана и Зиновия Зарецких» в доме Мамоничей. Найдено и второе по времени выхода виленское кириллическое издание, «Псалтырь с красными точками» 1576 г. Кроме виленских изданий Мстиславца в ростово-ярославских фондах найдено еще восемь виленских изданий: Учительное Евангелие 1580 г. Василия Михайловича Гарабурды, шесть изданий типографии Луки и Кузьмы Мамоничей, в том числе фрагмент редкой Псалтыри с Часословцем 1593 г., а также Служебник 1598 г. В хранилищах региона обнаружено и описано девять (!) экземпляров двух изданий Евангелий 1600 г., а также фрагмент Нового Завета с Псалтырью, изданного в типографии Виленского братства в 1596 г. Именно на этих книгах сохранились ранние записи, подтверждающие, что в самое ближайшее после выхода время виленские издания уже поступали в храмы Ростово-Ярославской земли.

Таблица 1

Структура ростово-ярославской печатной книги XVI – первой половины XVII в. по местам издания[539]

Самая ранняя из обнаруженных записей – вкладная на виленском Евангелии 1575 г., которую можно датировать временем между 1 сентября 1575 г. и 1 сентября 1576 г., т. е. первым годом после выхода книги. Она гласит: «Лѣта 7084 г<о> (1575/76) положена бысть си" книга Евангилие тетри (!) на престол во храм Ивана Пр<е>доwтечи (!) да Николы Чюдотворца на вол[ж]ско[и] берег рабъ Б<о>жии Никифоръ Григорьев с<ы>нъ, а прозвище Богдан Самари". А не властоватися тою книгою ни попу, ни диякону, ни прихожаном, ни дѣтем моим. А потписал с<ы>нъ его (написано над строкой) Григореи своею рукою». Эта запись – самая ранняя датированная запись на всех известных экземплярах этого издания[540] и документальное подтверждение того, что фактически в течение года Евангелие было привезено и вложено в церковь «на волжский берег» (см. Я. I, 8). Еще на двух экземплярах того же издания (см. Я. I, 6, 7) обнаружены записи 1578 и 1582–1583 гг. о вкладе Василия Яковлева и сына его Второго книг в храм Нерукотворного образа Иисуса Христа и о вкладе «раба Божьего Ивана Васильева сына» в церковь Николы Чудотворца в Новой Русе.

Таким образом, можно считать, что виленские издания в XVI в. поступали в Центральную Россию по Волге и прежде всего оседали в Ростово-Ярославском крае. Среди книг первой половины XVII в. – только два экземпляра виленских изданий, в том числе редкий экземпляр Молитвослова, изданного Братской виленской типографией около 1626 г.

Поскольку книги XVI в. давно стали объектом постоянного поиска и собирателей, и государственных хранилищ, многие издания XVII в. сегодня оказались гораздо более редкими или вообще (как вышеназванные Азбуки) исчезнувшими. Это касается прежде всего книг, используемых для обучения: многие издания Часовников, Учебных псалтырей, Букварей мы знаем только по упоминаниям в приходно-расходных книгах в архиве Приказа книг печатного дела. Среди редчайших находок, экземпляры которых вошли в данный каталог, «листовые» (т. е. на одном-двух листах) нравоучительные издания типографии Киево-Печерской лавры (в том числе отсутствующие в РГБ и хранилищах Украины). Они также найдены в конволюте (см. Я. I, 143, 167, 171, 189), содержащем целый ряд киевских изданий 1626–1628 гг. Из книг XVI в. наиболее редкими оказались острожское издание Ивана Федорова «Собрания вещей нужнейших» Тимофея Михайловича 1580 г. (в мире известно сейчас 18 экземпляров этой книги) и фрагмент виленской Псалтыри 1593 г. – до этой находки было известно 10 экземпляров издания, фрагмент которого также найден в конволюте (см. Я. I, 25).

Хотя мы уже писали о редчайших находках и неизвестных изданиях, экземпляры которых сохранились в ростово-ярославских фондах (Я. 1,227,470,471 и др.), напомним, что Азбука «на листу» 1686 г., обнаруженная в конволюте с Грамматикой 1591 г. (см. Я. 1,24), – первый известный экземпляр этого типа изданий, которые выходили на Московском печатном дворе чаще всего и самыми большими тиражами – до 12 заводов, т. е. до 14 400 экземпляров. Стоила такая книжечка копейку, а тиражи азбук молниеносно раскупались и полностью «зачитывались».

Тимофей Михайлович. Собрание вещей нужнейших. Острог: печ. Иван Федоров, 1580 (Я. 1,14). Д. 1

Насколько богата и уникальна «региональная» информация тома, можно увидеть, проанализировав географический указатель. Например, в указателе учтено 48 населенных пунктов, 27 церквей и три монастыря Пошехонского уезда, в которых в разное время, но в основном в XVII в. и первой половине XVIII в. бытовали изученные книги. Даже наши представления о высочайшей книжной культуре Ростова Великого не подготовили к результатам исследования реального распространения книги в Ростовской земле. Судя по записям, только те книги, которые сохранились до наших дней в государственных хранилищах области, в конце XVI – первой половине XVIII в. находились в 22 церквях самого города Ростова, в 30 церквях и семи монастырях Ростовского уезда. Кроме того, в записях названы 54 населенных пункта уезда и 12 географических понятий на его территории (реки и т. п.). Цифры по Ярославскому уезду еще более впечатляющи: здесь книги находились в 50 церквях, восьми монастырях и в 56 населенных пунктах. В Угличском уезде сохранившиеся книги принадлежали шестнадцати церквям города и уезда и четырем монастырям; кроме того, названы 24 населенных пункта. Таким образом, записи подтверждают (только по пяти уездам региона – кроме названных, и в Борисоглебовском), что учтенные в Каталоге книги находились в 150 церквях, 23 монастырях, 211 населенных пунктах Ростово-Ярославской земли и поныне находятся в музеях и библиотеках региона.

Гравюра с изображением евангелиста Луки и начальный лист Евангелия. Новый Завет с Псалтырью. Вильно, 1623. Л. 92 об. и 93 (2-го сч.) (Я. 1,122)

Эти данные, пожалуй, впервые доказывают репрезентативность информации выявленных сегодня книг как вполне объективного источника по истории региональной книжной культуры, книжного рынка и многих иных актуальных вопросов, широкое изучение которых ранее было ограничено ввиду отсутствия репрезентативных источников.

Гравюра с изображением царя Давида Псалтырь. Львов: Тип. Михаила Слезки, 18 октября 1639 г. (Я. I, 381)

а

б

Однолистное издание. Киев: Тип. Лавры, 27 июня 1627 (Я. I, 167): а – лицевая сторона: гравюра «Чистота, аки девица преукрашена»; б – оборотная сторона: гравюра с изображением Лествицы и текст

Несомненно, эти практически уникальные данные могут значительно расширить прежде всего возможности краеведческих исследований. Тем более что в именном указателе названо около полутора тысяч имен людей, имеющих к книгам прямое или косвенное отношение, причем большинство из упомянутых лиц также жители Ростово-Ярославской земли. Вкладчиками и владельцами книг в XVII в., как показывают записи, в основном были светские люди, причем торгово-посадское население, крестьяне и зависимые категории населения составляют почти 30 % их общего числа.

Значительный интерес для истории книги в России XVI в. представляют данные этого тома и с точки зрения складывания и функционирования общерусского книжного рынка, популярности тех или иных изданий в различных слоях общества, роли в истории издательских центров, рефлексии книжной культуры.

Особенно интересны вышеупомянутые записи с ценами на книги. Их выявлено 70, в том числе: 36 – XVII в., девять – XVIII в., восемь – XIX в. и 17 (!) – XX в. Например, виленское Евангелие 1575 г. продается в 1823 г. за громадную для своего времени цену – 120 руб.; виленское Евангелие 1600 г. в 1637 г. стоит 3 руб., в 1656 г. – 1 руб. с полтиной, а в 1834 г. – 12 руб. с полтиной серебром.

Нравоучительный листок с изображением Креста Господня и св. мчц. Акилины. Киев: Тип. Лавры, печ. Памва Берында, 1627. Лицевая сторона листа (Я. 1,171)

Особый интерес для решения проблем распространения книги имеет, например, запись о продаже не позднее 1652 г. московской Грамматики Мелетия Смотрицкого посадским человеком Шенкурского острога (300 км от Архангельска) игумену Антониево-Сийского монастыря за 20 алтын (60 коп.) – т. е. только на 10 коп. дороже указной цены книги в лавке Московского печатного двора (см. Я. I, 522). На экземпляре Уложения Алексея Михайловича (см. Я. I, 576) подьячий Иван Онаньин Понцов написал, что староста Губной избы Переславля-Залесского Степан Путятин купил книгу на деньги, собранные с сошных людей, и заплатил полтора рубля – вместо официальной московской цены в один рубль.

Среди людей, владевших книгами XVI и XVII вв., их покупавших, продававших и даривших, – сотни жителей Ростово-Ярославской земли, крупнейшие деятели русской истории и культуры, известные иерархи, царь, его семья, ближайшее окружение. Особую ценность представляют имена людей из низших слоев общества XVII в., живших в этом регионе и также покупавших книги для себя или вкладывавших их в церкви. Не менее объемна и важна, как уже было сказано, информация записей о бытовании книги в церквях, монастырях, городах и весях самой Ростово-Ярославской земли. Именно эта информация неопровержимо доказывает репрезентативность сохраненной до сегодняшнего дня и представленной в Каталоге части ростово-ярославской древней книжности, оказавшейся (независимо от первоначального местонахождения) в разных хранилищах области и тем не менее достаточно полно отражающей книжную культуру первой половины XVII в. и с точки зрения ее структуры, и с точки зрения распространения.

Требник (Евхологион). Киев: Тип. Лавры, 16 декабря 1646 г. Л. 262 об. – 263 (Я. I, 505)

Информация записей необозримо разнообразна – от истории архитектуры до исторической и социальной психологии, от истории климата до текстов загадок. Например, как показывает сравнение с энциклопедией «Монастыри и храмы земли Ярославской» (Ярославль, 2000), Каталог принципиально дополняет сведения этого издания о существовании в XVII и XVIII вв. храмовых зданий десятков церквей и монастырей. Можно упомянуть замечательную погодную запись 1719 г., сделанную жителем с. Киструс (Рязанской губ.), что с 17 апреля «полая вода разливалася такова велика, что и за сто лет нихто такой полой воды никто не помнит» (Я.1,537)[541].

Вкладная запись 1597 г. в церковь Николая Чудотворца в Ростов «на Волжский берег». Октоих. Ч. I. М.: печ. Андроник Тимофеев Невежа, 31 января 1594 г. Л. 4-28. (Я. I, 30)

Однако самые многочисленные и поразительные сведения мы находим о судьбах учтенных экземпляров раннепечатных кириллических изданий. Вот только один яркий пример из сотен других. В самое ближайшее после выхода 17 марта 1648 г. на Московском печатном дворе тиража Триоди цветной ценой в полтора рубля экземпляр книга была куплена и вложена в церковь Успения Богоматери на Шижехту (Шуйского уезда). Совершенно необычен источник, из которого получены средства на покупку: «а денги на сию книгу по прихоженъ успенских всѣхъ дворянъ по приговору и по докладу преwсвещеннаго Серапиwна… промѣнены ис тои же ц<е>ркви Успен<ь>я св<я>теи Б<огороди>цы старинные братцькие трехъ браковъ мѣсные болшие свечи – wfонасевьскаго и николскаго, и егорьевскаго – техъ браков тѣ свечи промѣнены» (Я. I, 529). Но из записей на той же книге известен и еще один поразительный факт. В 1703 г. (или 1713 г.; см. Я. I, 529) книга была «wбретена Пруцъкои земъле в городе Колъберъхе» и выкуплена за «три рубли шездесятъ копеекъ»[542].

Записи позволяют проследить сложную многовековую историю движения книги, сообщают имена ее хозяев, названия церквей в других епархиях России, куда она была вложена и откуда из-за «излишка» или «несогласия» с новоизданными она снова продается, уходя, как правило, уже в старообрядческую среду.

Не менее интересны, но значительно менее изучены маргиналии на старопечатных книгах, сохранившие нам почти отсутствующие сведения о реакции читателей, об их отношении к тексту книги. Насколько уникальны и нередко важны именно маргиналии, становится вполне очевидно даже из небольших цитат ожесточенной полемики читателя с авторами текстов сборника «Кириллова книга» (московское издание 1644 г., Я. I, 439). Вот, например, маргиналия на обороте л. 180: «Брѣхаешь на Өеwдорита ложно. Покажи имяннw коя глава» или на л. 181: «Лжеши на с<вя>тых от<е>цъ, на коем соборе узаконено…» и т. п.

Серьезное научное значение имеют и другие разделы информации записей – например, датированные записи, которых на 629 книгах зафиксировано почти 600, в том числе 250 сделаны в XVI и XVII вв. А ведь описаны издания, вышедшие только до 1652 г.!

Таблица 2

Хронология записей с ценами и датированных записей

Как видно из таблицы 2, обычного резкого падения количества датированных записей в XVIII в. в данном случае нет. Наоборот, мы видим незначительный, но все же их рост. Выше мы уже назвали причину столь необычного явления – обязательные записи об «отобрании» древних книг, дошедших до нас в составе библиотеки ЯАД. Сравнительно большое количество датированных записей XX в. объясняется наличием древних книг в среде старообрядческого населения, живущего на Волге.

Анализ ростово-ярославской книжности неопровержимо доказывает, что Московский печатный двор уже во второй четверти XVII в. снабжал по крайней мере центр России своей продукцией, удовлетворяя основные потребности литургической, церковно-государственной и образовательной деятельности. Даже сохранившаяся часть ранних книг московской печати чрезвычайно репрезентативна: так, из 16 учтенных у А. С. Зерновой московских изданий XVI в. найдены и описаны экземпляры семи (43 %), из 44 изданий 1601–1625 гг. – экземпляры 26 изданий (более 60 %), из 181 издания 1626–1652 гг. – экземпляры 126 изданий (70 %). О том же говорит и количество сохранившихся экземпляров московских изданий – в среднем 3,5 экземпляра каждого издания. Насколько полно Ростово-Ярославская земля в первой половине XVII в. получала московские издания и их удивительную сохранность, показывает сравнение с книжностью Твери и Перми[543].

Таблица 3

Количество сохранившихся в регионах московских изданий первой половины XVII в.

Совершенно очевидно, что эта и иная историко-культурная информация записей может быть использована при изучении и общерусской, и региональной истории книжной культуры. Однако для всех исследователей достаточно сложно собрать интересующую именно их информацию на страницах столь объемного тома. Поэтому, как бы тщательно и подробно ни были выполнены научные описания, каталог такого характера раскрывает исторические возможности источников только при наличии многочисленных комментированных указателей. Авторы стремились систематизировать большинство важнейших разделов выявленной ими историко-культурной информации в виде указателей к книге, полезных для большинства специалистов, изучающих различные направления духовной и материальной культуры. Одиннадцать указателей книги сами по себе являются богатейшим источником для разного типа исследований – от изучения социального состава читающего общества XVII в. до истории ростово-ярославских монастырей и церквей. Все указатели фактически аннотированы, т. е. повторяют датировку записи, характеристику упомянутого лица или географическое положение населенного пункта, и поэтому не требуют при работе с ними постоянного обращения к самим описаниям.

Два указателя суммируют данные описания изданий – это указатели изданий по «Месту и времени выхода, типографиям и печатникам» и «Авторов и названий книг». Оба они составлены Е. В. Воробьевой. Восемь указателей обобщают информацию описаний конкретных экземпляров старопечатных изданий, это именной указатель, в котором приведены имена, упомянутые в записях (авторы – Т. И. Гулина, А.В. Хатюхина, А.В. Зубатенко); географический указатель, объединивший названия населенных пунктов, церквей и монастырей, названных в записях на книгах (автор – А. В. Киселев); указатели датированных записей (автор – Т. И. Гулина) и записей с ценами (автор – Т. И. Гулина), рукописных вставок и печатных добавлений, обнаруженных в книгах (авторы А.В. Дадыкин и И.И. Солтанова), книг с окладами (составитель – А.В. Дадыкин). В особом указателе, в какой-то степени дублирующем указатель географический, сконцентрированы сведения о коллективных владельцах книг XVI–XX вв. (составлен Т. И. Гулиной). Завершает указатели список книг по современным фондам хранения, наглядно показывающий вклад каждого хранилища в общую работу (автор – А. В. Киселев).

Одним из принципов программы «МГУ – российской провинции» является стремление по возможности быстро вводить результаты совместных исследований в науку. Осуществить это в нашем случае помогло восстановление основной научной конференции по истории книги и книговедению – Федоровских чтений. Доклады, прочитанные на ней, были опубликованы уже к началу самой конференции[544].

В процессе работы над Каталогом А. В. Дадыкиным была расшифрована интересная запись на экземпляре московского Евангелия 1640 г., выполненная редкой системой тайнописи (см. Я. I, 391). Экземпляр другого, близкого по времени московского издания с аналогичной записью был обнаружен в РГБ. Результаты исследования А.В.Дадыкина также опубликованы отдельной статьей[545].

Однако информация, представленная в Каталоге, отнюдь не исчерпывается одной или несколькими статьями; она поистине необозрима и может быть активно использована при изучении самых различных аспектов истории и истории культуры края.

При столь большом, как в этой книге, коллективе молодых авторов едва ли была возможна строгая унификация передачи всей историко-культурной информации экземпляра. Тем более что применение даже отработанных и многократно апробированных принципов методики описания к «живому» памятнику по большей части не может быть абсолютно идентичным. Экземпляры одного издания в своем историческом бытовании приобретают совершенно разные черты. Даже очень редкий случай совместного бытования служебных Миней от продажи в лавке типографии до нашего времени не обеспечивает, да и не может обеспечить полную идентичность их особенностей. Научное описание любого книжного памятника всегда требует творческого применения принятой методики, результаты которого равно зависят от опытности субъекта и сложности объекта. Поэтому при любой работе обязательно возникает специфика описаний и специфика передачи в них историко-культурной информации экземпляра. Тем более что даже опытный автор далеко не всегда может датировать, например, поздние записи, иногда невозможно сделать это и для литургического полуустава, и для русских почерков XIX – начала XX в. Достаточно часто невозможно прочитать местные названия или фамилии, написанные небрежным почерком, выцветшими чернилами, в случае плохой сохранности бумаги, в результате множества других причин. Поэтому и научные описания реальных книжных памятников могут отличаться друг от друга, хотя все они строго следуют единой методике и логике.

Поскольку первоначальное описание каждого из авторов проверяли, набирали, сверяли с подлинниками, как правило, другие, более опытные члены авторского коллектива, в книге не указывается, кто именно и на каком этапе описывал данный памятник. Имена всех авторов описаний указаны, так же как и имена людей, способствовавших непосредственному выполнению работы: все они в меру своих сил и возможностей внесли незаменимый вклад в работу. Однако этот список охватывает далеко не всех, чей труд, внимание, доброе слово помогали авторам и позволили им закончить работу над томом.

Особенно много сделали для выхода книги руководители Ростовского и Ярославского музеев А. Е. Леонтьев и Е. А. Анкудинова, непосредственные организаторы работы Л. А. Михайлова и Н. А. Грязнова, без постоянного и ежедневного внимания которых работа никогда не была бы закончена. Значительная дополнительная нагрузка в связи с описанием легла на сотрудников библиотек обоих головных музеев, отделов драгметаллов и ряда других подразделений всех участвовавших в работе учреждений, в которых авторам приходилось работать, получать необходимую информацию и помощь. Совсем не просто в наше время организовать приемлемый быт и условия работы для значительного коллектива студентов и сотрудников, приезжающих на практику в самый разгар туристического сезона. Поэтому так велика заслуга «палочек-выручалочек» нашего коллектива: Т.С.Кузминой – в Ярославском и А.И.Зякиной – в Ростовском музеях, а также неизменного руководителя студенческой практики исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова – В. И.Ерофеевой. Авторский коллектив глубоко признателен редакторам этого тома Т.Я.Брискман и И. Г. Гальпериной, а также И.В.Клюшкиной, начинавшей работу по унификации набора и оформления описаний.

И все же самая большая заслуга в том, что эта книга и, как мы надеемся, следующие тома Программы смогут выйти в свет, принадлежит всем упомянутым и оставшимся неизвестными людям, тем, кто свято хранил и спасал эти книги в течение долгих веков нашей сложной и бурной истории, ибо, как написал архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иосиф:

Птица без криле скоро поймана будет

инок без книг – от диавола поруган…

И чтоб книга сия ведома была…

От лица всего коллектива трудившихся над книгой, следуя примеру наших далеких предшественников, остается попросить читателей: «Аще что кому помнится в книге непотребно… нас, Бога ради, благословите, а не клените… да и сами Того же прощения и благословения сподобитесь».

Человек. Книга. История: печатная книга на Ростово-Ярославской земле во второй половине XVII века[546]

Сию книгу с прилежанием, с почетом, со всяким усердием читать тихо и не борсяся, высматривая каждую речь.

(Я. II, 231)

Социальная, культурная, интеллектуальная история этого древнего региона, воплощенная в сотнях исключительного художественного значения памятников архитектуры, иконописания и книгописания, привлекает ученых многих стран – историков, искусствоведов, краеведов. Высокая культура края, несомненно, основывалась на богатстве этого региона, его прочных торговых связях, издалека привлекавших русских людей и зарубежных торговцев, на знаменитых монастырях, деятельности просвещенных иерархов, удаленности от пограничных районов и мест военных действий, на выработанной веками активности его жителей.

Публикация описаний сохранившихся в государственных хранилищах региона экземпляров печатных кириллических книг[547] позволила показать исключительные книжные богатства региона, ранние связи с основными центрами славянского книгопечатания XV–XVII вв. – Краковом, Вильно, Москвой, Киевом; повсеместное распространение книги и высокую грамотность представителей всех социальных слоев общества. Уникальная сохранность древней книги в регионе объясняется дальновидностью и образованностью ростовских иерархов – изъятые в 50-60-е гг. XVIII в. из библиотек церквей и монастырей ранние книги, «с новопечатными не сходные», передавались в Ростовский архиерейский дом, вместе с его библиотекой затем перешли в Спасо-Преображенский монастырь Ярославля, а в 1926 г. в значительной части поступили в фонды Ярославского музея-заповедника.

Работы по описанию ранних печатных кириллических книг государственных хранилищ области были начаты по инициативе Ярославского государственного музея-заповедника и Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль» и ведутся совместными силами археографов исторического факультета Московского государственного университета и местными специалистами, подготовленными учеными Москвы в процессе общей работы по программе «Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова – российской провинции. Региональные описания книжных памятников. Выявление. Изучение. Описание» (руководители – академик РАН профессор С. П. Карпов, д.и.н. И.В.Поздеева), поддержанной федеральной программой «Культура России» (2001–2005 гг. – грант Ярославского музея-заповедника и администрации Ярославской области).

В ростово-ярославских хранилищах найдено и описано: один экземпляр одного издания XV в., 58 экземпляров 23 изданий XVI в.[548]и 623 экземпляра 187 изданий первой половины XVII в. То есть в данный момент выявлено 211 изданий в 681 экземпляре печатных кириллических книг XV – первой половины XVII в., сохранившихся до начала XXI в. в Ярославской области. Это собрание в данный момент самое значительное и представительное из всех нам известных ранних региональных книжных фондов. Несмотря на редкость многих из этих книг, в собрании учтено 70 % (!) зафиксированных в каталоге А. С. Зерновой[549] московских изданий первой половины XVII в. – 153 издания в 583 экземплярах. Результаты описания этих книг опубликованы, достаточно подробно изучены и представлены в литературе[550].

В 2008 г. в регионе закончено описание печатной кириллицы второй половины XVII в. (1652–1700): в фондах девяти государственных и трех личных библиотек Ярославской области выявлены 843 экземпляра изданий 12 типографий десяти городов славянского мира.

Столь высокая сохранность регионального книжного фонда требовала его тщательного изучения, ставшего возможным только в результате коллективной работы[551] по описанию каждого памятника, суммирования и рубрикации выявленной необозримой исторической информации в 12 указателях к тому.

Для оценки репрезентативности регионального книжного собрания необходимо прежде всего ответить на три вопроса: насколько в собрании сохранились издания изучаемого времени, т. е. какова его полнота относительно репертуара славянских типографий второй половины XVII в.? Как широко сохранившиеся книги использовались в населенных пунктах, церквях и монастырях, т. е. географический аспект распространения региональной книжности? Наконец, каковы социальные аспекты распространения книги в Ростово-Ярославской земле, т. е. кто покупал, вкладывал, продавал, завещал или дарил кириллические печатные книги, сохранившиеся в регионе? Естественно, все эти вопросы предполагают ответы прежде всего для периода второй половины XVII в.

Из 230 кириллических изданий этого времени, зафиксированных сегодня в хранилищах Ярославской области, 76,5 % – это издания Московского печатного двора, что само по себе вполне очевидно. Они представляют 176 московских изданий (в 695 экземплярах) из 251 учтенного в Каталоге А. С. Зерновой (т. е. 70 %). В ростово-ярославской книжности сохранилось 94 % учительных книг, вышедших в эти годы в Москве (при 100 % изданий Верхней типографии), 89 % книг для богослужения, 100 % изданий книг Писания.

Запись в 1706 г. архимандрита Иосифа (Петропавловского) о вкладе в ростовскую церковь Богоявления Господня. Евангелие толковое Феофилакта Болгарского. М.: Печ. двор, 1698. Л. 9 (1-го сч.) – 26 (2-го сч.) (Я. II, 796)

Надо вспомнить историю России в последние 350 лет, чтобы понять, насколько непостижимо полно сохранились эти книги – основа духовной жизни своего времени. Так, достаточно привести сравнение с библиотекой Печатного двора (ныне в РТА ДА), куда сразу по выходе должны были поступать экземпляры фактически всех новых изданий. В ней сохранились, например, 79 изданий из 100 вышедших на Московском печатном дворе в 1652–1675 гг., а в анализируемом нами собрании – 71!

Какие же издания Печатного двора не обнаружены на Ростово-Ярославской земле и почему? Были ли они куплены ее жителями, и если так, то почему не сохранились? Принимая во внимание цифры сохранности основных типов книг, среди литургических и учительных типов изданий несколько книг не сохранилось случайно, но, судя по составу книжности, очевидно, были приобретены. Не сохранились книги, которые традиционно веками использовались для обучения, – азбуки, буквари, Учебные псалтыри и Часовники, Канонники. Эти самые частые, самые востребованные и дешевые на Печатном дворе издания, согласно данным архива Приказа книг печатного дела, раскупались в несколько дней, в основном представителями торговых людей из разных городов России и демократических кругов общества[552].

В «книгах продаж» лавки Печатного двора в начале 60-х гг. XVII в. зафиксированы покупатели из 68 городов и уездов. На первом месте среди них 34 ярославца, которые купили 72 книги[553]. В числе приобретенных книг были и учебные: Псалтыри 1661 и 1662 гг. изданий, Часослов учебный 1662 г. и Канонник. Другие книги, вышедшие в это время и купленные ярославцами в лавке Печатного двора, сохранились: Пролога первой и второй половины (4 и 6 экземпляров), Служба и житие Николая Чудотворца (1 книга), Евангелие 1662 г. (11 экземпляров); сохранился даже один экземпляр Святцев 1662 г., но ни одной учебной книги из купленных ярославцами в эти годы не сохранилось – точно так же, как и в других регионах. Эти издания просто «зачитывались», так как служили и для обучения, и для повседневного чтения, видимо, нескольким поколениям.

На Печатном дворе во второй половине XVII в. вышло 51 издание (в 250 тысячах экземпляров!) Азбуки малой, или учебной, стоившей всего 1–1,5 коп. Например, в 1659 г. в лавке типографии за 16 дней было раскуплено 3966 экземпляров такой Азбуки. При этом было сделано всего 20 покупок – каждый покупатель приобретал от 100 до 500 экземпляров. Ярославец Анисим Давыдов купил 200 Азбук[554] – несомненно, для продажи в своем городе. Судя по тем же «Приходным книгам», ярославцы были обязательными и постоянными покупателями новых московских изданий, которые увозились ими в ростово-ярославские пределы и сохранились здесь в значительном количестве экземпляров: среднее количество экземпляров одного издания Московского печатного двора второй половины XVII в. сегодня – 4,1 книги.

Однако учебные книги реже всего встречаются во всех старопечатных фондах, а многие «зачитаны» полностью. Например, из девяти изданий Букварей второй половины XVII в., известных сегодня, в Каталоге

А. С. Зерновой учтено шесть, в ростово-ярославском собрании – два; из 35 изданий Учебного часослова и стольких же Учебной псалтыри А. С.Зерновой было известно 16 и 13, в анализируемом собрании их – 5 и 4. Сейчас нам известны 11 изданий Канонника этих лет, в Сводном каталоге учтено 8, а в собрании – 2. Но наиболее показателен тот факт, что из 250 тысяч экземпляров 51 издания Азбуки ни одного экземпляра издания в российских библиотеках не сохранилось[555] и А. С. Зерновой известно не было. Экземпляр этого первого (и по времени издания, начиная с Азбук Ивана Федорова последней четверти XVI в., и по функции) учебника грамоты найден именно здесь, в Ярославском музее-заповеднике. Это московская Азбука, напечатанная в сентябре 1686 г.[556] Таким образом, отсутствие учебных изданий в ростово-ярославском фонде объясняется функцией этих книг, огромной востребованностью, приводившей к их гибели уже в ближайшие годы после выхода. Однако именно они во многом подготовили русское общество к требованиям Нового времени, когда нововведения Петра I могли быть осуществлены только людьми грамотными.

Полноту изучаемого фонда можно показать на примере важнейшей книги для каждого храма – Служебника, тем более что именно эта книга подвергалась наиболее частой переделке в годы патриаршества Никона и ряд этих изданий встречается достаточно редко. Во второй половине XVII в. вышло 15 изданий этой книги, они сохранились в ростово-ярославском собрании в 53 экземплярах. Служебник июля 1676 г. оказался самым популярным: в регионе учтено 15 экземпляров этого издания. По крайней мере 12 из них доказательно бытовали именно в этом регионе, пять экземпляров происходят из Ярославского архиерейского дома, из церкви Иоанна Предтечи в Ярославле, церкви с. Песошны, Троицкого Варницкого монастыря, Ростовской соборной церкви, церквей Ростова и его уезда.

Большинство московских изданий поступало в регион в ближайшее после выхода из печати время. Книги покупались и непосредственно в лавке Печатного двора, о чем говорится во многих записях, и в торговых рядах, и у москвичей, чаще всего младших членов церковного клира, мелких чиновников, посадских, приобретавших книги для перепродажи. Нередки были покупки московских книг в северных городах и монастырях, куда они также систематически поступали.

Самым поразительным доказательством того, что московские книги приобретались не от случая к случаю, а по выходу новых изданий и что ростово-ярославское собрание XXI в. вполне репрезентативно представляет репертуар изданий Московского печатного двора второй половины XVII в., говорят впечатляющие цифры нижеследующей таблицы.

Соотношение количества изданий МПД второй половины XVII в. (по десятилетиям) и их наличия на Ростово-Ярославской земле

Совпадение зависимости количества приобретенных (и сохранившихся) в регионе московских изданий второй половины XVII в. и изданий, в эти же годы напечатанных, невероятно точно. Насколько меньше было издано книг – именно настолько меньше их и сохранилось на Ростово-Ярославской земле. Расходятся эти цифры самое большее на 0,7 %. Это кажется настолько невероятным, что можно было бы принять если и не за подтасовку, то за ошибку. Однако данные вышедшего тома описаний позволяют проверить и убедиться в справедливости этих подсчетов.

Таким образом, несомненно, что московская книжность, сохранившаяся в Ростово-Ярославской земле и бытовавшая здесь во второй половине XVII в., достаточно точно отражает репертуар изданий Печатного двора и доказывает, насколько систематически и полно напечатанные в Москве книги поступали в этот регион. Более того, сказанное позволяет считать, что и количество экземпляров тех или иных изданий, сохранившихся в регионе (кроме книг для обучения), показывает их относительную востребованность, так как если среднее количество экземпляров всех московских изданий составляет сегодня в регионе 4,1 на издание, то многие представлены 10–20 книгами, а только некоторые – одной-двумя.

Поскольку на большинстве книг прочитаны записи, сделанные жителями региона, которые фиксируют факты передачи (вклада, обмена, дарения) книг в этих местах, мы можем утверждать, что по крайней мере большинство зафиксированной сегодня в регионе печатной кириллицы было реальным фактом и фактором местной культуры накануне петровского времени. Например, наличие 39 экземпляров шести изданий Верхней типографии, в том числе 15 книг Вечери душевной 1683 г. – последнего издания Симеона Полоцкого, фактически на всех экземплярах которого обнаружены записи и маргиналии к тексту, позволило отказаться от мнения, что в XVII в. эти книги были еще мало популярны.

В двух других территориальных коллекциях, описания которых также опубликованы[557], мы тоже находим книги Верхней типографии, хотя древняя книжность Твери многократно в XX в. уничтожалась, а из Пермской земли книги постоянно уходили. И тем не менее в Пермской земле учтено 8, а в Твери – 4 экземпляра изданий Симеона Полоцкого. Вопрос о распространенности и месте изданий Верхней типографии в книжной культуре Руси тщательно изучен Е.В.Градобойновой[558], которая показала, что, несмотря на строжайший запрет патриарха Иоакима в 1690 г. читать эти книги и суровые наказания за его нарушение, и до и после этого книги Симеона Полоцкого постоянно читались, использовались по назначению (в том числе для проповеди), систематически переходили из рук в руки, что является прямым доказательством востребованности[559].

а

б

в

г

д

Симеон Полоцкий. Обед душевный. М.:Тип. Верхняя, 1681 (Я. II, 195): а, б — титульный лист и дарственная запись царевны Софьи митрополиту Ионе; в — портрет митрополита Ростовского и Ярославского Ионы (Сысоевича). Парсуна (ГМЗРК); г, д — автограф архимандрита Угрешского монастыря Иосифа. Л. 687 об. (Я. II, 499)

Что касается изданий немосковских типографий, то их репертуар подчеркивает характер всего собрания как результата так называемой естественной выборки, целенаправленно комплектуемой книжности, структурно сохраненной в результате особых историко-культурных судеб региона. Так, из 29 киевских изданий второй половины XVII в., сохранившихся в 83 экземплярах, только два (одно – Апостол и одно – Псалтырь малая) представляют типы книг, вышедших в эти годы в Москве.

а

б

Евангелие. М.: Печ. двор, Декабрь 1681 г. (Я. II, 503): а – титульный лист; б – гравюра с изображением евангелиста Луки и начало Евангелия

Все остальные – это издания текстов, которые на Печатном дворе не издавались; то же самое относится и к 27 изданиям иных немосковских типографий. Так, актуальная полемическая книга Лазаря Барановича «Меч духовный» (1666) найдена в П экземплярах, первые три издания (части I–III) Житий святых преподобного Димитрия Ростовского – в 20 экземплярах; «Трубы на дни нарочитых праздников» Лазаря Барановича – в десяти. Представлены и два издания знаменитого Печерского патерика (1661 и 1678 гг.) в пяти экземплярах и два издания Синопсиса Иннокентия Гизеля (1674 и 1700 гг.). В ростово-ярославском собрании оказались и редчайшие киевские издания, такие как «Наука о тайне святого покаяния» (1671), «Житие великого князя киевского Владимира» (ок. 1673), «Сказание об обретении честных мощей княжны Юлианы» (ок. 1698) и др. О том же самом – целенаправленном пополнении фонда – говорит и тот факт, что из пяти черниговских изданий того же святителя Димитрия Ростовского «Руно орошенное» представлены четыре (1683,1691, 1696 и 1697 гг.).

а

б

Лазарь (Баранович). Меч духовный. Киев: Тип. Лавры, 1666 (Я. II, 275): а — титульный лист; б – посвящение и фронтиспис

Таким образом, мы впервые можем анализировать региональное книжное собрание второй половины XVII в. как адекватно отражающее печатную книгу Российского государства, доказывающее ее повсеместное географическое распространение и самое широкое использование. Но самое главное, эти факты доказывают наличие уже в середине – третьей четверти XVII в. постоянной информации об издании славянских типографий и уже функционирующего российского книжного рынка.

На вопрос, насколько зафиксированная в XXI в. книжность отражает культуру именно этого, одного из богатейших и наиболее культурных регионов своего времени, могут ответить сведения о географическом распространении и социальном характере использования печатной книги на этой земле, т. е. данные записей на книгах, учтенные в именном и географическом указателях.

В географическом указателе (составлен А.В.Киселевым) учтено более 600 названий населенных пунктов, административных и географических понятий, упомянутых в записях, при этом указано время записи и зафиксированное ею отношение книги к данному месту – покупка, владение, вклад и т. д. В отдельных указателях собрана информация о книгах в монастырях и церквях. Всего названо 65 монастырей, местоположение которых известно (24 города или уезда), и 24 – в неустановленном месте; 244 церкви, из которых 186 – в указанных населенных пунктах. Более всего упомянуто церквей и монастырей г. Ростова и его уезда. Этот материал приведен в статье А.В. Киселева, который, тщательно изучив все данные записей, пришел к выводу: «…печатные книги использовались практически во всех храмах и монастырях города, а также зафиксированы во многих храмах большинства населенных мест Ростовского уезда»[560].

В записях на книгах названы три монастыря г. Ярославля и два – в его уезде; 21 церковь в самом городе и 27 – в уезде. Например, Спасо-Преображенский собор Ярославля назван как место вклада или пребывания книги в 30 записях, и в четырех он только упоминается.

В указателях также учтены 31 населенный пункт (село, сельцо, деревня и т. д.) Пошехонского уезда и 16 церквей; 21 населенный пункт и девять церквей Угличского уезда, 10 церквей самого г. Углича.

Фактически, судя по указателям, в записях на 843 книгах второй половины XVII в. ростово-ярославского собрания названо большинство территорий, входивших в это время в состав епархии. Очевидно, что книги поступали во все, даже самые отдаленные от Ростова и Ярославля населенные пункты, церкви и монастыри. Необходимые книги чаще всего приобретались, судя по записям, в Москве в лавке Печатного двора, в овощном и других торговых рядах, в любых местах, куда по торговым и иным делам попадали жители региона. После Москвы это чаще всего традиционно богатые книжностью северные земли – Белоозеро, Рогозерская волость, Олонец, Великий Устюг.

Таким образом, география распространения печатной книги второй половины XVII в. позволяет считать собрание и с этой точки зрения вполне репрезентативно отражающим книжность региона. Если же поставить вопрос о распространении книги внутри общества этих лет, то вышесказанное говорит о несомненно ведущем значении в книжной культуре церковных корпораций. Однако именно во второй половине XVII в. значительно увеличивается количество книг в личном владении, и не только в личном владении представителей церковного клира. Книги покупаются представителями фактически всех социальных слоев населения региона, в том числе и крестьянами. Для многих торговых и посадских людей во второй половине XVII в. стало обычным явлением приобретать и читать книги. Значительно увеличился и слой читателей-чиновников. Об этом говорят многочисленные купчие и владельческие записи XVII в. Также очевидно, что значительное количество приобретенных представителями этих кругов книг через какое-то время становится объектом вкладов, но теперь часто вкладные записи значительно отстоят от времени выхода книги в свет или от времени ее приобретения. Что касается социального состава владельцев, то тот же А. В. Киселев приводит интересные данные о составе вкладчиков: из 118 вкладов книг в церкви и монастыри 45 (38,1 %) сделаны представителями духовенства, 34 книги (28,8 %) купили «светские власти», 12 (10,2 %) – посадские люди и 9 (7,6 %) – крестьяне; 18 вкладов (15,2 %) сделали не указавшие свое положение люди, т. е., скорее всего, посадские и зависимые[561].

а

б

в

г

д

Патерик, или Отечник Печерский. Киев: Тип. Лавры, 1661 (Я. II, 452): а – фронтиспис с изображением киевского храма Софии; б – гравюра с изображением Нестора летописца; в, г — гравюра с изображением при. Антония и начало его жития. Л. 1 об. – 2; д – гравюра с изображением прпп. Спиридона и Никодима. Л. 299 об.

Не менее 400 человек второй половины XVII в. зафиксированы в именном указателе среди полутора тысяч имен, в этот указатель вошедших. Необходимо напомнить также, что довольно часто записи сохраняют сведения о коллективных вкладах наименее обеспеченных прихожан, чаще всего крестьян, но не называют в этом случае имен вкладчиков. Признаком приближения Нового времени является и появление заметного количества женщин из демократических кругов общества, в том числе и крестьянок, которые в записях выступают самостоятельными действующими лицами. Новым представляется и появление трогательных дарственных записей, из которых очевидно, что книга предназначена для человека, умеющего этот дар оценить.

Близость к Москве, богатство торгового региона и исторические события в конце XVI–XVII в. обеспечили постоянные связи со знаменитыми монастырями и церквями этой земли представителей не только ряда аристократических родов, высших иерархов, но и членов царской семьи. Все эти связи хорошо отразились в записях на книгах. На 19 экземплярах обнаружены записи о вкладе царей Иоанна и Петра, на двух книгах – царевны Софьи. На многих книгах – записи о вкладах или принадлежности членам родов Боборыкиных, Мусиных-Пушкиных, Протасьевых, Ртищевых, Стрешневых, Хитрово. Аннотированный именной указатель (составлен Т. И. Гулиной), сам по себе прекрасный источник по составу книжников-читателей Ростово-Ярославской земли, одновременно представляет почти полный социальный срез общества накануне Нового времени.

Сквозь призму записей на книгах можно увидеть реакцию людей на важные исторические события, прямую или косвенную их оценку, что и должно фиксироваться книгой – источником мудрости и учителем для всех образованных людей времени. И действительно, в записях отразились и последствия страшной эпидемии чумы, и финансовый кризис, приведший к Медному бунту, и последствия раскола Русской православной церкви, и многие другие события общерусской истории.

Кто же конкретно владел, получал, продавал книги, сохранившиеся на этой земле? Это и задворный конюх ростовец Михайло Евстафьев, который продал книгу московского «книжного ряду» Федору Харитонову; приобрел московскую книгу «ростовец посадский человек» Сидор Трофимьев сын Зыков; князь Петр Иванович Мизинев купил книгу «в Ярославле у ярославца у Ильи Лоханина из лавки»; «затворник монах Корнилий» продал Шестоднев и лично его подписал; новгород-северским Анфологионом 1678 г. поочередно владеют два подьячих и два дьячка; на книге «Служба и житие Николая Чудотворца» 1679 г. собственноручная подпись двух крестьян; свою собственность на книгу подтвердил и крестьянин Федор Никитин Еремин; книгами владели «посадские люди» – «ярославец Стефан Васильев Тарабаев» и «ростовец» Бориска Васильев Малгин; в 1661 г. вклад сделал «гостиной сотни член» Алексей Аврамов Зубчанинов; в 1686 г. обе части Октоиха (в издании 1666 г.) в Ярославль к церкви Ильи пророка «положили в вечное помяновение усопшего раба Божия священника Никифора Семенова, бывшаго книг печатного дела справщика». Книгой Ефрема Сирина (в издании 1667 г.) владел ярославский купец Савелий Дьячков; Андрей Янышев – подьячий Спасо-Преображенского монастыря – вкладывает в обитель книгу «по своих родителях»; стольник Степан Герасимович Дохтуров вкладывает книгу в церковь собственной вотчины село Рождествено; другой стольник, боярин Иван Борисович Троекуров, – также в церковь своей вотчины, в село Бурмакино; книгой «Трубы словес проповедных» (издана в 1674 г.) владели стряпчий Сыскного приказа Михаил Андреев Юдин, подьячий «государевы мастерской палаты», затем дьяк, участник похода на Азов – Тихон Митрофанович Тугаринов. В 1670 г. книгу Иоанна Златоуста «О священстве» «пожаловал Ростовского уезда в пустыню» «царь и великий князь Алексей Михайлович»; другой экземпляр того же издания уже «в вечный поминок» по душе царя Алексея «взял с Печатного двора по челобитной попа Иоанна Григорева и переплел на свои деньги Сытного двора стряпчий Семен Толкачев».

Это перечисление можно было бы продолжить, используя по крайней мере половину имен указателя. Таким образом, в приобретении книг участвовали представители всех социальных слоев Ростово-Ярославской земли. И по своему содержанию, и по использованию литургическая книга и произведения отцов Церкви во многом представляются как бы внесоциа л ьными.

Но если выявленные, изученные и описанные 843 книги второй половины XVII в. действительно адекватно отражают книжную культуру региона, то в их составе и в записях на них должны, так или иначе, отразиться особенно яркие черты местной культуры. Ростово-Ярославская земля во второй половине XVII в. стала одним из богатейших торговокупеческих регионов страны, особо отличаемым верховной властью (вспомним хотя бы роль Ростова, Ярославля, Переславля-Залесского, Углича в событиях конца XVI, начала и конца XVII вв.). Все это превратило регион в центр строительства и художественной жизни, привлекло мастеров иконописи, фрески, пения, резьбы, литейного дела и многого другого, необходимого для строительства и украшения церквей. Отразились ли эти особенности ростово-ярославской культуры в книжном собрании? Прежде всего, уже состав книжности говорит об уникальном богатстве региона. Особенно убедительно это можно показать на московских, наиболее роскошно оформленных и дорогих книгах Писания.

Четвероевангелие было издано на Печатном дворе во второй половине XVII в. двенадцать раз. Эти издания в книжном собрании сохранились в 126 экземплярах.

Евангелие 1653 г. издания имело обычный вид и обычное количество украшений: четыре полосные гравюры с изображениями евангелистов, 5 инициалов с 5 досок, 24 заставки с 10 досок, 21 рамку на полях с 5 досок. Стоило оно в лавке типографии также цену «стандартную» – 2 руб. Очевидно, именно потому, что это было первое издание Евангелия при патриархе Никоне, книга сегодня сохранилась в регионе в 24 (!) экземплярах. Примерно таким же было и издание 1657 г., которое стоило те же 2 руб. и учтено в 17 экземплярах. Евангелие 1663 г. вышло в разгар финансового кризиса, и, хотя оно стоило громадные деньги – «2 рубля с четью серебром», этих книг в собрании девять экземпляров. В этом же году вышло и первое московское издание Библии, которое продавалось по 5 руб. и сохранилось в семи экземплярах. Евангелия 1668 г. издания (цена 1 руб. 20 коп.) и 1685 г. («в полудесть», цена 1 руб. 15 коп.) сохранились в шести экземплярах; Евангелия 1688, 1694, 1697 и 1698 гг. стоили каждое около двух рублей и общее их количество в собрании – 21 экземпляр. Резко отличались издания 1677,1681 и 1689 гг. Евангелие 1677 г. было украшено, кроме четырех гравюр (одна из которых была резана Алексеем Нефедьевым по рисунку Федора Зубова), еще 84 инициалами, 44 заставками, 12 концовками и 21 рамкой на полях. Экземпляры книги на обычной бумаге стоили 2 руб. 50 коп., а на александрийской – 6 руб. Среди 21 сохранившегося экземпляра этого издания по крайней мере три – это экземпляры более дорогие. Размеры их блоков даже сегодня от 385 до 399 мм по вертикали и от 235 до 250 мм по горизонтали. На десяти из этих книг были цельнометаллические оклады из драгоценных металлов высокопрофессиональной, как московской, так и местной, работы. То есть эти книги обошлись вкладчикам много дороже, чем стоило само издание.

а

б

Симеон Полоцкий. Вечеря душевная. М.: Тип. Верхняя, Январь 1683 г. (Я. II, 530): а – титульный лист; б — оборот титульного листа

Издание 1681 г. оформлено особенно роскошно: все 762 полосы набора были заключены в линейные и из наборных украшений рамки. На страницах были отпечатаны 90 инициалов, 46 заставок, 27 концовок и 266 рамок на полях (естественно, присутствовали и четыре гравюры

с изображениями евангелистов). Все книги были напечатаны на александрийской бумаге: 40 – на большой, 395 – на средней и 14 – на малой. Они стоили соответственно 8 руб., 6 руб. 42 коп. и 3 руб. Большая часть из 17 сохранившихся экземпляров напечатана на средней и большой бумаге.

Совершенно особое место в московском книгопечатании занимает Евангелие 1689 г. Это единственное издание XVII в., напечатанное «на целом александрийском листу на стороне по одной странице по 16 строк большими словами». Шрифт книги был специально вылит (10 строк равны 254 и 173 мм). Было отпечатано всего 150 экземпляров этой книги. Обилие и разнообразие украшений (помимо гравюр) этого издания уникально для Москвы: на его страницах 682 рамки, 2596 вставок в клейма рамок, 396 инициалов (с 61 доски). На 10 экземплярах издания рамки, гравюры и весь орнамент были не отпечатаны, а врисованы. Это издание чрезвычайно дорогое и редкое, его нет даже в крупных библиотеках, но в ростово-ярославском собрании пять (!) Евангелий 1689 г. Один из этих экземпляров Евангелия в 1697 г. был вложен в Спасо-Ярославский монастырь по душе боярина Родиона Матвеевича Стрешнева.

В книжном собрании отразилось не только богатство региона, но и художественная культура его жителей. Возможно, что столь большое количество именно Евангелий объясняется тем, что они (вместе с изданием Библии) были самыми красивыми московскими печатными книгами тех лет.

Раскрашенная гравюра с изображением евангелиста Марка и начало Евангелия Библия. М.: Печ. двор, 12 декабря 1663 г. Л. 415 об. – 416 (Я. II, 197)

В основе художественных достижений времени и ярославских мастеров лежало прежде всего книжное знание. Достаточно вспомнить трактовки библейских сюжетов фресок, заполняющих буквально все стены церквей этого и более позднего времени, чтобы понять, как глубоко знали Писание и его толкования ростово-ярославские мастера, освоившие и древнерусскую традицию, и доступные образцы западного искусства. Уже давно высказывались предположения, что источником ряда ярославских росписей было иллюстрированное издание Библии Пискатора. В своем «завещании»[562] архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иосиф прямо называет имеющуюся у него Библию Пискатора источником копирования изображений на стене храма Иоанно-Предтечева монастыря «у архимандричьего места»[563]. Нет сомнений, что это результат пребывания Иосифа в Ярославле. В записях на ростово-ярославских книгах названы: иконописец из Углича Григорий Афанасьев, великоустюжский живописец Кузьма Березин, «клирик», «изограф» ростовской церкви Похвалы Богородицы Иван Иванов; иконописцами, судя по записям, были Петр Федоров Карабанов и др.

Ярославская земля в конце XVII в. славилась и знатоками крюкового пения, неоднократно вызываемыми в Москву к царскому двору. Одним из них был ростовец, «государев певчий дьяк» Дмитрий Иванов, вложивший «Вечерю душевную» Симеона Полоцкого в церковь Рождества Богородицы своего родного города.

Таким образом, в ростово-ярославском книжном собрании представлен основной репертуар изданий Московского печатного двора, сохранившиеся книги обслуживали все направления духовной жизни всего региона и всех слоев общества второй половины XVII в.; записи на книгах отразили основные общерусские события и тенденции, достаточно полно запечатлели особенности и жизнь региона, поэтому зафиксированное в Каталоге 2009 г. собрание представляется пока единственным, несомненно адекватно представляющим книжную культуру XVII в. этого древнего российского региона.

Такой вывод заставляет нас особенно внимательно отнестись к необозримой и самой разнообразной информации (это отчасти уже очевидно из вышесказанного), которую хранят тысячи записей на книгах, показывающих активное функционирование части собрания в XVIII–XIX и даже в XX в. Подсчитать, сколько всего записей на книгах собрания, просто невозможно – несколько тысяч. Только датированных записей – около 800, 25 % которых (196!) относятся ко второй половине XVII в. Их значительно больше, чем датированных записей первой половины XVII в. на книгах этого времени, которых всего 15,8 % (94 записи из 595 датированных на 627 экземплярах), хотя в последнем случае речь шла почти о веке, а в первом – всего о 48 годах. И это – прямое свидетельство более активного движения книги в регионе во второй половине XVII в. и в последующее время: к XVIII в. относятся 240 датированных записей, к XIX – 202, к XX – 143 записи.

Постоянный спрос на книгу в этих местах подтверждают и записи с ценами на московскую печать, которые в регионе всегда были относительно выше, чем в самой Москве. Записи сообщают нам замечательные, нередко уникальные факты – например, откуда брали деньги в церквях и монастырях, когда было необходимо купить книгу, а денег не было. Напомним, что Триодь цветная 1648 г. была куплена в церковь Успения «в промен» на «старинные братьцкие трех браков… большие свечи» (№ 529). В новой книге говорится, что Библию 1663 г. в Спасо-Ярославский монастырь покупают «на заморные деньги, сколько у кого осталось по сорокоусье» (№ 194).

Из сказанного уже понятно значение собрания для изучения книжной культуры России накануне Нового времени и роли в ней московской печати. Но ростово-ярославское региональное собрание позволяет ставить на репрезентативном материале и объективно решать многие вопросы о распространении московской печатной книги, популярности разных типов книг и разных изданий, составе читателей, грамотности населения и многом другом.

Еще большее, неоценимое значение имеет краеведческая информация записей на книгах: в ней сообщается о ранее неизвестных в регионе церквях, датах их освящения, времени посещения властями, о пожарах, особенных явлениях природы, широчайших торговых и личных связях населения региона и многом ином.

Если напомнить, что не менее значительны и вышеназванные выявленные и изученные фонды кириллической книги XVI – первой половины XVII в., то мы впервые получаем реальную возможность ставить вопросы не только о динамике географического и социального распространения московской печатной книги в регионе, об изменении читательских интересов и интересов церковных корпораций, изменении значения тех или иных монастырей, но и о гораздо более общих вещах.

Например, сравнение географических указателей каталогов первой и второй половины века показало значительное различие даже для одного уезда. При этом во второй половине века ни разу не упоминается ряд церквей и даже некоторые монастыри, хорошо известные по более ранним книгам. Может быть, эти церкви сгорели, может быть, исчезли или совсем обеднели определенные населенные пункты (что могут установить краеведы). Можно сравнить полученные данные с картами региона. Надо сказать, что уникального материала по самым разным проблемам краеведения так много, что к указателям и текстам записей могут обращаться и те, кто изучает историю и экономику края, торговые и семейные связи его жителей в разных местах России, генеалогию очень многих местных знатных и крестьянских родов, посадских людей и многое иное.

Совершенно особое значение приобретает изучение ростово-ярославской книги второй половины века, если напомнить, что при ее описании авторский коллектив использовал методику, требующую довольно подробно излагать и содержание маргиналий, обнаруженных на книгах. В отличие от «записей», сообщающих о судьбе книги как объекта купли, продажи, обмена, вклада, завещания и даже места для долговой, хозяйственной, летописной записи, маргиналии – это записи к содержанию текста книги: дополнения, замечания, согласие или критика, эмоции, связанные с чтением, и т. и. Собранные по типам и времени, маргиналии позволяют получить самую ценную и неизвестную информацию о наиболее важных, с точки зрения читателей, темах, наиболее популярных авторах, психологии чтения, уровне книжных знаний и т. д. Именно эта информация, непосредственная и, как правило, не рассчитанная на иных людей, позволяет наконец перейти от проблемы «книга и общество» к проблеме «человек и книга». Однако это уже задача иной работы.

Коллекция кириллических изданий Папского восточного института в Риме[564]

Памяти монаха, ученого, замечательного человека Яна Крайцара

Коллекция кириллических изданий первого периода славянского книгопечатания, собранная в библиотеке Папского восточного института в Риме, – одна из лучших, если не лучшая в Италии. Ее состав стал известен благодаря прекрасной работе проф. о. Я.Крайцара[565], в которой точно определены издания всех имеющихся в собрании книг и приведены минимальные сведения об особенностях экземпляров. Необходимость более полного знакомства с этими особенностями объясняется двумя причинами. Во-первых, активной работой книговедов славянских стран над подготовкой «Сводного каталога глаголических и кириллических изданий XV–XVII вв.», в рамках которого на уровне описания экземпляра должны быть учтены все известные нам старопечатные книги[566]. Во-вторых, интересующее нас собрание составлено библиотекой Восточного института совсем недавно, фактически только в XX в. Таким образом, и записи, и иные особенности экземпляров книг, хранящихся в Риме, отражают историю их бытования в славянских землях, где они функционировали несколько столетий как часть славяно-русской культуры. Наша цель – ознакомить читателя с наиболее интересными книгами собрания, страницы которых сохранили любопытные факты и свидетельства, собрать которые в общую копилку исторической информации – одна из актуальных задач источниковедов и книговедов.

В собрании Восточного института (на рубеже 70-80-х гг. XX в.) было 113 кириллических книг XV–XVIII вв., среди которых, как правило, нет дублетов – библиотека имеет по одному экземпляру каждого издания. О ценности этого небольшого собрания говорит наличие в нем трех славянских инкунабул: краковских изданий Швайпольта Фиоля – Часослова, Триодей постной и цветной (№ 1–3)[567]; венецианских изданий (Служебника 1554 г., № 4; Псалтыри 1569 г., № 6); дофедоровского московского «широкошрифтного» Евангелия (около 1560 г., № 5); двух книг Ивана Федорова (львовского Апостола 1574 г., № 7, и Острожской Библии 1581 г., № 9); первенца виленской печати Петра Мстиславца – Евангелия 1575 г., изданного соратником русского первопечатника в типографии Луки и Кузьмы Мамоничей (№ 8); московских изданий преемников Ивана Федорова – Андроника Тимофеева Невежи, его сына Ивана Невежина и др. Среди редчайших книг собрания можно назвать Октоих 1604 г., напечатанный в Дермани (№ 14), и Служебник того же года, изданный в Стрятине (№ 15). Половина имеющихся книг (58) – московские издания. На втором месте издания Украины; ранние типографии Львова и Киева представлены в библиотеке Восточного института одинаково – каждый город по 19 изданий. Виленских изданий XVI–XVII вв. в собрании три; венецианских, острожских, напечатанных в Евье – по два; печатная продукция типографий в Дермани, Стрятине, Кутеине и Супрасле представлена одним изданием каждой типографии (№ 14,15, 74,109). Интересен и подбор текстов собрания: из 49 названий 17 (в 79 экземплярах) – литургические книги; 30 (в 33 экземплярах) – учительные, учебные, книги по церковному праву и т. и.; две книги – смешанного типа (включают и службу, и житие святого).

Таким образом, собрание книг кириллической печати Восточного института достаточно представительно как с точки зрения состава, так и времени и места издания собранных памятников. Давая ниже, как правило в хронологическом порядке, обзор некоторых книг собрания (хронология обзора нарушается, когда книги группируются по месту издания), мы ни в коей мере не ставим своей задачей их полное поэкземплярное описание, которое, очевидно, войдет в упомянутый выше Сводный каталог[568]. Записи на книгах в зависимости от их значения могут быть нами упомянуты, изложены, приведены с сокращениями или полностью. При этом сохраняются только те особенности орфографии древних писцов, которые можно передать русской азбукой.

Все три экземпляра краковских изданий, имеющихся в Восточном институте, несут на себе следы их бытования в России еще в XIX в. Экземпляр Часослова (1491, № 1) несколько раз реставрировался. При реставрации XVIII в. полууставом дописаны утраченные части текста (иногда значительные). Для реставрации книги использовались фрагменты русских документов XVII в.; переплет, пол у кожаный картон в бумаге с кожаными уголками и корешком, – XIX в. Любопытно, что снизу картон крышек переплета оклеен рекламкой «Отечественных записок». Судя по характеру реставрации и карандашным пометкам на полях, экземпляр краковской Триоди постной (ок. 1493, № 2) также еще в конце XIX в. находился в руках русских старообрядцев. На экземпляре Триоди цветной (Краков, ок. 1493, № 3) сохранился конец, очевидно, московской записи плохой скорописью XVIII в., в которой упоминаются имена всех четырех московских митрополитов-чудотворцев и добавлено: «К сей росписке вместо старосты Алексея Иевлева по его велению Трофим Гаврилов». В XIX в. книга тщательно изучалась. От этого времени на листе с номером 70 (135) остались две записи кириллицей, сначала: «Двух листов нет», затем первая запись зачеркнута и написано: «Все листы есть, заметка излишняя»; возможно, тогда же на переплетном листе книги сделана ссылка на библиографический труд В. М. Ун дольского[569].

Аналогичному изучению подвергся в конце XIX в. и экземпляр венецианского Служебника (печатан иеромонахом Пахомием в 1554 г.), на втором переплетном листе которого приведены сведения об издании (в более кратком виде они повторены и на корешке) и номер по каталогу Ундольского. Переплет книги русский: доски в коже с золотым тиснением второй половины XVIII в. Изящный суперэкслибрис – ветвь с листьями и цветами, поднимающаяся из небольшой вазы и полностью заполняющая прямоугольную рамку.

Общеизвестно, какой интерес и значение имеет для истории русского книгопечатания каждый новый экземпляр анонимных изданий, поэтому остановимся на его характеристике несколько подробнее. Речь идет о московском Евангелии, так называемом узкошрифтном[570], напечатанном около 1553–1554 гг. Интересно, что описываемый экземпляр этого анонимного издания не совпадает ни с одним из трех вариантов, выявленных А.С. Зерновой[571], но точно повторяет особенности четвертого варианта, отмеченные в экземпляре библиотеки Московского университета[572]. На л. 9-14 Евангелия две записи, сделанные одна под другой. Первая запись крупным полууставом, более ранняя (возможно, XVI в.): «Сию книгу гл<агол>емое Еванг<ел>ие напрестольное надано бысть в собор святаго славнаго пр<о>рока и Предтечи Кр<е>ст<ите>ля Г<оспод>ня Иоанна рабом б<о>жи<и>м Миною Супроновичом Агришком (?) Васильевичом бояры… (одно слово неразборчиво)». Нижняя запись сделана скорописью XVII в. и как бы продолжает первую: «…и тое Евангелие напрестольное в той же храме святом оправили ново аксамитом и серебром за приводом и стараньем чеснаго господина отца Григория Михаиловича в року 1637 многогрешный раб Божий Олексий (одно слово неразборчиво) мещанин островский и многогрешная раба Божия Мелания Лукьяновна… Чиркина вдова».

Таким образом, мы узнаем еще одно место и храм, где в XVI–XVII вв. имелось московское дофедоровское издание, которое, судя по большому количеству воска на листах книги, достаточно часто использовалось для чтения. В XIX в. и этот экземпляр находился в руках человека, интересующегося историей книгопечатания. Он написал на первом переплетном листе: «Евангелие без выхода, напечатанное в XVI столетии, в одной из южных типографий, может быть, в Угровлахии. Унд[ольский]. Оп[ись] библиотеки] А.Н.Кастерина, № 40». Ниже более поздняя поправка: «Евангелие напечатано в Москве Ив. Фёдоровым прежде Апостола 1564 г.». Таким образом, на экземпляре зафиксированы разные гипотезы

0 происхождении этой книги, причем надо помнить, что проблема эта и сегодня решается только на основании сравнительного изучения экземпляров и датировки обнаруженных на них записей.

Экземпляр венецианской Псалтыри (№ 6), напечатанный Иеронимом Загуровичем и Яковом Крайковым в 1569 г., особенно интересней своим переплетом, вернее, суперэкслибрисом на верхней крышке. Переплет (доски в коже с тиснением) поздний и сборный; суперэкслибрис Московского печатного двора – единорог и лев борются под короной в круге, над которым и под которым изображено по паре птиц, – все это заключено в прямоугольную рамку[573]. Но в круге на этом суперэкслибрисе вместо орнаментального заполнения – текст из Псалтыри (гл. 21, ст. 22), передающий понимание смысла изображения: «Смирение мое, избави мя от уст Львовых и от рог единорожь». Суперэкслибрис Московского печатного двора с данным текстом встречается редко, и только на поздних переплетах. Скорее всего, это старообрядческое использование знака (хотя в данном случае никаких иных признаков использования экземпляра в старообрядческих кругах не обнаружено), что и объясняет столь широкое распространение суперэкслибриса Печатного двора в XVIII и XIX вв. Однако этот же переплет заставляет нас обратить внимание на суперэкслибрис не только как на свидетельство об определенной принадлежности, но и на смысл знака, который должен быть настолько общеизвестен и актуален, чтобы быть понятным любому человеку, взявшему в руки книгу. К сожалению, мы фактически только начинаем изучать историю переплетного дела как части книжной и духовной культуры.

Возвращаясь к экземпляру венецианской Псалтыри, необходимо отметить также, что среди рисунков пером (лицо, кресты, монограммы и т. п.) и записей типа «пробы пера» есть записи полууставом XVI–XVII вв.: «Сию книгу г<лагол>ими (!) псалтирь донесе Иосиф Раковичанин и даде еа Василию», а также плохо читаемую и незаконченную запись другим почерком – очевидно, XVI в.: «мое пишет в село Порьхово попу».

На экземпляре первой украинской печатной книги – львовском Апостоле Ивана Федорова 1574 г. – ранних записей нет. Однако можно утверждать, что в XVII–XVIII вв. книга находилась в России, так как для ее переплета использована ярославская бумага последней трети XVIII в., а нижняя крышка подклеена фрагментами текстов несколько более раннего времени, в том числе обрывком, очевидно, личного письма: «Вы есте мя гневаетеся и звобити[ся], называете мя яко сутник… во истину напрасно суть».

Экземпляр виленского Евангелия 1575 г., находящийся в библиотеке Восточного института, прекрасной сохранности – в нем даже имеется часть (5 из 12) чистых листов. И хотя записей на книге также нет, установить, что в первой трети XIX в. книга была в России, позволяет характер переплета и использованная в качестве обклейки крышек бумага фабрики Пчелиных 1815–1827 гг.[574]

О второй книге, вышедшей со станка русского первопечатника, знаменитой Острожской Библии, экземпляр которой имеется в библиотеке Восточного института, мы можем сказать гораздо больше. На книге две записи. Первая, очень плохим почерком и пером, относится к концу XVI – началу XVII в. В ней говорится: «Сию книгу библею продал Евсеевец Остафьев сын Коробов Васил[и]ю Гарасимову с[ы]ну Жирову». Вторая запись, сделанная красивым полууставом XVII в., тщательно вытерта, однако сохранившаяся часть говорит о многом и по аналогии с уже известными записями[575] легко восстанавливается: «Сия кн<и>га Переславля Р[я]з[анского] д[ома] прес<вя>тые Б<огоро>д<и>цы… [казенная подписал по указу] преосвещенного Павла… [митрополита рязанского и муромского Казенного] приказу под’ячей Григорей Морозов[576]лета 7191 го ноября в 1 де[нь] (1 ноября 1682 г.)».

В конце XIX в., судя по записи 1876 г., книга принадлежала купцу Ивану Васильевичу (?). Тогда же, возможно, был на нее поставлен и новый, типичный роскошный переплет – доски в коже с обильным золотым тиснением; на тисненом корешке золотом по красному полю – «Библия» и ниже по оливковому – «Острозская». К переплетному листу в начале книги подклеен листок со сведениями об издании, в котором также сообщается, что в библиотеку института подарил ее «administrateur apostolique de Moscou» Иван Михайлович Фадеев в 1927 г. (см. также в описании Крайцара, № 9).

Следующие книги – образцы послефедоровской московской печати XVI в.: Триодь постная (20 декабря 1589 г., № 11), первое издание Андроника Тимофеева Невежи и его же Минея общая (20 июня 1600 г., № 12).

Оба экземпляра сохранили если не первоначальный, то, несомненно, тот вид, который они имели в XVII в. Переплет Триоди – доски в коже с тиснением – и бумага обклейки крышек XVII в. Суперэкслибрис на верхней крышке нам хорошо известен – это изображение пеликана, разорвавшего себе грудь и кормящего птенцов кровью. Он также определенное время являлся суперэкслибрисом книг, переплетенных на Московском печатном дворе. Особый интерес эта книга представляет в связи со значительной правкой печатного текста, сделанной киноварью в XVII в. Особенно на л. 4а, 46,42,49–58,70-83,90,113,122,133–134 и др.

На экземпляре Минеи сохранилась запись 1647 г., выполненная отличным профессиональным полууставом: «Лета 7155 году м<е>с<я>ца априля в 2 д<е>нь сию книгу гл<агол>емую минею общую отказал в дом Р<о>ж<е>ству пр<е>ч<и>стои Б<огороди>цы и великому с<вяти>т<е>лю Николе Чюдотворцу на Бережную Дуброву Тихон Савинов с Лузова по своих родителех и по собе. Да он же отказал праздницы одиннатцать икон. А на книги подписал тое ж в<о>л<о>сти ц<е>рковнои диячок Иософко Григор<ь>ев по повелению племянника его Ефима Лаврентьева». Последний факт удостоверен записью самого Ефима: «Ефимка Лаврентьев велел на книги подписат<ь> и руку приложил». Как и ряд других экземпляров, книга при реставрации была подклеена фрагментами русских документов XVII в.

Последняя книга XVI в.[577], хранящаяся в библиотеке института, – Евангелие, напечатанное 17 июля 1600 г. в виленской типографии Мамоничей. Этот экземпляр интересен замечательным переплетом западно-русской работы: вся поверхность верхней крышки кожаного переплета покрыта изящным тисненым растительным орнаментом; углы заняты изображениями евангелистов, изобилующими деталями, в том числе архитектурными; в середине крупное распятие с предстоящими, окруженное овальными медальонами с повторением распятия и профилем святого (возможно, Христа?). На книге владельческая запись Воздвиженской Бувкевской (?) церкви, а также записи XVI–XVII вв. молитвенного характера, сделанные прекрасными западнорусскими почерками.

Говоря о книгах собрания, напечатанных в XVII в., мы сможем остановиться только на особенно интересных экземплярах. Таковым, несомненно, является Служебник 1604 г., изданный Ф.Ю. Балабаном в Стрятине. На нем сохранились две большие записи[578], точно и непосредственно демонстрирующие нам решение типичной проблемы того времени и особенности исторической психологии людей. Речь идет о передаривании в иную церковь или монастырь книг, ранее уже вложенных на «вечные времена» и «охраняемых» развернутыми «формулами проклятий» с призыванием самого Христа в качестве судьи возможного нарушителя приказа вкладчика. Мы чрезвычайно часто сталкиваемся с этими фактами, причем новые вкладчики и владельцы могли и не обратить внимания на первую запись, но чаще уничтожали ее целиком или частично в тех местах, где говорилось об именах людей, сделавших более раннюю запись, и о местах вклада. Поэтому нижние поля листов, на которых по большей части и были записи, чуть ли не каждой третьей из сохранившихся старопечатных книг срезаны, протерты до дыр, заклеены, протравлены кислотой, немилосердно зачеркнуты чернилами или замазаны краской.

Иное, несомненно «правильное» с точки зрения своего времени, очень редко зафиксированное решение этой проблемы и находим мы в записях на Служебнике. Они сделаны мелким изящным полууставом по нижнему полю л. 1-17, при этом вторая запись – под более ранней. Первая запись – автограф вкладчика: «В лето от сотворения света 7130 а от по плоти р<о>жд<е>ства Г<оспод>а Б<ог>а и Сп<а>са нашего И<су>с<а> Х<рист>а 1622 (написано: 1X22) м<е>с<я>ца маиа 20 дня за д<е>ржавы княжати слуцкаго Криштофа Радивила (!) и благоч<е>стиваго ктитора с<вя>тыа сея его м<и>л<о>сти п<а>на Грагориа Володковичя надана быст<ь> сия с<вя>тая книга г<лаго>лемаа Служебник в храм… (стерто) монастыря Грозовского при иждивением всех православных хр<и>стиан ради м<и>л<о>стыни, тщанием иеромонаха Исакия строителя с<вя>тыа обители сея. М<о>лю же всех чтущих сию с<вя>тую книгу, да не д<е>рзнет никто ея оудаляти от тоя с<вя>тыя обители, аще ли же кто д<е>рзнет сие сотворити, да будет на нем клятва б<о>жиа и с<вя>т<о>го архериа чюдотворца Николы; и будет таковыи со мною суд имети на оном грозном и страшном судищи х<ристо>в[е]; вышеименованыи, рука власная». Как видим, вкладчик не жалеет слов для угроз человеку, дерзнувшему «удалити» служебник от места вклада.

Вторая запись сделана на 20 лет позже: «Сия же книга како и коим дер[з]нутием взята там таго манастыра Грозовскаго, от иерарха х<ристо>ва Николы, не вемы[579]; зде ж ко нашей с<вя>тои обители привез и надал ко пределу Бл<аго>в<е>щениа пр<е>с<вя>тои Б<огоро>д<и>ци в манастыри нашем Межиборзком его милость (?) пан Самоел Заборовский з Слуцкого повету, и даде ея в вечные времена. От сея ж с<вя>тыа обители отинюд никто да не дерзнет вторицею похищати, аще бы кто дерзнул, под тое ж проклятие с<вя>тых от<е>ц подлежит. И молю, ч<е>стные иеромонахове, чтуще сию с<вя>тую книгу во м<о>литвах с<вя>тых оных и нас не презирайте да не воменит ему Г<оспо>дь Б<о>г во грех сотворившему сия. И мы же вземше з рук от вышреченного п<а>на Самоеля Заборовского во своем монастыри, о том дерзнутом орудиа не имамы никоего ж; о[н] испытан пред справедливым судиею будет. Подписал же сия многогрешный иеромонах Паисии Феодорович игумен на тот час манастыра Межиборского, рок 1642 июль 21и». Таким образом, межиборский игумен старательно подчеркивает не только свою невиновность в перемене места хранения книги, но и полное свое незнание, каким образом это произошло. Он называет имя дарителя и заявляет, что именно тот, из рук кого книга получена, будет отвечать на Божьем суде. Мало того, он призывает всех молиться не только за нового, но и за прежних дарителей и владельцев книги и надеется, что все эти меры обеспечат сохранность дара и книга «отнюдь» «вторицею» не будет похищена! Из сотен вторичных записей о вкладах эта – единственная нам известная, где соблюдены все этические требования христианского поведения.

В том же году, что и описанный выше Служебник, в Москве вышла первая книга, изданная Иваном Андрониковым Невежиным, – Триодь цветная, датированная 30 августа 1604 г. (№ 16). Ее экземпляр, ныне хранящийся в Риме, судя по записи, в 1801 г. принадлежал Никольской церкви «села Вяземского горотка», а подписал книгу крепостной человек попа Алексея. Вторая книга того же Ивана Невежина, Апостол, вышла в Москве при Лжедмитрии 18 марта 1606 г. (№ 17). Доски переплета этой книги оклеены изнутри документами о продаже вина, в том числе целовальником Яковом Ларионовым в ноябре 1725 г., «в кружки и в чарки».

6 ноября 1609 г. вышла в Москве Минея общая печатника Никиты Фофанова. Экземпляр этого издания, как говорится в записи дьячка Василия Кирилова, в 1715 г. принадлежал Рождественской церкви села Рождественского. Позднее крышки переплета этой книги были подклеены азбучными прописями XVIII в.

Образец издания Евье (Диоптра, 1612, № 20), который имеется в собрании, любопытен нечасто встречающейся акварельной (зеленой, желтой и красной) раскраской орнамента.

Как уже говорилось выше, в Восточном институте хорошо представлены украинские издания – Я. Крайцар под № 22–29 описал книги, напечатанные в 1619–1630 гг. в Киеве и во Львове. На основании изучения экземпляров можно установить судьбы пяти из них. Четыре книги – Триодь постная (Киев, 1627, № 24), Номоканон (Киев, 1629, № 26), Апостол (Киев, 1630, № 28), Октоих (Львов, 1630, № 29) – бытовали в XVII–XIX вв. на Украине. Например, на экземпляре Триоди три украинские записи: в XVII в., судя по их содержанию, поп Матфей и «подружие его Мария», а также «другой человек… Михаил и подружие его Анна с родителями и чадами» вложили книгу в церковь и перечислили имена многочисленных родичей, за которых необходимо было «молить Бога». Вторая запись – 1771 г. «рабы божией Гафии (?)» о покупке и вкладе книги в Успенскую церковь в Дотогиде (?), которая подтверждается записью того же года попа Ференца, бывшего там «за пареха». Экземпляр Номоканона имеет переплет XVIII в. с типичным украинским тиснением (изображение архангела) и польскую запись Иоанна Пеняцкого; на киевском Апостоле 1630 г. запись XVII в. о принадлежности книги «церкви Молоденецкои… великои Параскеви» и помета 1874 г. церковного певчего Матфея Мелиновского (?). На львовском Октоихе 1630 г. несколько украинских записей XVII–XVIII вв.

Наибольший интерес представляет вкладная 6 марта 1631 г., в которой говорится: «…изволением всего поспулства и всей громады Лувчин[с]кои купили сею книгу Охктоих за золотых 210 (!?) до села Ловчин ко… храму… пр<о>рока Илии». Это пример часто встречающихся записей о коллективных покупках и вкладах книг жителями села, конца, здесь – «всей громады».

Пятая книга – Лимонарь (Киев, 1628, № 25) в XVIII в. находилась в Муромском уезде, о чем и сделал две записи дьячок Троицкой церкви Федор Яковлев Пономарев.

Почти все издания 30-40-х годов XVII в., имеющиеся в собрании Восточного института, – московского происхождения, и почти все книги имеют интересные записи, содержащие значительную информацию. Экземпляр Минеи общей (20 января 1632 г., № 32) его владелец Исакий Максимович Грибоедов в 1676 г. намеревался вложить в церковь, о чем и сделал своеручную запись его сын Алексей, однако намерение это исполнено не было, судя по второй записи на том же экземпляре: «187-го апреля в 4 де[нь] (4 апреля 1679 г.) продал сию книгу минею общую (вставлено поверх строки другим почерком) Николы Чюдотворца, что на Покровке в Блинниках поп Исакий Максимов, а продал Ивану Викулову с<ы>ну, а подписал вместо отца своего по повелению попа Исакия с<ы>н иво Алешка Исаков, а по прозвищу Апарин своею рукою; а продана зачисто никому не продана (зачеркнуто); хто в сию книгу вступитца, и нам очищать». Еще более точный московский адрес указан на Апостоле (5 мая 1633 г., № 35): «Кн<и>га климентовского попа Констянтина Иосифова, что на Москве в Китае у Варварских ворот, а подписал своею рукою лета 7157 сентября 29 (29 сентября 1648 г.)». В 1653–1654 гг. появилась в книге владельческая запись «колуского (!) посацкого человека»; к XVII в. относится и запись попа Афонасия Васильева, давшего «сию книгу» церкви «Рождества Христова, что на посаде на Глинном городище».

Записи на Требнике (29 августа 1636 г., № 36) не только дают возможность выяснить историю бытования книги, но и являют прекрасный пример развитой «формулы проклятия» потенциального вора, о которой шла речь выше. Приведем эту интересную, с ярко выраженными диалектизмами запись полностью: «Ле[та] 7145 году марта в 25 ден<ь> (25 марта 1637 г.) дал вкладу сию книгу глаголемый потребник Иван Афанас<ь>ев с<ы>н Давыдов [в] чесную в преивеликую абитель Успенья пречистыя Богородицы в Зосимав манастырь инока Ондреяна в Клинско[м] уезде, а даю я сию книгу вклат по радителех своих при игумене Мисаиле. Буди сия книга во веки маностырская. А игумену и келарю и никакому причету церковному и братьи старцом и роду моему и племяни и мне, Ивану, и никакому мирскому человеку сие книги из манастыря не имать и своею никому не называть, и будет хто возмет из монастыря от церькве божии, и взем продаст или заложит или кому отдаст, или хто сию книгу своею назовет, и тово разорителя церьковнова судит Б<о>г своим праведным судом на втором пришествии своем… а преже (?) сиво я, Иван, дал вкладу в той же манастырь псалтырь следованьем да минею опщую, а потписал сию книгу глаголемый потребник я, Иван, своею рукою». В 1817 г. книгу купил священник старообрядческого Рогожского кладбища Тимофей, а в 1841 г. она принадлежала московскому мещанину Федору Васильевичу Жигареву.

Экземпляр московского Евангелия (3 февраля 1637 г., № 37) записей не имеет, но представляет интерес, так как, очевидно, сохранил свой первоначальный вид – размеры полей этого экземпляра следующие: верхнее – 65, правое – 80 и нижнее – 95 мм[580]. Экземпляр части Трефологиона, март – май (21 мая 1638 г., № 38), имеющийся в библиотеке Восточного института, – хороший образец старообрядческой реставрации книги. Текст утраченных листов восстановлен литургическим полууставом на бумаге фабрики Гончаровых последней трети XVIII в.; многие листы книги монтированы или подклеены той же бумагой, а утраченный текст дописан; заставки на л. 1, 34, 101 рисованы пером.

Служебные Минеи представлены в собрании кругом московских изданий 40-х гг. XVII в. Пять экземпляров из них имеют несомненный интерес. Если Минея на сентябрь (6 декабря 1644 г., № 51) в XIX в. принадлежала коломенским купцам – А.В.Бабаеву, а с 1866 г. – его сыну А. А. Бабаеву, то о Минее на март (29 июня 1645 г., № 52) мы узнаем, что она была «хоромной» книгой «всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержца» Иоанна Алексеевича, а в январе 1699 г. «ис хором» все 12 книг переданы по приказу «благоверние гос<удары>ни ц<а>р<и>цы и великие кн<я>г<и>ни Парасковьи Фёдоровны в можайскую вотчину боярина кн<я>зя Бориса Ивановича Прозоровского в село Поречье в ц<ержовь Иоанна Предтечи».

На октябрьской Минее (25 июля 1645 г., № 54) вкладная XVII в. Богдана Герасимовича Приклонского «з детми, с Михаилом да Ываном» и штамп конца XIX – начала XX в. старообрядческого священника Г. С. Юдина. Майскую Минею (20 июня 1646 г., № 61) боярин, князь, стольник, строитель железных заводов Михаил Яковлевич Черкасский в 1695 г. дал «в село Никольское на Клязьму в церковь Николая Чудотворца». Наконец, экземпляр служебной Минеи на июль (1 июня 1646 г.), который находится в собрании и имеет ранний переплет с суперэкслибрисом Московского печатного двора, 11 июля 1663 г. «продал… москвитин стретенскои сотни Ерофеи Павлов торговой человек кузьмыдем’янцем – попу Сидору Максимову зачисто, а потписал сам Ерофеи своею рукою». В 1761 г. книга была куплена кем-то «на ярманке».

Интересна судьба экземпляра Толкового Евангелия Феофилакта Болгарского, изданного в Москве 1 апреля 1649 г. (№ 72). Размашистым писарским полууставом 20 января 1658 г. написано на его листах, что «положил сию кн<и>гу Евангелие своего строения в новые Иерус<а>л<и>м в м<о>н<а>ст<ы>рь Живоначального Воскресения… Великии г<о>с<у>д<а>рь с<вя>теиший Никон архиепископ ц<а>рьствуюгцаго великаго града Москвы и всеа Великия и Малыя и Белоя Росии патриарх». В этой записи Никон титулован именно Великим государем, что потом неоднократно инкриминировалось ему как прямое посягательство на честь, равную царской. Начало следующей записи – вкладной XVII в. – не сохранилось. Известно только имя «[3]ахар с<ы>н Хармеев» и замечательная, совершенно иная, чем цитированная выше, «формула проклятия», в которой говорится, что если кто книгу «утаит яко же Анания и Сапфира, да отымет от него Г<о>с<по>дь Б<о>г св<я>тую м<и>л<о>сть, и затворит двери св<я>тых щедрот своих, и да прейдет на него неблагословения… и казнь б<о>жия душевная и телесная в нынешнем веце и в будущем вечная мука; а кто сие писание каким злым измышлением отимет от книги сия, да испишет его имя Г<оспо>дь Б<о>г от книги животная». Как мы видели уже на многих примерах, эта часть записи была, несомненно, актуальна, но также, несомненно, и малодейственна!

Славяно-русское книгопечатание второй половины XVII в. представлено в коллекции значительно хуже. Меньше среди этих книг и интересных экземпляров. И тем не менее они имеются, например конволют из двух московских изданий: Псалтыри 11 февраля 1653 г. (№ 82) и изданной ок. 1646 г. книги «Служба и житие Саввы Сторожевскаго» (№ 58). Судя по записям на этих книгах, конволют мог быть составлен еще в XVIII в. (хотя сохранившийся переплет книги – XIX в.), так как оба издания в это время, очевидно, принадлежали одной церкви. На «Службе…» владельческая запись Рождественской церкви Черноголовской волости, сделанная пономарем Алексеем Никифоровым. Если выше мы говорили о вкладах бояр, князей, патриарха, то запись на Псалтыри 1653 г. – типичный пример крестьянской записи: «Лета 7162 (1653/54) положил сию книгу псалтыр<ь> у Рождества Х<ристо>ва в Ямкине Черноголовские волости крестьянин] Трофим Никитин с<ы>н по своих родителех и по своей д<у>ше, и которой свещельник (!) у Рождества Х<ристо>ва станет служить, и ему за меня Б<о>га молити и родители мои поминати. А хитрости над сею книгою никто не учинит и от Рожества Х<ристо>ва никуды не отнести. А учинит над сею книгою которой свещеник или каков ч<ежо>в<еж и нам будет с ним суд на фтором [пришес]твии пред Х<ристо>м».

Триодь цветная Пентикостарион (№ 99), напечатанная Московским печатным двором в январе 1680 г., в XIX в. принадлежала Тверскому кафедральному собору. На этом экземпляре собрания сохранилась ценная для нас помета, очевидно работника Печатного двора, сделанная, как это было принято, на обороте последнего листа: «Илья Иванов». Из записей на книге мы узнаем и место бытования в конце XVII в. московского Евангелия издания 1685 г. (8 мая, № 104), и его цену: «Сие светое Евангелие напрестольное Воронежского уезду Короченского стану села Манина Рожественского попа Василия, куплена на ево денги, дано три рубли». Несколько позже другим, не очень грамотным человеком, эта запись как бы продолжена: «…а отдано сие евангелие по обещанию в дом Преображению гасподьне пустани Даншена городища для поминовения родите<л>и своих, а буде кто бы мел удалити от того светого места каким случием, да буди проклят и анафеме предаст’ся».

В данном сообщении невозможно изложить весь материал, полученный нами при изучении собрания, однако и приведенного достаточно, чтобы оценить его значение как с точки зрения типической, так и оригинальной историко-культурной информации. Это еще одно подтверждение необходимости, важности и актуальности изучения славяно-русских источников, находящихся за рубежами нашей страны.

Кириллические издания Публичной библиотеки Нью-Йорка[581]

Посвящается памяти крестьянина Ильи Волынила, принесшего в Америку одну из книг этого собрания, и всем тем, кто способствовал его созданию

Культурная и научная ценность кириллических изданий, собранных в Отделе славянских и балтийских фондов Нью-Йоркской публичной библиотеки (NYPL), очевидна: достаточно напомнить, что здесь собраны знаменитые работы славянских первопечатников Швайпольта Фиоля, Франциска Скорины, Божидара Вуковича, Ивана Федорова, Петра Мстиславца и труды не менее известных продолжателей их дела – Анисима Радишевского, Петра Могилы, Василия Бурцова и ряда других ранних печатников и издателей, по образному выражению Ивана Федорова, «рассеивающих» печатные «словесе аки пшеницу» по всей вселенной.

В собрании Отдела ранними (или даже самыми первыми) славянскими печатными книгами представлены Краков, Прага, Венеция, Москва, Вильно. Хранится здесь экземпляр шестого киевского издания, печатная продукция Острога, Львова, Дельского, Кутеинского и Почаевского монастырей, образцы кириллических изданий, вышедших в неславянских странах. По экземпляру Отдела впервые описано Я. Д. Исаевичем и Р.Н. Дэвисом одно из неизвестных изданий Московского печатного двора – Часовник, датированный 16 ноября 1630 г.[582]

Каталог нью-йоркского собрания по составу необычен для изданий такого типа крупнейших русских библиотечных фондов; однако, как кажется, именно такой принцип издания перспективен для каталогов кириллицы зарубежных или небольших российских хранилищ. Прежде всего, в книгу включены все издания Отдела, напечатанные кириллическим шрифтом, поступившие не позднее января 1994 г., независимо от времени и места их появления. Это объясняется тем, что критерием выделения этих изданий в категорию редких является кириллический шрифт и, как правило, старославянский или церковнославянский языки, на которых эти книги напечатаны[583]. Поэтому в Каталог и включены издания кириллического шрифта на церковнославянском языке вплоть до книг Московской патриархии конца 1970-х гг. В этот же фонд, а значит, и в Каталог вошли и новые книги возрождающихся сегодня старообрядческих типографий.

Первоначально в Каталог предполагалось включить все русские издания XVIII в., и частично работа была выполнена. Однако комплектование фондов Отдела этими редкими изданиями оказалось столь активно, что пришлось выделить их в самостоятельную коллекцию, а именно в будущую книгу, оставив в данном Каталоге только описания петровских изданий как кириллического, так и русского шрифтов. Описаны восемь изданий 1714–1724 гг: № 52, 56, 58 и 59 являются Месяцесловами, № 51 – известная Книга считания удобного, перепечатанная в 1714 г. в Санкт-Петербурге с издания 1682 г.; оставшиеся три книги (№ 53, 55 и 57) – труды С. Пуффендорфа, Гвидо де Колумна и Вергилия Урбанского – могут служить прекрасным примером становления новой русской книги, еще целиком связанной с книгой церковнославянской.

Логическим дополнением ранней кириллицы стали три издания, прямо к ней не относящиеся, – два глаголических издания на «словенском» языке, выпущенные Конгрегацией распространения веры в 1635 (два экземпляра, № 17 и 18) и в 1791 гг. (№ 67) в Риме, а также иллюстрированное амстердамское издание 1714 г., в состав которого входит и описание путешествия по России (№ 50), включенное в Каталог для удобства тех, кто интересуется культурой и этнографией, историей позднего русского Средневековья.

Однако составители Каталога прекрасно понимают, что его интерес далеко не только в представительности состава фонда в отношении ранней истории славянского книгопечатания. Каждый экземпляр книги, изданной 400–200 лет назад, является не только частью культуры того времени, когда она вышла в свет, но так или иначе активным участником духовной истории на протяжении всего периода своего существования. Судьбы книг поразительно точно отражают бесконечное разнообразие судеб людей и библиотек своего времени. Для изданий же, которым посвящена эта работа, «своим» является любое время, так как и сегодня в старообрядческих кругах древняя кириллическая книга остается живой и выполняет те же самые культурно-исторические функции, для которых была предназначена первоначально[584].

Методика поэкземплярного описания[585] требует выявить если не все, то большинство записей и помет, оставленных на полях или чистых листах книги ее владельцами, покупателями, вкладчиками, собирателями. Диапазон этих записей во всех отношениях – от временного до социально-культурного – чрезвычайно велик[586].

Самую раннюю запись – на первой из изданных в Москве книг с выходными данными, так называемом первопечатном Апостоле Ивана Федорова и Петра Мстиславца, – сделал в последней четверти XVI в. священник церкви архидиакона Стефана Василище Федоров сын о том, что он продал книгу Апостол за 34 алтына, т. е. за 1 руб. 2 коп., другому священнику – Семеону Тихонову сыну (№ 4). Наиболее поздние записи на книгах собрания сделаны в наше время. Например, на четырех изданиях мы видим владельческие записи XX в. о. Семена Гаюка, для которого книги были основой его богослужебной и учительной деятельности. Ровно 60 лет назад, день в день с написанием этого текста, на роскошном издании Поморских ответов, вышедших в 1911 г. в старообрядческой Преображенской типографии в Москве, появилась пометка: «Perlstein, 10 Jan. 1934».

Среди тех, кто владел книгами, ныне входящими в фонды NYPL, люди самого различного социального положения. Это и русский патриарх Адриан (02.Х.1627-15.Х.1700), который в 1693 г. посылает в далекую Мутьянскую (Молдавскую) землю майскую служебную Минею (№ 39), и крестьяне братья Волынцы – Петр и Илья Ивановичи. Об Илье Волынце (Илъко Волынецъ) из записей на книге мы узнаем, что в 1909 г. он был церковным певцом, а жил в местечке «Мервичахъ повѣта Жовкви». Это говорится на первом переплетном листе книги, а на втором листе другой рукой приписано: «Илко шшов до Америки 22 листопада р[оку] 1912. А померь 15 марта 1913» (№ 34). Одно из знаменитых львовских изданий XVII в. – «Ключ разумения» Иоанникия Галятовского (1663) – принес с собой в Америку этот украинский крестьянин.

Очень разнообразна информация, которую мы получаем из анализа записей на экземплярах коллекции Отдела. Прежде всего, это сведения, связанные с изданием книги. На экземплярах двух изданий Московского печатного двора XVII в. – переводе книги И.Я.Вальхаузена «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей» (№ 26) и Кормчей 1653 г. (№ 32) – сохранились автографы тех людей, кто эти книги печатал и исправлял. Особенно интересны эти записи, да и вся судьба экземпляра первой напечатанной в Москве светской книги – «Учение и хитрость ратного строения». Кроме подписи работника Печатного двора, ответственного за исправление опечаток, – «Захарка Васильев»[587], есть еще и подпись «[на]борщик Iван Христiани[н]»[588]. На книге сохранился не просто древний, а первоначальный переплет, современный изданию (использована бумага, выработанная ок. 1649 г.). Судя по тисненому суперэкслибрису на верхней крышке, в XVII в. книга принадлежала Троице-Сергиевой лавре. В 1858 г. И. А.Бартоломий (1813–1870), генерал-лейтенант, ученый, член-учредитель Кавказского отдела Русского географического общества, писатель, известный нумизмат, распространитель грамотности на Кавказе, подарил «Учение и хитрость…» другому ученому – горному инженеру генерал-майору А. Б. Иваницкому (1811–1872), который в 1866 г. отдал ее «для славянской библиотеки при Одесском университете». Скорее всего, в Америку экземпляр, ныне хранящийся в NYPL, попал в результате государственных продаж советской Международной книги.

Таким же образом, очевидно, попала в Отдел славянских фондов и книга из библиотеки видного русского ученого В.Г. Дружинина «Ответы пустынножителей на вопросы иеромонаха Неофита» («Поморские ответы») (№ 86), на которой напечатано: «Досточтимому Василию Григорьевичу Дружинину от Старообрядческой типографии Симакова в Уральске». На книге сохранились интересные пометы владельца.

Как показывает предлагаемый Каталог, даже сравнительно небольшое количество экземпляров редких изданий позволяет выявить ценнейшую информацию – не только историко-культурную или биографическую, но и прямо связанную со спорными вопросами истории книги. Например, экземпляр санкт-петербургского издания, названного «Книга считания удобного» (т. е. таблицы умножения) (№ 51), перепечатанного, как уже говорилось, в 1714 г. с московского издания 1682 г., позволил решить старый спор о тираже этой очень нужной в петровское время книги. Гипотезы о количестве отпечатанных в 1714 г. книжек были самые противоречивые: от 40 до 980 экземпляров[589]. Экземпляр NYPL – корректорский (так же, как и экземпляр «Истории» Гвидо де Колумна, № 54). Он принадлежал главной Синодальной библиотеке, где хранился под № 79 на четвертой полке двенадцатого шкафа. Почти на каждом листе книжки есть корректорская правка, а в конце каждой тетради – запись справщика о том, что тетрадь выправлена, и его подпись с датой завершения работы, т. е. передачи для тиражирования. Например, вторая тетрадь выправлена 7 июня, а седьмая – 6 августа. В конце первой тетради и обнаружилась запись, определяющая тираж: «Выправя, делать… 1200 книжек».

Записи на книгах нередко связаны со сложнейшими перипетиями истории. Например, киевский «Катихизис» 1712 г. (№ 48), очевидно, тесно связан с событиями и участниками Русско-турецких войн. По крайней мере, книга была в главном городе Добруджи, где ею владел Ф. В. Флокен, а затем попала в черногорские монастыри.

Если говорить о разнообразии исторической информации записей, отвечающей буквально на все запросы своей эпохи, то можно обратить внимание читателей на трогательные украинские стихи, которые их автор записал на переплетном листе экземпляра одного из первых киевских изданий – Сборника литургий, вышедшего в 1620 г. (№ 12). Стихи посвящены Кресту – орудию духовного спасения:

…Симъ ли точию крестом стозвикле крести[т]ся,

вшедши в жилища Божии стопето хвалится.

Нет, кто внутрии крест держит, тот толко спасется,

а кто рукой звикле мотает, тот вовек поткнется…

Нередко в книгах содержатся записи летописного характера, в которых упоминаются особо поразившие владельца события государственной или личной жизни. Так, на описанном в Каталоге (№ 53) экземпляре Нового Завета (вышел в Москве в 1715 г.) беглым почерком XVIII в. записаны известия о «моровом поветрии» и так называемом «чумном бунте» в Москве в сентябре 1771 г., когда был убит московский архиепископ Амвросий, и о том, что «Въ 773 и 774 годах в низовых краях был бунтовщикъ Пугачев казак с Дону беглой, который разорил многие городы и заводы». Текст других записей на этой книге позволяет предполагать, что сделаны они в городе Кинешме.

В связи с типичными особенностями старопечатной и даже поздней старообрядческой кириллической книги необходимо упомянуть о наличии в фондах Отдела интересных конволютов, составленных, как правило, в XVIII и даже в XIX в., но включающих как рукописные, так и древние печатные издания или их фрагменты. Несомненный интерес (исторический, лингвистический, палеографический) представляют и рукописные тексты, написанные взамен утраченных листов печатных изданий, однако сейчас речь идет об оригинальных рукописях, составляющих если и не основу, то существенную часть этих конволютов.

Так, в томик, описанный в Каталоге под № 10, вошел не только Новый Завет с Псалтырью, вышедший в Вильно в типографии Братства Святого Духа в 1596 г., но и рукописный конволют XVII в. (85 листов). Кроме Месяцеслова, Родословия Святыя Богородицы и выписок из Летописца вкратце, в нем переписана притча «О четырех временех года», текст которой сопровождается тонкими профессиональными миниатюрами. Конволют открывается выходным листом Нового Завета с Псалтырью, но не виленского, а напечатанного Иваном Федоровым в Остроге. К сожалению, в экземпляре Отдела сохранился только один лист этого редчайшего издания. Очевидно, конволют был составлен в старообрядческой среде, для которой характерно глубочайшее уважение к древней книге. Именно это приводило к типичному для старообрядческих сборников стремлению даже в новые рукописи вплетать фрагменты древних книг, призванные как бы освятить всю рукопись.

Основой второго конволюта (№ 69) являются рукописные лицевые Святцы конца XVIII – начала XIX в., в которые вошло большинство известных в русской традиции видов календарных таблиц, в том числе и популярные подсчеты по фалангам пальцев руки[590]. Рукописные святцы в современном их состоянии (очевидно, в начале утрачено 9 листов текста) начинаются рассказом о 12 знаках зодиака, или, как говорится в начале каждого месяца, – «знамениях». Текст сопровождается наивными и нетрадиционными, но непосредственными и живыми миниатюрками, врисованными в круглые «рамки». В конволют входят и печатные Святцы, датированные по так называемой «пасхалии зрячей» 1796 г. В конволют вошли небольшие фрагменты двух редких московских изданий: 19 листов из Канонника, отпечатанного В.Ф.Бурцовым 15 января 1641 г. (№ 22), и 6 листов из Канонника, вышедшего на Печатном дворе 25 августа 1651 г. (№ 30).

Необычайно широкий хронологический состав описанных в Каталоге кириллических изданий при сравнительно небольшом их количестве (только 91 номер) заставил обратить особое внимание на необходимую в этих условиях и важную методическую унификацию описаний не только экземпляров, но и изданий, независимо от времени их выхода. Автору пришлось решать задачу: описывать издания разного времени по принятой для них методике – ведь в фонде Отдела находятся и книги раннего XVI в., и кириллические издания второй половины XX в. – или попытаться выработать методику, которая позволила бы учесть все особенности каждого издания, но в одних и тех же параметрах. Такое решение представляется не вынужденным, а принципиальным, так как единообразие описания выявляет и традиции, и новации книги кириллического шрифта. К примеру, Триодь цветная, изданная Московской патриархией в 1975 г., имеет фолиацию не арабскими, а кириллическими цифрами. Эти наблюдения справедливы, как представляется, в отношении всех элементов библиографического описания издания, обязательных для компьютерного каталога редких книг Отдела славянских и балтийских фондов NYPL.

Ко всем описанным в каталоге отдела изданиям, таким образом, применялись общие правила описания[591], включающие: указание размера (в долях листа)[592], общее количество листов, характер полосы набора (количество строк на полосе, наличие кустод и колонтитулы) и размер (размеры) шрифта (шрифтов). Согласно правилам указываются гравюры – как иллюстрации (в случае их наличия), так и орнамент. При описании издания учитывается также характер печати (краски), сигнатур, фолиации, пагинации. Этими характеристиками, так или иначе, обладают все, даже поздние издания, и серьезных проблем ни при их выявлении, ни при их передаче, как правило, не возникало.

Гораздо сложнее обстоит дело с передачей названия книги. Принятые в библиографии правила для кириллических изданий XVII, XVIII и XIX вв. различны, насколько различны и сами издания. В большинстве современных библиографических источников и каталогов славяно-русских книг XV–XVII вв. используется принятое, как правило условное, краткое название: Служебник, Требник, Библия и т. д. Причины этого очевидны, так как титульного листа в печатных книгах этого времени, например в московских, почти не бывает, а традиция передавать самоназвание издания, обычно имеющееся в выходных сведениях, библиографией XX в. утрачено. Для кириллической книги XVIII в. характерны длинные, часто велеречивые подробные титульные листы, которые по определенным правилам и приводятся в библиографических каталогах. Следуя утвердившимся и широко вошедшим в научную литературу правилам, для описания кириллических изданий столь разного времени лучше всего приводить самоназвание книги (конечно, если оно сохранилось в экземпляре или имеется в литературе[593]). Для книг XVII в. самоназвание приводится в примечании (в сноске), для изданий XVIII в. и всех киевских изданий – аналогично основному для данного издания библиографическому источнику[594].

Тетрадная формула при описании изданий в столь широких хронологических рамках также не может являться обязательной частью описания издания. Не входит она и в параметры компьютерного каталожного описания собрания NYPL. Однако для кириллической книги, и вообще для любого раннего книгопечатания, фактически до широкого развития печатных машин тетрадная структура книги чрезвычайно важна. Поэтому она описывается для всех изданий, в том числе и книг XX в.[595], как важнейшая информация, необходимая для описания экземпляра, наглядно и структурно показывающая состояние и сохранность книги. Что касается листовой формулы, то она обязательная часть описания каждого издания, даже позднего, за исключением случаев, когда в книгах XIX–XX вв. сплошная арабская фолиация не имеет никаких отклонений и построена по типу: например, л. 1-250 = 250 л. В этом случае достаточно указать только общее количество листов.

В описание экземпляра издания входит, кроме размера книги, тетрадной и листовой формул, характеристика ее сохранности – как сравнительно с составом издания, так и физической сохранности блока и бумаги. Очевидно, что последняя приводится только в случае нарушения гипотетической первоначальной сохранности и, насколько возможно, исключает оценочные характеристики. В случае замены утрат печатной книги рукописным текстом или наличия в томе рукописных вставок приводится их описание согласно правилам, принятым для описания рукописей: характеристика бумаги, украшений и роспись содержания рукописного текста (см. № 10 и 69).

Описание экземпляра старопечатного издания[596] включает еще два обязательных элемента: 1) характеристику переплета и 2) тексты всех имеющихся на листах книги содержательных записей независимо от времени их написания, а также суммарную характеристику маргиналий и записей типа «проба пера». Записи фиксируются и передаются в орфографии подлинника, но на строчки не разделяются, так как в большинстве случаев являются полистными (т. е. по одному-два слова на листе)[597]. При передаче текста все сокращения, сделанные писцом, обычно раскрываются и вносятся в строку. Пропущенные писцом буквы или утраченные фрагменты текста восстанавливаются, если для этого есть убедительные основания, в квадратных скобках. Заглавные буквы и необходимая для понимания текста пунктуация вносятся независимо от передачи в подлиннике.

Каталог имеет как обычные для библиографии пять указателей: названий книг, имен авторов, печатников и лиц, упомянутых в описании изданий, изданий по месту и времени выхода, – так и указатели, систематизирующие информацию записей, прочитанных на книгах, и вообще информацию, полученную при описании экземпляров. Это указатели: библиотек, владельцев книг и лиц, упомянутых в записях; географических названий и названий монастырей и церквей, упомянутых в записях.

Все указатели к Каталогу выполнены постоянным консультантом и соавтором составителя Зорой Кипел. Ей, так же как и всему коллективу Отдела, без систематической помощи, внимания и терпения всех членов которого предлагаемая работа едва ли могла быть выполнена, автор имеет счастливую возможность выразить свою благодарность и восхищение.

«В начале было слово…»

(Русская православная церковь и московская печать XVII века)

Статья посвящается юбилею иеромонаха и ученого игумена Филиппа (В. В. Симонова)

В начале было Слово…» Отчетливо понимая смысл этого евангельского изречения, мы тем не менее с полным правом можем перенести его и на историю православной цивилизации в славянских странах и на Руси. Христианская культура начиналась здесь с создания азбуки, перевода книг и их распространения. Прошло несколько веков, пока Российское государство и Церковь ощутили острую необходимость принципиального расширения количества книг и их унификации. Поиск «искусства книг печатного дела» стал первостепенной задачей Церкви и престола; выполнить ее после длительных неудачных попыток смогли митрополит Макарий и царь Иван IV Грозный. Опыт до сих пор загадочных для нас «анонимных» типографий середины XVI в. получил историческое развитие только в работе госту некого дьякона Ивана Федорова, типографская деятельность которого в Москве была продолжена Андроником Невежей, Иваном Невежиным, Анисимом Радишевским, Никитой Фофановым, Никифором Тарасиевым. Патриархи всея Руси Иов и Гермоген, цари Борис Годунов и Василий Шуйский активно продолжали московское печатное дело, прерванное затем событиями Смуты и их тяжелыми последствиями для Центральной России.

Восстановление Московской типографии, издание книг «печатного дела» стало одной из первых и важнейших задач для новой династии, особенно после избрания на патриарший престол отца царя Михаила Романова – Филарета. С этого момента деятельность Московского печатного двора прерывалась только на несколько месяцев во время эпидемии «морового поветрия» в 1657 г., хотя юридически типография продолжала работать – сотрудникам даже было выплачено за это время государево жалованье.

Все эти годы Церковь была не только инициатором большинства новых изданий, но и осуществляла контроль за правильностью их содержания и основную работу по их подготовке к печати, так как руководителями Печатного двора и сотрудниками Правильной палаты, готовившими оригинал для набора и проверявшими набранный текст, как правило, являлись иерархи Русской православной церкви и наиболее грамотные и просвещенные монашествующие.

Такое положение совершенно естественно для средневековой Руси, где в течение столетий бурной и трагической истории создателями и хранителями книжного знания были и оставались русские монастыри. Но именно то, что раннее русское книгопечатание при полной поддержке государства оставалось прежде всего церковным делом, вызывало и в XIX, и в XX в. недооценку его историко-культурного значения. Причиной этого было длительное, глобальное отрицание культурного значения деятельности Русской православной церкви.

В распространении и внешней убедительности отрицательной оценки роли раннего московского книгопечатания свое значение имело и недопустимое прямое сравнение с развитием книгопечатания в европейских странах, экономическое и социально-культурное положение которых резко отличалось от России допетровского времени[598].

В последней четверти XX в. истинный характер и роль раннего кириллического книгопечатания были аргументированно доказаны в результате параллельного изучения книговедами ленинградской и московской школ данных архива Приказа книг печатного дела (1620-1690-х гг. XVII в., синоним «книгопечатного») и судеб тысяч сохранившихся экземпляров московских изданий тех лет. В настоящее время благодаря академическим специальным изданиям (Федоровские чтения, сборник «Книга», исследования Пушкинского дома, ИМ Л И и т. д.), а также изданиям каталогов научных описаний печатной кириллицы в фондохранилищах ряда городов старые концепции истории раннего московского книгопечатания полностью пересмотрены. Кратко изложить результаты этой работы разных ученых и коллективов – задача данной статьи.

Говоря об историко-культурном значении печатной книги в России XVII в., было необходимо установить возможно полный репертуар типографии и его предназначение, социальный и географический аспект распространения печатных книг в ближайшие годы после выхода, т. е. кто эти книги приобретал и как использовал; как далеко расходилась новоизданная книжная продукция.

Два последних аспекта исследования особенно важны для более раннего времени, так как считалось, что книги, по крайней мере в первой половине века, в основном оставались в районе Москвы и Подмосковья. Соответствующие исследования касались московского книгопечатания в основном 20-60-х гг. XVII в., так как именно для этих десятилетий в архиве Приказа книг печатного дела, управляющего Печатным двором, сохранились значительные или даже исчерпывающие документы о цене и первоначальном распространении многих изданий. Первоначально при развозке новых изданий по городам в документах учитывался только географический аспект – сколько и каких книг поступало в указанные города. С 1632 г. появляются книги продаж книжной лавки самого Печатного двора, в которых зафиксированы десятки тысяч фактов продажи московских изданий лицам всех социальных слоев общества из самых разных мест, монастырей и регионов страны, поскольку в этих книгах указывалось не только какие книги и по какой цене куплены, но и имена покупателей, их социальное положение и место проживания. Исследование этих документов позволило убедительно ответить на последние два вопроса.

В работах ряда исследователей уже для второй четверти XVII в. доказано, что печатная московская книга поступала в достаточно представительном количестве во все основные регионы Центральной и Северной Руси, в Поволжье, на Пермскую землю, в десятки городов и монастырей. Только в 1621–1624 гг. 3755 экземпляров шести новых изданий были развезены работниками типографии в 36 российских городов от Холмогор до Перми Великой, от Каргополя до Чебоксар, от Вологды до Вятки..} Уже в первой книге продаж 1632 г. зафиксировано, что новое издание [599]

Псалтыри с восследованием куплено в лавке Печатного двора жителями 61 населенного пункта России, в том числе Вологды, Перми Великой, Соловков, Новгорода, Арзамаса, Смоленска… Показательно, что, очевидно, тираж первой книги, проданной через лавку, – большой и дорогой Псалтыри следованной (1 рубль 20 алтын, хотя и продавалась «почем в деле стала», т. е. по себестоимости), вышедшей 8 сентября 1632 г., – был раскуплен уже к 10 ноября. (Нужно иметь в виду, что лавка работала далеко не ежедневно.) В приходной книге книготорговой лавки Московского печатного двора зафиксированы покупки 658 экземпляров этой книги, сделанные 468 людьми в порядке их социального положения: сначала 83 книги были проданы 31 представителю важнейших боярских и княжеских фамилий – Романовым, Шуйским, Черкасским, Пожарскому, думным дьякам и т. д. В списке названы также покупатели из 15 степенных монастырей, 84 церквей, по одной книге было разрешено купить работникам типографии (всего 150 экземпляров). Продажа остальных книг «всех чинов людям» расписана при этой первой продаже через собственную лавку не была.

9 ноября 1632 г. целовальнику Приказа книг печатного дела Никите Спиридонову было дано на продажу 1145 экземпляров Учебной псалтыри, вышедшей из печати 29 августа, но не обычного формата учебной книги – в 4°, а «в десть», т. е. в 2°. Эти книги на обычной бумаге стоили 24 алтына (72 коп.), а на александрийской – 30 алтын (90 коп.). В приходной книге зафиксированы покупатели 1104 книг: 181 книгу купили представители 80 (!) монастырей, 28 экземпляров приобрели иерархи, 133 – члены церковного клира, 50 человек – представители светских властей и торговые люди – купили 129 книг; 51 экземпляр приобрели работники самой типографии[600].

В исследовании записей продаж одного года – с 1 сентября 1636 г. до 31 августа 1637 г., выполненном В.П. и Л. В.Пушковыми[601], учтены 2704 акта книжных продаж. В 1853 случаях сословный состав покупателей этих книг известен. Исследователи выявили в книге 93 «сословных признака» покупателей и отнесли их к восьми сословным группам, указав для каждой число покупок и их процент к общему количеству. На первом месте по количеству покупок, естественно, белое духовенство – 777 покупок (42,1 %); черное духовенство – 305 покупок (16,6 %). Исследователи соединили церковных иерархов и светскую знать, которые вместе сделали 266 покупок (14,4 %); почти столько же приобрели приказные чины – 257 покупок (13,9 %); 94 покупки сделали в книжной лавке за указанное время работники Печатного двора (5,1 %). С 19 сентября по 29 октября 7145 (1636) г. 707 покупателям было продано 1026 экземпляров Требника выхода 1636 г.; 47 раз за указанный год эту книгу покупали служилые люди (2,6 %); среди покупателей в приходных книгах зафиксированы и представители зависимого населения: «монастырские и патриаршие» крестьяне, слуги – «человек его», даже «нищий Вахромей»; эти люди приходили на Печатный двор и сделали 29 покупок, что составило 1,6 % всех продаж.

Что касается географического аспекта распространения вышедших на Московском печатном дворе книг, то В.П. и Л.В. Пушковы установили 113 названий городов и монастырей, жители и насельники которых купили в указанное время книги в лавке, причем на один адрес всегда приходилось несколько покупок; значительно меньше – на близкие к Москве и легкодоступные адреса: от 1,9 экземпляра в Московский уезд до 9,4 экземпляра на адреса понизовских волжских городов и 3,9 покупки – на адреса Поморья и Севера[602].

Значительно полнее наши сведения о снабжении разных регионов России московскими изданиями для 40-х и 60-х гг. XVII в. Так, материалы приходных книг МПД позволили А.В.Дадыкину установить судьбы 4663 экземпляров (т. е. 97,1 % тиража!) первых двух изданий Пролога – 1641 и 1642/43 гг.[603] Из них 176 книг были розданы безденежно, а 4462 экземпляра проданы в результате 2700 фактов покупок. На долю индивидуальных и коллективных покупателей, представляющих российские духовные круги, приходится 34,33 % всех купленных экземпляров. Среди этих покупателей монашествующих было 181 человек, они купили 478 экземпляров книги; 404 представителя белого духовенства приобрели 886 книг; 19 монастырей купили 120, а 16 церквей – 47 экземпляров Прологов. Таким образом, 1532 книги были приобретены представителями Русской православной церкви. Из 2930 экземпляров книг, купленных светскими покупателями, которых мы знаем по приходным книгам лавки, несомненно, большая часть была приобретена для вкладов и в ближайшие же годы также перешла в руки церковных корпораций.

Не меньшую активность проявили представители всех кругов российского общества в приобретении первых четырех московских изданий Паренесиса Ефрема Сирина (два издания вместе с Поучениями аввы Дорофея). Всестороннее исследование этого материала выполнил И. И. Соломин, который установил первоначальную судьбу 3727 экземпляров четырех изданий этой книги на Московском печатном дворе в 1647–1652 гг.[604] 794 книги купили для выгодной перепродажи, отчасти и «про свой обиход» мастеровые и «розница» Печатного двора; 2336 книг было приобретено 1331 светским покупателем. В том числе: 108 лиц высшего общества купили 203 книги; 87 служилых – 117 книг; 159 приказных приобрели 243 экземпляра; 188 представителей торговых кругов – 327 книг; 239 посадских – 575. Из зависимого населения 21 человек купил 32 книги. 699 покупателей, представлявших духовенство, монастыри и церкви, приобрели 1688 книг. В том числе 535 книг Ефрема Сирина и аввы Дорофея купили представители черного духовенства.

Самое большое количество книг приобретали архиереи, которые распространяли новое издание в своих епархиях. 13 человек из этого круга лиц приобрели в лавке Печатного двора 111 книг (т. е. на 1,86 % всех духовных лиц приходится 8,54 % всех купленных книг). Это значительно больше, чем даже корпоративные покупки церквей (17 церквей приобрели 108 книг – в среднем по 6,35 книги), и в три с половиной раза больше, чем средняя покупка на одного покупателя из духовных лиц – 2,41 экземпляра. Несомненно, ту же функцию распространителей нововышедших московских изданий выполняли и монастыри. Например, Чудов монастырь и его насельники приобрели 105 (!) экземпляров всех четырех изданий Паренесиса. Показательно, что если первого издания монастырями был куплен 31 экземпляр, второго – всего 9, то третьего и четвертого – 30 и 35 экземпляров, хотя выход последних двух изданий разделяло всего восемь месяцев (01 января – 11 сентября 1652 г.). 35 книг 1-го, 2-го и 4-го изданий приобрел Кириллов монастырь, 27 – Соловецкая обитель, 26 – суздальский Спасо-Евфимьев и т. д.

Таким образом, четыре издания Паренесиса Ефрема Сирина, предназначенного прежде всего монашествующим, но образно и просто излагающего основные обязанности любого верующего, были раскуплены представителями всех социальных страт общества. Хотя между двумя первыми и двумя последними изданиями прошло всего около пяти лет, а общий тираж книг был достаточно велик – 4800 экземпляров, 4405 книг были реализованы через книжную лавку типографии, при этом цена книг была не маленькая: 1 руб. – экземпляр первых двух изданий, третье – 32 алтына полшестых деньги с полушкой (чуть меньше 99 коп.), а четвертое – 28 алтын три деньги с полушкой, т. е. меньше 86 коп. При первоначальной продаже 83 % всех книг были куплены жителями, церквями и монастырями Москвы и уезда и только 17 % – иногородними. Однако 240 книг, купленных работниками Печатного двора, и 247 – приобретенных 137 рядовичами, несомненно, в большей части были предназначены для перепродажи.

Значительное количество книг, приобретенных москвичами и жителями Подмосковья, судя по записям на сохранившихся экземплярах, очень быстро поступало в виде вкладов в монастыри и церкви, порой очень далеких вотчин или мест службы. Об этом красноречиво говорят данные, полученные при описании печатной кириллицы XVII в. в хранилищах Ростово-Ярославской земли, обобщенные Т. И. Гулиной[605]. На книгах XVII в. прочитано 168 записей, из которых 139, т. е. 83 %, – вкладные и только 29, т. е. 17 %, – владельческие.

Итак, можно утверждать, что большинство книг, купленных представителями светского общества, также предназначалось для вклада – молитв «на помин души» или «во здравие».

Естественно, совершенно иную картину демонстрируют записи XVII в. духовных лиц на тех же книгах. Т. И. Гулина выявила 81 запись представителей черного и белого духовенства; 42 записи, т. е. 51,9 %, оказались также вкладными, а 39, т. е. 48,1 %, – владельческими. Другими словами, духовные лица имели личные библиотеки, необходимые для богослужения и пастырской деятельности. Но если соединить данные записей людей светских и духовных, то из 249 записей XVII в. – 181, т. е. 72,7 % всех зафиксированных фактов принадлежности книги или ее передачи, – это вклады.

Таким образом, именно духовные корпорации в XVII в. обладали самыми значительными библиотеками. При этом нельзя забывать, что, как правило, эти библиотеки обслуживали и прихожан, и окружающее монастыри население. Недаром бывший архимандрит ярославского Спасо-Преображенского монастыря Иосиф, во многом способствовавший пополнению и сохранению монастырской библиотеки, пишет в своем завещании, что «многие книги», розданные из библиотеки для чтения в дома, не были возвращены, и просит (это последние годы XVII в.) людям за стены монастыря его книги больше не выдавать[606].

В своей работе «Читатели изданий Московской типографии в середине XVII века» С.П.Луппов[607] приводит названия 96 населенных пунктов, 52 монастырей и пустыней и восьми уездов, жители и насельники которых приобрели в лавке Печатного двора книги в 1649–1665 гг. (только учтенные в приходных книгах № 47 и 65). По количеству покупок на первых местах древние и традиционные культурные центры – Кострома (39 упоминаний), Ярославль (38), Рязань (25), Нижний и Великий Новгород (46), Вологда (28), Казань (26). В среднем иногородние покупатели сделали 32,6 % всех учтенных автором покупок, что при условии вышеуказанного процента (83 %) книг, приобретенных для вкладов, составляло только часть поступающих в регионы московских изданий.

Итоги изучения ситуации, сложившейся к началу второй половины XVII в. с распространением книг московской печати, снова подвел В. П. Пушков[608].

Анализ данных о социальных и географических аспектах распространения через лавку Печатного двора новых изданий 1662–1664 гг. показывает дальнейшее продвижение московской печатной книги во все слои общества большинства традиционных и новых регионов. В книгах продаж этих лет зафиксированы покупки жителей 79 уездов, в том числе Соловков, Витебска, Смоленска, Киева, Вятки, Чердыни, Сибири. Таким образом, можно предполагать, что уже во второй трети XVII в. сложился рынок снабжения книгами основных традиционных регионов России; к середине века фактически не осталось районов, куда новые московские издания так или иначе не попадали бы уже в ближайшее после выхода время.

К концу первой трети XVII в. именно Московский печатный двор успешно решал важнейшую функцию обеспечения печатными книгами большинства территорий Российского государства, и Русская православная церковь не только определяла репертуар изданий, но и была основным их потребителем и распространителем.

При этом историко-культурная роль ранней российской печати зависит от состава, функций и общероссийского значения издаваемых типов книг. Попытаемся проанализировать состав репертуара государевой Московской типографии в преддверии нового, петровского времени – в сложнейший период второй половины XVII в. Провести убедительный анализ результатов деятельности Печатного двора стало возможным только после сплошного исследования 17 000 страниц скорописи приходно-расходных документов архива Приказа книг печатного дела, позволившего дополнить уже известный список сохранившихся изданий[609]еще почти 100 названиями, т. е. 35 %. В результате мы получили возможность говорить о 410 изданиях Московской типографии, вышедших в свет с сентября 1652 до конца 1700 г. За 48 лет – годы трагического раскола Русской православной церкви, моровых поветрий, стрелецких и городских восстаний, соловецкой осады – Московская типография подготовила 84 типа книжной продукции, отпечатанной 410 изданиями в количестве не менее 1 010 430 экземпляров, что доказательно подтверждено документами архива.

Для дальнейшего анализа (учитывая еще сохраняющуюся средневековую синкретичность многих изданий) необходимо представлять основные типы вышедших в типографии в эти годы книг согласно их основным функциям.

Естественно для культуры православного государства, что на первом месте указываются книги Писания, функции которых можно было бы определить как «всеобщие», – источник постижения Веры, единственный неопровержимый авторитет в делах церковных и государственных, в полемике, решении большинства спорных вопросов.

На Московском печатном дворе во второй половине XVII в. были отпечатаны 23 тиража (31 160 экз.) книг Писания: Четвероевангелие вышло в 12 изданиях, Апостол – в 10, а первая московская полная Библия – в одном. Книги Писания были адресованы фактически только Церкви, приказам, высшим государственным и местным учреждениям, библиотекам духовных лиц и представителей высших сословий, как правило имевших домовые моленные. Эта политика руководителей Печатного двора равно вызвана наличием многочисленных экземпляров прежних изданий и тщательным сохранением книг Писания, минимальной справой именно этих книг (что и позволило еще многие годы их использовать), необходимостью срочного издания новых типов книг и значительного увеличения тиражей книг для обучения. Необходимо помнить, что продажа книг всегда была открытой, ограничивалось только количество закупок сотрудниками самого Печатного двора.

Именно Евангелие, как книга совершенно необходимая почти для любого богослужения, наиболее популярная и ценная, становится шедевром с точки зрения искусства московского книгопечатания последней четверти XVII в. В 1681 г. при патриархе Иоакиме напечатано роскошное издание напрестольного Евангелия. Каждая из 762 страниц книги была помещена в рамки – линейную и наборную. В книге, кроме обязательных четырех гравированных изображений евангелистов и эмблемы распятия, 90 инициалов (с 21 доски), 46 заставок (с 10 досок), 27 концовок и 266 вставок в рамки на полях. Тираж был напечатан на бумаге «трех рук и цен». Один из лучших граверов Печатного двора – Алексей Нефедьев «резал к делу» 15 клейм, четыре заставицы малые, 15 «слов фрязских больших» и 20 слов «полуфрязских». На издание были «положены» 166 руб. 20 коп., потраченных «на каменное строение»; себестоимость 40 книг на большой александрийской бумаге стала по 4 рубля 8 алтын 2 деньги, но цена на эти книги была назначена по 8 руб. (!), и тем не менее все книги быстро разошлись, став в течение нескольких десятилетий предметом особо ценных вкладов. На подносные экземпляры именно этого издания чаще всего ставили драгоценные переплеты. Почти во всех региональных собраниях есть вкладные экземпляры Евангелия 1681 г.

Например, в Тверском государственном объединенном музее под № 1257 хранится экземпляр этого издания в окладе с высокорельефными изображениями с позолотой на средниках и наугольниках, вложенный в Старицкий Успенский монастырь в 1685 г. Никитой Никифоровым Годовиковым, перечислившим во вкладной записи весь свой род[610]. Еще два экземпляра того же издания в музее происходят из библиотеки кафедрального собора. Один из них – в цельнометаллическом золотом и серебряном окладе XVII в. – в 1697 г. «построен» в отрочь монастырь при архимандрите Ионе инокиней Феклой Ивановной Плещеевой по ее сестре Анне Ивановне Квашниной. Четвертый экземпляр Евангелия 1681 г. происходит из Калязина монастыря[611].

Четыре экземпляра этого издания учтены и на Пермской земле. На двух из них сохранились драгоценные высокопрофессиональной работы оклады XVIII в. и 1853 г.; последний весит, судя по выбитой на нем надписи, 7 фунтов серебра. На пластине в центре нижней крышки оклада выгравирована надпись: «Во всю землю изыде вещания их и в концы вселенныя глаголы их. Рим. Гл. 10, стих 18. Поновлено усердием прихожан апреля 1853 года»[612]. Таким образом, это издание полностью сохраняло в веках свою особую привлекательность.

Насколько ценилось это издание, показывает наличие в современном собрании Ростово-Ярославской земли 17 (!) экземпляров этой книги, большинство из которых отпечатаны на александрийской бумаге, сохранили (или имели и утратили) драгоценные переплеты и оклады. Один экземпляр этого издания, в котором гравюры и первые листы Евангелий были заменены высокопрофессиональными миниатюрами и рукописным текстом, видимо, происходит из личной моленной царевны Софьи.

Очевидно, оправданный успех книги 1681 г. привел в 1689 г. к изданию еще более роскошного Евангелия. В отличие от всех известных нам печатных московских книг второй половины XVII в. оно было издано «на целом александрийском листу на стороне по одной странице» (т. е. in folio в подлинном смысле!) «по 16 строк большими словами… заводом 140 книг в клейме, 10 книг без клейма и без фрязских слов» (т. е. экземпляры, в которых были оставлены пустые места для ручной росписи). На 323 листах (626 с.) книги девять заставок, 396 инициалов, все страницы в рамках со вставными гравированными клеймами.

Резал новые орнаменты тот же Алексей Нефедьев по рисункам Ивана Епифанова. В собрании Ростово-Ярославской земли описаны пять экземпляров роскошного издания 1689 г.! Размеры этих книг и сегодня от 650 до 658 на 440–450 мм. На всех книгах в той или иной степени сохранились драгоценные оклады. На одном из них выгравировано, что в 1694 г. в ростовскую соборную церковь по благословению митрополита Ростовского и Ярославского Иоасафа его внук Иван Яковлев «дал вкладу на сие святое Евангелие камень изумруд в золоте четверодолной». Вторая книга вложена в Спасо-Ярославский монастырь при архимандрите Иосифе «во веки неотъемлемо» по приказу боярина Родиона Матвеевича Стрешнева его сыном Иваном Родионовичем для поминовения членов рода Елизаровых.

Историко-культурное значение первого московского издания Библии очевидно, о высоте художественного и типографского искусства его оформления также сказано достаточно. Библия 1663 г. активно раскупалась современниками, несмотря на достаточно высокую цену (5 руб.); уже в 1664 г. через лавку Печатного двора было продано 1456 книг на сумму 7280 руб. Тираж Библии составлял 2412 экземпляров (12 – на александрийской бумаге)[613].

Тексты московских изданий Писания сверялись с древними греческими и славянскими рукописями, с различными кириллическими изданиями. Наиболее подробное изложение такой работы известно по документам об издании Апостола 1679 г. При подготовке текста справщики должны были «чести книгу Апостол с древнейшими апостолы рукописными и харатейными словенскими, с киевскими, кутеинскими, Виленскими, с Беседы апостолскими и со иными переводы»[614].

Исправление текстов для новых изданий требовало наличия на Печатном дворе библиотеки, которая сначала находилась в самой Правильной палате, и один из ее сотрудников был за соответствующее жалованье книгохранителем. Книги в библиотеку Печатного двора приобретали постоянно, в том числе греческие, латинские, польские, белорусские. Платили за них и деньгами, и «рухлядью» – соболями из Посольского приказа[615]. Нередко книги на Печатный двор дарили и русские, и зарубежные архиереи. Архимандрит Дионисий оставил свои книги в России «ради…

царского пресветлого величества дел и ради церковный потребы и общая пользы». Сверяя московские, славянские и «старогреческие» тексты, справщики понимали невозможность дословного перевода и справедливо указывали, что из-за того, что «во еленогреческом языке едино имя на многия разсуждения полагается и глаголется и во единоя глаголе многия различная речения бывают», в русском переводе неизбежны «речения произволныя» (издательский текст на обороте титульного листа сборника переводов Епифания Славинецкого, издание 1665 г.).

35 типов книг для богослужения были изданы во второй половине XVII в. 170 (!) изданиями общим тиражом 293 630 экземпляров, что составляло 247 стандартных (по 1200 экземпляров) тиражей, т. е. средний тираж одного литургического издания составляет 1,45 стандартного – 1727 экземпляров.

Основные типы богослужебных книг также были сверены и выправлены. Особенно тщательно и долго готовилось руководство Печатного двора к новому изданию Церковного устава, который вышел только в 1682 г. (через 41 год после выхода предыдущего издания!); затем все новые издания связанных с ним типов книг также были соответствующим образом скорректированы.

Однако этим новое в издательской деятельности не ограничилось. Церковь особое внимание во второй половине XVII в. обратила, во-первых, на самостоятельные издания тех текстов, которые стали в том числе поводами для раскола Русской церкви, так как изменения в их текстах не были приняты частью православного общества. Во-вторых, было предпринято издание особенно часто повторяемых текстов или особенно значимых в условиях острейшей полемики с последователями Аввакума, Никиты Пустосвята и других «раздорников». Потребовались не только новые типы изданий, но и их новые формы, рассчитанные на гораздо более широкие круги общества, а не только на духовенство и церковный клир. Церковь теперь обращается непосредственно к верующим, убеждая их в неправоте «супротивников». Так, значительно расширяется репертуар изданий в лист, т. е. маленьких книжечек в восьмую долю листа (8°), состоящих из восьми листов (16 страниц).

Новым было и издание особенно актуальных текстов «на листу», т. е. на одной стороне большого листа, которые использовались как современные плакаты, в том числе наклеивались на стены церквей для всеобщего обозрения. Уже 3 апреля 1657 г. таким образом были напечатаны 2400 «Листов о поклонах», объясняющих запрет патриарха Никона (ставший началом открытой конфронтации) так называемых метаний в Великий пост во время чтения покаянных молитв. 25 марта 1658 г. были отпечатаны 3600 книжечек «в лист» с текстом Символа веры, изменение текста которого и вызвало знаменитую фразу протопопа Аввакума: «Умрем за единый “аз”». «Символ» был заново сверен с греческими текстами и противительного союза «а» между словами «рожденный» и «несотворенный» уже не содержал. В новый перевод «Символа» были внесены и еще несколько существенных корректив. К этому же типу относятся и Сборник с текстами ектений (или Дьяконник), напечатанный в 1656 г., и самостоятельные издания текстов Вечерни (пять изданий – 20 400 экземпляров!).

Новым для московской печати было и то, что ряд изданий предназначался для людей, по той или иной причине не имеющих возможности присутствовать на богослужении. Таковыми были прежде всего отдельные издания канонов, тексты которых публиковались и в соответствующих типах богослужебных книг – Минеях и Триодях. Например, Канон святой Пасхе был отпечатан в 1682, 1686 и 1700 гг. тиражом 13 200 экземпляров, Каноны преподобному Сергию Радонежскому на 25 сентября и на 5 июля были напечатаны в 1689 и 1692 гг. Каноны Алексию митрополиту Московскому, актуальные ввиду того, что он был небесным покровителем не только России, Москвы, но и царя Алексея, публиковались самостоятельными изданиями многократно: с 1661 по 1692 г. всего вышло шесть изданий. Первостепенное значение для каждого христианина именно пасхальной службы определило необходимость публикации не только Канона Пасхе, но и всего Восследования во святую неделю Пасхи и светлую седмицу: в апреле 1690 г. вышла специальная 32-листовая книжечка в 8° с этими текстами, удобная и для воинского похода, и для личной поездки, и для нового, еще не имеющего Триоди, храма. Чрезвычайно важны были отдельные издания Канонов за упокой с помянником, напечатанные на Московском печатном дворе в 1680 и 1682 гг. общим тиражом 3600 экземпляров. К тому же типу богослужебных текстов, выбранных из основных литургических книг, рассчитанных на самые широкие круги общества и изданных на Печатном дворе самостоятельно, относятся Молитвы спальные и утренние, которые с 1678 по 1693 г. были изданы четыре раза, а их общий тираж составил 7500 экземпляров. Насколько эти книжечки были необходимы, говорит постоянный рост их тиражей: 300 экземпляров (первое издание), 1200, 2400 и 3600 (четвертое).

Важнейшей заботой Церкви в эти годы, наряду с изданием книг Писания и текстов богослужения, были книги учительные, особо актуальные в связи с полемикой со сторонниками и последователями протопопа Аввакума и наступлением европейских реформационных конфессий. Говоря об этих типах изданий, написанных талантливыми русскими иерархами и изданных сразу за определенными событиями, необходимо помнить, что борьба шла и против государственной власти, и против Церкви, которые выступали как единая сила, использующая в этой борьбе не только яростное, грозное слово, епитимьи и отлучения, но и ссылки, тюрьмы, жесточайшие средневековые казни, применение которых прямо благословлялось Церковью. Достаточно напомнить об изданиях в двух редакциях Слова «На Никиту Пустосвята», приписываемого патриарху Иоакиму, напечатанных в июле 1682 г., и о «Слове благодарственном о избавлении Церкви от отступников» (1683), прямо посвященном благодарности Господу за казни руководителей «отступников». Страшные проклятия на «сопротивных сопостатов» Церковь обрушивала и в специальном молебне «О умирении и соединении веры», текст которого также трижды был издан в 50-60-е гг. XVII в.

Учительные тексты, посвященные борьбе с «отступниками», принадлежавшие перу патриархов Никона и Иоакима, Симеона Полоцкого, архиепископа Холмогорского Афанасия, напечатанные на Московском государеве печатном дворе, по актуальности и простому языку, быстроте выхода и массовому адресату можно прямо сравнить с публицистикой следующих эпох. Однако надо отдать должное их авторам – при всем вышесказанном все эти труды являлись талантливыми богословскими сочинениями чрезвычайно начитанных и уверенных в своей правоте иерархов, не просто опровергающих положения своих оппонентов, но и приводящих (цитирующих) их в своих сочинениях, что, несомненно, значительно способствовало убедительности полемики, которая и с той и с другой стороны по ряду спорных проблем не была достаточно доказательна.

Русская православная церковь, а значит, и Печатный двор в это время не могли не обратить самое серьезное внимание на активное наступление католицизма, униатской и реформационных церквей. В предисловии патриарха Адриана к московскому изданию 1696 г. Катехизиса Петра Могилы, вышедшему под названием «Православное исповедание веры соборной и апостольской церкви восточной», прямо говорится именно об этой направленности книги. Патриарх пишет, что совершенно необходимо опровергнуть «лживые догматы», которые, «аки волцы во овчих кожах», начали «тайно и явно» «в нашу всероссийскую полуденную страну… вносити» «латиницы… люторы… кальвины». Адриан жалуется, что все это вносится путем распространения «типом изданных книг, написанных славянским чистым диалектом». Очевидно, что и бороться с ними было необходимо в эти годы также с помощью православного печатного слова.

Поскольку речь во второй половине XVII в. шла о необходимости убедить все общество, и прежде всего многие тысячи людей из низших сословий, впервые поставленных расколом Русской церкви перед принципиальным выбором пути, который должен привести каждого к спасению его души, активность интереса к вопросам религии выросла многократно. А значит, многократно усложнились задачи Церкви. По сути дела, почти каждое новое издание Печатного двора так или иначе отвечало актуальным задачам опровержения противников церковных реформ.

Важнейшую роль в этом отношении играли Поучения святительские к новопоставленному иерею (Хиротонии, или «Чиновники священнические»), которые должны были подготовить священников к их новым сложным задачам. Поучения были рассчитаны на тысячи вновь поставленных иереев, для которых в самом начале патриаршества Никона на том же Печатном дворе было издано 7000 ставленных грамот. Это были те люди, на плечи которых легло объяснение необходимости церковных реформ и их реальное осуществление. Поучение святительское издавалось с 1670 по 1683 г. семь раз (!). Немаловажную роль играли и издания поучений, непосредственно трактующих полемические вопросы, например «Извещение чюдесе о сложении триех первых перстов», изданное в 1677 г.

Русская православная церковь, как и всегда в сложные исторические периоды, обращалась к незаменимым трудам отцов и учителей христианской Церкви. Впервые в Москве были изданы труды Иоанна Златоуста – Беседы на евангелистов Матфея и Иоанна (1664 и 1665 гг.), актуальные поучения того же автора «О священстве», а также книги Василия Великого, Григория Богослова, Афанасия Александрийского, Иоанна Дамаскина (в сборнике переводов Епифания Славинецкого 1665 г.); были переизданы такие незаменимые в русской книжной культуре сборники, как Маргарит, Евангелия учительное и толковое, Поучения Ефрема Сирина (1667). Именно сочетание в репертуаре типографии трудов древних признанных авторитетов раннего христианства и православия и актуальных сочинений русских авторов – современников и участников событий – во многом обеспечило значение изданий второй половины века.

Этот принцип удачно осуществлен уже в первом же полемическом сборнике 1655/56 г. «Скрижали»[616]. В книге объединены решения церковного Собора 1656 г., тексты приехавших в Москву глав Православных церквей, например патриарха Гавриила Сербского «О седми тайнах», и самого Никона, труды отцов Церкви, например Афанасия Великого, Николая Кавасилы (Византия, XIV в.), а также более поздних христианских авторов – Николая Малаксы «О сложении трех перстов» (опубликовано в Венеции в XVI в.) и других авторов XVI в., Зиновия Отенского и даже тексты переписки Никона с Паисием Константинопольским. Таким образом, Русская церковь и издатели аккумулировали буквально всю богословскую традицию для подтверждения истинности своей позиции фактически по всем спорным вопросам.

Громадное значение имело и издание в 1653 г. полного исправленного сборника «Кормчая книга» – основного средоточия церковного права, публикация которого вместе с Уложением 1649 г. обеспечила государство и Церковь полным печатным, т. е. единым для всех, текстом и светских законов, и церковных установлений (впервые в Европе!).

Значение многих – на первый взгляд только чисто богослужебных – текстов далеко выходило за рамки церковных интересов, объединяя цели духовные и государственные, призывая высшую милость и поддержку делам светским. К таковым, несомненно, относятся столь важные для каждого участника военных походов «Ектении о победе на агаряны» (пять изданий 1679–1687 гг.), молебное пение, «певаемое во время брани», изданное вместе с поучением патриарха Иоакима «Во время нахождения супостатов». Красноречиво полное название этого издания: «Последование молебного пения ко Господу Богу нашему за царя и за люди, певаемого во время брани против супостатов, находящих на ны»[617]. Вторая часть издания с текстом патриарха Иоакима также называлась совершенно точно: «Поучение, возбуждающее люди до молитвы и поста во время нахождения супостатов». К этому же типу изданий относятся 1200 экземпляров, напечатанных 11 августа 1656 г., совершенно необходимых в преддверии страшного «морового поветрия», поучений патриарха Никона «православным христианом о опастве морового поветрия»[618] и ряд иных московских изданий второй половины XVII в.

Среди них на первом месте необходимые для русского земледельческого общества Святцы, содержащие всегда не только солнечный календарь церковных праздников, дней памяти, циклов, постов, но и «Зрячую пасхалию», позволяющую определить для любого года день Воскресения Христова, праздники и циклы лунного календаря – данные настолько необходимые для православного государства, что окончание предыдущего Великого индиктиона вызвало представление о связанном с его завершением концом света и Вторым пришествием Христовым.

В XVII в. вся жизнь русского человека, крестьянина определялась христианскими праздниками и памятями. С ними было связано начало и завершение сельскохозяйственных работ, поминовение усопших, время смотрин и свадеб, ежегодные циклы запасов на зиму, мужских и женских домашних работ, т. е. вся жизнь общества, семьи, личности. Поэтому именно Святцы (Месяцеслов, Малый устав) были логично избраны Русской церковью в качестве места для кратких сведений по истории Церкви и России: памяти святых и подвижников раскрывали события российской истории, а сам тип этой книги справедливо получил название «Святцы с летописью». Незаменимая роль этого календаря и определила количество изданий Святцев – за 48 лет (1652–1700) на Печатном дворе вышло 11 изданий традиционных Святцев (обычно книжечка в 8° и даже 12-ю долю листа, удобная именно для личного употребления); четыре раза – в 1662, 1663, 1664, 1679 гг. – Святцы выходили в новой форме, в виде листа односторонней печати, чрезвычайно удобного для всеобщего ознакомления прихожан в церкви. Об отношении к этой книге говорит то, что 15 изданий были отпечатаны 40 стандартными тиражами (!) и вышли в 48 000 экземплярах. В 1659 и 1662 гг. были напечатаны Святцы с летописью в количестве 2400 экземпляров каждое издание.

Информация этих книжек, в XVIII и XIX вв. многократно перепечатывавшихся и ставших важнейшим и самым кратким источником исторических знаний русского народа, охватывает время от начала христианства, а для Руси – с ап. Андрея Первозванного и св. Кирилла, что «переложил… за 130 лет до крещения Руси… грамоту греческую на русский язык», до 1625 г. – дара Москве части хитона Иисуса Христа. По подсчетам М.В.Гусевой, подробно проанализировавшей эти издания[619], в Святцах с летописью 112 статей посвящены истории Русской церкви и русской святости, которые отражают и основные события российской истории – от принятия христианства до, как уже было сказано, XVII в. В годы борьбы внутри общества трудно переоценить это издание, в котором не только на примерах русских святых мучеников и подвижников, преподобных иерархов и благоверных князей доказывалась глубокая историческая святость Русской православной церкви, но воспитывался естественный патриотизм и гордость своей историей и своими предками. Те же Святцы сообщали своим читателям сведения по раннехристианской истории, укрепляя веру и понимание единства древних христианских церквей и Русской церкви. Фактически Святцы создавали третий тип самых кратких житий святых – после минейного и проложного – «календарный», который оказал важное влияние на психологию русского верующего человека.

Однако все сказанное выше только конкретизирует и дополняет тот факт, что для русского православного общества все события государственной, общинной, семейной и личной жизни социализировались, освящались, т. е. становились признанной реальностью, только вследствие совершения определенного богослужебного чина, молебна, молитвы, тексты которых и заключались теперь и для Церкви, и для ее паствы в московской печатной книге[620].

Важным шагом, предпринятым Церковью и типографией, была подготовка и издание так называемых «Часов на кругах», полное название: «Указные часы на листах». Дело в том, что в России до конца XVII в. фактически не было часов, кроме достаточно редких солнечных, очевидно в условиях страны малоэффективных, и башенных, требующих постоянной коррекции. Но организация вседневного церковного богослужения, совершаемого круглый год в соответствующее время суток, требовала знания соотношения и длительности дня и ночи, которое в наших широтах, в отличие от мест, где складывалось христианское богослужение, постоянно менялось. Жизнь общества и жизнь Церкви требовали не только знания точного времени, но и его унификации. Пока же начало вечерних богослужений определялось примерно так: «по заходе солнца мало» – или аналогичными по своей точности указаниями. В Святцах для каждого месяца называлась длительность дня и ночи. Достаточно простая и удобная схема корректировки и определения времени суток была выгравирована и напечатана на одной стороне листа, так же как «Святцы на листу», и была незаменимым к ним дополнением и пособием и для определения начала уставного богослужения в тысячах церквей, и, несомненно, для корректировки башенных часов. Поскольку это издание выходило два раза (скорее три: в 1663, возможно, ок. 1668 и 1687 гг.) в очень значительном количестве – не менее 8400 экземпляров (двух известных изданий), оно предназначалось по крайней мере для городских и монастырских церквей[621].

Во второй половине XVII в., в связи с историческими событиями, развитием и усложнением социальной и экономической жизни, активным становлением личностного начала во всех общественных и интеллектуальных сферах, была необходима прежде всего широкая грамотность русских людей, которым предназначались многие (скорее большинство) изданных на Печатном дворе текстов. Именно эту задачу также средствами книгопечатания и решили во второй половине XVII в. Русская православная церковь и Российское государство. Из 1 млн 12 тыс. экземпляров книг[622], вышедших в 1652–1700 гг. со станов Московской типографии, 536 тысяч составляли книги для воспитания в вере и обучения грамоте. Таким образом решалась и задача, скорее важнейшее условие, Петровских реформ и перехода средневековой Руси в Новое время – грамотность значительной части общества.

Во второй половине века при всех патриархах и при всех руководителях Печатного двора систематически издавались книги для обучения грамоте. В синкретичной культуре Средневековья все древние типы книг были многофункциональны. Обучение грамоте любого члена общества начиналось с усваивания азбуки. На Печатном дворе первые Азбуки были напечатаны в 1634 г. и подготовлены подьячим «азбучного дела» В.Ф.Бурцовым. Этот тип книжечки в один печатный лист (16 страниц текста) включал одно и то же содержание, начиная с Азбуки Ивана Федорова. Азбука – или «Первоначальное учение детем» – содержала и во второй половине XVII в. изображение букв азбуки, слоги из двух и трех букв, названия букв, самые основные сокращения, т. е. «слози имен по азбуце под титлами», «число церковное» – славянские цифры – и «имена просодиям» – надстрочным и строчным знакам. Во второй половине XVII в. на Московском печатном дворе было выполнено 51 издание Азбуки «на листу», только три из которых отпечатаны одним стандартным тиражом, остальные – в количестве от 2 до 12 тиражей, т. е. от 2400 до 14 400 экземпляров. Всего за эти годы отпечатано 258 тыс. Азбук, которые были общедоступны, так как по большей части продавались по одной копейке и раскупались в лавке Печатного двора за несколько дней.

Следующей книгой для обучения был Букварь, или Расширенная Азбука («Азбука с прибавкою», «Азбука с орацеями»[623]). Если не считать Букварь В.Ф.Бурцова, отпечатанный в его типографии, то первая такая книжечка на Печатном дворе вышла в 1657 г. В типографии она именовалась «Азбука с прибавкою» или «Букварь с тестаментом». В интересующее нас время вышли (известны сегодня) восемь изданий Букваря (22 800 экз.) и девятое для нужд царского двора (всего 20 экз.) – знаменитый Букварь Кариона Истомина, содержание которого определялось в указе (июнь 1699 г.): «Напечатать царевичу Алексею Петровичу 20 Букварей з десятословием и с шестью совершенствы Нового Завета и с приветствиями на господские праздники и с виршами и Стоглавом Геннадия патриарха в полдесть на полуалександрийской бумаге шестью разными азбуками»[624].

После усвоения Азбуки (или Букваря) далее любой учащийся переходил к Часовнику, по которому все и учились читать. Это был решающий и фактически идеальный выбор, о котором мечтали все педагоги Нового времени, обеспечивавший одновременно обучение и воспитание. Часовник, содержащий неизменяемые тексты суточных служб, таким образом, предоставлял ученикам возможность усвоить самые общие, важнейшие положения христианства. Специально эта проблема освещена в статье Е.В.Градобойновой, которая убедительно показывает, что «Часовник не просто давал комплекс элементарных знаний, необходимых христианину, чтобы он мог понимать церковную службу, самостоятельно совершать молитву», но и учил «строить свои взаимоотношения с окружающей действительностью, с социумом и, конечно, со своим собственным миром»[625].

Завершением и обучения, и воспитания для большинства учащихся этого времени служила Псалтырь, которая на Печатном дворе в эти годы всегда, в отличие от Псалтыри следованной, называлась Учебной (ранее – келейной или малой). Это одна из важнейших книг христианской эпохи, часть Ветхого Завета, – по определению Василия Великого, «Царь-книга», «Книга книг» – лежала в основе христианского персонализма, учения о Вечном, Всемогущем и Всемилостивом Боге и взаимоотношениях Господа с личностью человека, созданного Им по своему образу и подобию. Псалтырь во многом определяла глубину веры и менталитет человека в течение веков православной цивилизации в России; все оттенки человеческих чувств, рожденных верой, социумом, внутренней жизнью, получили свое раскрытие в Псалтыри. Именно эта книга более всего воспитывала личность, давала ключ к пониманию себя самого, а значит, и других, близких и далеких. XX век во многом потерял это знание, исключив для громадного большинства людей этот учебник воспитания личности, движения к высшему, ничем его не заменив. В XX в. утрачено умение понимать и свою, и чужую жизнь души, утрачена и все более утрачивается неповторимость и глубина личности. В своих азбучных стихах архимандрит Иосиф[626] – замечательный духовный писатель, поэт, рачительный хозяин и богослов – сумел выразить эту мысль совсем кратко: «Читай Псалтырь зде – счастлив будешь везде».

Во второй половине XVII в. за 48 лет Печатный двор выпустил 35 изданий Часовника[627] и 33 издания Учебной псалтыри, но в первом случае были напечатаны 132 тыс. Часовников, а во втором – 93 тыс. Псалтырей. Обе эти книги фактически выполняли в православной России две неразделимые важнейшие функции: являлись основой обязательного вседневного богослужения в храмах, монашеского правила и домашней молитвы, а также воспитания в вере и обучения грамоте.

Подвести итоги сказанному можно словами архимандрита Иосифа – человека, соединившего в своих трудах, интересах, своем образе и, главное для нас, в книжном знании Средневековье и Новое время. Иосиф писал, что если земля Господом дана людям для «чювственной сытости», то книги – для «сытости духовной»: «Зане птице криле на летание, духовнии сии (книги. – И.П.) – криле уму на летание к высоте небесней… Птица без крила скоро поймана будет, инок без книг от диавола поруган. Божие слово на диавола острее меча…»

Археография XXI века[628]

Рубеж XX–XXI вв. ознаменовал для России не только новую временную эпоху, но и радикальные изменения во всех областях жизнедеятельности общества и государства, в том числе и науки, прежде всего гуманитарной.

Большинство гуманитарных дисциплин в значительной степени зависит от общественно-государственной ситуации и находится сегодня в противоречивом положении. Потребность общества в новых исторических концепциях, в популяризации научных достижений чрезвычайно велика. Перед историками стоит задача вернуть народу его великую и сложную историю, в популярной литературе нередко забытую, оболганную, хитро подправленную, подогнанную под те или иные интересы. Однако отстоять правду о нашем прошлом гораздо труднее, чем его исказить. В конце XX в. вышли сотни прекрасных профессиональных исторических книг, которые, однако, не могут серьезно повлиять на общественное мнение и сознание, как правило, из-за мизерности тиражей. Научная книга недоступна даже для большинства профессионалов, тем более она не способна ответить на потребности общества.

Новое положение в издательской и информационной деятельности вызвало к жизни, с одной стороны, плюрализм профессиональных научных мнений, с другой – лженаучные и просто бредовые концепции, сфабрикованные источники, пересмотр оценок всего и вся – от древнего язычества до Великой Отечественной войны. В отличие от полуголодной науки, эти книги имели финансовую поддержку, дорогостоящий пиар, стотысячные тиражи. Достаточно вспомнить ставшую нарицательной деятельность А. Т. Фоменко и иже с ним, которая из первоначально неграмотной попытки «физиков» стать «лириками» в последнем десятилетии превратилась в крупное финансовое предприятие, сознательно стремящееся подорвать влияние научных исторических дисциплин, подменив их модным сегодня сенсационным словоблудием.

В начале XXI в., как всегда в развитии исторической науки, каждый шаг вперед обусловлен необходимостью систематического пересмотра, коррекции или подтверждения прежних идей, положений и выводов; связан с введением в науку новых источников или переосмыслением уже известных, с использованием новых методик, более глубоким всесторонним изучением известных памятников. Это особенно важно для истории далекого прошлого, спекуляции по поводу оценки которого, как правило, требуют ответа на современном уровне научных исследований. Отсюда существенно возросшее значение источниковедения в самом широком его понимании.

Это положение прежде всего касается археографии как сложившейся и апробированной системы выявления, изучения, адекватного научного описания каждого (и любого) письменного памятника. Она объединяет современные достижения многих дисциплин, с помощью которых анализируются носитель текста, материалы и способы нанесения текста, особенности почерков или шрифтов и многое другое, что позволяет определять время и место памятника в культуре его эпохи, общие и индивидуальные черты, историческую судьбу.

Археограф опирается на достижения филигранологии, палеографии, текстологии, кодикологии, должен детально знать «историю в лицах», стили и школы орнаментики, миниатюры и гравюры, технологию переплета, историю русской литературы и многое другое. Научное описание памятника – это выводы из его всестороннего комплексного анализа; именно такое археографическое исследование необходимо при работе с любыми подлинниками – от списка Хронографа до писем времен Великой Отечественной войны.

Исследователь не в состоянии объехать сотни российских и мировых хранилищ, в фондах которых могут находиться интересующие его источники, самостоятельно изучить каждый их список или экземпляр издания. Отсюда столь важное значение современных археографических исследований и публикаций, которые вводят в научный оборот тысячи новых памятников, позволяя исследователям значительно расширить их источниковую базу, более глубоко и точно ее проанализировать.

Попытки свести задачи археографии и ее формы исключительно к эдиционным представляются достаточно странными, если вспомнить, что издаются тексты, возможно, только доли процента изучаемых памятников. Отсюда же вытекает высокая оценка археографии самым признанным авторитетом XX в. в области изучения русской культуры – Д. С. Лихачевым, который писал, что именно «археографией начинаются все науки, изучающие русскую культуру… и именно археография сохраняет будущим поколениям самое ценное в любой культуре, а в русской – особенно, – книги, рукописи, Слово»[629]. Он же отмечал, что история и филология опираются на достижения археографии, которые всегда должны предшествовать иным гуманитарным исследованиям.

Различные формы археографии – полевую, описательную (часто встречается термин «камеральная») и эдиционную – постоянно использовал в своей разносторонней деятельности «отец русской археографии» академик П.М. Строев, который называл ученых (и себя самого), работающих в хранилищах и библиотеках разных губерний России, археографами «путешествующими». Он считал необходимым провести поиски новых памятников во всех регионах страны, что, с его точки зрения, только и могло обеспечить превращение «отечественной Клио из жалкого бедняка в обладательницу несметных сокровищ»[630].

Задачи и методы полевой археографии были разработаны и успешно применены на практике в 50-60-х гг. XX в. В.И.Малышевым, создавшим ленинградскую школу полевой археографии. Быстрое и плодотворное развитие археографии пришлось на достаточно короткий срок: вторую половину 1960-х – первую половину 1990-х гг., и было достигнуто во многом благодаря деятельности Археографической комиссии Академии наук СССР во главе с С. О. Шмидтом, продолжившим работу, начатую академиком М.Н.Тихомировым. Тихомировские чтения Археографической комиссии 1970 г. и Всесоюзная археографическая конференция 1976 г. подвели впечатляющие итоги полевых работ многих коллективов археографов разных регионов страны[631]. Было достигнуто понимание, что полевые работы, особенно перспективные в регионах, исторически заселенных старообрядцами, переросли задачи только собирания. Из собирания книжных памятников истории и культуры, а затем из собирания и изучения их в среде бытования полевые работы превратились в комплексное изучение самой среды бытования – традиционной народной культуры и культуры книжной как основы сохранения и воспроизводства традиций.

Задачей полевой археографии стала фиксация и изучение всех аспектов традиционной веры и культуры в их исторических связях с кириллической книгой. Именно такие исследования, которые многие годы вели в регионах коллективы специалистов разного профиля, впервые не просто декларировали, а на конкретном историческом материале показали и доказали реальную связь всех аспектов традиционной культуры с книгой – инструментом сохранения и воспроизводства древних народных традиций.

Результаты полевых археографических исследований существенно обогатили целый ряд гуманитарных дисциплин. История, история книги и книговедение получили тысячи новых книжных памятников, многочисленные ранее неизвестные исторические источники. Полевые работы также позволили составить представление о региональных книжных собраниях и коллекциях, достаточно адекватно отражающих особенности и характер местной культуры, показали, что традиционную культуру русского старообрядчества в некоторых регионах еще можно было описать как систему, а это, в свою очередь, позволило выявить ее внутренние связи, зафиксировать структуру и характер, оценить как живую модель традиционной крестьянской жизни[632].

Археографы, ведущие полевые исследования, уже в 1960-х гг. столкнулись с тем, что народная культура позднего русского Средневековья и книжная культура старообрядчества XX в. основывались на дониконовской печатной книге, прежде всего московской (более ранние экспедиции В.И.Малышева и отдела рукописей ГБЛ собирали только рукописную книгу). Это, в свою очередь, заставило археографов обратить самое серьезное внимание на деятельность Московского печатного двора, историко-культурная роль которого в советской литературе принципиально отрицалась[633].

Сплошное тщательное изучение всех документов архива Приказа книг печатного дела позволило принципиально пересмотреть господствующую в историографии концепцию, значительно расширить сведения о количестве, характере и значении напечатанных в XVII в. книг, доказать, что руководители Печатного двора уделяли приоритетное внимание книгам, предназначавшимся для обучения вере и грамоте[634], тем самым обеспечивая и действенность остальных своих изданий.

Поскольку архив Приказа зафиксировал только первоначальную распродажу изданий в книготорговой лавке, чтобы доказать их ведущую роль в культуре того времени, необходимо было выявить реальное географическое распространение и социальную функцию московской печати. Важнейшим источником этих исследований стали сохранившиеся экземпляры московских печатных книг (вернее, многочисленные записи на полях, оставленные их продавцами, покупателями, вкладчиками и читателями), особенно книги, найденные в регионах.

Задача изучения экземпляров кириллической старопечатной книги как исторического источника заставила выработать специальную методику[635] их скрупулезного описания и правила публикации каталогов таких описаний, которые предполагали четкую рубрикацию описаний, структурирование типов полученной информации в 10–12 аннотированных указателях. Это, в свою очередь, способствовало значительному сближению описаний печатных и рукописных памятников, возвращая науку к представлениям о единстве рукописной и печатной книг, являющихся неразрывными составляющими книжной культуры второй половины XVI в., XVII и даже XVIII в.

Народная культура как система воззрений и их хозяйственных, общинных, семейных художественно-прикладных проявлений, охватывающая все сферы жизнедеятельности, всегда имеет две координаты, которые ее определяют, – пространственную и временную. То есть народная культура всегда региональна и исторична.

Мы называем русской национальной культурой комплекс явлений, ставший основным ориентиром развития общенациональных традиций, выбранных и сохраняемых временем и объединенных жизненным пространством народа и/или государства. Богатство и жизненные силы национальной культуры определяют, сохраняют и развивают богатство и разнообразие традиционной культуры разных регионов страны, которая всегда «прирастала провинцией». И сегодняшняя культурная самоидентификация регионов требует изучения и понимания особенностей местной культуры и истории. Именно региональная культура может и должна быть противопоставлена нынешнему безудержному наступлению так называемой массовой, в определенном смысле «синтетической» культуры, которую широко распространяют сегодня все СМИ.

Однако и трагические, и вполне логичные события и естественные процессы XX в. повсеместно уничтожили традиционную культуру, нередко подменяя ее усредненной, «массовой». Казалось, что мы нигде и никогда не сможем зафиксировать всеобъемлющие традиции в их системном единстве. В значительной степени эту задачу ставили именно «комплексные» археографические экспедиции, выросшие на базе осмысления возможностей собирательских задач полевой археографии. Последняя, поставив перед собой цели не только собирания, но и изучения традиционной книги и книжной культуры в среде их бытования, стала самостоятельным направлением научной деятельности, решающей своими методами новые для науки задачи. Правда, новое в науке нередко оказывается хорошо забытым старым. Еще П.М. Строев писал: «Археография не есть дело, известное всякому: как наука, она имеет свои правила и требует познаний многих, разнообразных»1. Комплексные полевые археографические исследования ставили своей целью изучение и самой среды бытования книги, т. е. тех (в реальности почти всех) направлений традиционной духовной и материальной культуры сельских старообрядческих общин в регионах, где археографическая разведка подтвердила возможность изучения и фиксации традиционной культуры как системы.

Особенной удачей было открытие в 1972 г. экспедицией МГУ им. М. В. Ломоносова региона в верховьях реки Камы, на границе Пермской земли с Удмуртией и Кировской областью. Значение этого открытия даже его исследователи поняли не сразу – настолько бедны были эти глинистые или болотистые земли, убыточно хозяйство местных совхозов, тяжела жизнь местного старообрядческого населения, еще в 1970-1980-х гг. составлявшего большинство населения этих мест. Богатство древних традиций Верхокамья раскрывалось постепенно, но уже в 1974–1975 гг. ученые оценили этот район как уникальный, в котором благодаря особенностям истории местных старообрядческих общин еще возможно было зафиксировать традиционную культуру крестьянского населения как систему – фактически в репрезентативной полноте, достаточной для объективного исследования и убедительных выводов.

Сохранность традиционной культуры региона, как удалось установить, объясняется двумя основными причинами. Во-первых, его замкнутостью: до середины XX в. отсутствовали постоянные транспортные коммуникации, кроме железной дороги, пересекающей всего один его край. Во-вторых, превалированием в этих местах с конца XVII до начала XXI в. старообрядческого населения, объединенного конфессиональными общинами – соборами. Особая архаизация всей жизни соборов объясняется расколом местной поморской общины в 60-80-х гг. XIX в. на «деминцев» и «максимовцев» и постоянной, непрекращающейся непримиримой полемикой между ними (настолько ожесточенной, что друг друга они принимали «первым чином» крещения, а приходящих из Русской православной церкви – вторым).

Заслуга многолетнего (в 1972–2003 гг. – ежегодного) систематического комплексного изучения традиционной культуры Верхокамья принадлежит факультативному коллективу, в который входили археографы МГУ, студенты, в том числе закончившие образование, но продолжающие свою работу в Верхокамье, позднее (с 1984 г.) к ним присоединились профессор ПГУ Г. Н. Чагин со своими учениками, директор Пермского областного краеведческого музея С. А. Димухаметова и сотрудники музея, куда с этого времени поступали все найденные в регионе памятники материальной культуры, составившие уникальный по полноте Верхокамский фонд, значительная часть которого подробно описана и иллюстрирована в издании С. А. Димухаметовой[636].

Верхокамские комплексные полевые исследования – первый (и, к сожалению, видимо, единственный) опыт проведения полного спектра археографических комплексных исследований. Они потребовали выработки специальной методики, определенной последовательности постановки научных задач, новых форм полевой фиксации, документации, немедленного стационарного изучения полученных в поле материалов, позволяющего сформулировать цели следующего полевого сезона. Успех многолетних работ был достигнут благодаря участию в них блестящих специалистов и энтузиастов своего дела: в первые годы это Е.М.Сморгунова, С.Е. Никитина, Г.Н.Чагин, Е.Б.Смилянская, Е. А. Агеева, а затем В. П.Пушков, Н.В. Литвина, И. С. Куликова, М. В.Макаровская и многие другие (за 30 лет ежегодных экспедиций в Верхокамье в них участвовали более 180 человек, и каждый внес свою лепту в общее дело). Однако продолжить и завершить работы во второй половине 1990-х гг. (когда были прекращены вузовские летние экспедиции) и в начале XXI в. удалось только потому, что руководство исторического факультета МГУ сохранило археографическую полевую практику для студентов, специализирующихся в близких областях исторического знания.

В результате в Верхокамье был составлен уникальный поливидовой архив традиционной культуры местного крестьянского населения, состоящий из шести фондов, отражающих разные аспекты духовной, материальной жизни и творчества общин в их связи с народной верой и книжной культурой[637].

Изученные как целое, именно эти фонды отражают историю местной традиционной культуры в ее диахронном развитии и синхронном богатстве. Традиционную словесность Верхокамья репрезентативно передают книжное собрание НБ МГУ (более 600 памятников XV–XX вв.)[638]и фонд аудиозаписей 1972-1990-х гг.[639] Сегодня в этом фонде зафиксировано несколько сотен номеров всех, без исключения, жанров устной традиционной русской народной словесности, в том числе уникальное региональное собрание записей духовных стихов[640]. (К ним можно добавить небольшой фонд переписки первых десятилетий работы.)

Зрительный образ местной культуры сохранил почти двухтысячный фотофонд (1972–2014) и видеозаписи, выполненные в регионе в 1993–2014 гг.[641] Только аудиовизуальные записи передают во всей полноте человеческую красоту и искренность веры носителей традиционной культуры Верхокамья[642]. Эти материалы объединяют, конкретизируют, позволяют персонифицировать большинство полученных памятников. Благодаря фонду документации (ежегодные дневники каждого полевого отряда, описи находок, рабочие картотеки) можно рассмотреть все фонды как отражение верхокамской традиционной культуры в ее полноте и многогранности. Памятники материальной культуры верхокамского крестьянина-старообрядца, сохранившего до XX в. традиционные методы ведения личного хозяйства, призванного обеспечить всем необходимым «соборных» членов общины, составили в Пермском областном краеведческом музее уникальный по своей полноте верхокамский фонд[643]. Описания индивидуальных крестьянских хозяйств конца 90-х гг. XX в. и их многолетняя история, выявленная при изучении похозяйственных книг, были выполнены под руководством В. П.Пушкова и также зафиксированы в полевых дневниках[644].

Насколько востребованы материалы, полученные верхокамскими комплексными археографическими экспедициями, показывает библиография, которая на 2008 г. состояла из 132 публикаций, им посвященных[645].

Среди них фундаментальные публикации описаний найденных памятников – рукописных книг XV–XX вв., позволяющие впервые документально проследить духовные традиции и книжную культуру конкретного региона на фоне истории его народонаселения и в тесной связи с богатейшей устной словесностью носителей традиции.

В 2007 г. издательство ставропигиального московского Данилова монастыря издало книгу, которая лучше всего подтверждает это положение: «Кому повем печаль мою»[646] [647]. В книге перед нами представлен не только духовный мир крестьян-старообрядцев (104 текста духовных стихов, опубликованных по многочисленным текстам XIX–XX вв., и 65 мелодий, расшифрованных по магнитофонным записям экспедиций 70-90-х гг. XX в.), но и зрительный облик материальной культуры региона и ее носителей, так как в книге опубликованы многие десятки фотографий, выполненных в этом же регионе.

Во время изучения верхокамского материала, пожалуй, впервые удалось столь четко поставить вопрос о взаимозависимости письменной и устной культур, составляющих традиционную народную словесность, в которой устные формы и общие формы устной и письменной словесности играют более значительную роль, чем представлялось ранее[648]. Выявление в маленьком регионе в верховьях Камы более 2200 кириллических книг, большая часть которых датируется XVI – первой половиной XVII в., и не менее впечатляющее богатство всех жанров и форм устной словесности при реальной бедности местного крестьянства в 1970-х гг. – все это могло бы показаться необъяснимым. Однако местная книга и устная история при их совместном изучении позволяют объяснить этот феномен и доказать, что собранные материалы можно рассматривать как системную модель народной культуры, традиционной для местных старообрядческих крестьянских общин, базирующейся на печатной книге дониконовского времени, воззрениях старовыговского беспоповства, строгой системе запретов, повсеместно сохранявшихся еще в 1970-1980-х гг. существующими в Верхокамье конфессиональными общинами[649].

Прекращение в конце XX в. большинства археографических работ было связано, как правило, с прекращением их государственного финансирования. Однако способствовали этому и вполне объективные процессы.

Сменились, на наш взгляд, и наиболее актуальные задачи археографии, объектом которой является кириллическая книга. Во-первых, на рубеже веков фактически не осталось мест, где древним книгам угрожала бы прямая физическая гибель, как это было почти повсеместно в 1960-1980-е гг. Во-вторых, там, где книги еще оставались в частных руках, археографы, как правило, не могли противостоять наплыву грабителей или богатых скупщиков на вездеходах, буквально подчистую вычищавших деревенские сундуки и чуланы. В-третьих, во многих старообрядческих регионах, где еще недавно сохранялась древняя культура, даже при наличии конфессиональной общины народные традиции исчезают под напором современных коммуникаций и индивидуализации бытия (исключением являются, очевидно, самые отдаленные места, такие как Сибирь или Алтай).

К сожалению, процесс реального возрождения в XXI в. старообрядческих общин, восстановления церквей фактически не связан, да и не может быть прямо связан с возрождением традиций народной жизни и культуры. Он сопровождается внутренними расколами согласий, насаждением на местах усредненных традиций центрального региона (например, в крюковом пении и даже в конфессиональном костюме). Процессы возрождения тем не менее представляют несомненную важность и интерес, так как ранее мы прослеживали только затухание, но интерес этот уже не археографический.

Сказанное вовсе не отменяет необходимости комплексных исследований традиционной культуры в неизученных регионах, исторически заселенных старообрядцами, где сегодня сохранены в достаточной степени даже отдельные направления традиции. Однако самым трудным в их проведении оказываются уже именно археографические исследования, так как в большинстве районов древние книги утрачены, а их истинные знатоки и ценители ушли из жизни. И тем не менее регионы, где комплексные исследования перспективны, несомненно, должны быть тщательно изучены. Например, археографы МГУ ежегодно проводили полевую студенческую практику в районах Кировской области, заселенных старообрядцами очень мало изученного согласия беспоповцев-филипповцев. Основные результаты этих работ опубликованы[650].

Книга и книжность, являясь структурообразующей частью, но только частью культуры многих эпох, связанной с ними тысячами нитей, оставаясь фактом именно данной культуры, продолжают жить как фактор последующих исторических эпох. Современное книговедение и история книги имеют комплексный характер и, кроме социального, стремятся учитывать исторический, современный и даже прогностический аспекты. Поэтому важной частью работы историка становится рассмотрение каждой книги не только как сложного и многозначного комплекса духовного и материального, но и как части библиотеки, книжного собрания, в свою очередь являющихся частью исторически сложившейся книжной культуры региона в ее диахронном развитии и синхронном единстве[651].

Комплексное изучение книжности русского Средневековья позволило добиться существенных успехов в области исследования истории книжной культуры Русской православной церкви, монастырей как центров образования. Для этого использовались многочисленные описи библиотек церквей и монастырей, известных деятелей, родовых и иных исторически сложившихся книжных комплексов. Однако terra incognita оставалась книжность и книжная культура народа, для изучения которой фактически не было репрезентативных исторических источников.

Народную книгу, запрещенную Церковью, мы знали лучше по судебным процессам и спискам запрещенных и конфискованных произведений, чем в ее реальном функционировании.

Возможность создания источника для изучения традиционной книжной культуры народа возникла только с развитием полевой археографии как самостоятельной научной дисциплины, собирающей и изучающей памятники в среде их бытования, т. е. впервые в непосредственном единстве с человеком читающим, его верой, особенностями жизни и культуры[652]. Именно полевая археография поставила вопрос о возможности создания собраний кириллической книги старообрядческих регионов как модели традиционной книжной культуры русского крестьянства и доказала, что эта цель, при определенных условиях и для определенного периода, достижима[653].

Благодаря русскому старообрядчеству, веками аккумулировавшему дониконовскую печатную книгу, и деятельности археографов, спасших и изучивших в 1950-1990-х гг. XX в. несколько десятков тысяч древних книг, благодаря документам архива Приказа книг печатного дела первой половины XVII в. русская история получила вполне репрезентативную базу источников для всестороннего изучения печатной кириллической книги как основной формы коммуникации общества, государства и Церкви.

Совершенно иначе на рубеже XX и XXI вв. стояла проблема изучения книги и книжной культуры второй половины XVII в. – важнейшего периода подготовки общества к Петровским реформам, знаменовавшим начало новой эпохи российской истории. Чтобы понять реальное значение печатной книги во второй половине XVII в., было необходимо, прежде всего, получить достаточно полные сведения об издательском репертуаре Московского государева печатного двора, о функциях новых типов печатной продукции и их тиражах.

Ответы на первые вопросы дали материалы архива Московской типографии, которые подтвердили, что более трети (!) изданий, вышедших в 1652–1700 гг., отсутствуют в центральных хранилищах страны, на основании фондов которых был составлен вышеназванный каталог ранней печатной продукции Москвы. Это объясняется тем, что издания второй половины XVII в., хранившиеся в тысячах российских церквей и монастырей, в значительной степени заменялись в XVIII в. на новоизданные, а большинство сохранившихся погибло в 1920-1970-х гг.; да и государственные фондохранилища они долго не интересовали. Сохранность печатной книги зависела и от функций ряда остро необходимых изданий, которые, как, например, книги для повседневной молитвы и обучения, «зачитывались», а листовые издания (форматом «в лист», в отличие от изданий «на листу») почти совсем не сохранились.

Изучение содержания новых типов изданий второй половины XVII в. вместе с их тиражами и стоимостью показало актуальность новых книг и их предназначение достаточно широким социальным кругам, что было особенно важно в условиях острой полемики между сторонниками и противниками учения Аввакума и его последователей.

Принципиально новым результатом исследований архива Приказа книг печатного дела стало выявление изданий, использовавшихся для обучения, вышедших с 1652 по 1700 г. общим тиражом более полумиллиона экземпляров: 258 тыс. Азбук, 23 тыс. «Расширенных Азбук» (Букварей), 152 тыс. Часовников, 93 тыс. Учебных псалтырей, 27 600 Канонников, одно издание «Считания удобного» и одно издание для обучения военному делу – «Краткое обыкновенное учение с кратчайшим и лучшим растолкованием в строении полков»[654]. При этом ни один (!) экземпляр Азбуки в российских фондохранилищах не был ранее известен.

Судя по приходным книгам книготорговой лавки Печатного двора, десятки тысяч Азбук, Часовников и Псалтырей раскупались в самые ближайшие торговые дни после передачи тиража в лавку, так как были доступны широким кругам общества. Эти сведения позволили подтвердить важнейшее просветительное значение и ведущую роль печатной книги в подготовке грамотных и активных людей – социальной опоры Петровских реформ.

Однако роль вновь выходящих типов книг снова оказалась под сомнением. Тем более что после 60-х гг. XVII в. в архиве нет материалов ни о продажах, ни о каком-либо централизованном распространении печатной продукции Московской типографии (кроме двух-трех изданий, которые не распродавались и были куплены государством и Церковью для бесплатной раздачи епархиальным архиереям).

Но в чьи руки и как быстро попадали литургические, полемические, учительные книги, в какие регионы и как быстро расходились новые издания Печатного двора? Неопровержимые ответы на эти вопросы снова можно найти только в записях на экземплярах изданий этого времени. Кроме того, именно эти книги стали основой региональной культуры во второй половине XVII в., когда шло оформление социально-экономических и культурных особенностей регионов Российского государства. Однако описаний экземпляров именно этих изданий было очень мало, так как они не входили в состав старообрядческой книжной культуры, ставшей основой многих старопечатных фондов государственных хранилищ и личных библиотек как в XIX в., так и в последней трети XX в.

Эти положения и определяют, на наш взгляд, основную задачу археографических работ начала XXI в., которые в подлинном смысле слова нельзя называть «полевыми». Скорее вспоминается термин академика П.М. Строева «путешествующие археографы». Да и задачи археографов XXI в. фактически сформулировал тот же ученый без малого 200 лет назад в докладе 1823 г., прочитанном на заседании Общества любителей российской словесности Московского университета. П.М.Строев не только на века вперед определил задачи всех трех форм археографии, но и сам сделал очень много, практически развивая все эти направления науки. Благодаря П.М.Строеву и его последователям были найдены знаменитые исторические и литературные памятники, опубликованы каталоги, создана Археографическая комиссия – специальное учреждение, предназначенное для выявления, собирания, изучения и публикации славянских книжных памятников[655].

Археографическая комиссия АН СССР во главе с М.Н. Тихомировым, затем возглавлявшаяся С. О. Шмидтом, а ныне С. М. Каштановым, решала именно эти проблемы. Ее сотрудники в 1958–1962 гг. провели пять археографических экспедиций в Бурятию и на Дальний Восток[656].

Археографическая комиссия издала описания славяно-русских рукописей XI–XIII вв. – коллективную работу ведущих археографов страны[657]. Первый том описания рукописей XIV в. подготовлен под руководством А.А.Турилова и вышел в 2004 г.[658] Исследователь составил и «Предварительный список славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР» (М., 1986). «Дополнения к Предварительному списку славяно-русских книг XV в.» были составлены Н.А.Охотиной и А.А.Туриловым (М., 1993).

Задачи описания ранних памятников славянского и русского книгопечатания во многом выполнили книги Е. Л.Немировского и А. А. Гусевой, представивших созданную на основании многочисленных фундаментальных исследований, говоря языком П.М. Строева, «общую роспись» славяно-русских изданий XV–XVI вв., которая дает возможность идентифицировать большинство кириллических изданий этого времени и даже их фрагменты в любом хранилище, в котором будут указанные справочники[659]. Несколько сложнее обстоит дело с описаниями самых многочисленных и повсеместно имеющихся печатных кириллических книг различных типографий XVII в. Однако известные издания сводных каталогов Москвы, Украины, Белоруссии в значительной степени решают задачу справочной литературы и при описании книг XVII в. В связи с выходом книги А.В.Вознесенского, посвященной славянской печатной Псалтыри (Учебной)[660], решается теперь и сложнейшая задача определения дефектных экземпляров изданий, не сохранивших (очень частый случай) выходные сведения. Тем более что в труде А. В.Вознесенского указан состав каждого издания печатной Псалтыри, выходившей на Московском печатном дворе в XVII в. (что совершенно необходимо сделать и для ряда иных изданий этого времени).

Таким образом, на рубеже XX и XXI вв. в исторически сложившихся древних регионах России возникло четкое представление, что для убедительной самоидентификации необходимо знание основы российских национальных и региональных традиций – книжной культуры, ее региональных и исторических особенностей.

Для выполнения этого завета «отца русской археографии» сегодня необходимо изучить и описать книжные памятники, прежде всего местных книгохранилищ, не только не введенные в научный оборот, но и в ряде случаев не определенные, не датированные и, как правило, не описанные не столько из-за непонимания их исторической, культурной и материальной ценности, сколько из-за отсутствия в большинстве субъектов Российской Федерации подготовленных специалистов и финансовой бедности региональных учреждений-хранителей.

Поэтому параллельно с решением поставленной П.М. Строевым задачи описания кириллических фондов региональных учреждений как условия их использования необходимо было готовить на местах профессиональные кадры археографов, которые смогли бы не только описать хранящиеся у них книги, но и использовать их в краеведческой, просветительной и экспозиционной работе. Найти пути решения проблемы в конце XX в. помогла деятельность секции редкой книги Центральной библиотечной информационной комиссии Министерства образования РФ (ЦБИК) и инициатора создания этой секции – сотрудника министерства доктора филологических наук П. Г. Буги. Министерство высшего образования и ЦБИК поставили задачу создания, укрепления и расширения отделов (или фондов) редкой книги в вузах России и активно ее решали; именно в вузах министерство видело силу, способную организовать изучение древних книг в регионах.

Археографическая лаборатория Московского университета – ведущая организация в секции редкой книги ЦБИК этих лет – разработала форму подготовки специалистов на местах в виде школ-семинаров для сотрудников местных фондохранилищ, работающих с кириллическими книжными фондами в музеях, архивах и библиотеках, независимо от их ведомственной принадлежности. Первые школы были организованы в г. Бологое Тверской области и в самой Твери; их создатели – Научная библиотека ТГУ (директор Е. И. Берёзкина), Тверской государственный объединенный музей (ТГОМ, директор в те годы Ю.М.Бошняк), а затем областной музей Костромской области. Научное руководство всеми школами осуществляла Археографическая лаборатория МГУ.

В 2006 г. уже шестую школу-семинар блестяще провел Музей-заповедник «Ростовский кремль». Если первую школу поддержало Министерство высшего и специального образования РФ, то следующие три – Министерство культуры РФ, сотрудники которого принимали участие в работе школ, разъясняли республиканское законодательство об охране книг – памятников истории и культуры – и политику ведомства в этом направлении.

Работа всех школ в той или иной степени соответствовала основным принципам: впервые в годы жесткого ведомственного разделения учреждений-хранителей их сотрудники получили единые навыки и методику описания региональных фондов как важнейшего для изучения истории и культуры источника. Региональные каталоги (при условии единства принципов описания) уже стали источниками общерусских исследований, опирающихся на действительно исчерпывающие (из возможных) данные о книжной культуре особенно важного для России времени – позднего Средневековья и раннего Нового времени, когда в значительной степени именно в книгах были сформулированы идеи и постулаты, ставшие основой национальной самоидентификации.

Вторым и третьим принципами всех школ стали привлечение в качестве лекторов ведущих специалистов страны – А. А. Амосова, О. П. Лихачевой, А. А. Гусевой, А. А. Тури лова, Е.И.Яцунок и других известных книговедов, а также обязательные практические занятия слушателей школ на базе местных книжных фондов.

Министерство культуры рекомендовало ведомственным учреждениям направлять своих сотрудников для участия в занятиях. Подготовку в школах прошли сотрудники учреждений-хранилищ более 40 (!) городов – от Владивостока до Архангельска, от Тобольска до Уфы. Таким образом, во многих регионах России появились кадры, способные древнюю книгу определить, выполнить ее первоначальное описание, использовать в музейной и краеведческой работе. Именно они стали инициаторами нового (хорошо забытого старого, охарактеризованного еще П.М. Строевым) этапа археографической работы.

Результатом подготовки археографов в Тверской области явились два региональных каталога, учитывающие древние книжные памятники десяти хранилищ семи городов, в которых приведены подробные описания 287 экземпляров 202 изданий с середины XVI в. до 1725 г. и 90 рукописных книг XIV–XVI вв.[661]

По инициативе Пермского областного краеведческого музея (ныне Государственное учреждение культуры «Пермский краевой краеведческий музей»; директором была С. А. Димухаметова, ныне – О. С. Смирнова), музеев Ростова Великого и Ярославля (Государственный музей «Ростовский кремль» и Ярославский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник; директорами были доктор исторических наук А.Е. Леонтьев, Е. А. Анкудинова) аналогичные археографические работы начались в этих двух регионах. Они так же, как и тверские, велись под руководством Археографической лаборатории исторического факультета МГУ, но были организованы иначе.

С первых дней все работы выполнялись при активной поддержке администрации Пермской области (затем правительства Пермского края) силами не только сотрудников местных фондохранилищ, но и участников археографической производственной практики исторического факультета МГУ. Параллельно с работой по выявлению и описанию книжных памятников ежегодно (в первое время два-три раза в год) проводились семинары, на которых местные специалисты знакомились с теорией и практикой определения времени и техники производства бумаги, с историей с л авяно-русского печатного дела, типами изданий, особенностями работы различных типографий, с библиографией и другими вопросами, знание которых необходимо для описания печатных и рукописных кириллических книжных памятников.

С 2003 г. работы в регионах велись по программе «Московский университет – российской провинции», позволявшей направлять участников археографической практики в города Пермской и Ярославской областей. В осуществлении этой программы в рамках государственной программы «Культура России» ярославский и пермский музеи поддержало Министерство культуры и массовых коммуникаций РФ. Совместная работа дала достаточно быстрые и неожиданные даже для опытных московских археографов результаты, которые превзошли самые радужные надежды. Прежде всего, это подготовка в Пермском крае и в Ярославской области в ряде государственных хранилищ местных кадров археографов, с полным правом ставших членами авторских коллективов уже изданных или сданных в печать каталогов.

В трех очень разных по своей исторической судьбе, но типичных регионах были обследованы все государственные хранилища, в которых могли быть кириллические книжные памятники. Фонды этих учреждений были полностью просмотрены de visu. (Фактически были обследованы все без исключения государственные учреждения-хранилища.)

В результате в 35 учреждениях 24 городов (и поселков городского типа) были выявлены: одно издание в одном экземпляре XV в.; 31 издание в 88 экземплярах XVI в.; 445 изданий в 2042 экземплярах XVII в.; 455 изданий в 839 экземплярах XVIII в.[662] Таким образом, были выявлены, описаны и вошли в каталоги уже 2970 памятников ранней славяно-русской кириллической печати; еще более 100 книг XVI–XVII вв. поступили в фондохранилища Ярославской области и Пермского края после выхода первых каталогов в результате значительного оживления работы музеев и библиотек и интереса общества к древним книжным памятникам. Кроме того, в 2012 г. вышло логическое дополнение ростово-ярославского собрания – Каталог научных описаний Переславского музея-заповедника[663], в котором 131 книга из 138 учтенных экземпляров кириллических изданий XVII в. вышла из печати во второй его половине.

Поскольку около трети всех изданий Московского печатного двора второй половины XVII в. не сохранилось, а старообрядческая книжность памятников этого времени не признает, единственная надежда найти отсутствующие издания – именно работа в местных хранилищах. Реальность таких находок уже показали сплошные обследования названных выше фондов.

К сожалению, в Тверской области, хранители которой являлись инициаторами начала сплошного археографического обследования, после выхода каталога работы прекратились. Более того, фондохранилища фактически потеряли своих сотрудников – подготовленных археографов и авторов первой книги. Уже две администрации области не поддержали эту программу, несмотря на то что выставка «Вера и книга древней Твери», подготовленная на базе изучения хранилищ, имела большой успех даже далеко за пределами региона[664]. Только в 2013 г. благодаря фонду «Русский мир» и многолетним трудам Г.С.Гадаловой вышло в свет описание 90 рукописных книг XIV–XVI вв., выявленных и изученных тем же коллективом тверских специалистов[665]. Второй причиной «летаргии» Тверской программы стал уход из жизни активных ее пропагандистов – руководителей крупнейших тверских организаций-хранилищ (ГАТО и ТГОМ) М. И. Ильина и Ю.М.Бошняка[666].

Приступая к работам в Пермском и Ярославском регионах, археографы постарались учесть тверской опыт. Поэтому в этих регионах они являются не только научными руководителями программ «Книжные памятники Прикамья», «Древняя книга Ростово-Ярославской земли» и подготовки местных кадров, но и непосредственными исполнителями работ.

В настоящее время осуществлять в вузе такую деятельность систематически можно было только в форме производственной студенческой археографической практики. Естественно, для этого на историческом факультете МГУ стала ежегодно проводиться более интенсивная подготовка студентов к археографическим работам, которая позволила будущим специалистам не только приобрести профессиональные навыки, стать авторами-составителями фундаментальных публикаций, но уже до времени окончания вуза опубликовать самостоятельные исследования[667]. К сожалению, современная форма финансирования не позволяет включать в коллектив исследователей аспирантов, что существенно затрудняет работы.

Регионы же получили местные кадры профессионалов, систематически работающих с сохранившимися на их территории книжными памятниками и активно комплектующими свои фонды. С 2002 г. все работы были сконцентрированы в Пермской и Ярославской областях. Их результаты продемонстрировали не просто перспективность, но и уникальные возможности сплошного регионального выявления и описания книжных памятников. И дело не в том, что было выявлено в два раза больше древних книг, чем предполагалось, и даже не в том, что найдены десятки неизвестных или редчайших изданий. Сплошное обследование и описание местных книжных фондов позволяет представить, проанализировать, изучить региональное книжное собрание, в большей или меньшей степени отражающее местную книжную, а значит, и духовную культуру достаточно далекого и недалекого прошлого. При этом древняя книга для местных ученых и жителей из достаточно абстрактного явления превращается в конкретный исторический источник, всегда связанный с людьми, на этой земле жившими.

Как уже было отмечено, для изучения истории регионов и общерусской истории особо значимой является книга второй половины XVII в. – времени, подготовившего радикальные социальные, духовные и общественные перемены. Могут ли книги, сохранившиеся в исторически сложившемся регионе, через три с половиной века быть репрезентативным источником? Каковы критерии определения этого? Каковы методики изучения сохранившихся региональных собраний? Эти и многие другие вопросы (и новые возможности!) встали перед археографами, получившими столь значительные результаты региональных описаний.

Сегодня известны описания ряда книжных комплексов: исследование М. И. Малышевым собранных во время полевых работ усть-цилемских рукописных книг; описание Н.Н. Покровским и новосибирскими учеными найденных ими книжных памятников; краткое описание вологодских музейных хранилищ коллективом под руководством А. А. Амосова; исследования екатеринбургских археографов уральской и вятской книги; изучение описей библиотек русских монастырей – книжных центров своего времени; отдельных литературных произведений и книжных памятников. Но даже все это вместе взятое не могло заполнить лакуну в знаниях о реальном бытовании книги в русском обществе накануне Нового времени, о человеке читающем в исторической и социальной конкретике времени. Ответ на все эти вопросы могло дать только изучение комплексов книги, отражающих специфику места и времени, т. е. территориальных (точнее, региональных) книжных собраний.

Возможность изучения каждого экземпляра печатной книги как исторического источника связана с особенностями ее использования на Руси: большинство владельцев считали своим правом, а часто и долгом оставлять на полях книг записи самого разного характера – подтвержающие владение, продажу, иные способы передачи книги в другие руки; фиксирующие условия вклада, залога, завещания и т. д.

Значительная часть всех книг приобреталась с целью вклада в церкви и монастыри ради молитв за здравие, за упокой, на помин души людей, чьи имена указывались в записи на книге. Запись воспринималась как документ определенного типа, как договор вкладчика с храмом или монастырем; в записи обычно указывались цели вклада и те условия, которые должны были быть выполнены: внесение имен во вседневные или праздничные синодики, кормления в определенные дни и др. Однако главным условием, нередко несколько раз повторяемым в записи, было «вечное» (покуда сей храм стоит) пребывание книги в данном храме: «не продать, не заложить, не променять <…> и никакими хитростями от престола <…> не отдалить <…> доколе церковь сия стоит». На голову нарушителя этих условий вкладчик призывал всевозможные кары и требовал суда над ним самого Христа «на втором страшном пришествии».

В записях нередко указывались место покупки книги и ее цена, имена свидетелей законного приобретения книги, запрет детям и внукам требовать книгу из церкви; приводилась и иная самая разнообразная информация. Очень часто на книгах делали записи покупатели и продавцы, удостоверяя, куплена ли книга «зачисто» или за покупателем остался долг.

Именно на полях и чистых листах книг современники делали записи об особо важных событиях, необычных погодных явлениях и др. Причем такие записи оставляли владельцы и читатели древних книг и в давние века, и в недавнее время. Содержание записей бесконечно разнообразно; как правило, они датированы, информация правдива, так как записывалась на книге «божественной», к которой в русском народе неизменно сохранялось глубокое уважение, да к тому же многие записи делались скорее для себя, чем для других. На одной и той же книге, которая функционировала 300–400 лет, нередко находятся записи многих людей, живших в разное время, имевших разное социальное положение. Делались они с различными целями, которые позволяют проследить характер функционирования книги в разных условиях.

Совершенно особый характер и значение имеют записи по поводу текста книги, которые мы называем маргиналиями. Это выражение различного отношения к прочитанному: дополнения, указания на источники, оценка и многое иное, характеризующее грамотность и интересы читателя, интеллектуальное и эмоциональное восприятие прочитанного. До самого последнего времени, к сожалению, маргиналии, ввиду их объема, характера и других особенностей, требующих большого времени изучения, при описаниях не фиксировались вообще или отражались недостаточно точно, хотя являются уникальными источниками для изучения характера чтения. В последних каталогах ростово-ярославской и переславской кириллицы второй половины XVII в. все маргиналии кратко описаны: определялся характер, время, приведены наиболее яркие примеры текстов маргиналий. Суммарное изучение этого материала показало особую информативность таких записей, содержащих нередко совершенно уникальную информацию о человеке читающем.

Когда прочитаны тысячи записей на книгах, бытовавших на протяжении веков в одном регионе, книжное собрание становится богатейшим историческим источником, способным ответить на самые неожиданные вопросы. Впервые мы получили именно такой источник, выявив, изучив и описав печатные кириллические книги ярославских государственных хранилищ, нескольких личных коллекций и старообрядческих церквей. Всего на Ростово-Ярославской земле сохранились почти 1600 экземпляров печатных кириллических книг XV–XVII вв. – времени, когда именно эти книги стали основой просвещения, культуры, полемики. Из них 59 книг XV–XVI вв. и 1586 – с учетом переславских экземпляров – XVII в.[668]

Чтобы оценить репрезентативность книжности Ростово-Ярославской земли как источника для решения проблем, связанных с функциями и исторической ролью печатной книги, была разработана методика, применение которой показало, что собрание репрезентативно и с точки зрения отражения в нем репертуара кириллических изданий своего времени и общерусских тенденций и особенностей книжной культуры: в собрании четырьмя экземплярами представлены 70 % московских изданий этого времени, причем недостающие издания – это учебная книга, утраченная во всех известных комплексах. Статистические сравнения выхода книг и их поступления в регион доказали, что книги поступали в ростово-ярославские пределы систематически сразу по их выходе в типографии. Удалось доказать, что ко второй половине XVII в. сложилась система информации о выходящих книгах, очевидно, во всех типографиях, печатавших кириллицу, что привело к четкой работе книжного рынка.

Записи на книгах ростово-ярославского собрания отражают основные социально-культурные тенденции времени и события этих лет: финансовый кризис, раскол Церкви, расширение социального слоя владельцев и читателей книги, рост индивидуального личностного характера записей, широчайшие торговые связи региона фактически со всей Россией. Удивительно полно и ярко в записях на книгах и в самом составе собрания отразилось богатство Ярославского региона, его высокие художественные традиции в иконописи, духовном пении, строительстве, собирании книг… Анализ записей доказал, что новые издания попадали во все самые отдаленные населенные места региона, находились в руках всех слоев общества, в том числе светских людей – посадских, мелких чиновников, крестьян.

В именном указателе к описанию ростово-ярославских книг второй половины XVII в. полторы тысячи имен людей, 430 из них жили в изучаемое время. В географическом указателе учтено только в Ростовском уезде: 56 населенных пунктов, 38 монастырей и церквей, 7 монастырей и 22 церкви самого Ростова; аналогичная картина характерна и для остальных уездов. О постоянном движении книги в регионе, т. е. о ее постоянной потребности, говорят 780 датированных записей из нескольких тысяч, прочитанных на 843 книгах второй половины XVII в. Записи представляют нам и интеллектуальную элиту региона – иерархов, священников, образованных купцов, государственных деятелей из Боборыкиных, Мусиных-Пушкиных, Ртищевых, Стрешневых, Хитрово, известных московских дьяков и др. Можно напомнить, что на рубеже веков архимандритом Ярославского Спасо-Преображенского монастыря был Иосиф, страстный собиратель книг – человек скорее уже Нового времени.

Таким образом, выявленный и изученный комплекс сохранившихся печатных книг второй половины XVII в. рассматривается нами как репрезентативный источник, адекватно отражающий высокую книжную культуру Ростово-Ярославского региона – основу его духовной культуры, искусства и самоидентификации.

Записи на книгах позволили объяснить и причины, обеспечившие столь значительную полноту и высокую сохранность фонда как в XVIII–XIX вв., так и в XX в.[669]

В отличие от Ростово-Ярославской земли в Тверском крае сохранилась только незначительная часть фонда печатной кириллицы, что и отразил состав тверского каталога. Однако именно здесь был обнаружен и описан десятый известный экземпляр издания Трибунала 1586 г., 29-й – Статута 1594 г. и ряд иных редчайших книг. Описания также дали обширный исторический, краеведческий, книговедческий материал[670].

Начиная работы в Пермском крае, мы вовсе не надеялись на значительные результаты, так как книги монастырей, церквей, епархиальной и иных библиотек центральных уездов района в 1920-1930-х гг. были полностью утрачены. Однако оказалось, что книжные фонды Чердыни, Соликамска и многих церквей в их округе в значительной своей части поступили в местные музеи и сохранились. Их анализ позволяет представить в достаточной полноте картину книжной культуры этого важнейшего региона на востоке России в XVII–XVIII вв. В частности, получены интереснейшие сведения о путях и сроках поступления в столь отдаленные места московских печатных книг; об их владельцах и читателях; правилах фиксации, проверки и хранения церковных библиотек; о семьях и даже родах библиотекарей-церковнослужителей и т. д. Но главное, пермский книжный комплекс позволил выявить особенности местной книжной культуры и прежде всего ее особую демократичность и традиционность, а также активное функционирование книг XVII в. вплоть до середины XX в.

Книга «Кириллические издания XVIII в. в хранилищах Пермского края» (Пермь, 2008) пока в нашей литературе уникальна. В ней описан 781 экземпляр 452 изданий кириллического шрифта 18 типографий славянского мира (сделанные на них сотни записей прочитаны и опубликованы), выявлены новые данные об известных изданиях и неизвестные ранее книги или экземпляры разыскиваемых изданий. В аннотированном именном указателе к тому учтено более 1300 имен, а в географическом – более 600 населенных пунктов и географических понятий. Указатель датированных записей включает около 650 дат с 1705 по 1998 г., а записей с ценами на книги – более 70.

Все эти сведения впервые позволяют всесторонне изучать реальное функционирование кириллической печати XVIII в., изменения в книжной культуре, связанные с распространением русской книги.

Если работы только в трех регионах России, инициированные археографами одного университета, возвратили в нашу историю и культуру около трех тысяч древних книжных памятников, в том числе уникальных и редчайших, сохранивших обширную историческую информацию многих тысяч записей, то трудно даже представить, сколь важные результаты может дать осуществление задачи, сформулированной П.М.Строевым: «…найти, извлечь, привести в известность… памятники нашей Истории и Словесности, рассеянные на обширном пространстве от Белого моря до степей украинских и от границ Литвы до хребта Уральского»[671].

Перед археографией XXI в. стоят именно эти задачи, их совершенно необходимо решить, и, главное, как доказали вышеописанные работы «путешествующих» археографов последних лет, решить можно, если привлечь исследователей и коллективы хотя бы тех центров, которые еще недавно вели широкие полевые работы.

Тогда и только тогда осуществится мечта П.М. Строева: будет выполнено «самое полное и вернейшее описание всех где-либо существующих памятников нашей Истории и Литературы, которые и доставят собою ключ к обширному книгохранилищу целой России»[672].

Кириллическая печатная книга – жизнь в веках

«Тетрати… печатано в Казанѣ»

К истории и предыстории Казанской типографии XVI века[673]

Деятельность казанской типографии остается до сих пор одной из темных страниц в истории отечественного книгопечатания. В отличие от других русских типографий XVI–XVII в., расположенных вне Москвы (Александровская слобода, Нижний Новгород, Иверский Валдайский монастырь), не известны ни относительно точное время ее деятельности, ни ее история (кроме единственного достоверного упоминания), ни продукция.

Сведения об этой типографии до последнего времени ограничивались двумя случайными известиями, опубликованными свыше ста лет назад, но прочно вошедшими в научный оборот только в XX в. Первое из них – изданная В.Е.Румянцевым в 1872 г. запись в расходной книге Московского печатного двора от 1 марта 1620 г., свидетельствующая о перевозе типографии («штанбы») из Казани в Москву[674]. По-настоящему она привлекла внимание историков книгопечатания лишь с выходом в свет статьи А. С. Зерновой, посвященной книгопечатанию в Нижнем Новгороде в Смутное время[675], и при отсутствии иных сведений о типографии в Казани служила основанием для предположений, что печатня либо была перевезена туда из Москвы в начале XVII в. и там бездействовала, либо была создана там уже в период Смуты, но так и не успела приступить к работе.

Второе свидетельство, также опубликованное в XIX в., обратило на себя внимание только в 1970-х гг. Это запись в Описи сольвычегодского Благовещенского собора 1579 г., где в разделе «Перепись тетратям полудестевым в коже» значатся среди прочего «тетрати печатные, в коже, в полдесть», празднику Пречистой Богородицы, «явление иконы в Казани, стихири и канон, печатано в КазанЬ. Положение Никитина человека[676] Лариона Петрова»[677]. Е.Л.Немировский в 1972 г. посвятил этому известию специальную заметку[678], но она, по-видимому, не получила достаточной известности; во всяком случае, семь лет спустя А. И. Рогов отметил свидетельство Описи 1579 г. как факт, неизвестный историкам отечественного книгопечатания[679].

Оценивая степень достоверности этого известия, следует признать, что при бесспорной важности оно служит надежным источником лишь в силу существования свидетельства расходной книги Печатного двора. Не будь последнего, в описи легко можно было бы заподозрить простую описку («печатано в Казанѣ» вместо: «печатано в Москвѣ»), возникшую под влиянием предшествующих слов («явление иконы в Казани»).

Относительно датировки «тетратей», упоминаемых в сольвычегодской описи, были высказаны два предположения. Е.Л.Немировский датировал издание широко: 1579–1620 гг. (временем между составлением описи и переводом «штанбы»» в Москву)[680]. А.И.Рогов был склонен датировать брошюру временем около 1612 г., когда Казанская икона приобрела значение общенациональной святыни, сопровождая Второе ополчение в походах против иностранных интервентов[681]. Позднее к такой датировке склонился и Е.Л.Немировский[682].

Исследователи пользовались печатным изданием Описи 1579 г., не обращаясь к подлиннику. Между тем для установления даты вклада, служащей terminus ante quem при датировке издания, это совершенно необходимо (особенно ввиду явного отсутствия иных возможностей для уточнения)[683]. Опись была действующим документом около полувека[684] и за это время неоднократно пополнялась сведениями о новых вкладах. Для составления очередной новой описи старая могла выполнять также функции вкладной книги. Вклады могли фиксироваться дважды – в конце всей описи (в общем хронологическом порядке и с указанием точной даты) и (в сокращенном виде) в конце соответствующих разделов, где для этой цели предусмотрительно оставлялось свободное место[685]. Обе эти записи, как правило, делались одновременно одним и тем же лицом. Имелась ли отдельная запись вкладов в Описи 1579 г., сказать нельзя: рукопись дошла до нас без конца[686], текст ее обрывается на полуслове (хотя, судя по оглавлению, собственно Опись сохранилась почти целиком). В подлиннике разновременные записи могут отличаться друг от друга цветом чернил (не говоря уже о том, что они могли делаться разными людьми), в публикации же эта разница никак не отмечена, указаны лишь некоторые (но далеко не все) пометы и исправления.

Рукопись, по которой Опись сольвычегодского Благовещенского собора была издана П.И.Савваитовым, хранится в Отделе редкой и рукописной книги РНБ (Фонд Российского Археологического общества. № 26)[687]. В последнее время рукопись была всесторонне исследована А. В. Силкиным, сделавшим целый ряд наблюдений, важных для датировки как описи в целом, так и упоминаемых в ней отдельных вкладов[688].

В результате можно считать окончательно установленным, что Опись сольвычегодского Благовещенского собора, несмотря на указанную дважды дату составления[689] [690], не является оригиналом 1579 г., а представляет копию с него. Надежность вывода основывается на сочетании данных филигранологии, анализа содержания и помет на документе.

Вся рукопись, за исключением л. 29[691], написана на бумаге одного сорта с филигранью «двуручный кувшинчик под розеткой» с литерами MF на тулове. Наиболее близкая аналогия знаку находится в альбоме К.Я.Тромонина (№ 961 – ок. 1595)[692], меньше сходства имеет № 491 в том же справочнике и с той же датой. Филиграни рукописи и справочника не идентичны (несколько разнится форма поддона), кроме того, знак в альбоме деформирован – вероятно, в результате длительного использования формы. В случае полного совпадения знаков это было бы свидетельством того, что бумага, использованная для описи, отлита раньше, чем та, знак которой зафиксирован в справочнике. Но, поскольку в альбоме приводится «черная» дата (использования, а не отлива), приходится довольствоваться предложенной датировкой, которая даже при допуске ± 10 лет свидетельствует скорее против того, чтобы считать рукопись оригиналом 1579 г.

Данные филиграней косвенно подтверждаются палеографическими (точнее графологическими) наблюдениями. Разумеется, нет критериев, которые однозначно позволили бы отличить почерк конца 1570-х годов от почерка 1590-х, но, к счастью, в данном случае нижняя дата списка определяется другим путем. Имя и личность писца, скопировавшего оригинал Описи 1579 г. и продолжившего ее своими записями, неизвестны, но нет сомнений, что он был связан со Строгановыми и, по всей видимости, с клиром Благовещенского собора. Рукой основного писца описи сделаны пометы на оборотах некоторых из строгановских икон.

Важнее, однако, следующее. Как удалось выяснить А. А.Турилову во время работы осенью 1993 г. в хранилищах Рима, почерком этого писца сделаны две летописные заметки на чистых листах Иерусалимского Устава церковного третьей четверти XVI в., данного вкладом в Благовещенский собор представителями второго поколения Строгановых: Яковом, Григорием и Семеном Аникеевичами[693]. Рукопись хранится ныне в библиотеке Папского Восточного института (Istituto Pontificcio Orientale) под шифром Slav. 3. Записи находятся на лицевой стороне л. 65 и сообщают: 1) о росписи Благовещенского собора в мае – августе 1600 г. артелью московских иконников во главе с Федором Саввиным и Стефаном Арефьевым и 2) о повторном освящении храма 14 сентября 1600 (7109) г. после росписи, а также переделки престола и царских врат.

Записи интересны и сами по себе, так как становится наконец известен современный событиям источник информации о работах в соборе с именами мастеров[694], но для нашей темы важно в данном случае следующее. На обороте предшествующего листа (№ 64) есть еще две записи: о закладке собора в 1560 г. и о его первом освящении 9 июня 1584 г.[695] Эти записи сделаны одним почерком, отличным от почерка записей о событиях 1600 г. Из этого можно сделать вывод, что в 1584 г. человека, переписавшего Опись 1579 г., либо еще не было в окружении Строгановых, либо он не достиг еще определенного положения и доверия ктиторов собора. Исходя из этого дошедший список описи следует датировать не ранее 1584 г., что согласуется с показаниями филиграней.

Наконец, самое надежное основание для датировки дошедшего списка соборной Описи дает анализ ее содержания в сочетании с кодикологическими особенностями и данными проверок храмового имущества, внесенными в опись в виде нескольких систем помет.

Основная часть рукописи написана одним мелким четким почерком конца XVI в., переходным от беглого полуустава к скорописи, со сравнительно небольшим количеством выносных букв и сокращений. Поскольку «казанские тетрати» относятся к этой основной части описи, мы не будем здесь касаться вопроса о других почерках, которыми написан ряд позднейших дополнений и помет, вызванных проверками имущества после «литовского прихода» 1613 г. и при составлении писцовой книги Сольвычегодска 1625 г.

Эта часть Описи охватывает вклады, начиная со времен Аники и кончая рубежом 1600-х и 1610-х гг. Ряд записей о вкладах 1600-х гг. начинается с киноварной заглавной буквы. Наиболее ранний из таких вкладов, дату которого можно определить, обратившись к другим источникам, это Устав церковный, вложенный Н. Г. Строгановым, – «Книга Устав, и святцы и тропари полные, положение Никиты Строганова»[696]. Рукопись находится в РГБ (Собр. Пискарева (Ф. 228). № 9) и имеет подстрочную запись о вкладе 8 февраля 1604 г.[697] Это не означает, однако, что среди записей без киновари нет более поздних, чем 1604 г. Так, упоминаемая в разделе «Перепись полудестевым книгам» (Л. 22. С. 50) «Книга Сенодик, предословие по извещению Святого Духа. Положение Никиты Григорьева сына Строганова» отождествляется с рукописью ГИМ.

Собр. Увар. 668-4° (Царск. 539), имеющей запись о вкладе в собор 1 ноября 1606 (7115) г.[698]

Terminus post quem изготовления копии с Описи 1579 г. дает помета XVII в.[699] около записи о книге «Соборник в полдесть» (Л. 19 об.; с. 47): «Згорела у Соли[700], как двор горел Евдокеин, в 109-м году». Следовательно, список был сделан не позднее 31 августа 1601 г.

Нижняя граница списка устанавливается не столь определенно. В описи фигурирует достаточно много вкладов, особенно книжных, которые можно точно датировать концом 1580-х – 1590-ми гг.[701], но принадлежность их к первоначальному ядру трудно доказать. Надежно к нему можно отнести запись, помещенную сразу после заголовка «Перепись празднишным служебным воздухам и покровцам, золотом и серебром шиты и шелком, и сударям, и плащаницам, и повсяденным» (Л. 52; с. 57). Запись эта гласит: «Воздух большей, вышит золотом и серебром и шелком на камке пернатой: Положение Господне во гроб. А около опушено камкою таусинною, а вышита подпись серебром: “Святыи Боже. Да молчит всяка плоть человечя”; а подклад под воздухом тафта голубая. Положение Никиты Григорьева сына Строганова». Столь подробное описание «воздуха» позволяет без сомнений отождествить его с плащаницей из Благовещенского собора, хранящейся ныне в ГРМ (ДРТ-287) и имеющей шитую вкладную надпись (где шитье также названо «воздухом») с датой 7100 (1591/92) г.[702] [703] Таким образом, изготовление дошедшего списка 1579 г. можно датировать отрезком времени от 1 сентября 1591 г. по 31 августа 1601 г., вероятно, ближе к концу, чем к началу этого десятилетия.

Поскольку нет абсолютной уверенности, что тетради, напечатанные в Казани, принадлежат к этому ядру, а не были вложены хотя бы на год-два позже, приходится обратиться к системе помет и к соседним записям, чтобы с их помощью уточнить время появления загадочной брошюры в Сольвычегодске.

Около записи о «положении» Лариона Петрова стоят три пометы: 1) киноварная косая черта слева направо над второй буквой первого слова; 2) киноварная косая черта справа налево на правом поле; 3) косой крестик чернилами на правом поле, правее киноварной черты. Это полный набор помет, содержащихся при вкладах в описи, несомненно означает, что брошюра находилась в соборе уже при первой проверке имущества. Чернильный крестик ставился при самой поздней из проверок – им помечено наличие Учительного Евангелия («Книга Евангелие Толковое, печатное, воскресное» – л. 22 об.; с. 51), изданного в Москве в 1629 г. и вложенного П.С. и Ф.П. Строгановыми. Киноварная помета на правом поле должна относиться на первый взгляд к проверке, проводившейся не ранее сентября 1607 – августа 1608 г., так как она отсутствует около записи о печатном Часовнике, о котором известно (из приписки XVII в. на поле), что он был украден в 7116 (1607/08) г.[704] Однако такой вывод будет чересчур поспешным, так как киноварная помета отсутствует здесь по другой причине. Ею (за редким исключением, вероятно по ошибке) отмечены вклады только Н.Г. Строганова[705], Часовник же был вложен Леонтием Пырским. Проверка вкладов Никиты Строганова проводилась не ранее 1606-го и, скорее всего, не позднее середины 1607 г.[706]

К самой старой проверке относится киноварная помета в начале строки. Она, несомненно, проводилась между 7109 (1600/01) и 7116 (1607/1608) гг. Верхняя граница определяется наличием такой пометы при уже упоминавшейся записи о Часовнике, украденном в 7116 г., нижняя – ее отсутствием при записи о сгоревшем в 7109 г. сборнике. Однако верхнюю границу проверки можно еще сдвинуть к началу столетия – ее помета отсутствует при Уставе церковном, вложенном Никитой Строгановым 8 февраля 1604 г.[707] Таким образом, не позднее зимы 1604 г. казанские тетради уже были в Сольвычегодске.

Запись о вкладе казанских «тетратей» находится в рукописи на л. 23, в разделе «Перепись тетратем полудестевым в коже». Как уже говорилось, она сделана почерком основного писца Описи, заглавная буква написана чернилами. На том же листе Описи, отделенные от нее еще одним вкладом (см. ниже), упоминаются «тетрати в полдесть, в коже, о постановлении первого патриарха Иева Московского и всея Русин, положение Никиты Строганова»[708]. В публикации П.И.Савваитова в данном случае, как и в целом ряде других, не отмечена имеющаяся в оригинале правка. Заключительная часть записи (последние три буквы в слове «Никитина» и слова «человека Лариона Петрова») написаны почерком основного писца по выскобленному, что указывает на исправление ошибки. Отдельные выскобленные буквы поддаются прочтению – так, например, отчетливо видно, что выносное «В» в форме треугольника в слове «человека» («члВка»), несомненно, переделано из горизонтального выносного «Р» с треугольной головкой. При сопоставлении этой записи с непосредственно ей предшествующей и сделанной тем же почерком [ «Тетрати в коже, в полдесть: Святцы (над строкой, очевидно при проверке, киноварью приписано: «с летописью») во весь год, скорописные. Положение Никиты Григорьева (второе «Р» выносное горизонтальное с треугольной головкой. – А. Г., И. П) сына Строганова»] не остается сомнений в том, что первоначально здесь также читалось: «Положение Никиты Григорьева сына Строганова».

Подобная замена имени хозяина именем слуги, сделанная тем же почерком, может иметь лишь одно объяснение. Оба вклада записывались одновременно или переписывались из оригинала Описи. Писец автоматически повторил окончание первой записи, а затем исправил ошибку. Поскольку обе записи следуют за «тетратями» «о постановлении первого патриарха Иева», вклад не мог быть сделан ранее 26 января 1589 г., когда Иов был возведен в патриарший сан.

Таким образом, брошюра, изданная в Казани, была вложена в Соль-вычегодский собор не ранее февраля 1589 г. и не позднее начала февраля 1604 г. (предельно поздний срок первой проверки). При этом весьма велика вероятность того, что запись принадлежит к ядру Описи, скопированному не позднее августа 1601 г. Издание же казанских «тетратей» датируется в пределах четверти века – между июлем 1579 и февралем 1604 (или же августом 1601) г.

Но даже столь широкая датировка брошюры имеет немаловажное значение для истории отечественного книгопечатания. Напомним, что суммарная датировка сводилась первоначально к 1579–1620 гг. Теперь же, после длительных выкладок и комбинаций, становится ясно, что типография появилась в Казани не позднее самого начала XVII в., и ее возникновение не было результатом прекращения деятельности Московского печатного двора в Смутное время. Издание брошюры уже нельзя связать с деятельностью Второго ополчения и освобождением Москвы в 1612 г. Речь идет о третьем известном в настоящее время (после Москвы и Александровой слободы), хотя и весьма скромном, центре книгопечатания в Московском государстве.

Уточнение датировки «тетратей», изданных в Казани, позволяет с достаточной степенью достоверности отождествить их с изданием, реально существующим, хотя и долго не замечавшимся историками отечественного книгопечатания. Речь идет о печатной службе явлению Казанской иконы, сохранившейся в составе конволюта Синодального собрания ГИМ (№ 447. Л. 437–465).

Это, безусловно, один из самых загадочных памятников российского книгопечатания XVI в. Впервые о нем сообщили в 1862 г. в знаменитом описании рукописей Синодальной (Патриаршей) библиотеки А.В.Горский и К.И.Невоструев. Краткие замечания патриархов отечественной археографии об этой брошюре стоят того, чтобы привести их целиком. В описании отмечено, что «концу рукописи приплетена печатная служба на день явления иконы Пресвятой Богородицы в Казани, без обозначения года и места печати. По характеру букв она, должно быть, напечатана в Москве и, вероятно, во время, близкое к явлению самой иконы»[709]. Цитируемое известие не привлекло внимания исследователей книгопечатания, вероятно потому, что затерялось на страницах гигантского труда, посвященного рукописным, а не печатным книгам (вечная проблема «непрофильной» научной информации). В результате брошюра не вошла ни в один из сводных каталогов русских кириллических изданий XVI в.[710]

На первый взгляд сведения Описи сольвычегодского Благовещенского собора и данные наблюдений А.В.Горского и К.И.Невоструева не дают достаточных оснований для подобного отождествления, но в реальности несогласованность между ними мнимая. Опись называет «тетрати» «стихирами и каноном», каковыми издание фактически и является. Горский и Невоструев назвали описанный ими экземпляр Службой. В обоих случаях это не самоназвание памятника[711]. Текст службы в брошюре, описанной Горским и Невоструевым, очень краток – содержит стихиры и один канон (для сравнения стоит указать, что в первом издании этой службы в составе Служебной Минеи на июль (М., 1629) текст дополнен каноном Одигитрии, а в киевском издании 1679 г., кроме того, – проложной Повестью о явлении иконы[712], т. е. практически соответствует определению, данному в соборной описи[713]).

Столь же мнимым является и противоречие в отношении места издания брошюры. В начале 1860-х гг. о существовании казанской типографии еще не было известно. Москва в данном случае выступает у Горского и Невоструева синонимом Великороссии, в противовес кириллическим типографиям, работавшим вне границ Русского государства, в Валахии, Венеции и Речи Посполитой. По справедливому замечанию А.И.Рогова, о подобном московском издании ничего не известно[714], поэтому противопоказания отождествлению брошюры в синодальном конволюте с «тетратями», печатанными в «Казане», из Описи 1579 г. отсутствуют.

Издание Службы явлению Казанской иконы Богоматери в составе конволюта Синодального собрания ГИМ представляет брошюру форматом в 4° (19x13,6 см). Это самое малообъемное из известных в настоящее время российских изданий XVI в. Экземпляр дефектен, в нем сохранилось 29 листов. Утрачен один лист в конце брошюры – насколько можно судить по тетрадям, первые три представляют обычные кватернионы, в четвертой изначально было 6 листов. Текст собственно Службы сохранился в брошюре целиком (завершается на обороте л. 29 словами: «…по сем великое славословие»). Утраченный лист мог быть чистым, или же на нем была помещена небольшая молитва Богоматери или ее Казанской иконе. Открытым остается вопрос выходных данных (не исключено, что известие о месте издания «тетратей» было включено в соборную Опись со слов вкладчика).

На экземпляре отсутствуют записи, позволяющие проследить его судьбу до того, как он оказался в составе конволюта. Судя по тому, что бумага издания (в отличие от предшествующего рукописного текста) подмочена, а первый лист «захватан», брошюра длительное время бытовала самостоятельно и вошла в состав синодального сборника лишь в последней четверти XVIII в., когда Сии. 447 приобрел существующий и ныне переплет[715].

Экземпляр, по-видимому, не сильно обрезан. Ширина верхнего поля 25 мм, нижнего – 37, правого – 4, левого – 14, при площади текста 138 х 82 мм. Издание не имеет сигнатур, пагинация кириллической цифирью в правом нижнем углу.

Брошюра напечатана на бумаге французского производства трех сортов[716]:

1) с водяным знаком «сфера», увенчанная лилией, с подвешенным внизу «сердечком». В справочнике знаку наиболее соответствуют № 912 и 913 в альбоме Н.П. Лихачева (1567 г.), менее близки знаки № 3179 (1560 г.), 2997 и 2998 (1562 г.), 3439 и 3440 (1564 г. – первопечатный Апостол Ивана Федорова и Петра Мстиславца), № 14028 (1559 г.) и 14029 (1563 г.) в альбоме Ш.М. Брике. Этот знак имеется лишь на одном двойном листе – 10 и 15, парный к нему, судя по сетке, л. 1 и 8 (без знака);

2) без водяных знаков (отличается от листов с филигранями плотностью сетки). Подобная бумага встречается в большинстве томов

Лицевого летописного свода и в Псалтыри, напечатанной Андроником Тимофеевым Невежей в Александровой слободе («Слободская Псалтырь») с 20 июня 1576 по 31 января 1577 г.[717];

3) с филигранью «дельфин» под маленьким трилистником (л. 18–23 и др.). Единственная аналогия этому знаку имеется в альбоме Брике, № 5847 (1584 г.). Знаки издания и альбома близки, но не идентичны, при этом приведенный в справочнике несколько деформирован, что указывает на длительное использование черпальной формы.

Учитывая, что брошюра не могла быть издана ранее июля 1579 г., для ее датировки имеет значение лишь младший из упомянутых водяных знаков. Он подтверждает мнение А. В. Горского и К.И.Невоструева, что «тетрати» были напечатаны, «вероятно, во время, близкое к явлению иконы». Датировка издания серединой – второй половиной 1580-х гг. неплохо согласуется и с фактом вклада в Благовещенский собор не ранее 1589 г.

В то же время наличие в издании, вышедшем не ранее 1579 г., бумаги с маркировкой 1560-х гг. представляет исключительный интерес для истории самой загадочной типографии. Запас (хотя, вероятно, и небольшой) бумаги с залеженностью свыше полутора десятилетий свидетельствует скорее о том, что деятельность казанской «штанбы» началась (или по крайней мере должна была начаться) задолго до рубежа 1570-х и 1580-х гг., а около середины 1560-х гг. или во второй их половине она прервалась. Такое предположение почти вплотную подводит к истокам собственно российского книгопечатания и находит прямое подтверждение в результате исследования и идентификации шрифта издания.

Служба явлению Казанской иконы напечатана одним шрифтом, восходящим по рисунку к великорусскому полууставу первой половины – середины XVI в. (и в этом отношении нельзя также не признать правоту Горского и Невоструева), красивому, но лишенному вычуров[718]. Высота 10 строк набора равна примерно 102 мм, размер очка литер без выносных элементов – около 4,5 мм, с верхним выносным – около 7 мм, с нижним – около 7,5, с верхним и нижним («ф») – около 10,5 мм; выносных – около 2,5 мм. Расстояние между строк без выносных – 7 мм.

В наборе отсутствуют литеры для обозначения «юса большого» и обоих йотированных «юсов».

Строчные буквы «Е», «3», «О» представлены двумя графическими вариантами каждая. Широкие варианты гласных букв употребляются в начале слов и слогов или под ударением, узкие – в остальных случаях. Широкое «3» в форме тройки (или, точнее, готического «М», положенного на бок) употребляется в начале слов и слогов, основной же вариант с длинным хвостом (по определению В.Н.Щепкина, «красивая земля (курсив Щепкина. – А.Турилов) тырновского происхождения»)[719] – в остальных случаях. Тремя вариантами представлена «омега»: 1) обычный, в лигатуре «от»; 2) идущий от манерных южнославянских почерков XIV–XV вв. – распластанный, с близко сведенными верхними концами; 3) напоминающий положенное на спину «3» с близко сведенными концами, имеется только среди прописных букв.

Есть варианты литер (для сочетания с выносными) с укороченным верхним («ять») и нижним («Р», «У», «III», «щ») штамбом, имеется и вариант второй разновидности «3» с укороченным хвостом. Выносные даются под титлом («В» «квадратное», «Г», «К», «Н», «С», «Ч») и без него. В последнем случае буквы имеют титловидную форму: это «Д», «Ж» (с косыми, соединяющимися слева дугой), «3» особой формы (наклонное, асимметричное, верхняя часть значительно больше нижней), «фита», «М», «Т», «X». Титло употребляется двух видов: 1) в форме сильно вытянутого лежачего латинского «Z» (над сокращенно написанными словами без выносных); 2) в форме лежачего верхушкой влево вопросительного знака – над выносными.

Из надстрочных знаков употребляются оксия, вария, камора и спиритус. Знаки препинания представлены традиционными точкой и запятой.

В издании встречаются следующие прописные буквы: «А», «Б», «В», «Г», «Д», «Е» (широкое), «3» (в форме тройки), «К», «Л», «М», «Н», «О», «П», «Р», «С», «Т», «омега», «Ц», «А йотированное».

Сопоставление рисунка шрифта Службы Казанской иконе со шрифтами других русских изданий середины XVI – начала XVII в. позволяет прийти к следующему выводу. Шрифт «казанских тетратей» наиболее близок к шрифтам анонимных изданий 1550-1560-х гг., конкретнее – к шрифтам Триодей. Более того, не подлежит сомнению, что шрифт Службы идентичен шрифту Триоди цветной, изученной в прошлом веке А. Е. Викторовым по утраченному ныне экземпляру, принадлежавшему московскому коллекционеру П.В. Щапову[720].

До последнего времени для такого отождествления существовали известные неудобства, так как единственный известный дефектный экземпляр Триоди цветной не поступил вместе со всей коллекцией Щапова в ОР ТИМ и недоступен для исследования. Сохранилось лишь описание экземпляра, выполненное А.Е. Викторовым[721], фотография одной из страниц издания[722] и литография еще одной страницы вместе с образцами ломбардов этого палеотипа[723], изготовленная для неосуществленной публикации труда, посвященного памятникам московской анонимной печати XVI в.[724] Впрочем, при наличии хорошей фотографии (не искажающей мелкие особенности шрифта в такой степени, как литография, даже хорошая) материала для сопоставления и идентификации достаточно. Вдобавок в 1987 г. ситуация изменилась к лучшему. Древлехранилище им. В. И.Малышева Пушкинского Дома получило в дар рукопись Цветной Триоди XVI в. с рядом печатных листов (Керженское собрание. № 133), при этом В.П.Бударагин не исключает возможности, что это последние листы щаповского экземпляра[725]. Теперь в идентичности шрифтов двух изданий нет никаких сомнений.

Шрифт обоих изданий имеет одинаковый размер (небольшую разницу в высоте 10 строк набора – 102 мм в казанской брошюре и около 103 мм, по данным Е.Л.Немировского, для Триоди цветной[726] – можно отнести на счет погрешностей промера или небольшого отклонения в размерах фотоснимка) и одинаковый рисунок литер. Особенно показательна в этом отношении литера «3» в форме тройки. Только в Триоди цветной и Службе Казанской иконе серединка буквы завершается острым ромбиком, во всех же других анонимных изданиях, включая Триодь постную, она более округлая и наклонена вниз.

Орнаментика «Службы» чрезвычайно скромна, если не сказать скудна. В брошюре отсутствуют заставки, инициалы-буквицы, орнаментированные маргинальные указатели чтений. Даже в киноварном заголовке на первой странице нет вязи, и только первые три буквы (МЦА) набраны прописным шрифтом. Единственное украшение в брошюре – три ломбарды простого рисунка, без орнаментальных отростков. Ими начинаются паремийные чтения (л. 4 об. – «И»; л. 5 об. – «Б»; л. 6 – «П»). Размеры ломбард: «И» приблизительно 34x9 мм[727]; «Б» имеет высоту 33 мм без орнаментального зубца внизу слева (с ним – 36), ширина вверху – 7 мм, внизу – 12; «П» – 32 х 10 мм. Ломбарды «И» и «П» находят соответствие в Триоди цветной (согласно сводной литографической таблице А.Е. Викторова)[728], но для «Б» аналогичного рисунка здесь нет (во всяком случае, в той части дефектного экземпляра, которая находилась в коллекции Щапова, и в новонайденном Керженском фрагменте[729]). Ломбард такого рисунка есть в анонимной Триоди постной, но здесь она меньшего размера (около 28 х 6 мм).

Полиграфические особенности брошюры наводят на мысль, что это пробный образец книгопечатания. Оттиски на разных листах и на разных местах одной страницы неодинакового качества (отчасти, возможно, это обусловлено разносортностью бумаги). Так, на л. 4 об. у ломбарды «И» совершенно не отпечаталась левая мачта, то же случилось с числовым обозначением л. 8, в числовом обозначении л. 4 оттиснуто только титло. Выключкой строк печатник владеет вполне, но на страницах издания видны многочисленные следы отмарок пробельного материала, особенно заметные на л. 4,4 об., 5,5 об., 6,10 об. – 13,14 об., 15,17 об., 23 об.

Брошюра напечатана в два цвета. Киноварью набран общий заголовок текста, заголовки отдельных частей службы и паремийных чтений, ломбарды и большая часть малых заглавных букв (в некоторых случаях, например на л. 12 («Л» и «В») и 13 («Д»), они оттиснуты черной краской). Приемы двухцветной печати для последней четверти XVI в. архаичны и обнаруживают близость к приемам первых изданий московской анонимной типографии (1550-е гг.) – Евангелия узкошрифтного и Триоди постной[730]. Наличие в брошюре следов киновари на черной краске (Л. 1, 2 об., 3 об., 4 об., 6, 7, 8, 8 об., 11 об., 14, 15 об., 17, 20, 22, 23) и в то же время следов черной краски на киновари (Л. 1, 1 об., 2 об., 3 об., 4 об., 6, 7, 8, 8 об., 11 об., 12, 14, 20, 20 об., 22, 23) свидетельствует, что в издании применена техника однопрогонной двухцветной печати, справедливо характеризуемая историками книгопечатания как оригинальное отечественное изобретение[731]. Сочетание характерного шрифта с однопрогонной двухцветной печатью (последний факт имеет, однако, несомненно меньшее значение, так как здесь мы сталкиваемся с возрождением приема, вышедшего из употребления уже у мастеров анонимной типографии)[732], бесспорно, позволяет связывать начало книгопечатания в Казани с деятельностью анонимной типографии. Этот факт важен как для истории казанской типографии, так и для изучения начального этапа русского книгопечатания, поскольку явных свидетельств использования материалов анонимной типографии в позднейшее время практически нет[733].

То, что «казанские тетрати» напечатаны шрифтом одного из анонимных изданий середины XVI в., – факт достаточно неожиданный, может быть, даже более неожиданный, чем сама деятельность казанской «штанбы». Естественнее было бы ожидать, что здесь будет использован один из более поздних шрифтов, например федоровский или какой-то восходящий к нему, либо совсем новый, как у Онисима Михайловича Родишевского.

Начальный этап московского книгопечатания являет пример неслыханной расточительности в области употребления шрифтов, по сути так до конца и не объясненный, а скорее воспринимаемый уже как данность. За полтора десятилетия деятельности (1553–1568) 11 изданий напечатано семью разными шрифтами, в том числе семь анонимных – пятью. На фоне этой шрифтовой щедрости первых лет особенно бросается в глаза использование четверть века спустя одного из этих шрифтов, ничем особо не примечательного (кроме того, может быть, что напечатанные им издания свыше столетия находились «в розыске»).

Все шрифты анонимных изданий вполне и в равной мере традиционны (в отличие, скажем, от шрифтов издания Скорины) и почти одинаково совершенны в графическом отношении (колебания в их сравнительной эстетической оценке будут отражать скорее исследовательские вкусы и представления, чем мнение первопечатников). Смена их от издания к изданию (тремя шрифтами напечатано по одному изданию: Евангелие узкошрифтное, Триодь постная и Триодь цветная; двумя – по два: Евангелие и Псалтырь среднешрифтные и широкошрифтные) вряд ли вызвана стремлением к совершенству, постоянному улучшению. Во всяком случае, с находкой казанской брошюры можно считать установленным, что переход от одного шрифта к другому не всегда сопровождался уничтожением предыдущего. Но даже если встать на точку зрения постоянного совершенствования шрифтов, все равно трудно понять, зачем два тома одного комплекта (в тематическом и функциональном смысле две части одной книги) – Триодь постную и Триодь цветную – нужно было в одной типографии печатать близкими, но разными шрифтами. Версия разных, хотя и связанных между собой типографий выглядит более предпочтительной[734].

Когда же типография, возвращенная в Москву из Казани в 1620 г., оказалась на волжских берегах? Конечно, соблазнительно было бы предположить, что это случилось уже в 1550-х гг. и печатня с момента возникновения работала в Казани, недаром Иван Федоров в послесловии к Апостолу 1564 г. в качестве одной из причин создания типографии называет потребность «новопросвещенного города» и его епархии в богослужебных книгах[735]. Проще всего, казалось бы, удовлетворить эту потребность, организовав печатание книг прямо на месте.

Ясно, однако, что такое предположение не может быть принято. Хотя графические материалы обеих Триодей имеют наименьшее число примеров взаимодействия с другими анонимными изданиями[736], связь между ними на уровне одного города не подлежит сомнению. В пользу этого говорит хотя бы соседство на одной странице рукописного Евангелия середины XVI в. библиотеки Московской Синодальной типографии (РГАДА. Ф. 381. № 183. Л. 317)[737] плетеного инициала «В» из Триоди цветной и заставки из среднешрифтной Псалтыри.

При таком допущении следовало бы считать, что с Казанью связаны все или значительная часть безвыходных изданий. Это, однако, представляется невозможным в принципе. Книгопечатание было слишком важным предприятием, чтобы верховные московские власти могли оставить его без постоянного наблюдения и контроля (по крайней мере, на первых порах), а контроль легче всего было обеспечить над печатней, находившейся в столице. В этом убеждает и вся позднейшая история типографского дела в Московской Руси. Александровская слобода, где трудился Андроник Тимофеев в 1577 г., недолго являлась столицей Ивана IV, попытка организации типографии в Нижнем Новгороде приходится на Смутное время и вызвана невозможностью работать в разоренной Москве; печатня в Валдайском Иверском монастыре была создана по инициативе «Великого государя» патриарха Никона.

Вероятнее всего, «штанба» была перевезена в Казань во второй половине 1560-х гг. Однако о наличии в городе печатного двора ничего не сообщает писцовая книга 1566–1568 гг., при том что церковное и хозяйственное имущество архиерейского дома и кремлевского Спасо-Преображенского монастыря, где, скорее всего, могла бы располагаться печатня, описаны достаточно подробно[738]. Нет сведений о типографии и в писцовой книге 1565–1567 гг. соседнего с Казанью Свияжска[739], официально являвшегося вторым центром новосозданной епархии[740]. Едва ли столь важное дело, как типография, могло быть начато в Казанской епархии где-либо, кроме этих двух мест. Тому факту, что среди жителей обоих городов книгопечатники не упомянуты, не следует придавать особого значения, поскольку печатниками могли быть священно– или церковнослужители, именно так и указанные в писцовых книгах.

В то же время нет, кажется, оснований отодвигать переезд типографии из Москвы в Казань на много лет от времени составления писцовых книг, приурочивая его, например, к моменту возведения местной епархии в ранг митрополии (1589). Если бы типографское оборудование анонимной печатни продолжало оставаться в Москве, ничто не мешало бы использовать его при устройстве в марте 1568 г. типографии Никифора Тарасьева (Тарасиева) и Невежи Тимофеева. В пользу раннего переезда, скорее всего, свидетельствует и присутствие старой бумаги в казанском памятнике – в столице она вряд ли могла сохраняться два десятилетия[741].

Непосредственным поводом к переезду могло явиться то обстоятельство, что с 1564 г. в столице успешно выпускала продукцию типография Ивана Федорова и Петра Мстиславца, и вторая «штанба» становилась здесь излишней. В таком случае переезд печатни (возможно, лишь с частью шрифтов и оборудования) следует датировать 1565–1568 гг., верхнюю границу определяет дата ухода из Москвы Ивана Федорова и Петра Мстиславца (после чего анонимная типография снова переставала бы быть здесь «лишней»), но и сама эта дата устанавливается недостаточно точно (хотя, скорее всего, это событие произошло не позднее конца 1567 г.)[742]. Дате 1565–1567 гг. не противоречит и старая бумага казанского издания (см. выше), и даже отсутствие упоминания в писцовой книге (к началу работы над которой оборудование могло еще просто не доехать до Казани или еще не было в работе).

Находка казанского издания и отождествление его шрифта с одним из шрифтов анонимной типографии позволяют внести коррективы и в интерпретацию известия о сгоревшей в Москве типографии, имеющегося в записках о Московии А. Теве (1584) и Дж. Флетчера (1589).

Я. Д. Исаевич, рассматривая вероятность того, что речь может идти о типографии Ивана Федорова и Петра Мстиславца, предложил следующие возможные версии:

1) сведения о сгоревшей типографии относятся не к «штанбе» Ивана Федорова, а к анонимной типографии либо к печатне, основанной Никифором Тарасьевым и Невежей Тимофеевым;

2) речь идет о типографии Ивана Федорова и Петра Мстиславца, но при пожаре удалось спасти часть ее оборудования: шрифты (или по крайней мере пунсоны) и часть гравировальных досок[743].

В момент издания книги Я. Д. Исаевича варианты с анонимной типографией и печатней Никифора Тарасьева выглядели абсолютно равноценными, так как о позднейшем использовании их печатных материалов ничего не было известно. Ныне же, с изменением ситуации, «штанба» Никифора Тарасьева и Невежи Тимофеева выглядит наиболее вероятным кандидатом на роль «погорельца». Но так как дата пожара (хотя бы год его) остается по-прежнему неизвестной, а сообщающие о нем источники можно квалифицировать как современные лишь с натяжкой (хронологически разрыв между событием и фиксацией известий о нем даже у Теве приближается к 20 годам), нельзя не упомянуть и другие вполне возможные версии:

1) анонимных типографий было несколько (не менее двух), и сгорела одна из них, тогда как другая была отправлена в Казань[744];

2) часть оборудования типографии (один из шрифтов и доски с ломбардами) была отправлена в Казань до пожара;

3) по аналогии с предположением Я. Д. Исаевича – известие относится к анонимной типографии, часть оборудования которой удалось спасти.

Все эти версии роднит между собой ранняя датировка пожара, который произошел, очевидно, не позднее 1567 г. – времени начала деятельности «штанбы» Никифора Тарасьева.

Замысел создания печатного двора в Казани, по всей видимости, входил в систему мероприятий правительства Ивана IV, направленных (наряду с русской колонизацией региона) на упрочение позиций Российского государства в Среднем Поволжье путем создания прослойки местного христианизированного населения. С этой целью в 1555 г. была образована новая Казанская епархия (при этом с весьма высоким рангом), велось активное церковное и монастырское строительство (хорошо заметное уже по писцовым книгам Казани и Свияжска 1560-х гг.), что вызывало, в свою очередь, потребность в книгах, необходимых для богослужения (здесь еще раз стоит упомянуть свидетельство Послесловия к Апостолу 1564 г.). В таких условиях на новом месте привезенную из Москвы «штанбу», казалось, должно было ожидать блестящее, весьма продуктивное будущее, однако этого не случилось.

Анонимную типографию в Казани постигла судьба других российских книгопечатен этих лет. В настоящее время невозможно сказать, приступила ли она вообще к работе на новом месте или же ее оборудование в течение 15–20 лет так и оставалось нераспакованным. До находки керженского фрагмента анонимной Триоди цветной, располагая лишь иллюстративными материалами А. Е. Викторова, нельзя было в принципе исключать возможность издания в Казани также и этой книги, поскольку для нее (единственного из исследованных им анонимных изданий) А. Е. Викторов не указал водяных знаков. В керженском отрывке использована бумага лишь одного сорта – с водяным знаком «кораблик» («каравелла»), известным и по другим анонимным изданиям[745].

Триодь цветная не может, таким образом, быть моложе Службы Казанской иконе, при этом нет сомнений, что издания печатали разные мастера – слишком значительна разница в уровне исполнения, к тому же в более позднем из этих изданий использованы более архаичные приемы двухцветной печати. Печатникам «казанских тетратей» явно приходилось осваивать типографское искусство заново, методом проб и ошибок, в миниатюре повторяя поиски своих московских предшественников середины века.

Перерыв в деятельности анонимной типографии в сочетании с давно известными фактами из истории отечественного книгопечатания – отъездом из Москвы Ивана Федорова и Петра Мстиславца и недолгой деятельностью печатни Никифора Тарасьева – явно свидетельствует об утрате московскими властями во второй половине 1560-х гг. интереса к книгоизданию, хотя причины этого охлаждения к новшеству и конкретные его проявления, по всей видимости, навсегда останутся в области гипотез.

«Беспечатный» период, видимо, продолжался в Москве около двух десятилетий – до 1589 г., когда здесь возобновилась издательская деятельность, ставшая с тех пор (за исключением периода 1611–1614 гг.) практически бесперебойной. Вероятно, к этому же времени следует отнести и возобновление (или начало) деятельности печатни в Казани. По времени это совпало с учреждением патриаршества в России и с возведением Казанской епархии в ранг митрополии. Представить, что типография могла действовать в Казани, когда ее не было в Москве, чрезвычайно трудно. Правда, как уже говорилось, в 1577 г. на короткое время приступает к работе печатный двор в опричной столице Ивана Грозного – Александровской слободе, но приурочить возобновление или начало работы казанской типографии к этому событию нет достаточных оснований.

«Тетрати» – явно первое издание казанского печатного двора (как по бумаге, так и по полиграфическим приемам), к тому же оно не могло выйти в свет раньше последних месяцев 1579 г. Между тем события последнего этапа Ливонской войны, исключительно неблагоприятного для Московской державы, явно не способствовали подобного рода предприятиям, – возможно, именно этим вызвано прекращение деятельности Слободской типографии. Таким образом, как бы ни хотелось видеть в издании Службы Казанской иконе непосредственный отклик на явление чудотворного образа, увидевшего свет сразу после события (как полагал А. А. Турилов), от этой идеи, безусловно, следует отказаться.

Вероятнее всего, книгопечатание в Казани возродилось примерно в те же годы, что и в Москве, где это произошло в 1588 г. Для епархии, как уже было сказано, возведенной с учреждением в России патриаршества в ранг митрополии, дополнительное прославление одной из главных святынь (которыми она была пока небогата) оказывается весьма актуальным. Тем более во главе епархии встал человек, причастный к судьбе святыни с момента ее явления, – митрополит Гермоген (возведен в архиерейское достоинство 13 мая 1589 г.). Поэтому середина 1589–1590 гг. представляется наиболее вероятным временем возобновления деятельности анонимной типографии. У нас также нет оснований категорически отвергать и возможность перевоза «штанбы» в Казань по инициативе новопоставленного архиерея и немедленное начало ее деятельности на новом месте. С этим вполне согласуется и дата вклада «тетратей» в сольвычегодский Благовещенский собор, как уже говорилось, между февралем 1589 г. и февралем 1604 г. Столь скромный вклад, как тридцати л истное издание (сделанный хотя и слугой, но не чьим-нибудь, а Никиты Строганова), имел, разумеется, смысл и ценность в качестве новинки; не будь этого вклада, ктиторы собора в силу своего положения и связей, несомненно, вскоре получили бы издание другим путем.

Но, как это ни парадоксально после всего сказанного выше, в настоящее время нет полной уверенности в том, о каком именно издании идет речь в Сольвычегодской описи.

В том же 1987 г., когда В.П.Бударагин получил драгоценный том Триоди цветной с фрагментом одноименного безвыходного издания, И.В.Поздеевой посчастливилось найти в Казани второй экземпляр Службы Казанской иконе, проливший новый свет на историю казанского книгопечатания и судьбу анонимной типографии, но отнюдь не упростивший, а, пожалуй, еще более осложнивший ситуацию.

Памятник находится в составе сборника-конволюта конца XVI – начала XVII в. из коллекции Государственного объединенного музея Республики Татарстан в Казани (№ 9475), в котором занимает первые 28 листов[746]. Первоначально издание состояло, очевидно, из 30 листов, из которых утрачены первый и последний[747].

Уже беглого ознакомления с казанской находкой достаточно, чтобы убедиться, что речь идет не просто о втором экземпляре, а о другом издании Службы Казанской иконе, отличном от содержащегося в синодальном конволюте. При этом новое издание почти на равных правах с описанным выше может претендовать на то, что в Строгановской описи упомянуто именно оно. Для краткости в дальнейшем будем именовать их по месту хранения экземпляров изданиями Синодальным (С) и Казанским (К).

Текст Службы в К, как и в С, отпечатан форматом в четвертую долю листа. Размер полосы набора варьируется достаточно широко: 82/95x135/142 мм. Набор везде по 14 строк, только на л. За на середину нижнего поля вынесены (в качестве дополнительной, короткой 15-й строки) два слова, завершающие текст: «д<у>шам н<а>шим». Дважды на внешнее поле (обороты л. 7 и 26) вынесены указания гласа. В первом случае вынесено слово «глас» в сокращении: три буквы и выносное «с» под титлом; номер гласа не пропечатался, ниже виден лишь знак титла. Во втором случае на поле вынесена только цифра под титлом, а слово «глас» находится в строке.

Высота 10 строк шрифта немного варьируется в зависимости от качества набора: 102–103 мм. В отличие от С, в К нет ни сигнатур, ни нумерации листов, хотя нижнее поле экземпляра достаточно велико – 18–26 мм (увеличивается от обреза к корешку). Боковые поля – от 16 до 32 мм.

Шрифт, которым напечатано К, идентичен шрифту С, подробно описанному выше (и, соответственно, анонимной Триоди цветной). Для обоих памятников характерны одни и те же принципы использования узких и широких вариантов букв, те же надстрочные буквы и знаки, те же варианты букв с укороченными штамбами. Как и в С, в К прежде всего бросается в глаза особенность, делающая шрифт Триоди цветной оригинальным и неповторимым, – ромбическое завершение средника строчной «3» и рисунок «3» надстрочной.

Оба известных теперь экземпляра «казанских тетратей» совершенно идентичны по содержанию, которое является фактически ядром Службы явлению Казанской иконы (канон и стихиры), по началу и по концу всех наборных полос, но представляют два совершенно самостоятельных набора и издания.

Если все полосы С и К совпадают, то набор практически всех строк внутри полос различен. Прежде всего, в К в ряде случаев добавлены сведения, помогающие людям, ведущим службу, – например, приведены начала «подобнов». Если С напечатано достаточно небрежно, настолько, что даже оставляет ощущение пробного экземпляра, то некоторых, явно видных в нем типографских погрешностей в К нет совсем или же их гораздо меньше. Например, в К мало отмарок пробельного материала. Однако в К, в отличие от С, пожалуй, нет ни одной полосы с умелой выключкой строк. По правой стороне полос строки постоянно различаются по длине, нередко весьма существенно – до 20 мм. Так, на полосе 13а их длина от 68 до 87 мм, на полосе 23а – от 70 до 90 мм. Изредка наборщик раздвигает слова в особо коротких строках, но только там, где начинается новое предложение (л. 19 об., 20, 25). Лишь 3–4 раза наборщик добивается достаточно ровного окончания строк. Например, 12 строк на л. 18а имеют по 85 мм и две (третья и двенадцатая) – соответственно 70 и 72 мм. В целом набор производит впечатление, что задача выровнять правую сторону полосы просто не ставилась.

Постраничная сверка С и К показала значительные и повсеместные расхождения в орфографии набора, использовании «у» и диграфа «оу», строчных и надстрочных знаков, в употреблении киновари, несовпадении многочисленных ошибок, сделанных в тексте изданий. Принципиальным различием является и то, что если в С большинство слов разделены, то в К разделение слов в строке отсутствует. Буквы в К нередко плохо пропечатаны, что создает иллюзию необъяснимых ошибок: например, слово «духомъ» читается как «дуломъ» (л. 28). Возможно, это объясняется плохой сохранностью части литер, что, в свою очередь, говорило бы о многом, но такие выводы сейчас делать рано. Многочисленны, хотя и непоследовательны примеры расхождения в графической передаче звука «у»: на роукоу (С) – на руку (К, За); и чтоутъ (С) – и чтутъ (К, 7 об.); боудетъ (С) – будет (К, 5 об.); боудут (С) – будутъ (К, 5 об.); разоум (С) – разум (К, 6 об.); усвоиши (С) – оусвоиши (К, 8).

В качестве примеров расхождения набора можно указать: ко мнѣ (С) – комнѣ (К, 5 об.); никто ж (С) – никтоже (К, 5 об.); пройдет (С) – проидетъ (К, 5 об.). Кроме того, в издании К, в котором обычно, как уже было сказано, отсутствует деление на слова, встречаем ничем не оправданные разделения: еу(ан)гльскых (л. 8) и т. п.

Наиболее же существенное отличие К от С состоит в том, что в К помещены три инициала в тех местах, где в первом издании находятся ломбарды (в К не применяющиеся). Инициалы «И», «Б» и «П» начинают паремийные чтения Службы (л. 4 об., 5 об. и 6), между указанием на прокимен дню и стихирами на литии: Бытие 28:10–17 («Изыде I>ковь wт студенца…»); Иезекииль 13:27–24:4 («Будет wт дне осмаг(о)» и прочее); Притчи Соломоновы (в тексте Службы ошибочно указано «Прем(у)дрость») 9:1–11 («Пром(у)дрость[748] созда себѣ храм…»). Размер инициалов: у «И» левая вертикаль наполовину срезана, высота основного контура 21 мм, с отростками – 28 мм, сохранившаяся ширина: основного контура – 12 мм, с отростками – 16 мм; у «Б», соответственно, 25/36 х 17/24; «П» – 28/28 х 22 (низ) / 28 (верх). Первые два инициала значительно выходят за линию набора, особенно «И», который при обрезке полей утратил левую половину левого штамба. Инициал «П», напротив, почти не выступает за край полосы: для его постановки три строки (5–7) укорочены на семь букв, и буквица красиво и грамотно «уравновешена» на полосе.

Инициалы «К» – еще одна неожиданность, свидетельствующая, что в истории анонимной типографии остается достаточно белых пятен. Таких инициалов нет ни в Триоди цветной (во всяком случае, в дефектном щаповском экземпляре и в керженском фрагменте), ни в других безвыходных изданиях; о позднейшей печатной продукции XVI – начала XVII в. говорить излишне. При этом практически нет сомнений, что инициалы эти сохранились от первоначального оснащения типографии, а не были выполнены специально для издания. Хотя в инициалах «Б» и «П» видны тонкие отростки прекрасной сохранности, чего явно не могло быть в случае многократного использования досок, это не может служить препятствием для подобного предположения. Декор всех анонимных изданий использовался, видимо, непродолжительное время, и гравированные доски могли достаточно хорошо сохраниться[749].

Более существенно то обстоятельство, что инициалы «К» достаточно архаичны даже для середины XVI в. – времени появления первых «анонимных» изданий. Они выполнены в чисто нововизантийском стиле («И» и «П» с построением вертикалей из «суставчатых» элементов, «Б» – с элементами плетения и стилизованными растительными отростками), получившем новое рождение[750] в орнаментике русской рукописной книги с рубежа XIV–XV вв.[751], но особенно широко распространившемся с последней четверти XV столетия. В XVI в. этот стиль сосуществует со старопечатным (получившим в Московской Руси распространение, как известно, еще до начала книгопечатания)[752], известны (и даже нередки) случаи употребления орнаментов этих стилей совместно в одной и той же рукописи. Однако уже после середины XVI столетия нововизантийский стиль заметно сдает свои позиции старопечатному.

Примеров использования нововизантийского стиля орнаментики (кроме инициалов казанского экземпляра) для оформления печатной книги в восточнославянской типографской практике неизвестно[753]. Определенную аналогию можно увидеть в применении в изданиях 1550-1560-х гг., тоже в очень ограниченных масштабах, инициалов плетеного балканского стиля[754], связанного также с более ранней рукописной традицией[755]. Таковыми являются плетеные инициалы «В» в широкошрифтных Евангелии и Псалтыри[756], анонимной Триоди цветной, а также в заблудовском издании Учительного Евангелия 1568 г.[757]

Вышесказанное позволяет предполагать, что использование орнаментики, аналогичной рукописной книге, в московских и генетически связанных с ними изданиях ограничивается начальным периодом книгопечатания[758], и это тоже свидетельствует в пользу принадлежности досок, с которых печатались инициалы казанского экземпляра Службы, к оснащению анонимной типографии еще доказанского ее периода.

Хотя экземпляр К и имеет последний лист отпечатанного текста (л. 29), не имея при этом начального, судя по знакам филиграней и технологии печати после него обязательно должен был быть (как это отмечено и для С) еще один – 30-й – лист, возможно, пустой. Мастера, работавшие в Казани, настолько прочно хранили, как уже неоднократно подчеркивалось, традиции «анонимных» изданий, что можно предполагать следование им и в данном случае. Функционирование тиражируемых здесь текстов не предполагало и не нуждалось в подчеркивании авторитета типографии, да у казанской печатни, в отличие от московской, его, очевидно, пока и не могло быть. Не было в это время, если судить по памятникам «анонимной» печати, представления о какой-то особой ответственности печатника, отличной от ответственности книгописца, нередко завершающего книгу не сведениями о себе, а молитвой ко Господу и просьбой к читателям исправлять допущенные погрешности, а не проклинать допустивших эти ошибки печатников. Поэтому важнейший вопрос о датировке второго издания может быть решен так же, как и для первого, с обязательным учетом исторической обстановки, но в основном на основании филиграней использованной для издания бумаги.

Обнаруженный в Казани памятник состоит из пяти тетрадей: первые три имели по восемь листов каждая, четвертая тетрадь, очевидно, четыре, а последняя – минимум два листа. Этот несколько необычный состав тетрадей подтверждается единством филиграней на листах: 3 и 6, 10 и 15,12 и 13,18 и 23,19 и 22,25 и 28. Фрагмент знака на л. 8, очевидно, имел продолжение на утраченном первом листе Службы. На сохранившихся 28 листах казанского экземпляра просматриваются фрагменты трех различных филиграней:

1) соединение латинских букв F и S под короной в известных справочниках не встречается. Такое сочетание литер имеется только на литовской бумаге середины XVII в. – в этом случае при знаке, изображающем дубовое дерево с желудями, на постаменте помещены буквы F и S[759]. Близкий знак из сочетания двух букв под короной (но первая из них Р, а не F) отнесен Брике к 1604 г.[760];

2) «ветка с желудями». Знак отнесен в справочниках к бумаге, произведенной в Любеке, и датируется у Брике 1595 г.[761];

3) польский герб «Любеч» (крест, вписанный в подкову под крестом) в картуше. По рисунку знак полностью совпадает с помещенными в альбомах И.М.Каманина, О.И.Ветвицкой[762] и О.Я.Мацюка[763], в обоих справочниках он датируется 1596 г. О.Я.Мацюк относит бумагу с этой филигранью к бумажной мельнице в Бужске, одной из старейших на Украине, с которой имели связи Иван Федоров и его сын Иван Друкаревич и продукция которой широко расходилась по украинским и белорусско-литовским землям[764].

Нет никаких оснований относить издание К ко времени позднее дат филиграней, апеллируя к возможной залежности бумаги. Напротив, редкое совпадение вариантов знаков в памятнике и альбомах, «единодушие» справочников в их датировке, равно как и особенности печати, не позволяют отнести К даже к самому началу XVII в., но вполне соответствуют середине 90-х гг. XVI в.[765]

Такая датировка прекрасно укладывается и в хронологические рамки, диктуемые свидетельствами документов сольвычегодского Благовещенского собора, т. е., как уже было замечено выше, и это второе издание Службы Казанской иконе Богоматери могло быть упомянуто в Сольвычегодской описи.

Прежде чем вновь обратиться к проблеме казанской типографии и ее изданий, следует закончить рассмотрение истории экземпляра К. Данных о его судьбе сохранилось гораздо больше, чем в случае с С. Как и С, экземпляр издания К сохранился в составе конволюта, но его появление в сборнике, в отличие от Синодального, носило отнюдь не случайный характер; кроме того, в отличие от С, К является самой ранней частью сборника.

Брошюра открывает конволют, в котором за нею следуют: Сказание («Слово») о явлении Казанской иконы, составленное в 1594 г. митрополитом Гермогеном (л. 29–59 об.), Службы Прокопию и Иоанну Устюжским, их жития и чудеса. Рукописная часть сборника-конволюта (всего в нем 190 л.) написана разными руками на различной бумаге рубежа XVI–XVII вв., но преимущественно уже начала XVII в. (1602–1610). Сборник позволяет доказательно говорить об объединении всех текстов и создании конволюта только в XVIII в., но скорее оно произошло значительно раньше, еще в XVII столетии. Если С достаточно долго существовал самостоятельно, то в казанский конволют, судя по виду экземпляра, К попал достаточно рано, хотя отсутствие в нем начального и конечного листов не позволяет говорить об этом с полной убежденностью. По состоянию второго листа издания очевидно, что первый лист был утрачен уже в то время, когда Служба входила в конволют. Последний же лист, если он был чистым, мог быть изъят как «лишний» уже при составлении сборника (что, в свою очередь, может служить косвенным аргументом в пользу того, что последний лист был без текста).

К сожалению, в казанском памятнике утрачены не только эти листы, но и переплетные, сорвана обклейка крышек, т. е. пострадали все те места, где обычно располагаются записи и пометы, проливающие свет на историю кодекса. Неизвестно также ни происхождение книги, ни время ее поступления в музей. К счастью, на листах самого издания сохранилось несколько записей, которые и позволяют установить ряд вех в судьбе экземпляра.

Так, на л. 1–8 конволюта (л. 2–9 первоначального счета издания) сохранилась владельческая запись, написанная достаточно индивидуальной скорописью. Очевидно, начало записи, скорее всего слово «Сия» (или «Сия святая и боговдохновенная»), находилось на первом, утраченном листе. Сохранившийся текст гласит: «…кн(и)га / Луже/цког(о) м(о)н(а) – ст(ы)ря / что в Мо/жаискѣ»[766]. По палеографическим приметам («В» в виде современной строчной буквы – не в лигатуре «1В», а при самостоятельном употреблении; «М» в виде современной прописной; «Т» без крышки, в виде латинской строчной «М») запись можно датировать последней четвертью или концом XVII в.[767]; при допущении, что это старческий почерк, не исключена и первая четверть XVIII столетия.

Полистная запись, таким образом, зафиксировала местонахождение экземпляра Службы (или всего конволюта) около столетия спустя после издания. Поскольку владельческая запись могла быть сделана не сразу по поступлении книги, более точно датировать начало «можайского периода» бытования книги невозможно. В древнейшей, достаточно подробной и обстоятельной в отношении библиотеки, описи монастыря, включенной в писцовую книгу Можайска с уездом, составленную в 1591–1595 гг.[768], Служба, естественно, не фигурирует – даже к окончанию переписи она, возможно, еще не была напечатана. Но в К имеется несомненное, хотя и косвенное указание, что какое-то время спустя после выхода экземпляр Службы находился в типографии (неясно лишь, в Казани или же в Москве, и сколь долго). На л. 15 об. – 29 в К (л. 14 об. – 28 по современному счету) имеются многочисленные типографские исправления. За исключением одного случая (л. 17 по современному счету, о чем ниже) они совершенно единообразны. Это парные горизонтальные черты (знак равенства), достаточно жирно проведенные пером. Знак этот находится на боковом и на внутреннем поле листов, а также в пробелах между словами. Он разделяет между собой песнопения (прежде всего тропари канона, не имеющие заголовков).

То обстоятельство, что правка-разметка целиком сосредоточена во второй части Службы, содержащей канон и стихиры праздника, может иметь лишь одно объяснение. Разметка не связана с выравниванием конца строк, иначе непонятно ее отсутствие в первой половине Службы. Равным образом она не может отмечать предполагаемое введение дополнительных текстов второго канона в готовящееся издание, поскольку второй канон включается либо как единое целое вслед за первым, либо перекрестно, но параллельно помещаются целые песни канонов (с общими или раздельными ирмосами), но не отдельные тропари. Поэтому наиболее вероятная цель разметки в К – ввести более четкое разделение песнопений, которое в новом издании могло быть достигнуто за счет унифицированных и бросающихся в глаза знаков препинания.

Относительно времени разметки могут быть два, по сути, равноправных предположения. Первое: экземпляр К служил оригиналом для подготовки третьего отдельного издания службы в Казани, не дошедшего до нас, неизвестного в настоящий момент или так и не осуществленного. Вторая возможность: сохранившийся экземпляр К послужил оригиналом для набора текста Службы в июльской Минее, вышедшей 8 февраля 1629 г. в Москве[769]. Правда, во втором случае оказывается (как увидим ниже), что К дважды, при этом со значительным хронологическим разрывом, побывал на Московском печатном дворе (или по соседству с ним) или находился там значительное время (но как тогда быть с Можайским монастырем?). Впрочем, на фоне возвращения экземпляра Службы на место издания через два с половиной века после события такая возможность не кажется невероятной.

Единственное слово, вписанное одновременно с разметкой, не добавляет каких-либо аргументов в пользу выбора одного из этих вариантов. В тексте седальна (л. 17) во фразу «Б(о)ж(е)ственѣи Ти поклонѧемсѧ иконѣ просяще wт Тебе великiѧ м(и)л(о)сти» между словами «Тебе» и «великiѧ» над четвертой снизу строкой вписано слово «прияти»[770]. Вставка сделана беглым полууставом (или раздельной скорописью), но для датировки по палеографическим признакам число знаков явно недостаточно – в равной мере приписку можно датировать и концом XVI в. (ср., например, почерк митрополита – будущего патриарха – Гермогена в его автографе Сказания о Казанской иконе 1594 г. – ГИМ. Син. 982)[771] и 1620-ми гг.

Наконец, о судьбе всего конволюта в XVIII в. позволяют сделать предположения пробы пера на обороте л. 125. Они написаны двумя или тремя почерками середины XVIII столетия, восходящими к курсивным почеркам конца XVII в.[772] Все они, кроме второй, по содержанию принадлежат к числу широко распространенных в XVII–XVIII вв. читательских приписок. Верхняя из них гласит: «Кто т# можетъ убhжати, смерътны час»; она повторена ниже другим почерком, с отличиями в употреблении выносных. Еще ниже этим вторым (или близким) почерком приписано: «Призави Мя в д(е)нь пачали твоея, iзбавлю тя, i праславиши Мя». Заметное «аканье» указывает на южновеликорусское или южное средневеликорусское – возможно, московское – происхождение писца. Между двумя записями о смертном часе читается еще одна, совсем иного характера, сделанная первым почерком: «Копия. | Школъ и типограθiи | Протекторъ». Почти невозможно представить, чтобы в середине XVIII в. подобная запись могла быть сделана кем-либо, кроме лица, связанного со Славяно-греко-латинской академией, располагавшейся в Заиконоспасском монастыре, по соседству с Синодальной типографией, как стал называться в XVIII в. Печатный двор.

Возможно, косвенно эта проба пера свидетельствует о времени и обстоятельствах возвращения Службы (в составе конволюта) в Казань. Хотя выше уже говорилось, что владельческие пометы из-за утраты начала Службы и припереплетных листов книги отсутствуют, однако известно, что собрание, в котором она хранится, составлено из книг библиотек монастырей Казанской епархии[773]. Между тем в третьей четверти XVIII в. по меньшей мере двое из префектов в Казанской академии стали настоятелями здешних монастырей: Геннадий Халчинский (или Халчковский) в 1760 г. стал архимандритом Вознесенской Седмиезерской пустыни (в 1764–1765 гг. он – архимандрит Раифской пустыни)[774], а Иероним Фермаковский (также из префектов Академии) в 1766 г. был даже архимандритом Спасо-Преображенского монастыря (в 1767–1770 гг. Иероним – уже архимандрит Свияжского Богородицкого монастыря)[775].

С кем-то из них или из их свиты книга могла проделать путь от Москвы до Казани (датировка проб пера такой вероятности не противоречит).

Сопоставление двух изданий Службы Казанской иконе – С и К, вышедших с хронологическим разрывом около десятилетия, наглядно убеждает в том, что они набирались и печатались разными мастерами. Прежде всего на это указывают различия в технических приемах и неоднородность типографских погрешностей. Невозможно представить, чтобы печатник С, научившись с течением времени решать проблему отмарок пробельного материала, одновременно разучился выключке строк – приему, которым в первом издании он владел вполне профессионально. Не исключено, что между 1589-м и серединой 1590-х гг. в казанской печатне произошла смена поколений – во всяком случае, это вполне вписывается в картину ухода со сцены зачинателей московского книгопечатания: Иван Федоров умер в 1583 г., Андроник Тимофеев Невежа – в 1602-м. Вполне возможно и то, что типография в Казани работала эпизодически и для этого приглашали разных мастеров.

Безымянностью своих изданий казанская типография вновь перекликается (треть века спустя) с первыми московскими изданиями. В условиях анонимности книгопечатания и в силу плохой сохранности документальных источников XVI в. ряд изданий и несколько имен печатников, которые мы знаем, существуют как бы независимо друг от друга. В середине XVI в. характерный пример этого – Маруша Нефедьев, о котором известно лишь, что он «мастер книг печатного дела» (трудно сказать даже, каково его полное крестильное имя: Мар, Мариав, Мариан, Марий, Марин, Марой, Маруф)[776]. Если не будет счастливого случая, мы так и не узнаем, чем занимался Андроник Тимофеев между 1568 и 1577 гг. и между 1580 и 1587 гг., но, как бы то ни было, столь опытный мастер никак не мог быть «автором» казанского издания Службы.

Имеется такой «бесхозный» печатник и для времени, близкого к изданию (по крайней мере, первому) Службы Казанской иконе. В записях «новых чудес» от мощей Евфросинии Суздальской в Ризположенском монастыре Суздаля, датируемых 1580-ми гг., есть свидетельство об исцелении «мастера печатных книг» Ивана Иванова сына Пряничника[777]. Чудо достаточно надежно датируется 8 октября 1582 г., а включение краткой редакции «новых чудес» в чудовские Минеи Четьи, написанные в 1600 г., не оставляет сомнений в том, что свидетельство практически современно событиям[778].

Запись сообщает об интересующем нас персонаже одновременно и мало и много: в ней опущен почти обязательный компонент – указание на место (город, село), откуда пришел исцеленный, но указано место его рождения – Тверь. Весьма любопытно также, что в период с 1580 по 1587 г., для которого не сохранилось каких-либо свидетельств о книгопечатании, человек тем не менее мог осознавать себя и аттестоваться «мастером печатных книг». При современном уровне наших знаний мы можем предполагать, что мастерству книгопечатания он обучался по меньшей мере в слободской типографии, если не ранее.

И наконец, момент, представляющий интерес для истории предпосылок российского книгопечатания. Прозвище мастера прозрачно указывает, по крайней мере, на профессию отца. Как кажется, пряничное дело не фигурирует в числе материально-технических предпосылок книгопечатания в России, хотя трудно указать (наряду с набойкой) более близкий аналог типографской ксилогравюре, чем пряничные доски, известные с XVI в.[779] Разумеется, участие Ивана Пряничника в работе возрожденной казанской типографии ничем не может быть доказано (впрочем, равно недоказуемо и обратное). Можно было бы апеллировать к тверским корням и связям первых представителей казанской иерархии[780], но этот аргумент, убедительный для 1550-1560-х гг., едва ли сохраняет значение для 1580-1590-х. Более важно в этом смысле другое. Свидетельство «чуда» Евфросинии Суздальской в сочетании с сохранившимися «казанскими тетратями» лишний раз напоминает, что история российского книгопечатания в первые полстолетия его существования отнюдь не исчерпывается полуофициальной версией «Сказания известна о воображении книг печатного дела». По крайней мере, часть людей, прошедших выучку в анонимной типографии, печатнях Ивана Федорова, Никифора Тарасиева и Андроника Невежи, вынужденно оставшись не у дел, сохранили тем не менее навыки и при благоприятных условиях (как показывает опыт самого удачливого из этих печатников – Андроника Тимофеева) могли вновь обратиться к освоенному некогда ремеслу.

В то же время окказиональный характер книгопечатания между 1568 и 1588 гг., отсутствие общения на практической почве между мастерами различной выучки должны были способствовать консервации полиграфических приемов, выработанных в начале деятельности каждого из них. Вероятно, этим и объясняется возрождение в Казани архаичных приемов середины XVI в. треть столетия спустя.

За полудетективными перипетиями выяснения обстоятельств деятельности загадочной типографии и розыска уникальных в полном смысле экземпляров ее продукции нетрудно упустить из виду беспрецедентный характер издания. Общеизвестно, что продукция российских печатников до второй четверти XVII в. состояла из литургических книг и книг для обучения вере и грамоте[781]. В этом смысле казанские издания находятся вполне в русле традиции. Однако практика издания отдельной службы святому или иконе совершенно не типична как для периода XVI – первой четверти XVII в., так и для более позднего времени. Ни одна из чтимых святынь Московского царства, включая главную – чудотворный Владимирский образ Богоматери, не удостоилась такой чести. Единственный (позднейший) аналог казанскому изданию – Служба в честь принесения в Москву одной из известнейших христианских святынь – Ризы Господней, напечатанная в Москве в 1625 г. Тираж вышел до 13 ноября 1625 г., так как этим днем датирован документ архива Приказа книг печатного дела, что в переплете находится 91 экземпляр Службы [782]. Этот пример как нельзя лучше подчеркивает значение, которое в XVI в. придавалось Казанской иконе. Кстати, это единственный памятник русской гимнографии до XVII столетия, который не имеет сколько-либо заметной рукописной традиции, предшествующей изданию.

Вопрос об авторстве Службы остается открытым. Естественно было бы считать ее создателем патриарха Гермогена, чья жизнь и судьба теснейшим образом связаны с этой чудотворной иконой, написавшего в 1594 г. Сказание о явлении и чудесах Казанского образа (как уже было сказано, список Сказания вошел в казанский конволют сразу за экземпляром Службы). Однако нельзя не заметить существенной разницы между Службой и Сказанием. В отличие от Сказания, имеющего устойчивое надписание имени автора в заглавии, Служба Казанской иконе и в изданиях, и в богатейшей более поздней рукописной традиции (XVII–XIX вв.) столь же устойчиво анонимна. Даже слава патриарха Гермогена как мученика за веру и оплот Церкви и государства в Смутное время не породила у его младших современников стремления связать Службу с его именем. Очевидно, что стилистический анализ (сопоставление со Сказанием) в данном случае ненадежен, поскольку Гермоген не мог не знать Службы.

Если сомнения могут возникнуть относительно авторства Службы, то инициатива ее создания, безусловно, принадлежит первому казанскому митрополиту, что подтверждает и аргументированная выше датировка изданий. Даже беглое обращение к тексту Службы (особенно в печатном виде) вновь заставляет вспомнить о судьбе и связях казанской типографии. Как и сама печатня, Служба в определенном смысле принадлежит двум эпохам, прежде всего она тесно связана с событиями середины XVI в. – временем присоединения Казанского ханства. Ключ к пониманию этого дает выбор паремийных чтений Службы. Первое взято из главы 28 Книги Бытия, в которой Иову дается обетование: «И будет семя твое как песок земный и распространится до моря». Второе чтение взято из 43-й главы Книги пророка Иезекииля и еще более четко формулирует основную идею, ибо в нем идет речь «о вратах святых, зрящих на Восток». Совершенно очевидно, как должна была восприниматься и воспринималась в реальности Служба в самой Казани, да и во всей России в годы, когда присоединение народов, «живущих на Востоке», и их христианизация были целью как государства, так и Церкви. Если добавить к этому, что в песнопениях Службы новоявленная икона сравнивается со скинией Моисея, а значение ее для христиан определяется даже «паче» ковчега Завета, то становятся предельно ясными цель выбора и смысл ветхозаветных чтений, которые определяли и освящали, обещали и обеспечивали путем искренней молитвы заступничество и поддержку Богоматери политическому и конфессиональному движению на Восток.

В свою очередь, историческая ситуация в России и роль Казани в годы явления чудотворной иконы, столь четко выраженные в посвященной ей Службе, сделали Казанскую икону Богоматери одной из важнейших российских святынь. Все это и продиктовало необходимость создания друкарни в главном городе созданной в 1555 г. епархии, ориентированной далеко на Восток – «до моря». Задача эта, очевидно, могла быть выполнена уже в 60-х гг. XVI в., что подтверждает использование в первом издании тетрадей старой бумаги.

Однако говорить доказательно о времени деятельности типографии можно не ранее рубежа 1570-1580-х гг., когда, с точки зрения Горского и Невоструева, могло появиться первое издание Службы. Как было сказано выше, А.А.Турилов датирует его 1589–1590 гг. Был ли столь долгим перерыв в издательской деятельности казанской «штанбы» или результаты ее первоначальной деятельности поглотило время, ответить невозможно, но к середине 1590-х гг. печатня, несомненно, или была возрождена, или в ней сменился состав работников, вынужденных заново самостоятельно осваивать книгопечатное мастерство.

Таким образом, казанская «штанба» реально и не раз использовалась для выполнения задачи прославления нового палладиума, призванного объединять и охранять русское государство.

Не был безвозвратно утрачен и опыт дофедоровских русских типографий – их шрифты и их традиции продолжали по крайней мере полвека служить России. И у нас нет основания сомневаться, что если не инициатором, то активным действующим лицом при создании казанской «штанбы» и при издании Службы был первый казанский митрополит, а затем патриарх всея Руси, один из активнейших организаторов борьбы за освобождение страны от захватчиков, мученически отдавший за это жизнь, святитель Гермоген[783]. Издание Службы Казанской иконе знаменует этап упрочения ее культа в качестве общегосударственной святыни. Другими составляющими этого процесса являлись распространение на Руси списков новоявленного образа и прославление некоторых из них, в свою очередь, в качестве чудотворных уже с 1580-х гг. – случай в истории чудотворных икон России также беспрецедентный[784]. Поэтому роль общероссийского палладиума была уготована Казанской иконе задолго до Второго ополчения. Дополнительным стимулом в 1612 г. явилось то обстоятельство, что образ оказался единственной святыней такого масштаба на территории, не контролируемой интервентами. Так или иначе, но именно эта икона, неразрывно связанная с именем Гермогена, стала вдохновительницей и знаменем русского ополчения, символом победы 1612 г.

Святой Гермоген родился около 1530 г.; в качестве священника церкви Николая Чудотворца он принимал участие в событиях явления иконы и сам впервые перенес ее в храм; в 1591 г. именно св. Гермоген собирает и поучает всех новокрещенов, в 1594 г. составляет Сказание об иконе. Именно личность Гермогена, фактически всю жизнь прожившего в Казани, активного духовного учителя и пастыря, позволяет предполагать, что едва ли деятельность казанской друкарни ограничивалась только изданием Службы новообретенной иконы. Если бы это было так, то едва ли было необходимо приписывать место печати к указанию о вкладе «тетратей» в монастырь.

О тиражах обоих изданий казанских «тетратей» мы можем только догадываться, так как вывод об их незначительном количестве на основании отсутствия сохранившихся книг сделать невозможно, ведь список не сохранившихся изданий, вышедших даже в XVII в. в Москве, достаточно велик[785]. Причиной исчезновения изданий книг для обучения (Азбук, Часовников, Учебных псалтырей) было во многом их частое употребление. Однако полностью утрачены экземпляры и таких изданий, как отпечатанный тройным тиражом (3600 экз.) Чин вечерни 1647 г., Святцы 1628 г. и др.[786] Едва ли причиной исчезновения казанских «тетратей» стал и выход на Московском печатном дворе 8 февраля 1629 г. июльской Минеи с более полным текстом Службы, так как служащие в церкви люди, как правило, предпочитали и предпочитают иметь отдельную книгу со службой праздника.

Скорее, можно объяснить исчезновение экземпляров казанских изданий теми же причинами, которые это издание и породили. Как уже говорилось, Служба Казанской чудотворной иконе была издана прежде всего для вновь открываемых церквей в восточных и южных областях государства, где они еще долго подвергались гораздо большей опасности, чем в России центральной. Однако характер издания и неполнота Службы заставляют предполагать, что казанские издания в центральных регионах уже в XVII в. могли сохраниться лишь случайно (в этом смысле показательно, что обнаруженные экземпляры обоих изданий входят в состав конволютов). Хотя именно в Центральной России сохранилось еще одно упоминание об экземпляре одного из казанских изданий. Оно находится в описях 1650 и 1660 гг. библиотеки суздальского Спасо-Евфимиева монастыря[787](в отличие от Сольвычегодской описи, место издания здесь не указано).

В настоящее время невозможно доказать, что книгопечатание в Казани продолжалось и позднее. Исследователи, писавшие о «казанских тетратях», высказывали мнение, что продукция местного печатного двора в том случае, если она существовала, ограничивалась малообъемными изданиями, до нас не дошедшими[788]. Скорее всего, неизвестными и сегодня изданиями типографии могли быть книги, используемые для обучения грамоте и вере, – Азбуки и Часовники, даже более поздние московские издания которых почти целиком или в значительной степени поглотило время. Казанские печатные книги были предназначены и реально, очевидно, почти все уходили через «восточные врата» государства в земли далеко не мирные, где, естественно, могли и должны были подвергаться гораздо большей опасности и гибели.

В пользу того, что типография действовала и на рубеже XVI–XVII вв., свидетельствует, возможно, известие Пискаревского летописца под 7109 (1600/01) г.: «Того же году повелением царя и великого князя Бориса Федоровича печатали книги: еуангелья, апостолы, псалтыри, часовники, минеи общие, треоди посные и цветные, служебники; и печатаны в разных городех»[789]. Есть и еще одно, правда очень позднее и хронологически не определенное, свидетельство о книгопечатании в Казани. На одной из рукописей Белокриницкого собрания БАН имеется запись 1868 г., что она «выменена» на «Благовестник казанской печати»[790]. Что здесь имеется в виду: издание казанской типографии конца XVI – начала XVII в. или же старообрядческая перепечатка XVIII–XIX столетий? Характер издания заставляет предпочесть вторую версию. «Благовестник» (т. е. Толковое Евангелие Феофилакта Болгарского) – одна из самых больших по объему кириллических печатных книг, ему трудно было бы затеряться и не привлечь внимания библиофилов. Конечно, имеется немало примеров того, что ряд отечественных изданий XVI в. большого объема дошел в единичных дефектных экземплярах (как та же анонимная Триодь цветная) либо известен лишь в списках и по упоминанию в описях (слободской Апостол 1574 г.), но Толковому Евангелию нет места в издательской программе московских печатников XVI – первой четверти XVII в. (напомним, что в Москве оно впервые было напечатано в 1649 г.). В любом случае ясно, что казанский период деятельности анонимной типографии нельзя сравнивать по продуктивности с московским, не говоря уже о работе Московского печатного двора в конце XVI – начале XVII в. Но это отнюдь не исключает возможности находок ее изданий в будущем, ведь сказано в Писании: «ищите и обрящете». Будем надеяться, что рано или поздно мы сможем сделать еще один шаг в раскрытии тайн раннего российского книгопечатания.

Ранние кириллические издания и книжная культура русского старообрядчества[791]

Уникальность исторических судеб московской печати первой половины XVII в. не в естественной значимости для своей эпохи, а в необычайно продолжительном сохранении ею прежних функций в эпохи совершенно иные.

Эта проблема заставляет нас обратиться к истории русского староверия и хранительнице его духовных традиций – кириллической книге дониконовского времени, т. е. до середины XVII в.

Сложное религиозное и социально-культурное явление русской действительности последних трех с половиной веков, возникшее в результате трагического раскола Русской православной церкви и вошедшее в историю под именем староверия, в XVIII–XX вв. стало иногда незаметной, иногда реальной частью культуры Польши, Румынии, США, Канады, Украины, Молдовы, Беларуси и других стран.

Корни этого движения уходят и в прошлые века российской истории, и в 20-40-е гг. XVII в., когда, залечивая экономические, социальные и идеологические раны Смутного времени, Русское государство и Церковь особенно активно возрождали идею Москвы – третьего и последнего Рима православия. Уверовав в «падение» официальной Москвы и Русской патриаршей Церкви после реформ середины XVII в., сторонники староверия видели только в себе последнюю надежду всемирного христианства. Поэтому основой мировоззрения всех направлений старообрядчества стал принципиальный традиционализм, противопоставленный изменчивости окружающего «дьявольского» мира. Отсюда замкнутость старообрядческих общин, стремление в той или иной степени воспроизводить традиционные веру, культ и быт.

Главным хранителем древней культуры, ее религиозных основ и литургической практики, инструментом ее передачи и воспроизводства стала древняя церковнославянская книга, в основном – репертуар Печатного двора первой половины XVII в. Сегодня можно только поражаться, с какой последовательностью и настойчивостью аккумулировались книжные богатства в руках общин. Уже в последней трети XVII в. древние книги начинают систематически уходить из монастырей и церквей «в промен» на новоизданные, переходя в руки торговых людей, стрельцов и крестьян.

Книги меняли не только хозяев, но и адреса бытования, шли со старообрядцами на «украины» России и за ее пределы. Например, экземпляр Острожской Библии 1581 г., который в XVII в. из г. Тулы попал попу московской церкви «что в Столешниках», оказался в XVIII в. в старообрядческих скитах по реке Семьжи[792].

Уже в первой четверти XVIII в. библиотеки старообрядческих монастырей поражают своим богатством. Андрей Иоаннов в антистаро-обрядческом произведении с раздражением писал, что такую библиотеку, как собранная на Выге, «едва ли можно было видеть где-нибудь еще» и что, кроме количества, в ней удивляли книги «подписаны собственными руками… особ царской фамилии… князей» и старинные Евангелия «с надписями лет»[793].

Цели и результаты этой небывалой собирательской деятельности раннего староверия демонстрирует важнейшее произведение старообрядческой мысли – «Поморские ответы» Андрея Денисова (1723). В этом труде в качестве аргументов использованы свидетельства сотен древних рукописных и печатных книг. Впечатляющие сведения о старообрядческой библиотеке мы получаем из ведомости «О книгах, забранных в Ветке…», составленной 18 мая 1735 г., когда русские полки пересекли границу Польши, окружили крупнейшие старообрядческие монастыри на землях панов Халецких, вывезли их имущество и вывели в Россию почти 50 тыс. беглых крестьян.

В ведомости учтено 813 книг[794], из которых 540 были печатными. В библиотеке ветковских монастырей из 309 литургических книг 282 (90 %) печатные – например, семь печатных и один рукописный Апостол, 21 печатный Служебник и т. д.

Таким образом, прежде всего московская книга обслуживала основные направления духовной жизни раннего старообрядчества. Полевые археографические работы последних лет показали, что такое же значение печатная книга сохраняет в районах традиционного заселения староверами и на рубеже XX и XXI вв. Комплексная методика полевых исследований исходила из единства и взаимозависимости письменной и печатной форм русской книжности начиная со времени возникновения кириллического книгопечатания и позволила рассматривать книжную культуру старообрядчества как модифицированную модель средневековой народной книжной культуры.

20-летние работы комплексных экспедиций МГУ в верховьях р. Камы позволяют утверждать, что в исторически сложившемся и географически замкнутом регионе (около 3600 км[795]), заселенном с конца XVII в. сторонниками староверия, еще в 1970-х гг. в руках старообрядческих поморских общин-соборов и двух белокриницких церквей находилось не менее 1635 кириллических книг. 65 % всех бытовавших там книг – печатные, в основном это московские издания первой половины XVII в.[795], которые составляют 46 % всей книжности района. Литургических памятников вместе с книгами для обучения здесь найдено 1071, в том числе 784 (более 73 %) – печатных. Из них 27 экземпляров – XVI в.; 539 книг – первой половины XVII в. (из них 98,5 % – 531 книга – издания Москвы); только 10 книг напечатаны в XVIII в. (местные выговцы не признавали даже старообрядческие перепечатки). Таким образом, почти половина всех литургических книг, еще в 1970-х гг. бытовавших в Верхокамье, подлинные московские дониконовские издания. Фактически все основные типы литургических книг, так же как это было и в практике «поповщины», например, в ветковских монастырях начала XVIII в., у пермских беспоповцев и сегодня – книги Государева печатного двора.

Это очевидно из нижеследующий таблицы состава верхокамских литургических памятников.

Структура богослужебных книг, используемых общинами Верхокамья (70–90 гг. XX в.)

Результаты анализа материалов всей книжности района подтверждаются составом конкретных библиотек старообрядческих соборов. В описи одной такой библиотеки, составленной в 1892 г.1, учтено 128 книг, которыми 37 лет совместно владели крестьяне-староверы. Из них – 100 памятников издания конца XVI – первой половины XVII в., а 82 – книги московской дониконовской печати. Именно эти издания наиболее авторитетны, что подтверждают и денежные их оценки: самые дорогие книги в описи – «иосифовские». Маргарит 1641 г. и Следованные псалтыри 1634–1640 гг. оценены в 1892 г. по 110 руб.; Устав церковный 1610 г., Кормчая книга и Острожская Библия 1581 г. – от 60 до 65 руб. Аналогичные печатным рукописные книги стоят значительно дешевле: московские Святцы (1648) стоят 11 руб., рукописные «старого письма с пасхалией и лунником» – 3 руб., просто же «древлеписьменные» святцы – всего 1 руб.

Таким образом, богослужебная функция старообрядческих общин, независимо от принадлежности к тому или иному согласию, в местах их традиционного заселения обслуживалась московскими изданиями дониконовского времени. Даже в случае трагических событий эти памятники сохранялись. Например, в г. Ржеве, одном из центров староверия, археографы не могли найти ни одного старого дома, так как город был разрушен во время Великой Отечественной войны, но древние книги и иконы видели повсеместно – именно их спасали в минуту опасности.

Инструментом передачи и воспроизводства традиционной веры и культуры в старообрядческой среде остаются те же самые типы книг, по которым учились вере и грамоте на Руси в XVI–XVII вв. После освоения Азбуки для обучения использовались тексты Часовника, содержащие неизменяемые суточные службы, и важнейшая книга православного духовного воспитания – Псалтырь. Учебные псалтыри и часовники с начала 40-х гг. XVII в. нередко сопровождались на Печатном дворе статьями, предназначенными для учителей: историей создания славянской письменности (Сказание черноризца Храбра) и указаниями методического характера – «Наказание ко учителем како учити детей грамоте…». Значение этих типов книг в старообрядческой книжности всегда было чрезвычайно велико. Если мы снова обратимся к ветковской описи 1735 г., то в ней учтено 115 Учебных псалтырей (109 печатных), 100 Учебных часословов (97 печатных) и 66 Канонников (26 печатных). В 1735 г. это могли быть только московские дониконовские издания.

И у верхокамских староверов еще в 1970-х гг. бытовало 200 Учебных псалтырей, 52 Часовника и 29 Канонников, из которых 38 экземпляров – московские учебные, напечатанные в XVI – первой половине XVII в. В том числе здесь найдены действительно первые русские печатные учебные книги – так называемая анонимная дофедоровская Псалтырь середины 50-х гг. XVI в. (ее находка особенно показательна, так как она осталась в доме после смерти бывшей монахини, учившей в конце 70-х гг. XX в. детей этой старообрядческой семьи) и два ранее неизвестных московских Часовника – выхода 13 ноября 1623 г.[796] и 26 июня 1651 г.[797] Нехватка печатных учебных книг заставила использовать для обучения их списки. В Верхокамье зафиксировано 80 местных рукописей, с большим или меньшим умением скопированных с московских печатных образцов 20-30-х гг. XVII в., в том числе и Василия Бурцова. Эти образцы определили стиль и манеру местного старообрядческого рукописания.

В «старопечатной» манере работал и самый ранний из известных нам в Верхокамье писцов, подписывавшийся как «многогрешный мастер Сергий». Его списки Часовника и Псалтыри, датированные 1860 г., отличаются ровными, плотными строчками, красивыми надстрочными буквами, правильно расставленными ударениями. Они выполнены в два цвета, причем большие инициалы воспроизводят их московские образцы достаточно точно (см. Верхокамское собр. МГУ, № 603, 654).

Важную роль в истории полемики, содержании духовной жизни и творчества старообрядчества сыграли вышеназванные московские печатные сборники. Они полностью сохранили в этой среде свои первоначальные функции и значение. Можно аргументировать это положение типичными примерами. В старообрядческом Верхокамье археографами в 1970-1980-х гг. зафиксировано в московских изданиях 1640-х гг.: 34 книги Поучений Ефрема Сирина, 33 экземпляра Учительного Евангелия, 21 книга Службы и житие Николая Чудотворца, 9 экземпляров Кормчей (1653), 8 – Кирилловой книги, 6 – сборника Службы и жития Сергия и Никона Радонежских, 4 – Маргарита и иные книги московской типографии.

На первом месте по популярности здесь Пролог – один из древнейших сборников ежедневных календарных чтений. В Верхокамье найдено пять списков Прологов XV (1456) – XVI вв. и 54 (!) экземпляра их московских изданий. В местной рукописной традиции XVIII–XX вв. тексты Пролога далеко превосходят по количеству списков даже Поучения Иоанна Златоуста, труды которого зафиксированы в верхокамских сборниках 400 раз, а тексты из Прологов – 600 раз. На третьем месте в местных рукописях Поучения Ефрема Сирина, их 180 списков[798].

Достаточно часты и полные списки или рукописные копии излюбленных изданий. Значительная часть разнообразнейшего содержания типичных для книжности старообрядчества рукописных компендиумов XVII–XIX вв. также списана прямо или опосредованно из печатной книги. Примером является сборник конца XIX в. (Верхокамское собр. МГУ, № 1118;

folio, 682 л.), в который вошло 165 текстов. Установлено 27 источников 114 его статей: 63 могли быть списаны с 13 московских изданий; 14 статей выписаны из Учительного Евангелия, 10 – из Прологов, 7 – из Псалтырей следованных, по 5 – из Напрестольного Евангелия, Книги о вере, по 3 текста – из Кормчей, Лествицы, Канонника, Требников. Источником 23 текстов могли быть книги, напечатанные вне Москвы: киевский Лимонарь, Киево-Печерский Патерик, острожская Книга о вере и др.[799]

Хорошее знание древней печатной книги подтверждается и в творчестве верхокамских крестьян. В местном историко-полемическом памятнике 60-80-х гг. XIX в. – «Подлиннике о разделе» – 27 цитат из трех московских изданий: Кормчей, Кирилловой книги и Книги о вере; все они, так же как отсылки к этим книгам, приведены совершенно точно.

Таким образом, перед нами не просто значительное количество книг древней печати, занимающих в новой эпохе почетное, но мемориальное место, а живая культурная традиция, носителей которой сегодня мы можем найти во многих странах мира. Основой ее духовной сущности, инструментом сохранения и воспроизводства была и остается дониконовская кириллическая книжность. В старообрядческой традиции XVIII–XX вв. она продолжает существовать еще в одной широко распространенной форме – в виде многих сотен перепечаток, в той или иной степени повторяющих оригинал.

Как уже подчеркивала польская исследовательница Зоя Ярошевич[800], почти все типографии XVIII в., выполнявшие заказы старообрядцев, находились на территории Польского государства. О размерах этой деятельности, дающей новую жизнь дониконовской московской книге, говорят цифры нового Каталога[801]. Для конца XVIII и начала XIX в. в нем учтено 369 известных и 93 разыскиваемых старообрядческих издания. Из них более 180 раз печатались основные типы книг для обучения вере и грамоте, в качестве оригинала для набора которых служили московские издания 1615–1651 гг. Сегодня эти книги – существенная часть духовной жизни русских староверов далеко за пределами Польши и России.

Если снова применить метод сравнения результатов экспедиционной работы и анализа источников XVIII в., то после московских наиболее авторитетными и хранимыми в старообрядческой среде окажутся издания Острога и Вильно. В вышеупомянутых «Поморских ответах» 1723 г. названы также 20 киевских, 13 виленских, 11 острожских изданий; по четыре черниговских и львовских, три издания Евье; по два вышедших в Стрятине, Тырговиште и Венеции; по одному – в Угорцах, Яссах и Праге. О последнем, например, говорится: «В древней белорустей книзе Исусе Сирахове, печатанной в Празе в лето 1517» (л. 198). Там же Андрей Денисов постоянно ссылается на восемь острожских изданий – начиная с Нового Завета 1580 г. до Апокрисиса 1599 г. Почти все они входят и в современную старообрядческую книжность. Например, археографы Московского университета нашли в старообрядческих библиотеках один экземпляр Нового Завета 1580 г., шесть – Острожской Библии (1581 г.), четыре – Книги о постничестве (1595) и т. д. Эти издания получили широкую популярность и в письменной традиции старообрядчества.

В руках старообрядцев, по крайней мере в XVII–XIX вв., а как недавно выяснилось, и в XX в. находились и экземпляры краковских изданий Швайпольта Фиоля. Достаточно напомнить, что четыре из известных семи экземпляров Октоиха 1491 г. – первой печатной книги кириллического шрифта – спасли и сохранили именно староверы (в том числе это Октоих из собраний И. Царского, М. Погодина, П. Щапова). В тех же «Поморских ответах», когда автор пишет о порядке «воздвизания» Креста, в качестве доказательства своего мнения ссылается на то, что «тако в Часослове, изданном в Кракове в лето 1491, крест полагается воздвизать». Там же древняя традиция поклонов подтверждается следующей ссылкой на Псалтырь следованную «краковския печати» 1491 г. издания^1. Однако книги Фиоля были чрезвычайно редкими и, как правило, впоследствии переходили в руки купцов-собирателей, а от них – в фонды крупнейших государственных библиотек, где и сегодня остаются живыми свидетелями одного из самых важных событий общеславянской культуры.

Печатная славянская книга не только живой нитью соединяет нас с прошлым – она еще и важнейший инструмент осмысления всеславянского единства. Судьбы вышеупомянутых экземпляров – краковских, острожских, виленских, московских изданий – тому доказательство.

«Сей многоценной бисер»

(Живые традиции древнерусской культуры)

Целые эпохи бытования древнерусского культурного наследия, начиная со второй половины XVII в. до сегодняшних дней, связаны с историей старообрядчества – важного явления русской действительности. Духовной основой этого движения, избравшего своим идеологическим и культурным лозунгом принципиальный традиционализм, стала древняя книга, древнерусская традиционная культура.

Первый период истории старообрядческой книжности, завершившийся в 20-х гг. XVIII в., был по преимуществу периодом аккумуляции, накопления древних памятников, спасенных во времена распространенного пренебрежения к книге рукописной и древнепечатной. Позднее, в иные исторические эпохи, именно этот источник щедро питал (и еще питает!) государственные хранилища, знаменитые поныне библиотеки, пробуждал и поддерживал интерес к культуре и древней истории народа и даже в наше время позволяет открывать целые пласты, континенты неизвестного нам творчества народных масс[802].

Наша задача – изложить самые общие итоги изучения старообрядческой аккумуляции древнерусского наследия на примере книжной культуры двух крупнейших в 20-х – первой половине 30-х гг. XVIII в. центров этого движения – Выголексинского на севере и Ветковско-

Стародубских слобод на западе страны. Для исследования характера и состава библиотек этих центров был проанализирован ряд источников, в том числе знаменитые «Поморские ответы» 1723 г.[803] и опись книг, конфискованных в 1735 г. во время так называемой «выводки» Ветковского монастыря.

Однако, как бы ни были богаты сами библиотеки, их нельзя отождествлять ни с книжностью крестьянского Поморья, ни с книжностью Ветковско-Стародубских старообрядческих слобод. Ведь наряду с библиотеками центров бытовали книги сотен заимок, крестьянских хат, келий, церквей, общин – «соборов», домовых «моленных» торговых людей. Именно крестьянская рассеянная книжность Поморья отражена в территориальных собраниях Древлехранилища Пушкинского Дома и в Беломорском собрании Библиотеки Академии наук. Ценнейшие публикации этих фондов, выполненные В. И. Малышевым и Н.Ю. Бубновым[804], позволяют объективно представить место и роль в них древнерусской книги. Конкретно-историческую форму бытования поморской книжной традиции можно изучить на основании почти 1700 собранных и поставленных на учет памятников Верхокамского собрания. Книжность беглопоповской ветковской традиции позволяют представить Ветковско-Стародубское собрание и Молдавско-Украинская коллекция МГУ (602 и 436 памятников). Таким образом, сегодня могут быть проанализированы около трех тысяч книг, выявленных археографами как традиционная книжность только двух центров старообрядчества; на этом материале изучен репертуар, характер, структура усвоенного ею древнерусского наследия.

Прежде всего обращает на себя внимание чрезвычайно высокий процент в составе книжности старообрядцев поморской и ветковской традиций подлинных памятников Древней Руси. Среди книг, собранных археографами МГУ в районах бытования упомянутых старообрядческих согласий, почти 40 % всех памятников датируются XV–XVII вв. Отнести столь высокий процент ранней книжности только на счет стремления ученых получить именно эти материалы не позволяют данные о составе всей (а не только полученной) книжности Верхокамья. Здесь из 1635 описанных при сплошном обследовании района книг (данные на 1980 г.)[805] 755 памятников относятся к XV–XVII вв. (т. е. более 46 %). Именно эти памятники, собранные в Верхокамье крестьянами и составлявшие по большей части общую собственность территориальных религиозных «соборов», и определили уровень традиционной грамотности местного населения, характер его самостоятельного творчества – полемического, историко-литературного, поэтического[806]. Очевидно также, что и сама система бытования книги, коллективный характер владения ею у старообрядческого крестьянства могли отражать формы древней книжности русского Севера, в которой аналогичную старообрядческим «соборам» и «киновиям» функцию выполняли библиотеки монастырей и приходских церквей.

Богатство воспринятого старообрядцами литературного наследия Древней Руси особенно убедительно можно показать, воспользовавшись материалами вышеупомянутого издания БАН СССР «Сочинения писателей-старообрядцев», так как описанные в нем 133 рукописи избраны по обратному принципу, а именно наличия в них самостоятельного творчества сторонников старой веры. И тем не менее в указателях книги из 120 имен, атрибутированных как авторы, только 20 % – писатели-старообрядцы, а остальные – более ранние христианские авторы. Описанные в этом томе сборники выбраны из собраний и коллекций, собранных археографами БАН.

Какова же картина древней литературы в реальной книжности определенного старообрядческого региона? Ответить на этот вопрос позволяет описание 154 усть-цилемских сборников, представляющих крестьянскую книжность низовой Печоры[807], и все то же Верхокамское собрание. Судя по указателям, в состав печорских сборников входят произведения почти 100 авторов, из которых писателей-старообрядцев – менее 20 %. Если проанализировать вышеназванные группы старообрядческих сборников и Верхокамское собрание с точки зрения наиболее популярных древнерусских авторов и сборников постоянного состава, произведения из которых чаще всего переписывались, то, несмотря на различие характера комплексов источников (рукописные сборники из разных старообрядческих территориальных и персональных собраний в БАН, рукописи одного территориального собрания в ИРЛИ), они демонстрируют не только богатство использованной древней традиции, но фактически почти одну и ту же систему наиболее популярных древних авторов и памятников и почти то же самое место каждого из них в этой системе.

В сборниках БАН из Усть-Цильмы первые места по количеству произведений занимают Иоанн Златоуст и Василий Великий. Далее в первом случае идут Ефрем Сирин, авва Дорофей, Максим Грек, Иосиф Волоколамский, а во втором – Иоанн Дамаскин, Кирилл Александрийский и Иосиф Волоколамский. Наиболее популярными древнерусскими сборниками в первом случае оказываются Пролог, Книга о вере, Кормчая, Катехизисы, Патерики, Стоглав, Великое зерцало, Маргарит и Измарагд, а во втором – Пролог, Великое зерцало, Старчество, Пчела и Кормчая, Измарагд, Патерики. Эту систему не только подтверждают, но и уточняют данные Верхокамского собрания, в рамках которого учтены наряду с рукописными и обращавшиеся здесь многочисленные книги дониконовской печати. На первое место среди наиболее популярных в крестьянской среде авторов выдвигается Ефрем Сирин, а произведения Иоанна Златоуста отходят на второе место. В списке наиболее популярных сборников (близком к вышеприведенным) оказывается Учительное Евангелие, а среди отдельных произведений – Житие Николая Чудотворца.

Постоянство этой системы авторитетов, подтвержденное анализом репертуара других старообрядческих территориальных собраний и иными источниками – например, вышеупомянутая Опись 1735 г. конфискованных на Ветке книг и сибирские материалы, открытые Н.Н. Покровским, – едва ли можно объяснить только вкусами сторонников старой веры. Очевидно, в основе старообрядческой книжности лежат воспринятые ею древние народные литературные традиции, которые мы можем увидеть и зафиксировать, анализируя более поздние источники. Продолжением и определенным развитием древнерусских книжных и общекультурных традиций является особенное внимание старообрядческой письменности к апокрифическим произведениям, сказочным и чудесным сюжетам, нравственно-этическим вопросам, проблемам ухода из мира и, что очевидно характерно для народной культуры, христианскому осмыслению социальной несправедливости[808].

Старообрядческая традиция восприняла, сохранила, развила еще одну форму древнерусской словесности, характерную для обеих ее составных частей – письменной (литературы) и устной. Характерная черта старообрядческих сборников – наличие в них текстов духовных стихов. Среди усть-цилемских сборников, вошедших в многократно упоминаемую книгу В. И. Малышева, каждая третья рукопись – стиховник или имеет в своем составе стихи. В Верхокамском собрании из 217 сборников непостоянного состава, выявленных к 1980 г., 23 стиховника содержат только стихи, а 61 – стихи в том числе.

Старообрядческая письменная традиция – ценнейший, а устная – уникальный источник для изучения духовного стиха как художественного воплощения мировоззренческих особенностей не только носителей старообрядческой идеологии, но и гораздо шире – народного средневекового сознания[809]. Например, в верхокамской письменной традиции нам были известны к 1980 г. более 60 текстов (сюжетов) духовных стихов и более 50 записано в устном исполнении[810]. Самые популярные стихи оказывались распространенными и в других старообрядческих регионах – например, стихи «Умоляла мать родная» (записан экспедициями МГУ от 20 исполнителей: восемь раз в Верхокамье и 20 – в шести иных регионах; пять раз встречен в стиховниках); «Потоп страшен умножался» (записан от 19 исполнителей в девяти районах, семь раз встретился в стиховниках; четыре исполнения и три текста в Верхокамье). Ранее большинство сохранившихся у старообрядцев стихов пелось, но уже в XIX в. все больше текстов переходило в разряд «книжных». Самым популярным среди последних оказывается покаянный стих «Плач Адама»[811]. В стиховниках и сборниках пяти далеких друг от друга районов традиционной старообрядческой культуры нами зафиксирован 21 текст нескольких вариантов этого стиха и только одно исполнение[812].

Нет необходимости говорить о значении письменной и устной форм старообрядческой певческой традиции для исследования многочисленных и пока еще не решенных проблем истории и подлинного звучания древнерусской музыки. Этот факт широко известен[813], упомянем только, что, например, пятая часть Ветковско-Стародубского собрания – крюковые певческие книги[814], что полностью соответствует былой славе Ветки как хранителя древнерусской музыкальной культуры.

На основании анализа традиций старообрядчества сегодня может быть решена еще одна проблема древнерусской книжности, а именно проблема соотношения, авторитета, функции рукописных и печатных форм книги в культуре позднего Средневековья.

Особое значение для понимания судеб древнерусского наследия имеет наличие в изученных старообрядческих комплексах необычайно высокого процента книг для обучения вере и грамоте. В крестьянской «рассеянной» книжности Верхокамья они составляют четвертую часть, а среди книг, конфискованных на Ветке, даже 35 %! Ведомость «О книгах, забранных в Ветке и других местах»[815] составлена 18 мая 1735 г. В ней под 86 рубриками-названиями указана 681 книга, но фактически их не менее 813, так как в описи, очевидно, 12 кругов служебных Миней учтены как 12 книг. Характер ведомости позволяет считать, что в ней перечислены, скорее всего, книги из самого Покровского старообрядческого монастыря: школы, трапезной, окружающих часовен. В этом списке учтено 11 экземпляров Евангелий, 8 – Апостолов, 10 – Уставов церковных, 23 экземпляра семи различных библейских книг, также названо 115 конфискованных Учебных псалтырей, 100 Учебных часословов, 66 Канонников и одна «Азбука скорописьменная». (Очевидно, Буквари – Азбуки или «Начальное учение детям» – попали из-за своего размера в те полтора мешка малых книг, которые упомянуты в ведомости.) Эти факты показывают, несомненно, демократический характер письменной традиции в изученных регионах и механизм ее сохранения и воспроизведения; объясняют, почему традиционная книжная культура как материальный носитель и хранитель идеологии староверия существовала, видоизменяясь, еще целые века, а в наше время стала предметом полевого археографического исследования.

Чтобы показать уровень знания в этой среде древнерусского книжного наследия, лучше всего обратиться к результатам анализа произведения, подведшего итоги первого периода развития идеологии старообрядчества, – «Поморских ответов» 1723 г., которые, по словам Е. В. Барсова, «всегда будут служить доказательством того, каким необыкновенно богатым собранием книг и рукописей располагали выговские старцы»[816]. Андрей Иоаннов, известный антистарообрядческий автор, подробно рассказывает об источниках поморского книжного собрания, столь богатого, что подобное «едва ли можно было видеть где-либо еще»[817]. Текст «Ответов» позволяет уверенно считать, что все книги, на которые ссылаются авторы, имелись в их книжнице или были тщательно изучены в книгохранилищах десятков русских монастырей, Патриаршей ризнице, на Печатном дворе. В «Поморских ответах» для определения книги достаточно последовательно применяется специальная терминология: древлепечатная (старопечатная) и новопечатная – для изданий; письменная, древлеписьменная (старописьменная) – для рукописей на бумаге; харатейная, древлехаратейная (старохаратейная) – для текстов на пергамене. В особых случаях может быть употреблен термин «харатейная предревнейшего письма».

Проанализировать объем, уровень и характер знания древнерусской книги, которыми обладали авторы «Поморских ответов», удобнее на материале использованных ими печатных книг. «Поморские ответы» позволяют с достаточной степенью уверенности идентифицировать около 130 упомянутых в них изданий. Они были напечатаны в типографиях 15 городов (в Кракове, Праге, Горажде, Венеции, Москве, Остроге, Вильно, Стрятине, Угорцах, Киеве, Львове, Евье, Чернигове, Санкт-Петербурге, Яссах) в период между 1491–1719 гг. Например, из 15 известных нам сегодня острожских изданий в «Ответах» использовано восемь, в том числе первое – Новый Завет 1580 г. и последнее – 1612 г.; московские издания упоминаются начиная с Апостола 1564 г. до книги «Деяния церковныя и гражданския» Барония 1719 г. В своей аргументации авторы ссылаются на 15 изданий книги «Служебник», напечатанных в Вильно, Москве, Стрятине, Киеве и Чернигове, упоминают издания, неизвестные даже таким крупнейшим библиографам, как И.П.Каратаев и В.М.Ундольский, найденные и описанные только в последнее время[818]. Нередко упоминание издания в «Ответах» сопровождается подробным комментарием в полном смысле слова книговедческого характера, а два выявленных расхождения в датировке книг с принятой в современной науке легко объяснимы. Таким образом, сведения о печатных книгах в «Ответах», несомненно, точны. Поэтому столь важны для нас все указания о древнейшей рукописной традиции, особенно о списках, до нас не дошедших.

В «Поморских ответах» описаны, цитируются или упоминаются многие десятки рукописей, начиная с греческого «Тетраевангелия харатейного», написанного «пол его буквами словенскими… пол же его греческими письмены» (13-я статья 50-го ответа; л. 199 об.), которое, очевидно, до наших дней не сохранилось, но интерес представляет даже сам факт наличия раннего списка такого характера. Кто-то из старообрядцев этот текст видел и переписывал, так как в «Поморских ответах» из него приведена цитата, долженствующая подтвердить, что имя «Исус» пишется и в греческом, и в славянском тексте с одним «И».

Только в той же 13-й статье 50-го ответа упоминаются еще пять (!) греческих рукописных книг: Кормчая «в десть», книги Кирилла Александрийского, Никифора, патриарха «Царя града», Епифания Кипрского и «бесед евангельских». Из-за неопределенности последнего названия, чаще всего применяемого к тексту широко распространенного Евангелия учительного, невозможно говорить об идентификации. Однако четыре оставшихся списка благодаря исследованию Б. Л.Фонкича[819], в котором тщательнейшим образом собраны все сведения о находившихся в русских книгохранилищах конца XVII в. греческих рукописях, идентифицировать значительно проще. Все четыре названия упоминаются в книге Б.Л.Фонкича один раз. «Греческая кормчая книга… иже древними писцы написася за многая лета» была привезена в Москву в 1649 г. иерусалимским патриархом Паисием, использовалась на Печатном дворе для работы над изданием Кормчей книги 1653 г. Дальнейшая судьба рукописи неизвестна; Б. Л.Фонкич считает, что она, возможно, возвращена на Восток. «Книга лексикон» Кирилла Александрийского «харатейная в полдесть» была отобрана в 1658 г. для Печатного двора Иваном Щепоткиным и Арсением Греком из привезенных Арсением Сухановым (ГИМ. № 486). Книги патриарха Никифора и Епифания Кипрского «О ересях» – обе греческие харатейные «в полдесть» – попали на Печатный двор среди рукописей, переданных туда в 1677 г. (ГИМ. № 318 и 232).

Не менее 25 упомянутых в «Ответах» славяно-русских рукописей имеют датировку, взятую из записей на самих книгах. Можно считать, что около 14 рукописей, использованных авторами, были в списках не позднее XIV в. Одна из них – Учительное Евангелие Константина Переяславского, ученика просветителя славян Мефодия. Говоря о тексте Евангелия, поморские старцы цитируют «Летописец», т. е. «Историкию» – первый славянский памятник летописного характера, из которого они взяли указанную в «Ответах» дату – 6406 г., что и позволило идентифицировать рукопись и считать, что в руках староверов был, скорее всего, известный нам список XII в.[820]

В «Ответах» упоминаются и цитируются как широко известные сегодня древнейшие списки, например Галицкое Евангелие 1144 г., так и, очевидно, утраченные, такие как Устав 1209 г. Таким образом, «Поморские ответы» и другие вышедшие из той же среды памятники 20-х гг. XVIII в. показывают представительность и богатство той живой традиции древнерусской литературы, которая была собрана и освоена русскими крестьянами 250 лет тому назад.

Ярким фактом, эту мысль подтверждающим, является судьба, пожалуй, самого знаменитого памятника древнейшей русской книжной культуры – Изборника 1073 г. князя Святослава. Традиционная культура воскресила его на 100 лет ранее ученой литературы, когда в 1723 г. Изборник был подробно описан в «Поморских ответах», а его текст и миниатюра стали существенными аргументами в старообрядческой полемике[821]. Вместе с сотнями списков этого популярнейшего старообрядческого произведения, уже в XVIII в. разошедшихся во все концы страны, продолжал свою активную жизнь и древнейший памятник русской культуры.

Поморская книжная традиция сохраняла и сегодня сохраняет свое значение и авторитет фактически среди всех направлений старообрядцев – так называемых беспоповцев. Вот типичная оценка ее значения, сформулированная в Верхокамье в начале XX в. Речь идет о рукописной мастерской Выга (Лексы): «Здесь книги изготовлялись чрезвычайно быстро, веема в болшом количестве; отсюда развозились по всей России – по Волге, Дону, Уралу… Поморские… книги… ценятся дорого и надежно. Все поморские исторические давности… бес всякого су мнения»[822].

Насколько в демократических кругах русского общества XVIII в. был высок авторитет книжных древностей, поразительно точно и ярко показывает история экземпляра Евангелия учительного, напечатанного в 1639 г. Василием Бурцовым в Москве. На книге, найденной в том же Верхокамье, две записи. Первая, 1652 г., – вкладная в московскую церковь вдовы подьячего Приказа Большого дворца Любима Асманова, хорошо известного нам по его записям на книгах-вкладах царя Михаила Федоровича[823]. Вторая запись сделана в 1735 г. собственноручно рыльским купцом Яковом Ивановичем Мальцевым, который сообщает, что купил книгу в Кенигсберге в доме у академика «тамошней» Академии наук Василия Квассовского за 25 гульденов, так как «сей златой бисер», с его, купца, точки зрения, у Квассовского был «не в чести». Яков Иванович, оставаясь во всем купцом, сообщает и значительную стоимость своей покупки (25 гульденов – 5 руб., громадные по тем временам деньги!), и ее цель – вернуть древнюю книгу на родину и сохранить в почете и бережении[824]. В кратких словах записи – сущность коренных перемен русской жизни тех лет, позволивших простому русскому человеку свободно бывать в доме у известного европейского ученого и издателя. Но, кроме того, запись – еще одно документальное свидетельство величайшего уважения к древней книге, готовности ее сохранить, вернуть ей уважение и известность, доказательство того народного традиционного и живого исторического знания древней культуры, одним из своеобразных хранителей которого была книжность русского старообрядчества.

Далеко не сразу возникли гармония и слияние двух великих традиций – научного познания древнерусской культуры и народного исторического ее знания. Достижение этого – задача и заслуга последних десятилетий XX века – связано прежде всего с именем академика Д. С. Лихачева, труды и колоссальный авторитет которого стали одной из основ возвращения обществу его древней национальной культуры.

Книжные традиции, национальная идентификация и взаимодействие культур

Сегодня социально-культурное развитие большинства так называемых развитых стран оказалось в тисках парадоксального взаимодействия двух явлений, затрагивающих фактически все общества и государства.

С одной стороны, налицо глобализация финансово-экономической деятельности, политической жизни и культуры, наступление «массовой культуры», завоевывающей средства массовой коммуникации.

С другой стороны, в большинстве стран мира, в том числе в России, и на уровне гуманитарных наук, и на уровне общественного сознания растет понимание необходимости выработки представлений о национальной идентичности, создания теоретического обоснования, позволяющего сохранять и строить национальную культуру, национальную самобытность, неповторимость духовного богатства и творчество народов.

Очевидно, что и в основополагающем направлении взаимодействия культур – взаимообучении национальным языкам – важнейшей проблемой остается умение представить национальную идентичность своего народа, что невозможно сделать без апелляции к особенностям иной культуры, иной идентичности. В этом – одна из основ диалога культур, самой его возможности.

Страны Азиатско-Тихоокеанского региона объединяет принципиальное стремление и умение, активно обновляясь, опираться на национальные традиции. При обсуждении вопроса о роли русского языка и русской культуры в диалоге этих стран уместно поразмышлять об издревле сложившихся богатых традициях обучения языку и в государственной, и в церковной, и в социально-культурной жизни российских народов задолго до наступления Нового времени. Тем более что чрезвычайно устойчив расхожий миф об исторической невежественности этих народов. Он живуч не только за рубежами России. Отголоски его нередко можно найти по сей день и в сознании наших соотечественников.

Всякое обращение к культурным традициям средневековой Руси немедленно выводит на первое место такие понятия, как книга и книжная культура, ибо они лежат в основе изучения «длительных цивилизационных трансформаций». Ведь именно книга признана ключом к пониманию европейской культуры, развитие которой было обусловлено историческим развитием письменности[825]. В эпоху широкого распространения в обществе книжной культуры и использования печатной книги именно эти обстоятельства являлись не только признанными катализаторами общественной жизни, но и наиболее точным ее отражением. Тем самым книга – «идеальное» отражение и духовной, и житейски-бытовой сторон национального менталитета.

Наиболее четко, обобщая данные о «поле истории книги в XX веке», пишет об этих процессах академик Болгарской академии наук Анна Гергова: «Именно книжное самовыражение зафиксировало ценности и стремления народов, наций, цивилизационных общностей. Книга и письменная коммуникация являются факторами идентичности»[826].

Есть и вторая, хорошо известная причина кажущегося парадоксальным сегодня бурного роста интереса общества и науки к истории книги. Речь идет, естественно, о влиянии на судьбы книжной культуры современной мировой глобальной сети широчайших информационных коммуникаций. Уже первые шаги в развитии интернета вызвали у многих уверенность в скорой гибели книги, чего вовсе не произошло. Хотя в ряде важнейших направлений культуры, которые изначально обслуживала книга, например в образовании, возникли не только новые возможности, но и сложнейшие проблемы. Все это побуждает активнее изучать теоретико-методологические, социальные и исторические аспекты развития книжной культуры.

Неслучайно, обобщая работы этой тематики, В.И. Васильев приходит к выводу, что в науке еще не предложено общепринятого определения книжной культуры, «но складывается представление о книжной культуре как особом феномене, выступающем как продукт общественных процессов, важнейший фактор, стимулирующий развитие общества, цивилизации»[827].

В. И.Васильев проанализировал формулировки, предложенные исследователями проблемы, и счел наиболее удачным определение, близкое и автору данных строк. Оно принадлежит профессору С.А.Пайчадзе, который видит в понятии книжной культуры «уровень, достигнутый книжным делом в сочетании с исторически сложившимися традициями (курсив мой. – И.П.)», притом – «в конкретной стране», «на определенной ступени развития общества»[828].

Современная наука считает понятие «традиция» неотделимым от понятия «культура», без него невозможно обращаться к самому феномену культуры, в каком бы из многочисленных аспектов мы его ни рассматривали. Тем более когда мы изучаем книгу как важнейший фактор национальной идентичности. И в книговедении, и в исторической науке в целом применительно к книге русского Средневековья, а затем и церковнославянской книге Нового времени возник термин традиционная книга как основа по преимуществу древней русской книжной культуры – «вместилище вечных идей»[829]. Именно христианские традиционные «вечные истины» русской книги – один из путей национальной самоидентификации, преодоления «западного европоцентризма и восточного изоляционизма»[830]и в то же время – доказательство постоянного взаимодействия культур, получившего в книге и выражение, и устойчивую фиксацию[831].

В этом состоит и главная задача данной работы: поставить вопрос о книжных традициях прошлого на материале, особенно важном для филологического и исторического знания. Речь идет о книгах, используемых для обучения важнейшему фактору национальной идентичности – языку, этому универсальному инструменту сохранения и воспроизводства традиций собственной идентичности и взаимодействия с другими культурами.

Особенно хотелось бы подчеркнуть универсальный характер проблемы, о которой далее пойдет речь.

«Традиция – это естественная плоть культуры, в которую человек погружен, это и язык восприятия и выражения, – пишет А.Р.Нурутдинова, осмысливая мнение Кэндзо Тангэ о традициях японского общества. – Традиция – это часть реальности индивидуума так же, как и часть реальности общества»[832].

Блестящий знаток восточных культур, ученик св. Николая Японского академик Н. И. Конрад подробно исследовал особую роль традиции в жизни народов Дальнего Востока, подчеркивая, что подъем, рост и восприятие нового были в этих культурах «основаны на развитии традиции», на традиционализме[833]. Чтобы, говоря о книге для обучения, можно было утверждать появление традиций, «составляющих культурный потенциал общества», необходимо доказать факт широкого распространения книгопечатания в эпоху, о которой идет речь.

Исследования в области истории русской книги позволяют говорить о сложившихся уже достаточно рано в России прочных традициях постоянного внимания к изданию и повсеместному распространению книги для обучения и грамоте, и вере. Давно показано, что уже в XVIII в. «книга – детище культуры и главный ее строительный материал»[834].

Исследования последних десятилетий позволяют говорить применительно уже к XVII столетию о широком распространении печатной книги в России – как в географическом, так и в социальном аспекте[835].

Документально подтверждено, например, что в 1618–1652 гг. на Московском печатном дворе было выпущено не менее 283 изданий общим тиражом от 350 до 370 тысяч экземпляров[836] [837].

Судя по документам архива Приказа книг печатного дела, только в 1621–1624 гг. в 36 городов было развезено 3755 экземпляров шести изданий, вышедших с 5 декабря 1621 по 22 января 1624 г. И прежде всего книги были отправлены в основные культурные центры этого времени: 450 книг – в Ярославль, 391 – в Нижний Новгород, 305 – в Вологду, по 260 – в Казань и Кострому, 250 – в Псков и Новгород и т. д.[838]

Вышесказанное подтверждается результатами работы В. П. Пушкова, который, изучив документы Печатного двора, подсчитал (отвечая за каждый факт!), что только с 1 сентября 1636 по 1 сентября 1637 г. в книжной лавке Печатного двора книги приобрели жители 72 городов России с уездами, насельниками 23 монастырей и пустыней вне Москвы, 24 московских монастырей, приказные чины 23 учреждений, служилые и посадские люди. Всего за этот год было сделано 2213 покупок представителями белого (35,1 % всех покупок) и черного (13,8 %) духовенства, знати и иерархов (13,9 %), служилыми и приказными (13,8 % и 13,4 %), работниками Печатного двора (4,4 %), посадским и зависимым населением (4,3 % и 1,3 % – т. е. 96 и 29 покупок)[839]. Из 283 вышеупомянутых московских изданий 1618–1652 гг. не менее 78 раз были изданы книги для обучения, общий тираж которых как минимум составлял более 110 тыс., треть всего известного суммарного тиража[840]. Книги в лавке типографии, по указам царя и патриарха, продавались долгое время без наценки, а «почем в деле стали».

Сплошное изучение архива Приказа книг печатного дела дало принципиально новые сведения о московском книгопечатании второй половины XVII века и прежде всего – об издании книг для обучения. Всего в эти годы было напечатано 410 изданий тиражом более миллиона экземпляров; тиражом более полумиллиона экземпляров были напечатаны семь типов книг для обучения[841]. Именно эти книги обеспечили грамотность сотен тысяч русских людей, а в конечном счете – и успех Петровских реформ, и наступление новой эпохи, Нового времени российской истории.

Вопрос о роли древнерусской книжности в формировании национальной идентичности достаточно сложен, однако нет сомнений в решающей роли в становлении идентичности культурной и религиозной. Необходимо подчеркнуть, что и сегодня церковнославянский язык остается (в определенной степени) языком культа Русской православной церкви и русского старообрядчества.

Первой книгой для обучения была Азбучка «малая», или «на листу» (8 л. – 16 полос текста). Однако все 285 тыс. Азбук второй половины XVII в. были зачитаны. Экземпляр Азбучки, изданный в 1687 г., недавно был обнаружен в Англии[842], а в 2002 г. в Ярославском музее-заповеднике найден экземпляр этой книжечки, напечатанный в сентябре 1686 г.[843]

Состав ее традиционен для рукописных списков Азбуки более ранних эпох: краткая «начинательная» молитва, собственно азбука из 46 букв, слоги по алфавиту гласных и согласных, важнейшие слова «под титлами», «число церковное» от единицы до 10 тысяч и «имена просодиям»[844]. Полное название Азбуки – «Начальное оучение человеком, хотящим учитися книг божественная писания»[845]. Цена этой книжечки фактически в течение всего XVII в., несмотря на сложности, переживаемые государством, оставалась неизменной – одна-полторы копейки, в то время как наемным рабочим самой низкой категории (ярыжным) платили в день 8 денег (4 коп.). То есть Азбуку, очевидно, могло купить большинство жителей России. На иные социальные слои были рассчитаны «Азбуки с прибавкой», или Буквари – от знаменитых Букварей, изданных в типографии В. Ф. Бурцова в 1634–1637 гг., до вершины «азбучной» книги, увидевшей свет на излете XVII века, – Букваря Кариона Истомина и Леонтия Бунина (1696 г.), «открывшего новую эпоху в истории русской учебной книги»[846].

Однако представители всех социальных слоев русского общества XVII в. после Азбуки или Букваря учились по двум книгам, обеспечивающим не только определенную грамотность, но и воспитание христианское и гражданское. Первой из них был Часовник (Часослов), содержащий тексты неизменяемых суточных служб, которые прихожане слушали во время богослужения почти ежедневно.

Именно эти тексты в самом обобщенном виде содержали основы православного вероучения, в том числе социальные, эстетические, этические его постулаты[847]. Книгопечатанием эта традиция была воспринята из значительно более раннего времени (напомним, что первой славянской печатной книгой был именно краковский Часослов 1481 г.). Все – и царские, и крестьянские дети – учились читать по Часовнику, который очень скоро получил на Печатном дворе именование «учебный». Именно в этой книге впервые (в издании 1643 г.) появилось печатное предисловие, являющееся методическим пособием в полном смысле слова. Оно называлось «Наказание ко учителем, како им учити детей грамоте и како детем учитися божественна™ писания и разумения» и было обращено в равной степени и к учителю, и к учащемуся.

Не менее замечательно с точки зрения традиций московской учебной литературы XVII в. предисловие к изданию Часослова 1685 г. Оно написано ярко и образно, формулирует цели образования и цели издания Учебного часослова, обращено и к родителям, и к самим детям. Прежде всего подчеркивается необходимость учиться именно «в златое время детства, яко в весне жизни», когда особенно важно «засеять» «нивы сердец». «Сего ради, – говорится далее, – во общую ползу… печатася сия книга… да учащиеся дети писмен чтению, купно обыкнут молится Господу… Юже книгу, вы, родителие благочестивии, яко началоположение жития… чадом вашим вручаити ко учению». Обращение же к самим «чадам» заканчивается словами, объясняющими задачу и смысл обучения, причину выбора Часослова в качестве первой учебной книги, которая способна воспитать отношение к слову как святыне: «Радосно приемлющее ю (эту книгу. – И.П.), тщитеся чести и разумети напечатанная, да и чтуще – молитеся, и молящеся – чтете… Ибо молитва есть глаголание к Богу, чтение же – Божия к вам беседа».

Последней книгой, завершающей образование большинства грамотных русских людей, была Псалтырь – Книга книг, Царь-книга (преподобный Василий Великий) христианских цивилизаций, сыгравшая неоценимую роль в становлении личности, менталитета, искусства и многих культурных традиций. Эта книга столетиями на примере всех возможных оттенков взаимоотношения личности Бога и личности человека, на примере всех доступных человеку эмоциональных состояний учила понимать собственную личность, любить и понимать «ближнего как самого себя».

Псалтырь учебная (малая, келейная) была в каждой грамотной семье, она использовалась не только как важнейший текст общественного богослужения, но и как «кладезь учености» своего времени и как основное домашнее чтение, заменяющее посещение церковного богослужения; ею благословляли невесту, по Псалтыри гадали. Именно Псалтырь была для народа источником многих «вечных истин», которые стали крылатыми выражениями, вошли в русский язык, в классическую литературу, не отрицаются обществом и сегодня. Насколько высоко было искусство слова, звучавшего с амвона, и как ценились тексты Псалтыри, говорит «указ» «Смотри разумно, како глаголати Псалтырь», обнаруженный в рукописной Псалтыри 1562 г.: «Первое, что молвити всякое слово; второе, всякое слово домолвити; третие, на строках ставити е; четвертое, умом разумети словеса, что молвити; пятое, пословици знати, да памятовати, которое слово како молвити: сверху ли гласом ударити слово или прямо молвити и поставити, или снизу почати да кверху поставити. А всякое слово почати духом ясно, чисто, звонко, равнем гласом ни высоко, ни низко… А весь сеи указ умом да языком, да гласом содержится и красится во всяком человеце»[848].

Часовник и Псалтырь во второй половине XVII в. издавались соответственно 36 и 35 раз, что составило 132 тыс. экземпляров Часовника и 93 600 – Псалтыри.

Таким образом, эти основные книги для обучения выделяются даже в синкретичной культуре и книге русского Средневековья как наиболее часто используемые в общественном и личном богослужении, домашнем чтении, быту. Именно столь широкие функции Часовника и Псалтыри обеспечили неизменность основных принципов обучения по ним на протяжении долгих столетий, а в старообрядческой среде – и сегодня.

Учебные книги неоднократно сопровождались специальными предисловиями – и вышеназванным «наказанием» к учителям, и текстом Сказания черноризца Храбра о создании св. Кириллом славянской азбуки. Текст этот подчеркивал единство традиций культуры западно– и восточнославянского христианского мира.

Еще одна важная особенность текстов, избранных в качестве основных при традиционном обучении, – это то, что они постоянно звучали во время богослужения и по самому своему существу воспринимались радостно или с раскаянием и печалью, но всегда эмоционально и лично.

Именно книги для обучения вере и грамоте в традиционной культуре являлись и остаются важнейшим инструментом сохранения, передачи и воспроизводства традиции (наряду с устной словесностью, о которой, к сожалению, в данном контексте можно только упомянуть).

Однако наивысшим достижением московского книгопечатания XVII в. в области учебной книги было, как это широко и давно признано, издание в 1648 г. существенно дополненной справщиками Печатного двора Грамматики Мелетия Смотрицкого.

Обширное предисловие к Грамматике – чисто русское историко-философское сочинение, в котором авторы прослеживают традиции «учения книжного», начиная с Иисуса Христа и апостолов. Они показывают образцы учености на примерах многих учителей христианства, которые «всю эллинскую мудрость прошед в конец» и «мнози грамматики и прочих книг философскаго учения… упражняхуся и от страны в страну… пути шествуя, учения ради творяху»1. Московские издатели характеризуют Грамматику как «первую от семи наук свободных», являющуюся «дверью» в любые другие знания.

В данном контексте нет необходимости повторять выводы историграфии о значении этой книги[849] в подготовке российского общества к Новому петровскому времени. Остановимся только на «самохарактеристике» книги, изданной, как уже было сказано, в 1648 г. и блестяще демонстрирующей основные традиции всей русской книжной культуры. Едва ли сегодня, на уровне современных представлений о языке и культуре, можно создать более высокий, содержательный и точный гимн книге, написанный от лица ее самой. Он озаглавлен «Похвальный словеса сея блаженныя и святыя книги Грамматика… якобы от лица ея бытии речеными…».

По своему содержанию и глубине эта хвала гораздо масштабнее того, что можно процитировать. Но даже то, что прозвучит далее, покажет высоту и особенности традиционного понимания смысла обучения и задач учебной книги, засвидетельствует древность этих традиций: «Подобает бо любящим себе, и ищущим мене, честную науку, мудрую Грамматику, с прилежанием внимати. Понеже бо младенцем есть яко питательница… Детищем же яко хранительница… Отрочатам же яко быстрозрительная наставница… всяко вопрошает и ведатися понуждает, юношем яко целомудренная учительница, мужем яко любимая сожительница, и престаревшимся яко всечестная собеседница. Купно же всем… яко второродительница… Еже к плоти учением слова, и к слову зрением смысла, и к смыслу происхождением действа… все мое – учение и умение, и разумение, и умышление, и уложение, и положение, и всякое… строение и составление…»[850]

Перед нами изложение основных принципов традиционного учебника (и шире – традиционного знания): святость слова (письменного, печатного, изреченного), необходимость понимания, всеобщность значения грамматического знания, радостное восприятие этого знания всеми «притекающими» и, наконец, характерная для всех книг, издающихся в том числе и для обучения, мысль о практическом значении именно данной книги, заключенного в ней знания. В расширенной Азбуке-Букваре об этом говорит наличие самых необходимых каждому верующему молитв, замененных позднее на «орацеи» – поздравления родителям по случаю основных религиозных праздников. В старообрядческих общинах, сохранивших традиционное обучение детей, всегда также выдвигаются практические и понятные детям стимулы, например: тем, кто лучше читает Часовник, доверяют чтение на богослужении в храме (молитвенном доме), поручают читать Псалтырь в важные моменты жизни семьи.

Несомненно, на русскую учебную книгу XVII в. оказали серьезное влияние педагогические идеи Европы, особенно Я. А. Каменского, произведения которого были, без преувеличения, широко известны в России того времени. Однако справедливо пишет А. П. Богданов, говоря о вышеупомянутом цельногравированном Букваре Истомина и Бунина: «В развитии идей Каменского Истомин пошел дальше… Лицевой Букварь не имел прямых аналогий в европейской педагогике в целом. Это оригинальное учебное пособие, увенчавшее развитие традиции»[851]. И далее автор утверждает, что с «минимальными изменениями» традиция, созданная в XVII в. и адресованная Истоминым тогдашним «отрокам и отроковицам, мужем и женам», используется в русских учебных учреждениях и сегодня.

Недавно опубликован примечательный факт использования Грамматики[852]. На экземпляре этой книги в Оксфордской библиотеке обнаружена запись, очевидно близкая по времени к выходу издания и сделанная в Англии человеком, который сообщает, что отец его родился в «Дарбидирь 4 верс[т]ъ от Цестерфиль Английской симли, мат моя родиляся на Москве Роскои земли».

В заключение хотя бы упомянем еще об одном традиционном принципе учебной книги этого времени – воспитании представлений о единстве человека и природы, всего окружающего мира. В издании Учебной псалтыри, напечатанной на Московском печатном дворе 20 сентября 1645 г., читаем: «Яко мал некий мир есть человек вся имея в себе, яже великого мира: всякаго же украшения благосочетание есть лепо»[853].

Не свидетельство ли все это тому, что так хорошо обобщил Умберто Эко: «Все культуры дают почву побегам иным, как далеких, так и близких культур, самое важное – как эти побеги прививаются»[854].

Приложения

Список сокращении в тексте

АЕ – Археографический ежегодник

АН – Академия наук

БАН – Библиотека Академии наук

ВГБЛ – Всесоюзная государственная библиотека имени В.И. Ленина

ГАТО – Государственный архив Тверской области

ГАЯО – Государственный архив Ярославской области

ГБЛ – Государственная библиотека СССР имени В.И. Ленина

ГИМ – Государственный исторический музей

ГМЗРК – Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль» ГМИИ – Государственный музей изобразительных искусств ГПБ им. Салтыкова-Щедрина – Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина

ГПНТБ СО АН СССР – Государственная научно-техническая библиотека Сибирского отделения Академии наук СССР ГРМ – Государственный Русский музей

ИМЛИ – Институт мировой литературы имени А. М. Горького ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский дом) РАН л. ни. – лист не нумерован МПД – Московский печатный двор

НИИВШ – Научно-исследовательский институт Высшей школы ОИДР – Общество истории и древностей российских ОРКиР НБ МГУ – отдел редких книг и рукописей научной библиотеки МГУ

ПГУ – Научная библиотека Пермского государственного университета (в наст, время – Пермский государственный национальный исследовательский университет)

ПДПИ – Памятники древней письменности и искусства

ПОКМ – Пермский областной краеведческий музей (1970–2007)

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей РАО – Российская академия образования РГАДА – Российский государственный архив древних актов РГБ, РГБИЛ – Российская государственная библиотека имени В. И. Ленина

РГГУ – Российский государственный гуманитарный университет РГНФ – Российский гуманитарный научный фонд РМЗ – Рыбинский музей-заповедник РНБ – Российская национальная библиотека СГУ – Саратовский государственный университет ТГОМ – Тверской государственный объединенный музей ТГУ, ТвГУ – Тверской государственный университет ТОДРЛ – Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы РАН

ТУАК – Тверская ученая архивная комиссия УИХМ – Угличский историко-художественный музей ЦБИК – Центральная библиотечная информационная комиссия ЦГАДА – Центральный государственный архив древних актов ЦНБ АН УССР – Центральная научная библиотека Академии наук УССР

ЧКМ – Чердынский краеведческий музей имени А. С. Пушкина ЯАД – Ярославский Архивный дом

ЯГПУ – Ярославский государственный педагогический университет ЯМЗ – Ярославский музей-заповедник ЯОБ – Ярославская областная библиотека ЯХМ – Ярославский художественный музей

NYPL – The New York Public Library, Нью-Йоркская публичная библиотека

Сокращеннные названия каталогов

К. I, № – номер в каталоге: Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980.

К. II, № – номер в каталоге: Поздеева И.В., Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания: XVI век – 1641 год: Находки Научной библиотеки Московского университета. М., 2000.

П., № – номер в каталоге: Кириллические издания XVI–XVII вв. в хранилищах Пермской области: Каталог / под ред. И.В.Поздеевой. Пермь, 2003.

П-3, № – номер в каталоге: Кириллические издания XVII века в собрании Переславского музея-заповедника: Каталог / под ред. И.В.Поздеевой. Переславль-Залесский; М., 2012.

Т., № – номер в каталоге: Кириллические издания в хранилищах Тверской земли (XVI век – 1725 год): Каталог / под ред. И. В. Поздеевой. Тверь, 2002.

Я. I, № – номер в каталоге: Кириллические издания Ростово-Ярославской земли 1493–1652 гг.: Каталог / под. ред. И.В.Поздеевой. Ярославль; Ростов, 2004.

Я. II, № – номер в каталоге: Кириллические издания Ростово-Ярославской земли второй половины XVII в. / под ред. И.В.Поздеевой. Ярославль, 2009.

Иллюстрации к книге

Рис. 1. Металлические гравированные наугольники и средник XVI в. на верхней крышке переплета. Евангелие. М.: Печ. двор, 30 сентября 1633 г. (Т., 34).

Рис. 2. Цельнометаллический оклад верхней крышки Евангелия. М.: Печ. двор, 1657. Ярославская работа 1658 г. (Я. II, 93).

Рис. 3. Гравюры на цветной слюде и бумаге, вклеенные в книгу: Акафисты. Киев: Тип. Лавры, 22 июля 1674 г. (Т., 137):

а — четыре изображения: ангел Господень, Небесная Царица (вверху), моление о чаше и Христос с орудиями страстей (внизу);

б — шесть медальонов, тисненных золотом на сиреневой слюде; надпись вверху: «Воскресение. Распятие. Моление в вертограде»;

в — тиснение на белой слюде золотом, по углам цветки, надпись: «Пророк Даниил в рве со львы»;

г — Иоанн Креститель;

д — св. Сусанна;

е — св. Григорий Армянский и 16 медальонов с сюжетами его мучений.

Рис. 4. Подносной экземпляр Евангелия, листы с гравюрами заменены миниатюрами по золоту, выполненными в мастерской Посольского приказа, современны изданию. Евангелие. М.: Печ. двор, Сентябрь 1677 г. (Я. II, 439):

а — миниатюра с изображением евангелиста Матфея;

б — миниатюра с изображением ангела, символа евангелиста Матфея;

в — миниатюра с изображением евангелиста Марка;

г — миниатюра с изображением льва, символа евангелиста Марка;

д — миниатюра с изображением евангелиста Иоанна и Прохора;

е — миниатюра с изображением орла, символа евангелиста Иоанна.

Рис. 5. Раскрашенные гравюры и орнамент в книге: Евангелие. М.: Печ. двор, Октябрь 1681 г. (Я. II, 504):

а — миниатюра с изображением евангелиста Матфея;

б — начало текста Евангелия от Матфея;

в — заставка и инициалы экземпляра.

Рис. 6. Раскрашенная гравюра с изображением евангелиста Иоанна и Прохора, начало текста. Евангелие. М.: Печ. двор, Октябрь 1681 г. (П., 266).

Рис. 7. Цельнометаллический оклад на верхней крышке, московская работа 1680-1690-х гг. Евангелие. М.: Печ. двор, Октябрь 1681 г. (Я. II, 515):

а — цельнометаллический оклад на верхней крышке;

б — золоченый обрез и застежки.

Рис. 8. Миниатюры XVII в., на которых изображены эпизоды московского восстания 1682 г. (рукопись конца XVII в.):

а — царица Наталья Кирилловна с царями Иоанном и Петром, вышедшие на крыльцо по требованию стрельцов;

б — стрельцы в Кремле.

Рис. 9. Фрагмент нижней крышки Евангелия с гравированной надписью на среднике о вкладе книги Ф. И. Плещеевой в 1697 г. Евангелие. М.: Печ. двор, Октябрь 1681 г. (Т., 165).

Рис. 10. Евангелие. М.: Печ. двор, 1689. (Т., 181):

а — общий вид переплета: оклад 20-х гг. XVIII в.;

б – ж — эмалевые дробницы: бичевание Иисуса Христа

(б – в), распятие (г), снятие с креста 0), положение во гроб

(е), воскресение Иисуса Христа (ж);

з — гравюра с изображением евангелиста Матфея и начало текста Евангелия.

Рис. 11. Евангелие. М.: Печ. двор, 1689 (П-3, 81):

а — цельнометаллический оклад верхней крышки;

б — средник нижней крышки переплета с гравированной надписью о вкладе Ф. П. Дубровского 1706 г.

Рис. 12. Цельнометаллический оклад на верхней крышке переплета московского Евангелия 1689 г., выполненный в Москве в 1693 г. (П-3,80).

Рис. 13. Цельнометаллический оклад на верхней крышке переплета московского Евангелия 1698 г., выполненный в Москве в 1701 г., медальоны и раскрашенные гравюры (П-3,135):

а — общий вид верхней крышки;

б — медальон с изображением Тайной вечери;

в — медальон с изображением Сошествия во ад;

г — раскрашенная гравюра с изображением евангелиста Марка и начало текста Евангелия.

Рис. 14. Раскрашенные гравюры с изображением апостолов и началом текстов. Апостол. М.: Печ. двор, Декабрь 1699 г. (П-3, 147):

а — апостол Иаков;

б — апостол Павел.

Рис. 15. Раскрашенная гравюра с изображением евангелиста Иоанна с Прохором. Евангелие. М.: Печ. двор, 1698 (П-3, 135).

Pozdeeva I. V. Man. Book. History. Moscow Typography in XVII Century. – M.: Fantom-Press, 2016. – 576 pages with color and black and white illustrations.

Four sections of the book provide a detailed historic account of book printing in Moscow and overall literary culture in the XVII century Russia. The book substantively reviewed previously dominating concept that has rejected historic and educational significance of early Moscow book prints. The first section of the book is based on a thorough analysis of documents from the Archive of Prikaz Knigopechatnogo Dela and Prikaz manager’s archive and provides extended repertoire of publications and for the first time presents exact number of copies in each print run, cost of production and prices of books that were sold to public. It also discusses functional designation of each book, and their role in the life of society, state, Russian Orthodox Church, and people. The section uses documents to show that printed books in Russia were already widely circulated and used during second decade of the XVII century and their role in establishing and strengthening of the Romanov’s dynasty. The second section uses analysis of thousands of period books printed in Moscow and provides specific examples of extraordinary destinies of books and people and inextricable link between man and the book in the course of historical development of Russia. The third section summarizes results of long-term collective work on scientific description of surviving copies of early Cyrillic editions in collections of Perm, Tver and Yaroslavl regions and collections of early Cyrillic printed books in the Vatican and New York Libraries. The last section, allows the reader to go beyond the XVII century and learn about new discoveries in the history of printing in the XVI century and the destiny of early Cyrillic publications in the traditional culture of Russian Old Believers in XVIII–XX centuries.

The publication is intended for researchers and students of culture, literature and history of the state and Church of the late medieval Rus', and all those interested in the history of the book and traditional Russian book culture.

Примечания

1

Поздеева И. В., Пушков В. Я., Дадыкин А. В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1618–1652: Исследования и публикации / под ред. И. В. Поздеевой. М., 2001. С. 9–49.

2

Дадыкин А.В. История изучения и публикации документов архива Приказа книгопечатного дела второй половины XVII в. // Поздеева И.В., Дадыкин А.В., Пушков В. П. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1652–1700 годы. М., 2007. Кн. I. С. 17–38. Хотя за последние годы вышли десятки статей и книг, они не закрыли лакуны в истории Московского печатного двора (далее – МПД).

3

У идольский В.М. Очерк славяно-русской библиографии. М., 1871.

4

Каратаев И.П. Описание славяно-русских книг, печатанных кирилловскими буквами. СПб., 1883. T. 1: С 1491 по 1652 г.

5

Киселев Н.П. О московском книгопечатании XVII в. // Книга: Исследования и материалы. М., 1960. С. 123–126.

6

Луппов С.П. Книга в России в XVII в. Л., 1970. С. 58–60.

7

НемировскийЕ.Л. Полиграфическая техника России XVII столетия // Полиграфическое производство. 1963. № 11. С. 27–30.

8

Луппов С.П. Книга в России…

9

Рогов А.И. Книгопечатание // Очерки русской культуры XVII в. Ч. 2. М., 1979. С. 155–169.

10

Демин А. С. Первое издание Пролога и культурные потребности русского общества 1630-40-х гг. // Литературный сборник XVII века «Пролог». М., 1978. С. 54–75.

11

Речь шла о 90-х годах XX в.

12

ЦГАДА СССР. Путеводитель. М., 1991. Т. 1. С. 64–65; Долгова С.Р. Архив старой русской книги // Московские кирилловские издания в собраниях РГАДА: Каталог. Вып. 1. М., 1996. С. 7–28.

13

Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII века. Л., 1983; Поздеева И. В. Издание и распространение учебной литературы в XVII веке: Московский печатный двор // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. М., 1989. С. 171–177; Она же. Московское книгопечатание первой половины XVII века // Вопросы истории. 1990. № 10. С. 147–158; Гусева А. А. Работа с редкими и ценными изданиями: Идентификация экземпляров московских изданий кирилловского шрифта второй половины XVI–XVIII вв. М., 1990.

14

Значительно позднее были изданы не только исследования, но и выборка из дел фонда 1182, в которой авторы стремились показать значение архива МИД как источника не только по истории книгопечатания, но и по многим иным проблемам истории и культуры. См.: Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор…

15

Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.: Сводный каталог. М., 1958 (далее – Зёрнова А. С. Каталог).

16

Поздеева И. В. Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора первой половины XVII в.: Методические рекомендации. М., 1986.

17

Гусева А. А. Список разыскиваемых изданий XVII в., не вошедших в Сводный каталог А.С. Зерновой «Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.» // Работа с редкими и ценными изданиями: Методические рекомендации. М., 1990. С. 79–94.

18

Речь шла о рубеже XX и XXI вв.

19

Поздеева И. В. Русские литургические тексты как источник изучения русской государственной идеологии XVII в. // Исследования по истории общественного сознания эпохи феодализма в России. Новосибирск, 1984. С. 24–37.

20

«Реестр о бываемых повсягодно… поминовениях по государех» издавался в XVIII в. десять раз (в 1734 г. его объем составил 12 л. (в 4°), а в 1797 г. – 19 л. (так же 4°)); «Указ о возношении имен императорской фамилии за богослужением» издавался три раза.

21

Ектении о победе на агарян – Молебное пение «егда царю ити противу супостатов» и «Во время брани» – издавались неоднократно в XVII в. (см.: Зернова А.С. Каталог. № 262, 351, 405, 406). В XVIII в. этот тип изданий был значительно расширен прежде всего за счет специальных молебнов по поводу одержанных побед. В XVIII в. известны уже десятки такого типа изданий.

22

Поздеева И.В. Русские литургические тексты… С. 31; Ектения о победе на агарян. М., 1687.

23

См.: Зернова А.С. Каталог. № 260, 261; упомянутый Канон о умирении… издан до июля 1655 г. (см.: РГАДА. Ф. 1182. Он. I. Д. 57. Л. 24).

24

Служба на положение Ризы Господней. М.: Печатный двор [до 13.11.1625 г.].

25

См. подробно: «А се грехи злые, смертные…»: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (X – первая половина XIX в.). Тексты, исследования / изд. подг. Н. Л. Пушкарёвой. М., 1999.

26

Значительно позже данной публикации была опубликована статья М.В. Лебедь, в которой показано государственное значение издания Миней 1620-х гг. для собирания Земель русских вокруг Москвы, что несомненно укрепляло введение в общерусское почитание многих местных святых, выдвижение на первый план в службах дня именно русской святости. См.: Лебедь М.В. Русские святые и праздники в московских печатных Уставах и Минеях первой половины XVII в. // Вестник Российского университета дружбы народов. 2010. № 16. С. 123–129, и др. работы автора.

27

Ниже публикуется статья, специально посвященная изданиям на МПД во второй половине XVII в. книг для обучения. См.: «Издания Московского печатного двора для обучения вере и грамоте 1652–1700 гг.» на с. 208.

28

РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 41. Л. 414,424; Д. 44. Л. 31 об. – 32,46.

29

Там же. Д. 39. Л. 506–513; Д. 42. Л. 195; Д. 44. Л. 28.

30

Елеонская А. С. Русские старопечатные предисловия и послесловия второй половины XVI – первой половины XVII в. (патриотические и панегирические темы) // Тематика и стилистика предисловий и послесловий. М., 1981. С. 98; Русская старопечатная литература (XVI – первая половина XVIII века). М., 1972–1982.

31

Демин А. С. Писатель и общество в России XVI–XVII вв. М., 1985. С. 303–310. Там же (с. 310–311), опубликовано нелитургическое содержание и второго аналогичного издания – Требника мирского (20 июля 1639 г.).

32

Поздеева И.В. Первые Романовы и царистская идея (XVII в.) // Вопросы истории. 1996. № 1. С. 41–52.

33

РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 35. Л. 165,199.

34

Там же. Д. 39. Л. 343; Д. 41. Л. 379,414 об.; Д. 44. Л. 31; Д. 34. Л. 345–346 и др.

35

Там же: Д. 34. Л. 345–346; Д. 39. Л. 725,727; Д. 42. Л. 582 и др.

36

Литературный сборник XVII в. Пролог / под ред. А.С. Демина. М., 1978.

37

Дадыкин А.В. О производстве и распространении первых двух изданий Пролога на Московском печатном дворе (по материалам архива Приказа книгопечатного дела) // Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор… 1618–1652. С. 117–156.

38

Демин А. С. Первое издание Пролога и культурные потребности русского общества // Литературный сборник… С. 70.

39

РГАДА. Ф. 1182. Он. I. Д. 37. Л. 301; Д. 44. Л. 29 об. и др.

40

Там же. Д. 41. Л. 390 об., 417 об., 423; Д. 42. Л. 190 об., 206 об. и др.

41

Там же. Д. 39. Л. 415; Д. 41. Л. 404 об.

42

Там же. Д. 39. Л. 634; Д. 42. Л. 227 об.; Д. 44. Л. 31.

43

Опарина Т.А. Просветитель Литовский – неизвестный памятник идеологической борьбы XVII в. // Литература и классовая борьба позднего феодализма в России. Новосибирск, 1987. С. 43–57.

44

Материалы для истории раскола за первое время его существования, изданные Н.И.Субботиным. М., 1881. Т. 6. С. 153; Опарина Т.А. Просветитель Литовский… С. 52.

45

РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 37. Л. 331 об.

46

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 41. Л. 387; см. также: Д. 39. Л. 364; Д. 42. Л. 230 об., 479; Д. 39. Л. 548.

47

После выхода в свет этой статьи вышло несколько работ о составе и значении Святцев. См.: Гусева М.В. Московские печатные святцы и историческое сознание русского народа. К постановке проблемы // Федоровские чтения: 2005. М., 2005. С. 328–342; Карабасова Т.В. Святцы 1646 г.: памяти русских святых // Русская агиография: Исследования. Материалы. Публикации. T. II. СПб., 2011.

48

Авдеев А.Г. Древнерусские святцы по лапидарным надгробным надписям конца XV – начала XVIII века // Вопросы эпиграфики. Вып. II. М., 2009. С. 322–415.

49

Архив МПД доказывает, что было одно издание Кормчей книги 1653 г., а в 1650 г. отпечатано ограниченное количество книг для ознакомления «властей» и исправления.

50

РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 39. Л. 655–678, 730; Д. 42. Л. 472 об., 584 об. и др.

51

Там же. Д. 57. Л. 328.

52

В 2013 году РНБ издало книгу А.В.Вознесенского и Е.М.Медведевой «Московские издания первой половины XVII века в собрании Отдела редких книг Российской национальной библиотеки: Каталог. Вып. 1: 1601–1620 гг.» (СПб., 2013), в которой учтены 12 изданий 1601–1610 гг. (т. е. до восстановления Московского печатного двора). Под № 13 в Каталоге описана Псалтырь 1615 г. Все книги получили подробнейшие описания изданий; очень удобно, что описание всех экземпляров собрания выполнено в принятой сегодня последовательности разделов.

53

Со значительными перерывами.

54

Т. е. при отсутствии в материалах архива сведений о тираже издания он учитывается как минимальный для данных лет: 1000, 1050, 1100, 1150,1200.

55

Водарский Я.Е. Население России за 400 лет (XVI – начало XX в). М., 1973.

56

Гусева А.А. Свод русских книг кирилловской печати XVIII в. типографий Москвы и Санкт-Петербурга. М., 2010.

57

Поздеева И.В. Книга сражается: Каталог юбилейной выставки 1985. М., 1986. Это происходило, когда в армии не хватало бумаги для печатания приказов и К. Симонов просил в московском издательстве Союза писателей обрезки бумаги для действующей армии.

58

Что касается количества изданий именно этой литературы, необходимой для общественного богослужения, келейной иноческой и домашней молитвы, а также для обучения грамоте и вере, то после изучения архива Печатного двора, когда было доказано особое внимание к последней московских издателей, постоянно находятся всё новые, отсутствовавшие до того экземпляры Псалтырей и чаще всего Часовников, ранее в наших хранилищах не датированные или датированные неверно. В данный момент к опубликованной в 2001 г. таблице можно было бы добавить почти десять изданий для обучения, вышедших до середины XVII в. на Печатном дворе. Однако это нисколько не изменит сделанные нами ранее выводы, а, наоборот, усилит их аргументацию. Поскольку в этой работе мы говорим только об изданиях МПД, в ней не учтены издания типографии Бурцова, хотя она самым тесным образом была связана с государевой типографией. В интересующие нас годы, как сейчас установлено, Бурцов издал не менее 10–11 книг для обучения, что также показывает, насколько в эти годы издатели старались обеспечить общество книгами, в том числе и для обучения. См.: Лизогубов Р.А. Отдельные издания канонов на Печатном дворе в 40-х годах XVII века (библиографические изыскания) // Книжная старина. Сборник научных трудов. СПб., 2015. См. прим. 13 на с. 164, где автор перечислил целый ряд ранее не известных Часовников.

59

Четверть – около 5 пудов (81,9 кг).

60

Лавка на Печатном дворе была открыта не ежедневно.

61

Пушков В.П. Деятельность Московского печатного двора по распространению духовной литературы в 7145 (1636/37) году // Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор… 1618–1652. С. 74–116.

62

Дадыкин А.В. О производстве и распространении первых двух изданий Пролога на Московском печатном дворе (по данным Архива Приказа книгопечатного дела) // Там же. С. 117–156.

63

Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII в. Л., 1983.

64

Поздеева И. В. Исторические судьбы дониконовской московской печати: век XVII XX // Книга: Исследования и материалы. Сб. 67. М., 1993. С. 107.

65

Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии XVII в. Л., 1983.

66

Поздеева И.В. Ранняя кириллическая книга: Историко-культурное значение поэкземплярного описания // Solanus. Vol. 10. London, 1996. Р. 131–189.

67

Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XY-XYII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980.

68

Наиболее существенные работы на эту тему указаны в ст.: Калиганов И. И. Книги московской печати XVII столетия в библиотеке Рильского монастыря // Славянский альманах. 1997. М., 1998. С. 282–288, примеч. 4; Снегаров И. Културни и политически връезки между България и Русия през XVI–XYII в. София, 1953; Ангелов Б.С. Мате-риали за проникванете на руската книга (XV–XYIII вв.) // Известия на народната библиотека «Кирил и Методи» за 1959. София, 1961; Дылевский Н.М. Русские и украинские рукописи и старопечатные книги в болгарских книгохранилищах // Исследования источников по истории русского языка и письменности. М., 1966. С. 206–224; Атанасов П. Руските старопечатни книги и българските дамаскинари // Език и литература. 1974. Кн. 6. С. 23–35.

69

Цит. по: Строев П.М. Описание старопечатных книг славянских, находящихся в библиотеке… И.Н.Царского. М., 1836. № 53. В последние годы о нижегородских изданиях напечатано достаточно много. См. труды И.В.Починской, Н. А.Мудровой, А.Г.Мосина.

70

См. подробнее в статье «Между Средневековьем и Новым временем: новое в деятельности Московского печатного двора второй половины XVII века» на с. 152 настоящего издания.

71

Опубликовано: Solanus: International Journal for Russian & East European Bibliographic, Library & Publishing Studies. New Series. Vol. 5. 1991. P. 5–24. Таким образом, статья вышла задолго до работ В.П.Пушкова, А.В. Дадыкина, И.И.Соломина и др., в которых было продолжено исследование реального бытования в XVII в. разных типов печатной книги, и до выхода в свет описаний старопечатных книг XVII в. на уровне каждого экземпляра.

72

Частично эти материалы опубликованы. См.: Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора: Первая половина XVII в.: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. М., 1986.

73

РГАДА.Ф. 1182.

74

Луппов С.П. Книга в России в XVII в. Л., 1970. С. 58–60 и др.

75

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 1. Л. 345 об.

76

Там же. Л. 233.

77

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 1. Л. 450.

78

Поздеева И.В. Новые материалы… Примеч. 1.

79

Юфть – в измерении зерна или муки – ок. 5 пудов (81,9 кг).

80

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 19. Л. 33–39 об.

81

В материалах архива говорится, что «во 142 году (т. е. с 1 сентября 1633 по 1 сентября 1634 г. – И.П) всяким людям продано в научение детям сто азбук в полдесть, а взято по две деньги за азбуку». В то же время Азбук «в четверть» было продано 400 экземпляров по деньге за штуку (РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 20. Л. 147); Поздеева И.В. Новые материалы… Примеч. 1. № 67–68.

82

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 2. Л. 13–14.

83

Там же. Д. 1. Л. 117–118.

84

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 47. Л. 214–216.

85

Поздеева И.В. Новые материалы… Примеч. 1, № 67,68,148,174,192; РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 47. Л. 509–511 об. В результате этого себестоимость Азбуки была всего полушка (т. е. четвертая часть копейки, половина деньги), а продавалась она по обычной цене – 2 деньги. Это единственный известный нам случай 300 % наценки на издание, хотя Печатный двор и получил за него прибыль всего 18 руб.

86

См.: Пушков В.П. Деятельность Московского печатного двора по распространению духовной литературы в 7145(1636/1637) году // Поздеевеа И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1618–1652. С. 74–116; Пушков В.П., Пушков Л. В. Опыт построения базы данных «Книжный рынок Москвы 1636/37 г.»: По данным Архива Приказа книгопечатного дела // Федоровские чтения: 2005 / ред. В.И. Васильев М., 2005. С. 35–367.

87

П.М.Строев описал в библиотеке И.Н.Царского этот Часовник (№ 128). См.: Поздеева И.В. Новые материалы… № 115.

88

Горфункелъ А.Х. Каталог книг кирилловской печати XVI–XVII веков. Л., 1970. № 77.

89

К сожалению, все эти сложные подсчеты пришлось делать вручную, так что автору остается повторить типичную формулу писцов и ранних печатников: делал человек, а не ангел (даже без компьютера!), поэтому за ошибки простите, а не кляните.

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 17. Л. 12 об. – 28 об.

90

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Кн. 1. Л. 2 об.

91

Там же. Кн. 3. Л. 357 об. – 377. См. роспись развоза книг выше, с. 64.

92

В Ярославль и его окрестности было отвезено 450 экземпляров московских изданий 1621–1624 гг. При описании современных хранилищ Ярославской области обнаружены: три экземпляра Триоди постной 1621 г., четыре – Минеи январской и восемь – февральской (обе 1622 г. издания), два – Апостола 1623 г., три – ноябрьской Минеи 1623 г. и пять книг мартовской Минеи 1624 г. Естественно, доказать, что именно эти экземпляры были привезены сюда работниками Печатного двора, невозможно. Но почти все эти книги находятся в этих местах с XVII в. См.: Кириллические издания Ростово-Ярославской земли 1493–1652 гг.: Каталог / ред. Поздеева И.В. Ярославль– Ростов, 2004. № 96-115, № 123–127.

93

Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII в. // Публ. документов и исследование С.П. Луппова. Л., 1983. С. 14.

94

См. выше таблицу на с. 64–65.

95

Поздеева И.В., Троицкий А.Н. Русская рукописная и старопечатная книга в личных собраниях: Каталог выставки. М., 1983. С. 59.

96

Судя по тексту записи, книга была приобретена на Печатном дворе до полного завершения работы над изданием (6.XII.1643). Если в записи не была сделана ошибка (что маловероятно), Пролог на март – май был куплен в 151 году, т. е. до 1.IX.1643 г. Начаты печатью два издания Пролога были 9 и 10 февраля 1643 г. в Деревянных и Каменных хоромах Печатного двора. См.: Поздеева И.В. Новые материалы… Примеч. 1. № 118.

97

См.: Поздеева И.В., Кашкарова И.Д.,Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XY-XYII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. С. 352.

98

Памятники письменности в музеях Вологодской области: Каталог-путеводитель / Под ред. П. А.Колесникова. Ч. 2: Книги кириллической печати. Вологда, 1985. С. 73. № 51.

99

Копанев А.И. Волостные крестьянские библиотеки XVI–XVII вв. // Русские библиотеки и их читатель (из истории культуры эпохи феодализма). Л., 1983. С. 59–70.

100

Там же. С. 63–64, примеч. 24. Проблемам распространения изданий Московского печатного двора позднее посвящены несколько работ В.П.Пушкова (совместно с Л. В. Пушковым), в которых проанализированы данные «книг продаж» уже с применением компьютера, что позволило использовать значительно большие объемы информации. См.: Пушков В.П., Пушков Л.В. Опыт построения базы данных «Книжный рынок Москвы 1636 г.»: По данным архива Приказа книгопечатного дела // Федоровские чтения. 2005. М., 2005. С. 356–368; Они же. Опыт построения и использования базы данных «Книжный рынок Москвы 1662–1664 гг.» (по архиву книгопечатного дела) // Федоровские чтения. 2007. М., 2007. С. 219–240 и др. статьи этих авторов.

101

Поздеева И.В., Кашкарова МД., Леренман М.М. Каталог… Примеч. 22.

102

На небрежное отношение к монастырским книгам, которые были выданы за стены монастыря, жалуется архимандрит Иосиф (см. ниже, с. 283).

103

Первая собранная М.И.Чувановым библиотека пропала. Сколько редчайших книжных памятников кириллической печати он сумел собрать уже после 1945 г., показывает книга «Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М.И.Чуванова»: Каталог / сост. И.В.Поздеева при участии М.И.Чуванова. М., 1981.

104

Иоаннов А. Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках, так называемых старообрядцах. Ч. II. СПб., 1855. С. 8.

105

Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. СПб., 1862. С. 139.

106

См.: Беляева О.К. Старообрядческая рукописная традиция XVIII в. и работа выговских книжников над «Поморскими ответами» // Источники по истории русского общественного сознания эпохи феодализма. Новосибирск, 1986. С. 63–69; Поздеева И.В. Древнерусское наследие в истории традиционной книжной культуры русского старообрядчества: (первый период – аккумуляция) // Sprache, Literatur und Geschichte der Altglaubigen. Heidelberg, 1988. S. 224–263.

107

Юхименко Е.М. Выговская старообрядческая пустынь. Духовная жизнь и литература. Т. 1–2. М., 2002.

108

Лиллеев М.И. Из начальной истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII–XYIII вв. // Известия Историко-филологического института кн. Безбородко в Нежине. Т. XIV. 1895. С. 221, 312–325; Поздеева И.В. Древнерусское наследие // История СССР. 1988. № 1. С. 97–99.

109

В описи числится 681 книга, но 12 кругов годичных Миней служебных учтены как 12 книг; то же самое относится и к иным «многотомным» изданиям XVII в. – Прологам, Трефологионам и др.

110

Поздеева И. В. Археографические работы Московского университета в районе древней Ветки и Стародубья (1970–1972 гг.) // Памятники культуры. Новые открытия. 1975. М., 1976. С. 52–69.

111

Нечаева Г. Г. Ветковская икона. Минск, 2002; Она же. Голоса ушедших деревень. Минск, 2008; Она же. Образ святого Николы Чудотворца в многочастных иконах Ветки // Язык, книга и традиционная культура позднего русского Средневековья. Труды II Международной научной конференции / ред. И. В. Поздеева. М., 2011. С. 412–431; Ветка. Живая вера. М., 2011.

112

Поздеева И.В., Кашкарова ИД.,Леренман М.М. Каталог… С. 300, № 205, примеч. 22.

113

Поздеева И.В., Троицкий А.Н. Русская рукописная и старопечатная книга в личных собраниях Москвы и Подмосковья: Каталог выставки. М., 1983. № 46, примеч. 20.

114

Поздеева И.В., Кашкарова ИД., Леренман М.М. Каталог… С. 157, примеч. 22.

115

Там же. С. 128, примеч. 22. Подробнее см.: Поздеева И.В. Ранняя московская печать и старообрядческая книжная культура // Традиционная духовная и материальная культура русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии и Африки. Новосибирск, 1992. С. 151–156.

116

Подробнее см.: Поздеева И.В. «Сей многоценный бисер» (с. 543 настоящего издания).

117

Этому во многом способствовало и «очищение» церковных библиотек от книг дониконовской печати, которые, как правило, не уничтожались, а всякими путями попадали в руки представителей «старой веры».

118

См.: АгееваЕ.А., Кобяк Н.А., Круглова Т.А., СмилянскаяЕ.Б. Рукописи Верхокамья XY-XX вв.: Из собрания Научной библиотеки Московского университета им. М.В. Ломоносова. М., 1994; Поздеева И.В. Верещагинское территориальное книжное собрание и проблемы истории духовной культуры русского старообрядчества // Русские письменные и устные традиции и духовная культура. М., 1982. С. 40–71.

119

Московский государственный университет, Научная библиотека им. А.М.Горького, ОРКиР, Верхокамское собр., № 1685.

120

Опубликовано: Вопросы истории. 1996. № 1. С. 41–52.

121

Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. М., 1990. С. 91, 149.

122

Цит. по: Строев П.М. Описание старопечатных книг славянских, находящихся в библиотеке… И. Н. Царского. М., 1836. № 53. В 2013 г. сведения о выходе этого издания полностью опубликованы в книге: Вознесенский А.В., Медведева Е.М. Московские издания первой половины XVII века в собрании отдела редких книг Российской национальной библиотеки. Вып. I. 1601–1620 гг.: Каталог. СПб., 2013. С. 250–253.

123

См.: Рогов А.И. Школа и просвещение // Очерки русской культуры XVII в. Ч. 2. М., 1979; Он же. Книгопечатание // Там же, и др.

124

Тематика и стилистика предисловий и послесловий. М., 1981.

125

Елеонская А. С. Русские старопечатные предисловия и послесловия второй половины XVI – первой половины XVII в.: (Патриотические и панегирические темы) // Тематика и стилистика предисловий и послесловий. С. 71.

126

См., например, предисловия Служебника (М., 1618. Л. 1) и Минеи сентябрьской (М., 1619. Л. 1) и многих других изданий. (Далее ссылки на издания XVII в. даются в тексте статьи.)

127

См. послесловия Псалтыри 1615 г. и Евангелия, вышедшего в 1629 г. Л. 592–595.

128

Васенко П.Г., Платонов С.Ф., Тураева-Церетели Е.Ф. Начало династии Романовых. СПб., 1912. С. 145. Далее указывается под названием.

129

Этот старый, одно время «гонимый» термин как нельзя лучше передает особенности событий в России начала XVII в., когда выплеснулись наружу все или почти все противоречия религиозной, социальной, государственной и национальной жизни.

130

Цит. по: Каратаев И.П. Описание славяно-русских книг, напечатанных кирилловскими буквами. Т. 1: 1491–1652 гг. СПб., 1883. № 2, 407. (Сборник Отделения русского языка и словесности. Т. 34.)

131

Начало династии Романовых. С. 105–107,145-151.

132

Е.Ф. Тураева цитирует текст Хронографа: «От конец Русской земли и до конец ея народы православные, малые и великие, богатые и нищие, старые же и юные, обогатились разумением от всем Дающего жизнь… Как бы едиными рекли устами» (Начало династии Романовых. С. 137).

133

См.: Начало династии Романовых. С. 242, 151. Приложение.

134

Фактически это не Азбука, а Букварь.

135

См. послесловие. Л. 82–90.

136

Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X–XYII веков. Л., 1973. С. 134; Елеонская А. С. Русские старопечатные предисловия и послесловия… С. 95.

137

Кормчая (в переделанном виде) датирована 15 июня 1653 г. См. л. 642 об. – 643.

138

Е.Ф.Тураева показывает, что «Утвержденная грамота» Михаила по своему идейному содержанию прямо повторяет грамоту царя Бориса (Начало династии Романовых. С. 107–110 и др.).

139

Начало династии Романовых. С. 241, 243. Прил. (фрагмент из Хронографа 1617 г., по определению Е.Ф.Тураевой).

140

Начало династии Романовых. С. 231–233.

141

Временник Ивана Тимофеева. М.; Л., 1951. С. 71–72. См.: Елеонская А.С. Русские старопечатные предисловия и послесловия… С. 82.

142

См.: Минея служебная, сентябрь – ноябрь. 15 сентября 1666 г.; Служебник. 6 февраля 1667 г. и др.

143

Симеон Полоцкий. Псалтирь в стихах. М.: Тип. Верхняя, апрель 1680 г. Л. 3.

144

Пушкарев С.Г. Обзор русской истории. Лондон, 1990. С. 213.

145

Канонник. М.: Печатный двор, 1631; Часовник. М.: Печ. В. Бурцов, 1633. – Цит. по: Каратаев И.П. Указ. соч. С. 426, 439. № 372 и 402.

146

Издание вышло 11 сентября 1652 г. См. л. 166 и 166 об. (последней пагинации).

147

Демин А.С. Русские старопечатные предисловия и послесловия 1660-1670-х годов // Тематика и стилистика предисловий и послесловий.

148

Опубликовано: Вопросы истории. 2000. № 6. С. 112–120. Впервые этот вопрос был поставлен в докладе на кафедре источниковедения МГУ им. М. В. Ломоносова. Опубликовал работу Н.Н. Покровский только в 1984 г. Этот текст был написан по предложению редакции «Вопросы истории» гораздо позднее.

149

Лебедь М.В. Русские службы в составе первого Московского круга Миней // Язык, книга и традиционная культура позднего русского Средневековья в жизни своего времени, в науке, музейной и библиотечной работе XXI в. М., 2011. С. 191–212.

150

Трефологион, первая четверть (сентябрь – ноябрь). Часть основная. М.: Печатный двор, 1.VI.1637; Трефологион, вторая четверть (декабрь – февраль). М.: Печатный двор, 7.1.1638; Трефологион, третья четверть (март – май). М.: Печатный двор, 21.V. 1638; Трефологион, четвертая четверть (июнь – август). М.: Печатный двор, 21.V. 1638; Трефологион, первая четверть (сентябрь – ноябрь). Часть дополнительная. М.: Печатный двор, 1.VI. 1637 // Зернова А. С. Книги кириллической печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках: Сводный каталог. М., 1958. Один том был допечатан из дефектных листов в 1642 г., что удалось установить по материалам архива Приказа книгопечатного дела.

151

См., например: Соболева Л. С. Паремийные чтения Борису и Глебу // Вопросы истории книжной культуры. Вып. 19. Новосибирск, 1975.; Исследования по истории общественного сознания эпохи феодализма в России. Новосибирск, 1984. С. 24–38.

152

Фактически хитон стал в этом тексте только поводом для прославления Москвы как града, «Богом избранного», «Богом почтенного и превознесенного… паче града Иерусалима», града, под ноги которого уже «преклонились» и будут повержены все народы мира, и прославления ее правителя, легитимно наследовавшего «отеческий» престол, также «избранного», «поставленного» и «названного» самим Божеством, как единственного в мире главы православия. И хотя в тексте этого богослужения нет самой формулы «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», но вся служба от начала до конца – раскрытие, прославление и конкретизация этой идеи, заново взятой на вооружение и очень важной как во внутренней, так и во внешней политике первых Романовых.

153

См. в этой книге «Слово богослужения и этноконфессиональное сознание русского народа» (с. 132).

154

Никольский К. Анафематствование, совершаемое в первую неделю Великого поста. СПб., 1879.

155

Канон-молебен о соединении веры православный и о умирении церкви. М. [не ранее 1652 г. и не позднее 1663 г.]; Молебное пение, певаемое в нужи церковней, о умирении и соединении веры… М. [тогда же]; Молебное пение о умирении… и свобождении от бед, належащих православным от сопротивных… и канон… о соединении веры. М. [тогда же].

156

Успенский Ф. Синодик в неделю православия // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 2. 1891. С. 267–323.

157

Ромодановская Е.К. Синодик ермаковым казакам // Известия Сибирского отделения АН СССР. 1970. № 9. Серия общественных наук. Вып. 3. С. 13–21.

158

Спасский Ф.Г. Русское литургическое творчество. Париж [1951]. С. 6, 7, 47.

159

Левина Е. Секс и общество в мире православных славян. 900-1700 гг. // «А се грехи злые, смертные…»: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (X – первая половина XIX в.): Тексты, исследования // изд. подг. Н. Л.Пушкарева. М., 1999; МорозЕ. Веселая Эрата: Секс и любовь в мире русского Средневековья. М., 2011; Корогодина М.В. Исповедь в России в XIV–XVI веках: Исследования и тексты. СПб., 2006.

160

Маркелов Г.В. Святые Древней Руси. Графика русской иконы. Ч. I–II. СПб., 1998.

161

См. Псалтирь с восследованием. М.: Печатный двор, 1689; Месяцеслов с тропарями и кондаками. Л. 246–377; Буслаев Ф.И. Русский иконописный подлинник: общие понятия о русской иконописи // Буслаев Ф.И. Соч. T. 1. СПб., 1908.

162

Однако вторжение человека в небесное пространство – проблема всего христианского мира. А.Г. Авдеев сообщил автору, что пока сохранение незыблемого порядка жизни человека только на предназначенной ему Земле доказывается тем, что Луна так и не освоена.

163

В основе статьи – доклад на международном симпозиуме «Православие и культура этноса» (Москва, 9-13 октября 2000 г.). Опубликовано: Традиции и современность: Русский православный журнал. 2003. № 2. С. 29–40.

164

РГАДА. Ф. 1182. On. 1.: Д. 3. Л. 231–235; Д. 4. Л. 63–63 об.

165

При указании каждого издания приводится номер его описания в Каталоге А. С. Зерновой (см.: Зернова А.С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.: Сводный каталог. М., 1958. Далее – Зернова, номер).

166

Московский Требник, изданный Василием Бурцовым в 1642 г. (Зернова, 117). Л. 134–136.

167

Громыко М.М. Православие как традиционная религия большинства русского народа / Материалы Международного научного симпозиума «Православие и культура этноса» (Москва, 9-13 октября 2000 г.) // Исторический вестник. № 13–14 (специальный выпуск). М.; Воронеж, 2001. С. 40–58.

168

См.: Требник, напечатанный на Московском печатном дворе 29 августа 1636 г. (Зернова, 131). Л. 362–368.

169

Требник 1636 г. Л. 362–362 об.

170

См.: «Кому повем печаль мою»: Духовные стихи Верхокамья: Исследования и публикации. М., 2007. № 7,11,43, 50, 54, 55,95 и др.

171

Требник 1636 г. Л. 368.

172

Требник 1636 г. Л. 362 об. – 363.

173

Чиновник святительский. М.: Печатный двор. Ок. 1636 г. (Зернова, л. 39–51 об.) См.: Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора: Первая половина XVII в.: В помощь составителям Сводного каталога старопечатных изданий кирилловского и глаголического шрифтов / сост. И.В.Поздеева. М., 1986. № 49.

174

Требник 1636 г. Л. 445–450 об.

175

Требник вышел на Московском печатном дворе 10 декабря 1658 г. (Зернова, 280) в количестве 1200 экземпляров. Указанные молитвы см. на л. 536–542.

Требник 1658 г. Л. 538.

176

Требник 1658 г. Л. 582–584.

177

Там же. Л. 591.

178

Требник 1642 г. Л. 133 об. – 134.

179

Там же. Л. 137 об. – 138.

180

Вышла на Московском печатном дворе 12 августа 1619 г., печатники – Алексей Невежин и Иосиф Кириллов (Зернова, 34). Тираж 510 экземпляров, стоимость 25 алтын. (См. Новые материалы… № 1.)

181

Минея служебная, сентябрь. М.: Печ. двор, 1619. Л. 44–74 (второго счета). См. Л. 44 об.

182

Там же. Л. 47.

183

Минея служебная, сентябрь. 1619 г. Л. 48–48 об.

184

См.: 1 Кор. 4: 10; Ковалевский И. Юродство о Христе и Христа ради юродство Восточной и Русской церкви. М., 1895.

185

Вспомним слова ап. Павла в Первом послании к Коринфянам: «Ибо, когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством (в других переводах – безумием. – И. П) проповеди спасти верующих <…>…Немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков» (1 Кор. 1: 21–25). Ниже (3: 18–19) ап. Павел уточняет: «…мудрость мира сего есть безумие пред Богом: “…Кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие (jrooQog) пред Богом”».

186

Минея служебная, август. М.: Печатный двор. 1693 г. (Зернова, 449).

187

Там же. Л. 44.

188

Там же. Л. 45 об.

189

Там же. Л. 48.

190

Минея служебная, сентябрь. 1619 г. Л. 41.

191

Там же. Л. 44.

192

Громыко М.М. Православие как традиционная… С. 31.

193

Например, в первой половине 50-х гг. XVII в. было напечатано «Последование молебного пения, внегда царю ити на отмщение противу супостатов» (Зернова, 262). В 1678 г. – «Молебное пение, певаемое во время брани» и Поучение патриарха Иоакима «во время нахождения супостатов» (Ч. I и II. Зернова, 351). Напомним, что тексты этих молебнов находились и в Требниках.

194

Требник, изданный на Московском печатном дворе 26 сентября 1651 г. (Зернова, 234) в количестве 1200 экземпляров. Себестоимость книги 1 рубль 8 алтын. Требник продавался в лавке Печатного двора по 2 рубля 3 алтына. См.: «Канон-молебен ко Господу Богу нашему… за царя и за люди, певаемыи в брани против сопостат, находящих на ны». Л. 406–409 об.

195

Там же. Л. 750–751.

196

См. подробнее: Поздеева И. В. Русские литургические тексты как источник изучения русской государственной идеологии XVII в.: (К постановке вопроса) // Исследования по истории общественного сознания эпохи феодализма в России. Новосибирск, 1984. С. 24–37.

197

Требник 1642 г. Л. 136 и 140 об.

198

Там же. Л. 140 об. – 141.

199

Лермонтов М.Ю. Молитва («В минуту жизни трудную…») // Лермонтов М.Ю. Избр. соч. В 3. т. Т. 1. М., 1996. С. 32.

200

Впервые опубликовано: Поздеева И.В., Дадыкин А.В., Пушков В.П. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1652–1700 годы: Исследования и публикации. Кн. 1. М., 2007. С. 60–128.

201

Луппов С.П. История книги как комплексная научная дисциплина // Проблемы рукописной и печатной книги. М., 1976. С. 3–11.

202

Там же. С. 5.

203

Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII века. Л., 1983; Поздеева И.В. Издание и распространение учебной литературы в XVII в.: Московский печатный двор // Вопросы истории школы и педагогической мысли народов СССР. М., 1989. С. 171–178; Она же. Историко-культурное значение деятельности Московского печатного двора в первой половине XVII в. // Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1618–1652. М., 2001.

204

О взаимоотношениях царя и патриарха см.: Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Ч. 1. Сергиев Посад, 1909. В современной литературе существуют несколько точек зрения и на исторические взаимоотношения царя и патриарха, и на их роль в проведении реформ. Например, крайнюю точку зрения высказывает в своем широкоизвестном труде Б.П.Кутузов («Церковная реформа» XVII в.: Ее истинные причины и цели». Барнаул., 2009). Гл. 10 этой книги так и называется: «Царь Алексей Михайлович в нетрадиционном ракурсе. Главный творец “реформ”, главный виновник раскола» (с. 200–239).

205

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 100. Л. 80 об., 81 об.

206

Лаврентьев А.В. Летописный свод 1652 года как источник изучения русской средневековой повести XY-XYII вв. // Русская книжность XV–XIX вв. М., 1989. С. 174. (Труды ГИМ.Вып.71.)

207

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 69. Л. 12 об. – 14 и др.

208

Естественно, исправление книг Писания касалось не их собственного текста, а перевода, языка и литургических указаний (что и когда из Евангелия и Апостола читать).

209

См.: Дадыкин А.В. История изучения и публикации документов архива Приказа книгопечатного дела второй половины XVII в. // Поздеева И.В.,Дадыкин А.В., Пушков В.П. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1652–1700 годы. С. 34.

210

Фонкич Б.Л. Греческо-русские культурные связи в XY-XYII вв.: Греческие рукописи в России. М., 1979. С. 68–100.

211

См.: Коган МД. Дионисий Грек // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3: XVII в. Ч. I. СПб., 1992. С. 272–274.

212

Исаченко-Лисовец Т.А. О переводческой деятельности Евфимия Чудовского // Христианство и Церковь в России феодального периода. Новосибирск, 1989. С. 194; Она же. Евфимий // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3: XVII в. Ч. I. СПб., 1999. С. 287–296. В этих работах автор приводит исчерпывающую библиографию, но к окончательному выводу о личности справщика и переводчика также не приходит. Спор о Евфимии Чудовском и его деятельности в качестве справщика до сих пор не решен, так как на Печатном дворе в той же должности подвизался еще один старец Евфимий.

213

См.: Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках: Сводный каталог. М., 1958. № 470 (далее – Зернова, номер).

214

См.: Сменцовский М. Вопрос об исправлении славянского перевода Библии во второй половине XVII в. // Приложение к церковным Ведомостям. 1900. № 28. С. 1103–1104. Автор доказывает, что Евфимий участвовал в исправлении текста Апостола в 1676–1686 гг.

215

См.: РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 67. Л. 53 об.; Д. 81. Л. 12–19 об.

216

Патриарх Никон. Труды. М., 2004. С. 1264 и далее.

217

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 100. Л. 63.

218

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 64. Л 1. См.: Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. Кн. 2. М., 2011. С. 141.

219

Там же. Д. 66. Л. 14–14 об.; Д. 69. Л. 10; Д. 70. Л. 10–13.

220

См.: Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII в. Л., 1983.

221

То есть, несомненно, для «исправления речей» привлекались иные издания, и в том числе греческие. К сожалению, какие именно, нам неизвестно.

222

РГАДА. Ф. 1182. Д. 69. Л. 86 об. – 87; Гусева А.А. Издания Московского печатного двора в период патриаршества Никона // Федоровские чтения: 2005. М., 2005. С. 304–315.

223

Библия указана в списке изданий Печатного двора в 1654–1674 гг., правленных с греческих (РГАДА, Ф. 1182. On. I. Д. 69. Л. 86 об. См.: Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор… Кн. 2. М., 2011. С. 271). Однако в дальнейшем, очевидно, сверка большинства книг, даже Писания, не проводилась. Например, об издании Апостола 1672 г., который сверялся с изданием 1664 г., говорится: «А те книги Апостолы вновь со греческих книг не переведены и совершенного исправления им не бывало» (РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 69. Л. 76). При подготовке издания Апостола 1679 г. справщикам было приказано «чести книгу Апостол с древними апостолы рукописными и харатейными, словенскими, с киевскими, кутеинскими, виленскими <…> и со иными переводы» (Там же. Д. 100. Л. 63). Однако греческий текст снова назван не был, хотя далее в деле на 14 листах подробная роспись результатов сверки (см.: Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор… Кн. 2. М., 2011. С. 279–299).

224

Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII в.

225

См.: Pozdeeva I.V. Ranniaia kirillicheskaia kniga: Istoriko-kulturnoe znachenie poekzem-pliarnogo opisanija // Solanus. New Series. London, 1996. Vol. 10. P. 131–160; Пушков В.П. Книжный рынок Москвы в начале 60-х годов XVII в. // Федоровские чтения: 2003. М., 2003. С. 166–175.

226

Об изданиях Печатного двора первой половины XVII в. в хранилищах Ярославской обл. см.: Гулина Т.И. Книжные памятники первой половины XVII в. в книгохранилищах Ярославской области: первые результаты региональной программы описания кириллицы // Федоровские чтения: 2003. С. 119–140.

227

Тексты неизменяемых вседневных служб сконцентрированы в Служебниках и Часовниках (Часословах), тексты служб лунного календаря – в Триодях, солнечного – в нескольких видах Миней (служебных данного месяца, общих, общих с праздничной, на три месяца), службы седмичного цикла – в Октоихах и Шестодневах, тексты ирмосов – в Ирмологионе (вышло пять изданий и одно – с Месяцесловом). Псалтырь с восследованием объединяла основные тексты Псалтыри, Часовника и Канонника.

228

В России верят в двух богов, – сделал вывод один из путешественников-иностран-цев, – в Христа и Николая Чудотворца.

229

Подробнее см.: Поздеева И.В. Литургический текст как исторический источник (с. 118 настоящего издания).

230

Молебное пение, певаемое в нужди церковной, о умирении и соединении веры. М.: Печатный двор, ок. 1655. Л. 28, 31.

231

Там же. Л. 20 об.

232

Сборник с ектениями на Печатном дворе назывался «Ектеньи диаконские и с приделкою св. Афанасия Александрийского и о Христе». Вышел 7 августа 1656 г. Тираж – 1200 экз.

233

Одна из наиболее почитаемых икон Божьей Матери. По преданию, написана евангелистом Лукой, в России известна с 1383 г., в XVII в. чудотворные списки этой иконы появились в 1613–1614,1643 (Новгородская) и 1670 (Цивильская) гг.

234

См.: РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 68. Л. 152 об. – 153, 221, 238 и др.

235

РГАДА. Ф. 1182. Оп. 3. Д. 109. Л. 1–3.

236

Там же. Д. 261. Л. 1–3.

237

См. главу «Человек. Книга. История: Печатная книга на Ростово-Ярославской земле во второй половине XVII века» (с. 382 настоящего издания).

238

РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 58. Л. 215 об.

239

Симонов Р.А., Хромов О.Р. «Часы на кругу» – наиболее раннее точно датируемое 1663 годом листовое издание Московского печатного двора // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2006. № 3 (25). С. 19–34.

240

РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 81. Л. 248 об. – 250.

241

Там же. Д. 61. Л. 169 об.

242

Там же. Д. 57. Л. 34–35; Д. 66. Л. 15 об.

243

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 69. Л. 5–9.

244

Там же. Л. 29–29 об.

245

Замечательно полное перечисление своеобразно понятых «страт» русского общества.

246

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 57. Л. 59 об.

247

Это никак не могли быть ставленные иерейские грамоты, как считает Е. В. Лукьянова. См.: ЛукъяноваЕ.В. Листовые издания Московского печатного двора во второй половине XVII в. // Федоровские чтения: 2003. М., 2003. С. 215.

248

Именно как необходимое дополнение, а не «в противовес», как об этом упоминается в труде митрополита Макария. См.: Макарий. История русской церкви. М., 1996. Кн. VII. С. 120.

249

Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора: Первая половина XVII в.: В помощь составителям сводного каталога старопечатных изданий кирилловского и глаголического шрифтов: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. М., 1986. С. 61, № 185.

250

См.: Опарина Т.А. Просветитель Литовский – неизвестный памятник идеологической борьбы XVII в. // Литература и классовая борьба позднего феодализма в России. Новосибирск, 1987. С. 43–57; Поздеева И.В. Историко-культурное значение деятельности Московского печатного двора в первой половине XVII в. // Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1618–1652. С. 24–27.

251

Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора… С. 56–57, № 167.

252

Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора… С. 61, № 185.

253

Как самому этому изданию, так и почти всем составляющим его текстам посвящена значительная литература, однако в данном контексте необходимо привести хотя бы краткую характеристику содержания и «Скрижали», и следующих полемических изданий. Без этого материала представить истинное значение московской печати во второй половине XVII в. невозможно.

254

Студит Дамаскин (ум. ок. 1580) – митрополит Навпакта. В «Скрижали» использовано его слово «На поклонение честного и животворящего Креста».

255

А.Г. Авдеев напомнил, что в «Скрижаль» вошел и перевод грамоты о так называемом Константинове даре, чья подложность на Западе была доказана еще в XV в.

256

В 1680 г. переиздан в Верхней типографии.

257

О Симеоне Полоцком написаны сотни трудов, многие его произведения опубликованы, его место и роль в русской литературе так подробно изучены, что не требуют напоминаний. Достаточно посмотреть библиографию, составленную Д.М. Буланиным и А. А.Романовым, к статье А.М.Панченко о Симеоне; см.: Словарь книжников и книжности Древней Руси: XVII в. Ч. III. С. 372–378.

258

Личность и труды («Челобитные») Никиты Константинова Добрынина, прозванного Пустосвят, вызвали к жизни десятки полемических, а позднее и ученых трудов, в которых неоднократно публиковались и дошедшие до нас тексты самого попа Никиты. В фундаментальном исследовании: Румянцев И. Никита Константинов Добрынин («Пустосвят»): Историко-критический очерк. Сергиев Посад, 1917. С. I–XI, 385, 658, в том числе опубликованы тексты «Челобитных» попа Никиты и подробный разбор «Жезла правления» и «Увета духовного». См. также: Словарь книжников и книжности Древней Руси: XVII в. Ч. II. С. 380–383.

259

РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 68. Л. 415 об.

260

Как уже сказано в статье А.В.Дадыкина, проблемы справы и характеристика справщиков Правильной палаты подробно освещены в литературе. Особенно полной с этой точки зрения является работа: Сиромаха В. Г. Книжные справщики Печатного двора второй половины XVII в. // Старообрядчество в России: (XVII–XX вв.). М., 1999. С. 15–44.

261

Чиновник архиерейский. М.: Печатный двор, Март 1677. Л. 5.

262

Панич Т.В. Афанасий // Словарь книжников и книжности: XVII в. Ч. I. С. 121.

263

Афанасий Холмогорский. Увет духовный. М.: Печатный двор, 1682. Л. 32.

264

Там же. Л. 11.

265

Афанасий Холмогорский. Увет духовный. Л. 39.

266

Там же. Л. 43 об.

267

Там же. Л. 49.

268

Там же. Л. 55.

269

Козловский И. Сильвестр Медведев: Очерк из истории русского просвещения и общественной жизни в конце XVII в. Киев, 1995. С. 80. Речь идет о первом, июльском, издании «Слова благодарственного…» патриарха Иоакима.

270

Афанасий Холмогорский. Увет духовный. Л. 263 и об. Кроме того, текст Афанасия – замечательное подтверждение современником событий роли печатной книги и ее распространения.

271

Там же. Л. 264.

272

См.: Карион Истомин. Исторические заметки о раскольниках // Брайловский С. Карион Истомин: (жизнь его и сочинения). М., 1889. С. 51–53.

273

РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 69. Л. 66–70 об.; Д. 78. Л. 287, 329, 404 и др.

274

См.: Кириллические издания XVI–XVII вв. в хранилищах Пермской земли: Каталог. Пермь, 2003. № 137,139,143,145,256 и др.

275

Эти книги и сегодня хранятся в той же церкви, куда поступили по челобитной более 300 лет назад. Они входят в состав фонда редких книг районного музея в г. Углич.

276

Викторов А.Е. Описание записных книг и бумаг старых московских приказов. Вып. 2. М., 1883. С. 548, 549, № 1054.

277

Публикацию документов см.: ПоздееваИ.В., ДадыкинА.В., ПушковВ.П. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: Исследования и материалы: 1652–1700 годы: В 3 кн. Кн. 2. М., 2011. С. 534, 546; об отправке книг в Даурию, в Иерусалим, на Афон и т. д. см.: Там же. С. 524–546.

278

Государственный музей-заповедник Ростовской кремль (ГМЗРК). Инв. Ц-5258.

279

Ярославский музей-заповедник (ЯМЗ). Инв. 59763/3.

280

Напомним, что государева цена этой книги «в мир» была назначена сначала 2 рубля 10 алтын, а затем 1 рубль 32 алтына 4 деньги. См.: РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 70. Л. 21 об.; Д.72. Л.2.

281

Государственный музей-заповедник Ростовский кремль. Инв. Ц-2263. Замечательно, что под Ц-2590 в этом же фонде находится экземпляр Триоди цветной 1683 г. выхода, вложенный в храм по Михаилу и Федору Ртищевым и их родственникам – Зубовым и Макаровым. А. А. Гусева считает, что после 1658 г. название этой книги писалось Псалтирь, но изменять название в этом сборнике, где рядом упоминаются книги и первой, и второй половины XVII в., нецелесообразно.

282

ЯМЗ. Инв. 57205. Запись датируется XVII в., скорее всего последней четвертью.

283

ГМЗРК. Ц-5337; ЯМЗ. Инв. 59668/5 и 59668/6.

284

ЯМЗ. Инв. 19186.

285

ЯМЗ. Инв. 8171.

286

Впервые опубликовано: Федоровские чтения 2007. М., 2007. С. 201–219.

287

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 20. Л. 100. См.: Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1618–1652: Исследования и публикации. М., 2001. С. 407.

288

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 15. Л. 3 об. – 4 об. См. также: Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор… М., 2001. С. 423.

289

Там же. Д. 17. Л. 3.

290

См.: Поздеева И.В. Историко-культурное значение деятельности Московского печатного двора в первой половине XVII в. // Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор… М., 2001. В 1636 г. появляется тираж в 1200 книг, который с 1640 г. становится постоянным заводом, и более значительные тиражи обязательно насчитывают определенное количество таких заводов: 2400,3600.

291

См. с. 53–56 данного тома.

292

В Каталоге А.С. Зерновой (,Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках: Сводный каталог. М., 1958) первое сохранившееся издание Азбуки (Букваря) датировано 1657 г. (№ 275).

293

См.: Кириллические издания Ростово-Ярославской земли 1493–1652 гг.: Каталог / под. ред. И. В. Поздеевой. Ярославль; Ростов, 2004. № 24 (Прил.). См. ил. 2 и 3. Ранее описание Азбук было известно по Каталогам кириллицы в хранилищах зарубежных стран.

294

Букварь 1634 г. вышел в типографии В. Ф. Бурцова. См.: Зернова А.С. Книги кирилловской печати… № 103.

295

Издания Азбук в 1696–1700 гг. неизвестны, данные о таких изданиях в настоящее время не обнаружены.

296

Далеко не все свидетельства архива могут быть однозначно трактованы. В ряде случаев можно объединить два издания в одно или сделать противоположную ошибку – приняв два свидетельства об одном издании за два. Однако такие ошибки могут касаться не более чем 3–5% изданий.

297

Подробнее см.: Богданов А.П. Учеба царских детей XVII в. в изданиях государевой типографии // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 229–232, 236–246.

298

Поэтому во всех случаях, когда по делам архива невозможно установить тираж издания Азбуки, он принимается за этот минимальный – 2400 экземпляров.

299

Подробнее см.: Богданов А.П. Учеба царских детей… С. 229–232, 236–246.

300

Поздеева И.В. Историко-культурное значение… С. 38–41 и табл.

301

В последние годы также были найдены экземпляры изданий, ранее отсутствовавшие и не вошедшие в Каталог А. С. Зерновой. Речь идет именно о Часовниках и Псалтырях. Поэтому указанное количество изданий этих книг не является полным. См., например: Меньшиков В.М. О московской псалтыри 1668 года // Книжная старина. СПб., 2015. С. 174–178.

302

Рогов А.И. Школа и просвещение // Очерки русской культуры XVII в. Ч. 2. М., 1979. С. 154.

303

Мысль часто записывалась на полях Псалтырей, подтверждая особое учебное и учительное значение книги.

304

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 67. Л. 108 об. – 109 об.

305

Там же. Д. 65. Л. 283 об.

306

Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора первой половины XVII в.: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. М., 1986. № 164.

307

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 80. Л. 156.

308

Хабургаев Г. А. Русский язык // Очерки русской культуры XVII в. Ч. 2. М., 1979. С. 90.

309

См.: Кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли: 1652–1700 годы / под ред. И.В.Поздеевой. Ярославль – Ростов, 2009. № 370, 821.

310

Мордовцев Д.О. О русских школьных книгах XVII в. М., 1862. С. 9, 10. – Цит. по: Слуховский М.И. Русская библиотека XVI–XVII вв. М., 1973. С. 109.

311

То есть титульным листом или началом текста.

312

РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 52. Д. 53. Л. 1а-25.

313

РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 52. Л. 240–243.

314

РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 52. Д. 53. Л. 1а–25.

315

См.: Пушков В.П. Книжный рынок Москвы в начале 60-х годов XVII в. (по материалам архива Приказа книгопечатного дела) // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 166–176.

316

Там же.

317

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 67. Л. 72.

318

Там же. Д. 83. Л. 10 об., 190.

319

Там же. Д. 96. Л. 120 об. Речь, очевидно, идет об издании Азбуки, вышедшем 27 мая 1693 г., и о Псалтыри, напечатанной в сентябре того же года. О каком издании Часослова здесь говорится, сказать трудно, т. к. ближайшие известные нам издания этой книги вышли в ноябре 1691 и в июне 1694 г.

320

Володихин Д.М. Книжность и просвещение в Московском государстве XVII в. М., 1993. Опубликованы описи патриаршей казны.

321

Там же. С. 166.

322

Там же. С. 170. В эти годы на Печатном дворе не известны издания Псалтырей в шестую долю, так же как и издания Канонников того же формата, 91 экземпляр которых указан в этом же списке. См.: Книга расходная домовой казны 1687–1688 гг. // Там же. С. 179. Видимо, речь идет об изданиях украинских или белорусских типографий.

323

ВолодихинД.М. Книжность и просвещение… С. 178. Речь идет о Псалтыри, вышедшей в свет на Московском печатном дворе 10 ноября 1680 (7189) г. тиражом в 2400 экземпляров, указная цена которой была 20 алтын.

324

РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 75. Л. 54–59 об.

325

ВолодихинД.М. Книжность и просвещение… С. 114–142.

326

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 52. Л. 122–131.

327

Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XY-XYII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. № 478.

328

Там же. № 479. Очевидно, речь идет о Якове Никитиче Одоевском, руководителе нескольких приказов, в том числе Стрелецкого, сыне крупного политического и военного деятеля, князя Никиты Одоевского.

329

Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российския церкви. СПб., 1877. Стб. 167. Варлаам указан в 1643–1650 гг. как игумен. Очевидно, Варлаам называл себя архимандритом в то время, когда действующим архимандритом был уже Никанор.

330

Таким образом, в записи Псалтырь «налойная» прямо называется учебной!

331

Корпус записей на старопечатных книгах. Вып. I / сост. Л.Н.Киселева. СПб., 1992. С. 90.

332

Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг… № 533.

333

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 57. Л. 433, 426–431.

334

Поздеева И.В., Кашкарова ИД., Леренман М.М. Каталог книг… № 498–500.

335

Грицевская И.М. Книги кириллической печати XVI–XVII вв. в фондах Нижегородской областной библиотеки: Каталог. Нижний Новгород, 1992. № 224.

336

Кириллические издания XVI–XVII вв. в хранилищах Пермской области: Каталог / под ред. И. В. Поздеевой. Пермь, 2003. № 21.

337

Поздеева И. В. Раннепечатная кириллическая книга земли Пермской // Кириллические издания XVI–XVII вв. в хранилищах Пермской области. С. 5–18. См. ниже, с. 332.

338

Кириллические издания XVI–XVII вв. в хранилищах Пермской области. № 173.

339

Поздеева И. В. Новое в деятельности Московского печатного двора во второй половине XVII в. // Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1652–1700: Исследования и публикации. Кн. 1. М., 2007. См. статью на с. 152 настоящего издания.

340

Существуют две традиции образования прилагательного для обозначения книг, напечатанных кириллицей. Первая, традиционная для библиотеки (РГБ, ранее им. В.И. Ленина), образует это прилагательное от имени св. Кирилла – кирилловская. Лингвисты считают более правильным образование названия шрифта от слова «кириллица». Отсюда шрифт называется «кирилловский» и «кириллический». Автор придерживается второй версии. В статье автор не касается проблемы «маргиналий», т. е. записей, сделанных к тексту книги (так называемых схолий в западной традиции). Они имеют иной характер, цель и функцию и требуют особого исследования и освещения.

341

Опубликовано: Федоровские чтения 1976: Читатель и книга. М., 1978. С. 39–54. Это самая ранняя публикация из вошедших в предлагаемую книгу. За прошедшие 40 (!) лет и у самого автора, и у десятков исследователей в работах о судьбах изданий Печатного двора разобраны сотни записей на этих изданиях. В Каталогах кириллических изданий последних 30 лет в указателях именном, географическом, датированных записей собрана важнейшая историческая и историко-культурная информация, учтенная в следующих разделах книги. Данная работа 1976 г. фактически является одной из первых попыток доказать значение изучения записей и необходимости поэкземплярного описания древних изданий.

342

См.: Тихомиров М. Н. Записи XIV–XVII вв. на рукописях Чудова монастыря // Археографический ежегодник (АЕ) за 1958 год. М., 1960. С. 11–36; Костюхина Л.М. Записи XIII–XVIII вв. на рукописях Воскресенского монастыря // АЕ за 1960 год. М., 1962. С. 273–290; Асафов К.М., Протасъева Т.Н., Тихомиров М.Н. Записи на книгах старой печати XVI–XVII вв. // АЕ за 1961 год. М., 1962. С. 276–344.

343

См., например: Бакланова Н.А. Значение владельческих записей на древнерусских книгах как источник для истории русской культуры // АЕ за 1962 год. М., 1963. С. 197–205; Сметанина С.И. Записи XVI–XVII вв. на рукописях собрания Е. Е. Егорова // АЕ за 1963 год. М., 1964. С. 358–396; Бакланова Н.А. Русский читатель XVII в. // Древнерусская литература и ее связь с новым временем. М., 1967. С. 156–193; Гузнер И. А. Записи XY-XYII вв. на книгах и рукописях собрания ГПНТБ СО АН СССР // Научные библиотеки Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск, 1973. С. 84–94; АпановичЕ.М. Записи на рукописных книгах ЦНБ АН УССР // Проблемы рукописной и печатной книги. М., 1976. С. 70–86; Кукушкина М.В. Монастырские книжники XVII века на Русском Севере и их келейные библиотеки // Всесоюзная научная конференция «Книга в России до середины XIX в.»: Тез. докл. Л., 1976. С. 11–13; Сапунов Б.В. Русский читатель XVII в. // Всесоюзная научная конференция «Книга в России до середины XIX в.»: Тез. докл. Л., 1976. С. 13–15; и др.

344

Речь идет о тысячах записей, т. к. они, как правило, находятся на четырех экземплярах из пяти. На многих книгах записей разного времени от трех до пяти-шести. При описании нескольких сотен экземпляров кириллических изданий обычно фиксируется в два-три раза больше записей.

345

Тихомиров М.Н. Записи… С. 11; Бакланова Н.А. Значение владельческих записей… С. 197, 205.

346

АпановичЕ.М. Записи… С. 72.

347

В этой статье 1976 г. поставлен вопрос о классификации записей на печатных кириллических книгах, что было необходимо, чтобы разработать соответствующую их источниковедческому значению методику описания, которая постоянно дополняется и уточняется на основании новых данных. Впервые она опубликована: Поздеева И. В. Методика описания экземпляров старопечатных изданий кириллического шрифта // Проблемы рукописной и печатной книги. М., 1976. С. 125–132. См. также: Она же. Описание экземпляров старопечатных изданий кириллического шрифта: Методические рекомендации. М., СПб., 1994. – 52 с. Последнее, 5-е издание этой методички вышло как пособие для VI Школы-семинара повышения квалификации сотрудников, начинающих работу с кириллическими рукописными и печатными книжными памятниками XV–XVII вв. (Ростов Великий, 2006. – 95 с.).

348

В дальнейшем автор, согласно западной традиции, все записи, связанные с текстом книги, называет «маргиналиями».

349

Например, в фондах Библиотеки им. Горького Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (далее – ОРКиР НБ МГУ) описано 677 экземпляров кирилловских книг XY-XYII вв. На 528 обнаружено 637 записей XVII в. 188 записей датированы. Ясен характер 165 датированных записей. Из них 112 записей – вкладные и только 33 фиксируют факты купли-продажи.

350

Конкретным материалом, послужившим базой для данной работы, явились поэкземплярные описания книг кириллической печати XV–XYII вв. собрания Научной библиотеки МГУ, вошедшие в Каталог, подготовленный И.В.Поздеевой в соавторстве с И. Д.Кашкаровой и М.М. Леренман. В собрании сейчас 917 книг, из них 489 – экспедиционные находки последних лет. В собрании три издания Швайпольта Фиоля XY в., 41 издание в 106 экземплярах XVI в. (57 книг экспедиционных) и 363 издания в 811 экземплярах XVII в. В собрании представлена продукция всех основных типографий и типографов XVI–XVII вв. Библиотека МГУ имеет восемь экземпляров четырех безвыходных изданий (5 экспедиционных), 21 экземпляр шести изданий Ивана Федорова (11 экспедиционных), 26 экземпляров 12 изданий виленской типографии Мамоничей (15 экспедиционных), 47 экземпляров 16 изданий А.Т. Невежи и Ивана Андроникова Невежина (31 экспедиционный), 644 экземпляра 260 изданий Московского печатного двора XVII в. (395 экспедиционных), а также значительное количество украинских и белорусских кириллических изданий. Состав и особенности происхождения собрания МГУ позволяют предполагать значительную его репрезентативность по отношению к печатной части русской книжности XVII в. В первой части Каталога описана коллекция книг, сложившаяся к 1972 г., – всего 677 экземпляров изданий XV–XVII вв. Записи XVII в. на книгах этой коллекции и послужили основным источником для данного исследования.

351

Мыльников А. С. Книга как объект источниковедения // Источниковедение отечественной истории. М., 1976. С. 61–64,68 и др.; Луппов С. Я. История книги как комплексная научная дисциплина // Проблемы рукописной и печатной книги. М., 1976. С. 3–11; Поздеева И. В. Методика описания экземпляров старопечатных изданий кирилловского шрифта // Там же. С. 125–132. К 2006 г. старопечатный кириллический фонд ОРиРК НБ МГУ благодаря работе археографов в поле вырос в четыре раза и пополнился 1655 книгами. См. выступление заместителя директора НБ МГУ А.Ф.Панца в кн.: Традиционная книга и культура позднего русского Средневековья. Ярославль, 2008. С. 16–19.

352

См.: Адрианова-Перетц В.П. Материалы для истории цен на книги Древней Руси XVI–XVII вв. СПб., 1912; Луппов С.П. Книга в России в XVII веке. Л., 1970. С. 54–75.

353

Триодь цветная. М., 13 марта 1640 г. (К. I, 310); Триодь постная. М., 1 декабря 1642 г. (К. I, 334); Триодь цветная. М., 17 марта 1648 г. (К. 1,418) и др. Начиная с издания 2000 г. (К. II) во всех Каталогах имеется Указатель записей с ценами на книги. Когда эта работа была опубликована, еще не было издано ни одного каталога с поэкземплярным описанием печатной кириллицы ОРКиР НБ МГУ, поэтому в примечаниях указывался шифр и инвентарный номер памятника. Для новой публикации указаны номера по Каталогам 1980 и 2000 гг. (К. I и К. II).

354

Записи на книгах старой печати XVI–VII вв. // АЕ за 1961 год. С. 282. Собр. Хлуд. № 53.

355

ОРКиР НБ МГУ, инв. 3092-11-73. Киприан Новгородский (Старорусенков). В 1611 г. был архимандритом новгородского Хутынского монастыря. Статья была опубликована в 1976 г., когда еще не было издано ни одного каталога старопечатных книг МГУ, поэтому указан только инвентарный номер. Книга описана под № 99 в работе: Поздеева И. В., Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания: XVI век – 1641 год: Находки Научной библиотеки Московского университета. М., 2000 (далее – К. II).

356

См.: КостюхинаЛ.М. Записи… С. 281–282. № 35, Воскресенское собр. № 15.

357

ОРКиР НБ МГУ. К. I, 27. См.: Протасъева Т.Н. Описание первопечатных русских книг // У истоков русского книгопечатания. М., 1959. С. 191–192.

358

См: Записи на книгах старой печати XVI–XVII вв. // АЕ за 1961 год. С. 294.

359

Там же. С. 319. № 803.

360

В каталоги МГУ пока не вошел.

361

Записи… № 813. С. 319. А.Г.Авдеев сообщил, что именно в это время архимандрит Никанор проверял вотчины Ново-Иерусалимского монастыря.

362

Вопросы состава, истории и культурного значения монастырских и личных библиотек XVI–XVII вв. постоянно привлекают внимание исследователей, использующих для решения этих проблем, как правило, и материал записей на рукописных и печатных книгах. См., например: Кукушкина М.В. Монастырские библиотеки Русского Севера. Л., 1977.

363

См.: ОРКиР НБ МГУ: К. I. 673. Феофилакт Болгарский. Евангелие с толкованием. М., Декабрь 1697 г. Запись 1704/05 г. о том, что строитель Соловецкой пустыни в Марчуках (под Москвой) «выменил сию Четверо-Благовестник новоисправной, толковой на Четверо-Благовестник ж толковой старой печати ветхой, велми ради церковного благочиния, дачи… в пустынь… строителя Кирила». Новую книгу теперь считают «по даче того вышеписанного вкладчика».

364

Издана 14 октября 1625 г… См. К. II. 162.

365

Издан 15 августа 1635 г… См. К. I. 235.

366

Но именно эти сведения о простых людях XVII в. могут содержать ценнейшую научную информацию. Напомню запись попа Несмияна, который жалуется на Ивана Болшекирьянова сына Попова, что он «с миром и с нами в книги ничего не давал, а говорил так: мне де ваши книги не надобе да и не дороги, то его слово богу мерско», добавляет возмущенный поп. Эта запись XVII в. сделана на экземпляре первой четверти Трефологиона (М., 1 июня 1637 г. К. 1,261); см.: Поздеева И.В. Археографические работы Московского университета в районе древней Ветки и Стародуба // Памятники культуры: Новые открытия. М., 1975. С. 68.

367

Достаточно сказать, что только в собрании МГУ десятки записей – вкладных царей и патриархов; вкладных и владельческих таких знаменитых деятелей, как кн. Д. М. Пожарский, Ф. Ф. Лихачев, А. М. Воейков, князья Милославские, Ромодановские, Львовы, Афанасий Холмогорский, Иван Мазепа, и многих других.

368

Записи дают сотни уточнений и дополнений к имеющим и сегодня большое источниковедческое значение (прежде всего для датировки) и пока единственным справочникам: Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей российский церкви. СПб., 1877; Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XY-XYII вв. М., 1975.

369

Луппов С.П. Книга в России в XVII в. С. 76–97 и др.; Сапунов Б.В. Русский читатель XVII в. // Всесоюзная научная конференция «Книга в России до середины XIX в.». С. 13–15.

370

Многократно упомянутый Каталог – см. К. I.

371

Нередко тексты записей значительны по объему и представляют интерес как своеобразные литературные или, как в данном случае, эпистолярные произведения. Хотя запись-скрепа (писаная по правому полю; ок. 300 полнозначных слов) Феодосия по формуле типичная вкладная запись, по содержанию это письмо к братии монастыря.

372

Малышев В.И. Усть-Цилемские рукописные сборники XYI–XX вв. Сыктывкар, 1960; Он же. Древнерусские рукописи Пушкинского дома: (Обзор фондов). Л., 1965.

373

В данной статье только был поставлен этот вопрос. Позднее записи приобрели особое значение в исследовании региональной книжности. См. раздел, посвященный региональной программе описаний.

374

Однако иные категории связей с экземплярами, например ситуационную, нередко можно достаточно четко выявить и для записей третьей категории. Например, для истории быта интересно и достаточно ясно появление на Псалтыри рифмованной (М., 1680) записи о том, что в 197 (1689) г. 11 марта на 5 неделе Великого поста «stradal s pochmelia welmi, edwa ne wmerl i stal s tech miest ne pit po howeniam ni wina ni piwa. Da i wpred ukrepi boze wo wsie howeinia» (см.: Записи на книгах старой печати // АЕ за 1961 год. С. 317). А. Г. Авдеев предполагает, что эта запись принадлежит также архимандриту Никанору.

375

К сожалению, пока очень мало исследований, посвященных этому материалу. Можно указать интересную статью: Герасимова-Персидская Н.А. Записи на певческих рукописях XVII–XVIII вв. // Памятники культуры: Новые открытия. М., 1976. С. 32–40.

376

Эти идеи были разработаны и осуществлены в 10–11 указателях к Каталогам старопечатной кириллицы, опубликованным Археографической лабораторией МГУ и ее коллегами. См.: Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. В данной книге этот Каталог обозначается «К. I» с указанием номера книги; Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М.И.Чуванова: Каталог / сост. И. В. Поздеева. М., 1981; Гадалова Г. С. Старопечатные и рукописные книги научной библиотеки Тверского государственного университета: Каталог / под ред. И.В.Поздеевой. М.; Тверь, 1995; Поздеева И.В..Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания: XVI век – 1641 г.: Находки археографических экспедиций 1971–1993 годов, поступившие в Научную библиотеку Московского университета. М., 2000. В данной книге этот Каталог указывается как «К. II»; Гадалова Г.С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли: (XVI век – 1725 год): Каталог / под ред. И. В. Поздеевой. Тверь, 2002.

377

Опубликовано: Книга: Исследования и материалы. Сб. 55. М., 1987. С. 200–203.

378

Полное научное описание книги и текст записи в орфографии подлинника см.: Поздеева И.В., Кашкарова И.Д.,Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. № 235 (К. I).

379

Полный текст записи: «176-го году декабря в 20 день псковской помещик Василей Еустратов сын Спякин отполонил сию богоглаголемую книгу Апостол в прошлом во 174-м году, как ходил боярин и воевода князь Иван Андреевич Хованский… в Полскую землю, взята за Двиною рекою в Курланскои земли в местечке Алыкште по вере с отцом своим Еустратом, а прямое имя Калистрат, Спякиным я Василеи, а прямое имя Иван, отдали сию книгу в прежное место в город Порхов в соборную церковь к Николе чудотворцу. В животе об нас Бога молить, а по смерти души наши грешный помянуть. А подписал я Иван Спякин своею рукою». Стихотворный конец приведен в тексте.

380

См.: Сатира XI–XVII вв. / сост., вступ. ст. и коммент. В.К.Былинина, В.А.Грихина. М., 1987. С. 167, 452. («Сколка тебе, Савушка, не жить, а галавою своею наложить», «Баба ворожила, да головою наложила».)

381

Опубликовано: Проблемы истории русской книжности, культуры и общественного сознания. Новосибирск, 2000. С. 217–224.

382

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 42. Л. 179 об.

383

Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора. Первая половина XVII в.: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. М., 1986. № 98.

384

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 42. Л. 204 об.

385

Там же. Л. 524.

386

Бесценное духовное наследие: Кириллические рукописи XY-XYII и печатные книги XVI–XVII вв. библиотеки Московской духовной академии и семинарии: Предварительный список / авт. – сост. И.В.Поздеева и А. В. Дадыкин. М., 2000. Список подготовлен при финансовой поддержке Нью-Йоркской диоцезии Епископальной церкви США. Финансирование издания взял на себя Хиландарский центр при Университете штата Огайо, США. Автор статьи выражает глубокую признательность своему ученику и соавтору по работе в библиотеке Духовной академии А.В. Дадыкину.

387

Зернова А.С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XYII вв.: Сводный каталог. М., 1958. № 208; Поздеева И.В. Новые материалы… № 166. Шифр издания – ЦТ-67. Инвентарный номер книги – 186815. Издание описано А.С.Зерновой.

388

В экземпляре нет первого пустого листа.

389

Ввиду важности передачи подлинной орфографии здесь и далее записи приведены без раскрытия сокращений, надстрочные буквы внесены в текст, выделены курсивом.

390

А.С.Норов, нашедший Триодь, считал, что это автограф самого Никона; автор этой статьи, нашедший книгу второй раз, также к этому склоняется.

391

Собрание государственных грамот и договоров. Ч. II. № 35. М., 1819. С. 447–449. См.: Патриарх Никон: стяжание святой Руси – создание государства Российского. В 3 ч. Ч. II. М., 2010. С. 76.

392

Вторая поездка Арсения Суханова на Восток началась именно в феврале 1651 г., но отправить с ним книгу, подписанную 25 числа, Никон не мог, т. к. Суханов выехал из Москвы раньше.

393

Автор глубоко признателен О. А.Князевской и А. А.Турилову за помощь в прочтении и расшифровке записей.

394

Сперанский М.Н. Тайнопись в юго-славянских и русских памятниках письма // Энциклопедия славянской филологии. Л., 1929. С. 2.

395

Костич Др. TajHO писанье у]ужнословенским Йириловским споменицима // Гласник Српске кральевске академще. Београд, 1913. Други разред. 54. ХСП. С. 48; Сперанский М.Н. Тайнопись… С. 35 и примеч. 1.

396

Cmojanoeuh Л. Стари српски хрисовульи, акти, биографще, летописи, типици, поменици, записи и др. // Споменик. III / Српска кральевска академща. Београд, 1890. С. 166.

397

Норов А. Путешествие по Святой земле в 1835 г. Авраамия Норова. 3-е изд. СПб., 1854.

398

Норов А. Иерусалим и Синай: Записки второго путешествия А. С. Норова. Ч. 1. СПб., 1878. С. 51.

399

См., например: Список посланы восточныхь патртрховъ, Паисия и Макары, изъ Москвы, къ юрусалимскому патртрху Нектарию о соборном низложении патриарха Никона. 1666 г. декабрь (посл'ѣ 12-го) // Дело о патриархе Никоне. СПб., 1897. С. 305–306.

400

Интересно отметить характерное употребление в записи гласных и их замену: «тогеда», «межеду», «лото».

401

Работа над Триодью цветной, согласно выходным данным издания, была начата

1 сентября 1647 г.

402

Очевидно, сделавший эти записи А. С.Норов спешил или не понял текст, т. к. в конце записи он сделал ошибку, неправильно передав «формулу проклятия».

403

Норов А. Путешествие по Святой земле, Сицилии, Египту и Нубии. СПб., 1854.

404

Библиотека А.С.Норова. Ч. 1. СПб., 1868.

405

Норов А.С. Иерусалим и Синай… С. 51.

406

Там же. С. 52.

407

Норов А. С. Путешествие по Святой земле… С. 60.

408

Норов А.С. Иерусалим и Синай… С. 51.

409

Впервые опубликовано: Love of Learning and Devotion to God in Orthodox Monasteries. Vol. 1. Belgrad, 2006. P. 229–242.

410

Козляков B.H. К историографии проблемы открытия рукописи со «Словом о полку Игореве» // Мусин-Пушкин в истории России: К 250-летию со дня рождения А.И.Мусина-Пушкина. Рыбинск, 1998. С. 76–81.

411

Хронограф с Космографиею и прибавлениями XVII–XVIII вв. ГИМ. Уваров, 1347. Та же (!) рукопись числится и под № 1368, что привело к ошибкам в литературе об Иосифе. Вирши в честь архимандрита находятся на л. 632 и 632 об.

412

Сокращения раскрыты в угловых скобках, надстрочные буквы переданы курсивом, орфография списка соблюдена только в этой цитате, текст которой не принадлежит Иосифу.

413

Подписана Книга Григория Двоеслова, рукопись первой половины XVI в., которая сплетена со Служебной минеей на январь в списке XVII в. Конволют хранится ныне под № 104; ранее книга принадлежала под № 1864 библиотеке Казанской духовной академии. Далее при цитировании этого текста в скобках указывается только Г.К., т. е. Г[ригорий] Щазанский конволют].

414

Запись на Хронографе XVII в. // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967. С. 320–328. Далее, поскольку цитируется текст по этой публикации, указывается только: X. ГИМ.

415

Апанович Е.М. Вкладные, владельческие, дарственные записи на рукописных книгах // История книги и издательского дела. Л., 1977. С. 48.

416

Петров Н.И. Описание рукописных собраний, находящихся в городе Киеве. Вып. I. М., 1891.

417

Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 42. М., 1981. С. 168, № 93; Сокович А.Н. Неизвестный экземпляр Библии Пискатора из собрания ГМИИ // Тез. докл. научн. сессии, посвященной итогам работы ГМИИ им. А. С. Пушкина за 1980 г. М., 1981. С. 15–17.

418

В виршах сохранена орфография подлинника, надстрочные знаки переданы курсивом, сокращения приведены в угловых скобках.

419

Протасъева Т. Н. Запись в Хронографе… С. 321. Автор искренне благодарит О. А. Князевскую, любезно просмотревшую записи и высказавшую свою оценку языка, которым они написаны.

420

На это обратила внимание Т.Н.Протасьева. См.: Запись в Хронографе… С. 321. Фактически в текстах обнаружен только один широко распространенный диалектологизм: «Ангел вучига».

421

Коротко состав личной библиотеки Иосифа указан О.А. Белобровой в статье «Иосиф». См.: Словарь книжников и книжности Древней Руси XVII в. Ч. 2. СПб., 1993. С. 105–107. Сравнение указанных в этой статье книг с перечисленными в записи на листах Хронографа показывает, что состав библиотеки постоянно менялся.

422

Минеи служебные, общие и праздничные, как правило, издавались в 2°, т. е. «в десть». В 4° («полудесть») в Москве XVII в. были изданы только Минея общая 1618 г. (Зернова, 32) и Минеи сентябрьская, октябрьская и декабрьская – в 1619 и 1620 гг. (Зернова, 35, 38 и 39).

423

Речь идет о Библии Пискатора в издании 1674 г. И, очевидно, о московском издании 1663 г.

424

Ефрем Сирин с аввою Дорофеем издавались в Москве два раза: в январе и сентябре 1652 г. Тиражи обоих изданий – 1200 экземпляров, а указная цена – 1 руб.

425

Лествица на Московском печатном дворе издавалась один раз – 1 марта 1647 г., тираж 1200 экземпляров, себестоимость 17 алтын, указная цена в лавке типографии 1 руб.

426

История о Варламе и Иоасафе. М.: Тип. Верхняя, 1 октября 1680 г.

427

Иоанн Златоуст. Беседы на 14 посланий ап. Павла. Киев: Тип. Киево-Печерской Лавры, 2 апреля 1623 г. (УК I, 36.)

428

Иосиф говорит об Евангелии с толкованием Феофилакта Болгарского, которое вышло на Печатном дворе 01.04.1649 г. тиражом 1200 экземпляров, цена 2 рубля 25 алтын, и в декабре 1698 г.

429

Кирилл Транквиллион Ставровецкий. Евангелие учительное. Унев, 5 февраля 1696 г.

430

Очевидно, речь идет об издании Анфологиона, скорее всего, 1694 г. львовской печати или, что более сомнительно, 1676 г. новгород-северской печати. См.: Запаско Я., 1саевич Я. Каталог стародруюв, виданих на Украпп. Кн. 1: (1574–1700). Льв1в, 1981. № 689 и 555.

431

Библия разделена на две части, которые хранятся в ГМИИ им. А. С. Пушкина, инв. 125827-125159,133 л., и в РГБ. Ф. 722. № 93; часть листов утрачена.

432

Издавалась в XVII в. один раз. На Московском печатном дворе вышла 27 февраля 1646 г. 2°, 242 л. См.: Зернова, 192. Тираж книги 1200 экземпляров, указная цена 23 алтына 2 деньги. См.: Новые материалы для описания издания Московского печатного двора: Первая половина XVII в. // сост. И.В.Поздеева. М., 1986. № 144.

433

Ныне хранится в Ярославле. ЯМЗ. Р. 304.

434

Несомненно, до декабря месяца, так как 18 декабря на книге сделана запись о принадлежности Иосифу, и не ранее 1696 г., так как книга была послана архимандриту с игуменом Акакиевой пустыни Григорием. П.М.Строев в работе «Списки иерархов и настоятелей монастырей Российския церкви» (СПб., 1877. Стб. 363) называет последнего игуменом в 1696 г.

435

Ныне находится в Национальном архиве Татарстана (№ 104). Под № 1864 находилась ранее в фондах Казанской духовной академии.

436

См.: Петров Н.И. Описание рукописных собраний, находящихся в г. Киеве. Вып. I. М., 1891. № 14, 15.

437

Хранится в ЯМЗ. Инв. 15172. В. 420.

438

Запись по л. 1-117 рукописного конволюта, хранящегося в ЯМЗ под № 15572, на котором, кроме того, запись о вкладе книги в монастырь архиепископом Ионой и владельческая Спасо-Ярославского монастыря.

439

Ныне хранится под названием «Поучительные слова» в ЯМЗ. Инв. 15549. Р. 798.

440

Необходимо обратить внимание, что на всех (!) сохранившихся записях, сделанных от лица архимандрита Иосифа, упоминается, что он из владимирского Царево-Константиновского монастыря.

441

Строев П.М. Списки иерархов… Стб. 670–671.

442

В библиотеке Ярославского педагогического университета хранится под № 812 и называется «Описание Спасо-Ярославского монастыря утвари, икон и всякого церковного строения иеромонаха Спиридона, учиненные 99 г. сентября в 1 день по благословению архимандрита Илариона».

443

Находится на л. 117–120, конец утрачен. Рукоприкладство иеромонаха Варлаама.

444

Строев П.М. Списки иерархов… Стб. 670–671.

445

Там же. Стб. 648–649.

446

См.: Нил, архимандрит. Ярославский Спасо-Преображенский монастырь, что ныне Архиерейский дом. Ярославль, 1882. С. 81.

447

Азовский Предтеченский монастырь основан в городе Азове в 1696 г. и находился там до 1711 г., когда был перенесен в станицу Донецкую и стал называться Донским, или Донецким. См.: Амвросий. История российской иерархии, собранная Новгородской семинарии префектом, философии учителем, соборным иеромонахом Амвросием. Ч. 2. М., 1807. С. 71–72.

448

Авдеев А.Г. К истории старорусской эпитафии: надгробие князя Федора Ивановича Троекурова // XIII Тихомировские краеведческие чтения. К 150-летию со дня рождения Иллариона Александровича Тихомирова: Материалы научной конференции. Ярославль, 21–22 октября 2011 г. Ярославль, 2012. С. 209–222.

449

Гоманыцкий А. К вопросу о происхождении западных образцов русского искусства XVII века // Akademia. Научные публикации. 2010. С. Ill – IX. Благодарю за указание А.Г. Авдеева. И это уникальное прямое свидетельство из уст инициатора росписей об использовании гравюр Библии Пискатора (Theatrum biblicum) как оригинала для стенных росписей. О влиянии этой книги, а значит, и о влиянии западных традиций изобразительного искусства, которые концентрировало это издание, также пишет А. Гоманицкий.

450

Акакиева пустынь находилась недалеко от Ростова и была приписана к Белогостицкому Ярославскому монастырю. См.: Амвросий. История Российской иерархии. Ч. 3. М., 1811. С. 73; Строев П.М. Списки иерархов… Стб. 363.

451

Сопоставление указания, что письмо передает игумен Акакиевой пустыни Григорий – по П.М.Строеву (Списки иерахов… Стб. 363), бывший там игуменом с 1696 г., и факт, что письмо и книга направлены в Спасо-Ярославский монастырь, позволяют утверждать, что книга послана Иосифу между 1696 и 1699 гг.

452

См.: Кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли. 1652–1700 годы: Каталог / ред. И.В.Поздеева. Ярославль – Ростов, 2009. С. 685–692.

453

Опубликовано: Культура славян и Русь (к 90-летию академика Б. А.Рыбакова). М., 1998. С. 507–517.

454

Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках: Сводный каталог. М., 1958 (далее – Зернова. Каталог).

455

РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 12.

456

Там же. Л. 46 об.

457

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 12. Л. 25.

458

Там же. Л. 60 об.

459

Там же. Д. 15. Л. 52–53.

460

Там же. Д. 16. Л. 119.

461

Там же. Д. 15. Л. 119–185.

462

РГАДА. Ф. 1182. On. 1. Д. 12. Л. 33 об., 46 об., 53 об., 60 об.; Д. 15. Л. 5 об., 53 об.; Д. 16. Л. 119,121; Д. 18. Л. 13 об.; Д. 19. Л. 1 об., 49 об., 115 об. См. также: Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора: Первая половина XVII в.: В помощь составителям Сводного каталога старопечатных изданий кириллического и глаголического шрифтов: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. М., 1986. № 164.

463

Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. № 127 (далее – К. I).

464

Поздеева И.В., Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания XVI в. – 1641 г. в НБ МГУ: Находки археографических экспедиций Московского университета 1971–1993 гг. М., 2000. № 347 (далее – К. II).

465

Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XY-XVII вв. М., 1975. С. 34. См. ниже главу «Сей многоценной бисер», с. 543.

466

К. II, 344.

467

Путеводитель по фондам старопечатных книг и рукописей Лаборатории археографических исследований. Свердловск, 1990. № 45.

468

Киселева Л.И. Корпус записей на старопечатных книгах. Вып. 1: Записи на книгах кириллического шрифта, напечатанных в Москве в XVI–XVII вв. СПб., 1992. № 192 (далее – Киселева).

469

К. 1,191.

470

К. II, 295.

471

K.1,191.

472

К. II, 249.

473

Горфункелъ А.Х. Каталог книг кирилловской печати XVI–XVII веков Научной библиотеки Ленинградского государственного университета. Л., 1970; Лобанов В.В. Славянские книги кирилловской печати XVI–XVII веков Научной библиотеки Томского государственного университета. Томск, 1975; Шайдакова М.Я. Описание коллекции книг кириллической печати XVI–XX веков Горьковского историко-архитектурного музея-заповедника. Горький, 1975; Осипова Н. П. Каталог книг кирилловской печати XVI–XVII веков Псковского музея-заповедника. Псков, 1980; Поздеева И.В., Кашкарова И.Л., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980; Соболева Е.А. Русская книга XVI–XVIII вв. в фондах Вологодской областной библиотеки им. И.В.Бабушкина: Каталог. Вологда, 1980; Поздеева И.В., Чуванов М.И. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М. И. Чуванова: Каталог. М., 1981; Спирина Л. М. Книги кирилловской печати XVI–XVIII вв. Загорского историко-художественного музея-заповедника: Каталог. М., 1981; Поздеева И.В., Троицкий А.Н. Русская рукописная и старопечатная книга в личных собраниях Москвы и Подмосковья: Каталог выставки. М., 1983; Амосов А. А., Алексеева М.Ю., Морозов Б.Н. и др. Памятники письменности в музеях Вологодской области: Каталог-путеводитель. Ч. 2. Вып. 1: Книги кириллической печати (1564–1825 гг.). Вологда, 1983; Морозов В.В., Амосов А. А., Гордеева М.Ю., Лабичева Н.Д. Памятники письменности в музеях Вологодской области: Каталог-путеводитель. Ч. 2. Вып. 2: Книги кириллической печати Вологодского областного музея (1575–1825 гг.). Вологда, 1985; Варварин Т.Е. Славянские книги кирилловской печати XVI–XX вв.: Каталог книг, хранящихся в Государственной исторической библиотеке УССР. Киев, 1985; ЛукьяноваЕ.В., Горбунова Л.Н. Московские кирилловские издания XVI–XVII вв. в собраниях РГАДА: Каталог. Вып. 1: 1556–1625 / под ред. А. А. Гусевой. М., 1996; Веселова А. Ф. Каталог книг кирилловской печати XVI–XVII вв. Казань, 1986; Абросимова С.В. Старопечатные кириллические издания в Днепропетровском историческом музее: 1574–1800 гг.: Каталог. Днепропетровск, 1988; Полетаев А.В. Путеводитель по фондам старопечатных книг и рукописей лаборатории археографических исследований. Свердловск, 1990; Киселева Л.И. Корпус записей на старопечатных книгах. СПб., 1992. Вып. 1; Грицевская И.М. Книги кириллической печати XVI–XVII веков в фондах Нижегородской областной библиотеки: Каталог. (Нижегородская книжная культура: Материалы и исследования. Т. 1) Н. Новгород, 1992; Гадалова Г. С. Старопечатные и рукописные кириллические книги Научной библиотеки Тверского государственного университета: Каталог. М.; Тверь, 1995; Поздеева И.В., Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания XVI в. – 1641 г. в НБ МГУ: Находки археографических экспедиций Московского университета 1971–1993 гг. М., 2000.

474

К. I. № 221, 222; К. II. № 254–256; Спирина Л.М. Книги кирилловской печати XVI–XVIII вв. Загорского историко-художественного музея-заповедника. № 10–12; Поздеева И.В., Чуванов М.И. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М.И.Чуванова. № 55, 56; Киселева Л.И. Корпус записей на старопечатных книгах. Вып. 1. № 166, 167; Горфункелъ А.Х. Каталог книг кирилловской печати XVI–XVII веков Научной библиотеки Ленинградского государственного университета. № 75; Полетаев А.В. Путеводитель по фондам старопечатных книг и рукописей лаборатории археографических исследований. № 3.

475

Александр Андреевич Баев; как член Гостиной сотни упоминается в 1620-х – 1667 г. См.: Голикова Н.Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVIII в. T. 1. М., 1998. С. 249. Табл. 17.1. Благодарю за эту информацию А. Г. Авдеева.

476

Килин А.К. Коллекционирование жизненных явлений, или Повесть дней и страстей первой половины XX века / публ. Е. А. Агеевой // Из фонда редких книг и рукописей Научной библиотеки Московского университета. М., 1993. С. 233.

477

Сидоров А. А. Древнерусская книжная гравюра. М., 1951. № 31–34.

478

Лукьяненко В.И. Издания кириллической печати XY-XYI вв. (1491–1600 гг.): Каталог книг из собрания ГПБ. СПб., 1993. № 34; Гусева А. А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI века: Сводный каталог. Т. I. М., 2003. № 3.

479

Гусева А. А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI века… № 32, 51.

480

НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве. М., 1964; Лукьяненко В.И. Издания кириллической печати XV–XVI вв… № 35, 37,52 (кроме указанных выше); Она же. Первопечатная московская Псалтырь в ГПБ // Книга. Сб. 9. 1964. С. 112–124.

481

Лукьяненко В.И. Издания кириллической печати XV–XVI вв… № 32; Зернова А.С. (Каталог, № 4) датирует его 1555 г. В Сводном каталоге А. А. Гусевой наиболее ранним изданием считается именно «узкошрифтное»; «среднешрифтное» датировано 1558/59, а «широкошрифтное» – 1663/64 г.

482

Протасьева Т.Н. Описание первопечатных русских книг // У истоков русского книгопечатания. М., 1959. С. 156–196.

483

Кроме каталогов, перечисленных выше (примеч. на с. 297–298), см.: Лукьяненко В.И. Издания кириллической печати XV–XVI вв.; Алексеева Н. И., Попкова Н. А. Старопечатные издания кирилловского шрифта XV–XVI веков: Каталог. Саратов, 1993. (Редкие книги научной библиотеки СГУ. Вып. 13.)

484

Каталог старопечатных и рукописных книг Древлехранилища Лаборатории археографических исследований Уральского государственного университета. Ч. III. Екатеринбург, 1995.

485

Лукьяненко В.И. Издания кириллической печати XV–XVI вв… № 34/4.

486

В настоящее время известно 36 экземпляров «узкошрифтного» Евангелия. См.: Гусева А. А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI века… № 3.

487

Например, А.В.Дадыкин в своем дипломном исследовании доказал, что 70 % экземпляров первого дониконовского издания Пролога (1641–1642) принадлежали старообрядцам. Из 136 экземпляров, описанных самим исследователем или найденных им в каталогах других авторов, судя по записям и другим признакам, большинство принадлежало именно сторонникам старой веры.

488

Предисловие к книге: Гадалова Г. С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли (XVI век – 1725 год): Каталог / под ред. И.В.Поздеевой. Тверь, 2002. С. 3–18. (Ссылки на каталог в форме – Т. №.) С этой книги началась работа по выявлению, изучению и описанию кириллических изданий в хранилищах ряда регионов России, результаты которой уже опубликованы в восьми фундаментальных каталогах, подготовленных под руководством Археографической лаборатории МГУ. Далее об этой работе речь пойдет в ряде статей.

489

Эта книга – первый опыт работы по региональным программам. В 2012 г. вышла вторая книга программы – описание рукописных книг XIV–XVI вв. в собраниях Тверской области (Славяно-русские рукописные книги XIV–XVI веков в хранилищах Тверской земли. Каталог / под ред. И.В. Поздеевой. Книга вышла благодаря финансовой поддержке фонда «Русский мир» и посвящена к этому времени ушедшим от нас М. А.Ильину, Ю.М.Бошняку и О. А.Князевской.

490

Гадалова Г. С. Старопечатные и рукописные кириллические книги Научной библиотеки Тверского государственного университета: Каталог. Москва; Тверь, 1995. Книга Г.С.Гадаловой также вышла в рамках указанной программы.

491

Пожалуй, это был первый пример, когда различные ведомства полностью раскрыли для всех свои древнейшие фонды, и первый пример их совместной работы.

492

Памятники письменности в музеях Вологодской области / под общей ред. проф. П. А.Колесникова. Ч. 1 (вып. 1–3); Ч. 2 (вып. 1–2); Ч. 3; Ч. 4 (вып. 1–3). Вологда, 1982–1998.

493

Предполагалась подготовка еще двух томов программы – «Кириллические рукописи XVII в.» и «Рукописная и печатная книга XVIII в. в хранилищах Тверской земли», которые не были подготовлены в результате изменения ситуации в Твери.

494

№ 1-280,2а, 51а, 63а, 92а, 142а, 161а, 243а.

495

Белобородов С.А., Починская И.В., Мосин А.Г., Борисенко Н.А. Новое об изданиях Нижегородской типографии в 1613 г. // Ежегодник Научно-исследовательского института русской культуры 1994. Екатеринбург, 1995. С. 4–22; Вознесенский А.В., Медведева Е.М. Московские издания первой половины XVII века в собраниях отдела редких книг Российской Национальной библиотеки: Каталог. Вып. I. 1601–1620. СПб., 2013. С. 270–276 (здесь авторы предложили дату выхода 1617 г., Москва).

496

К исторически сложившимся фондам можно отнести также: Спирина Л.М. Книги кириллической печати XVI–XVII вв. Загорского историко-художественного музея-заповедника: Каталог. М., 1981; Поздеева И.В.,Дадыкин А.В. Бесценное духовное наследие: Кириллические рукописи XV–XVII вв. и печатные книги XVI–XVII вв. библиотеки Московской духовной академии и семинарии: Предварительный список. М., 2000. (Последняя книга представляет собой только предварительный список, включающий основные характеристики книжных памятников.)

497

Лукьяненко В.И. Издания кириллической печати XY-XYI вв. (1491–1600 гг.): Каталог книг из собрания ГПБ. СПб., 1993.

498

Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XYI–XVII вв.: Сводный каталог. М., 1958.

499

Украинские книги кирилловской печати XVI–XVIII вв.: Каталог изданий, хранящихся в ГБЛ. Вып. 1: 1574 – первая половина XYII в. / сост. T.H.Каменева, А. А.Гусева; Вып. 2. Ч. 1: Киевские издания второй половины XVII в. / сост. А. А.Гусева, T.H.Каменева, И.М.Полонская; Вып. 2. Ч. 2: Львовские, новгород-северские, черниговские, уневские издания второй половины XVII в. / сост. А. А.Гусева, И.М.Полонская. М., 1976–1982.

500

Книга Белоруссии: 1517–1917: Сводный каталог / сост. Г.Я.Галенчанка, Т.В.Непарожная, Т.К.Радзевнь Минск, 1986.

501

Зернова А.С., Каменева Т.Н. Сводный каталог русской книги кирилловской печати XVIII в. М., 1968; Афанасьева Т.А. Каталог изданий кириллической печати Московской типографии XVIII в. Вып. 1: (1701–1750). Л., 1986; Быкова Т.А., Гуревич М.М. Описание изданий, напечатанных кириллицей: 1689 – январь 1725. М.; Л., 1958.

502

Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980.

503

Горфункелъ А.Х. Каталог книг кирилловской печати XVI–XVII вв. Л., 1970.

504

В этом случае используется принятая формула «печать в две краски»; печать в одну краску подразумевается.

505

Например, «фолиация кириллическими цифрами (буквами) внизу справа» или «пагинация кириллическими цифрами в верхнем углу».

506

Поздеева И. В. Описание экземпляров старопечатных изданий кириллического шрифта: Методические рекомендации. 4-е изд. М., 1999; 5-е изд.; Ростов, 2006.

507

Этот принцип может быть нарушен, когда рациональнее привести вместе сведения о записях одной руки, сделанных в разных местах книги, однотипных или одновременных записях.

508

Опубликовано: Кириллические издания XVI–XVII вв. в хранилищах Пермской области: Каталог / под ред. И.В.Поздеевой; авт. – сост.: Н.В.Бацирова, А.М.Белогорьев, О.А.Баталова, В.П.Богданов, Е.В.Воробьева, М. С.Губанова, А.В.Дадыкин, Е.В.Демидова, В. И.Ерофеева, С.В.Пигалева, И.В.Поздеева, И.И.Солонин, Н.М.Суркова, В. А.Трухин. Пермь, 2003. С. 5–22. (Далее отсылки к Каталогу делаются в форме П., номер.) Вторая книга пермской региональной программы – Кириллические издания XVIII в. в хранилищах Пермского края. Пермь, 2008; третья книга – Кириллические рукописи XV–XVII веков в хранилищах Пермского края: Каталог. Пермь, 2014.

509

«Молебное пение о умирении и соединении православный веры и свобождения от бед, надлежащих православным от сопротивных сопостатов». Издавался текст молебна с Каноном несколько раз между 1652 и 1663 гг.

510

В пермских хранилищах не сохранились Азбуки и Буквари, которые «зачитывались» и почти неизвестны сегодня; но в Каталоге описаны три Часовника, семь экземпляров Учебной псалтыри, представляющие шесть изданий – от Псалтыри 19 марта 1622 г. до 01 августа 1644 г. – и Грамматика, вышедшая 02 февраля 1648 г.

511

См. Пушков В.П. Деятельность Московского печатного двора по распространению духовной литературы в 7145 (1636/37) году // Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1618–1652. М., 2001. С. 74–116.

512

В 2002 г. на историческом факультете МГУ Г.П.Волгиревой была защищена диссертация, которая в какой-то мере заполняет эту лакуну, так как описывает и анализирует ряд книжных собраний (Пермского областного краеведческого музея (ПОКМ), Чердынского краеведческого музея (ЧКМ) и др.).

513

Как и в других регионах, после выхода Каталога интерес к ранней кириллице значительно вырос, и хранилища приобрели еще ряд изданий XVI и XVII вв., которые описаны в Приложении к Каталогу пермских рукописных книг (Пермь, 2014).

514

Гадалова Г. С., Перелевская Е.ВЦветкова Т.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли (XVI век – 1725 г.): Каталог. Тверь, 2002.

515

То есть книги, описанные под № 1-222 (при том, что есть № 2а, 51а, 63а, 92а, 142а, 161а); под № 223–280 в Тверском каталоге описаны экземпляры изданий XVIII в.

516

Обучение местных специалистов продолжалось все годы работы в Пермском крае; за эти годы ряд их участников стали профессиональными и опытными археографами.

517

Гадалова Г.С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания… См. № 1-2а, 4-10.

518

Кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли (1491–1652) / под ред. И.В.Поздеевой. Ярославль, 2004; Кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли 1652–1700. Ярославль – Ростов, 2009.

519

Поздеева И. В., Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания: XVI век – 1641 год: Находки археографических экспедиций 1971–1993 годов, поступившие в Научную библиотеку Московского университета. М., 2000.

520

См.: Губанова М.С. Книжные традиции чердынских крестьян (на примере семей Останиных, Лунеговых, Ржевиных) // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 141–153.

521

Сейчас выход этого Евангелия, отнесенного А. С. Зерновой к Москве, пересмотрен. Итоги полемики по этому вопросу на данный момент подвела И. В. Починская в кн.: «Книгопечатание Московского государства второй половины XVI – начала XVII века в отечественной историографии: концепции, проблемы, гипотезы. Екатеринбург, 2012. С. 336–361.

522

См.: Поздеева И.В. Книжность старообрядческого Верхокамья: истоки, читатели, судьбы (по записям на экземплярах книг Верхокамского собрания МГУ) // Традиционная культура Пермской земли: К 180-летию полевой археографии в Московском университете, 30-летию комплексных исследований Верхокамья. Ярославль, 2005. С. 120–140. (Мир старообрядчества. Вып. 6).

523

Описание экземпляров старопечатных изданий кириллического шрифта: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. 5-е изд. Ростов, 2006.

524

До сентября 1652 г. эти данные приводятся по кн.: Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора первой половины XVII в.: Методические рекомендации // сост. И.В.Поздеева. М., 1986.

525

Когда Пермский каталог был уже в печати, был опубликован труд: Лукьяненко Е.В. Московские кириллические издания в собраниях РГАДА: Каталог. Вып. 3: 1651–1675. М., 2003. К сожалению, вып. 4 издан не был. Вып. 1–2 включают московские издания 1556–1650 гг. (М., 1996 и 2002). В этих книгах также приведены подробные сведения архива Приказа книг печатного дела (РГАДА. Ф. 1182. On. I–III).

526

Том Кириллические издания XVIII века в хранилищах Пермского края: Каталог под ред. И.В.Поздеевой вышел в Перми в 2008 г. и включает описания 781 экземпляра. Том, посвященный описанию рукописей XV–XVII вв., вышел в 2014 г. См.: Кириллические рукописи XV–XVII веков в хранилищах Пермского края. Пермь, 2014. – 575 с.

527

Опубликовано: Кириллические издания Ростово-Ярославской земли (1493–1652 гг.): Каталог/подред. И.В.Поздеевой; авт. – сост.: А.М.Белогорьев,В.П.Богданов,Е.В.Воробьева, М.С.Губанова, Т. А.Гулина, Н. А.Гуляева, А.В. Дадыкин, В.И.Ерофеева, А.В.Киселев, И.В.Поздеева, И.И.Соломин, Н. А.Упницкая, А.В.Хатюхина. Ростов; Ярославль, 2004. С. 7–22.

528

См.: Федоровское Евангелие из Ярославля – шедевр книжного искусства XIV века: Материалы к выставке. М., 2003; Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР: XI–XIII вв. М., 1984. В последнем изд. см.: Спасское Евангелие середины XIII в. (№ 199), Пандекты Никона Черногорца первой половины XIII в. (№ 213), Сборник молитв второй половины XIII в. (№ 387).

529

Гадалова Г. С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли (XVI век – 1725 год): Каталог / под ред. И.В.Поздеевой. Тверь, 2002. См. текст предисловия к этому каталогу в данном томе, с. 308.

530

В томе два номера (412 и 528) дублированы, поэтому всего описано 629 экземпляров.

531

Далее отсылки к каталогу этого тома даны в формате: ЯЛ, номер.

532

Отсылки к книгам этого тома: Я. II, номер.

533

В данный момент описания печатной кириллицы первой половины XVIII в. находится в предпечатной подготовке.

534

Описание этой коллекции было выполнено позднее. См.: Кириллические издания XVII в. в собрании Переславского музея-заповедника: Каталог. М., 2013.

535

Гулина Т.И. Книжные памятники первой половины XVII в. в книгохранилищах Ярославской области: Первые результаты региональной программы описания кириллицы // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 119–135; Поздеева И.В. Книга в культуре российских регионов: Описание кириллических изданий XVI и XVII веков в Тверской, Пермской и Ярославской областях // Там же. С. 100–118; Она же. Региональные описания кириллических книжных памятников и роль государственных университетов в их проведении // Редкие фонды в научных библиотеках высших учебных заведений: Проблемы сохранности, изучения и использования в XXI веке: Докл. междунар. конф. 22–25 октября 2002 г. М., 2003. С. 29–37; Поздеева И.В., Гулина Т.И. Ярославско-Ростовская программа описания древних книжных памятников: Первые находки // Материалы VIII и IX Тихомировских чтений. Ярославль, 2005 (Краеведческие записки. Вып. VIII.); Дадыкин А.В. О редком типе русской тайнописи на московских печатных книгах XVII в. // Живая старина. 2004. № 1.

536

Относительная «бедность» Ростовского книжного фонда объясняется передачей его существенной части именно в ЯМЗ.

537

См. выше, с. 269–291.

538

Белоброва О. А. Иосиф // Словарь книжников и книжности Древней Руси: XVII в. Ч. 2 (И – О). СПб., 1993. С. 105–107.

539

Расхождения в цифрах предисловия и ранее опубликованных статей объясняются тем, что работа по выявлению и определению изданий первой половины XVII в. велась до сдачи книги в печать.

540

Гусева А. А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI в.: Сводный каталог. Кн. 1. С. 452.

541

О половодье 1719 г. более широкую информацию см.: Борисенков Е.П., Пасецкий В.М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М., 1988. С. 353 (отмечено в Нижнем Новгороде и Ярославле). Благодарю за это указание редактора книги А. Г. Авдеева.

542

См. статью «Сей многоценной бисер» (с. 543), в которой отражен аналогичный факт.

543

Гадалова Г. С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли (XVI век – 1725 год): Каталог. Тверь, 2002; Кириллические издания XVI–XVII вв. в государственных хранилищах Пермской области / под ред. И.В.Поздеевой. Пермь, 2003.

544

Федоровские чтения 2003. М., 2003. См. сноску на с. 362.

545

О редком типе русской тайнописи на московских печатных книгах XVIII в. // Живая старина. 2004. № 1.

546

Опубликовано: История и культура Ростовской земли 2008. Ростов, 2009. С. 47–60.

547

Кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли: (1493–1652) / под ред. И.В.Поздеевой. Ярославль; Ростов, 2004. – 630 с., цв. и ч/б ил.

548

Три экземпляра изданий XVI в. поступили в хранилища после выхода первого тома, в который вошли памятники XV – первой половины XVII в., и описаны вместе с новыми поступлениями первой половины XVII в. во втором томе ростово-ярославских описаний.

549

Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.: Сводный каталог. М., 1958.

550

См. статью на с. 357, в которой подробно проанализирована книжность этого региона XVI – первой половины XVII в.

551

Кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли второй половины XVII в. / под ред. И.В.Поздеевой; авт. – сост. Е.В.Воробьева, Е.В.Градобойнова, T. И. Гулина, Н. А. Гуляева, А. В. Дадыкин, А. П. Драку нов, М.С. Дракунова, В. И. Ерофеева, А.В.Зубатенко, А.И. Зыкина, А.В.Киселев, О.Г.Киселева, И.В.Поздеева, Е.В.Рогушкина, И. И.Соломин. Ярославль, 2009. – 832 с., цв. и ч/б ил. Далее ссылки даются на номера описаний в форме: Я. II, 1; Я. II, 251 и т. д.

552

Поздеева И. В. Издания Московского печатного двора для обучения вере и грамоте // Федоровские чтения 2007. М., 2007. С. 201–219.

553

Пушков В.П. Книжный рынок Москвы в начале 60-х годов XVII в. // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 171 и др.

554

Поздеева И.В. Между Средневековьем и Новым временем: Новое в деятельности Московского печатного двора второй половины XVII в. // Поздеева И.В., Дадыкин А.В., Пушков В.П. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1652–1700 годы: Исследования и публикации. Кн. 1. М., 2007. С. 64 и др.

555

Азбуки, как ранние, так и XVII в., известны в единичных экземплярах, в основном за пределами России.

556

См. первую страницу издания и три его разворота на цветной вклейке в кн.: Поздеева И.В., Дадыкин А.В., Пушков В.П. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1652–1700 годы… Кн. 1.

557

Гадалова Г.С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания хранилищ Тверской земли (XVI в. – 1725 г.): Каталог / под ред. И.В.Поздеевой. Тверь, 2012; Кириллические издания XVI–XVII вв. в хранилищах Пермской области / под ред. И.В.Поздеевой. Пермь, 2003.

558

Градобойнова Е.В. История бытования «Обеда душевного» и «Вечери душевной» Симеона Полоцкого (по материалам описаний региональных собраний) // Федоровские чтения 2007. М., 2007. С. 275–284.

559

Автор указывает, что из 63 изученных экземпляров этих двух изданий только на шести нет записей; судя по записям, 13 книг с именами двух хозяев, шесть – трех, одна книга – четырех, две книги сменили пятерых владельцев и одна – шесть! См. Градобойнова Е.В. История… С. 279–280.

560

Киселев А.В. К истории книжной культуры в Ростовском уезде: географические и социальные аспекты бытования печатных книг в конце XVI–XVII в. // История и культура Ростовской земли 2008. Ростов, 2009. С. 61–72.

561

Киселев А. В. К истории… С. 66.

562

Протасьева Т.Н. Записи на Хронографе XVII в. // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967. С. 320–328.

563

См. подробнее: Поздеева И.В. Книжная культура российских монастырей… (с. 269 данного тома).

564

Опубликовано: Археографический ежегодник за 1983 год. М., 1985. С. 286–294.

565

Krajcar Jan. Early-Printed Slavonic Books in the Library of the Pontifical Oriental Institute // Orientalia Christiana Periodica. Y. 34. Rome, 1968. P. 10–128.

566

Первый выпуск этой грандиозной работы: Описание старопечатных изданий кирилловского шрифта. Вып. 1: Немировский Е.Л. Описание изданий типографии Швайпольта Фиоля. М., 1979.

567

Для каждой упомянутой книги указывается номер, под которым она описана в работе о. Я.Крайцара.

568

Во время нашей работы в Италии это еще представлялось возможным.

569

У идольский В.М. Каталог славяно-русских книг церковной печати библиотеки А.Н.Кастерина. М., 1848; Он же. Очерк славяно-русской библиографии. М., 1871.

570

Тихомиров М.Н. Начало книгопечатания в России // Тихомиров М. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. С. 292–320.

571

Зернова А.С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XYII вв.: Сводный каталог. М., 1958. № 4. Новые находки позволили уточнить дату – это издание датируется 1553–1554 гг. См.: Гусева А. А. Издания кирилловской печати второй половины XVI в.: Сводный каталог. М., 2003. № 3.

572

Поздеева И. В., Кашкарова И.Д., Леренман М. М. Каталог книг кириллической печати XY-XYII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. № 11, примеч. 7.

573

Ближе всего к суперэкслибрису, приведенному в кн.: Поздеева И. В. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М.И.Чуванова: Каталог. М., 1981. Рис. 20. Тип. II. Однако в данном случае нижнюю пару птиц разделяет не цветок, а горка с круглыми лещадками и растительностью.

574

Клепиков С. А. Филиграни на бумаге русского производства XVIII – начала XX в. М., 1978. № 472–479.

575

Запись, сделанная в тот же день и при аналогичных обстоятельствах, известна на ноябрьской Минее (М., 5 сентября 1645 г.) из коллекции М.И.Чуванова, только в ней речь идет о принадлежности книги другой церкви Переславля и подписывает ее Григорий Стефанов. См.: Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. № 259; Поздеева И.В. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М.И.Чуванова. № 124.

576

В справочнике С. Б. Веселовского (Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975) не учтен.

577

Нам не удалось увидеть имеющийся в собрании острожский сборник 1588 г., который обычно называется «О единой истинной православной вере» (Крайцар, № 10).

578

Одна из них почти целиком приведена в описании Крайцара, но, поскольку без первой вторая запись теряет свое значение, мы приводим обе записи.

579

Здесь и далее курсив автора статьи.

580

О важности и необходимости фиксации редко сохраняющегося первоначального вида старопечатных книг писал А.А.Сидоров. См.: Сидоров А.А. Художественно-технические особенности славянского первопечатания // У истоков русского книгопечатания. М., 1959. С. 53, 76, 79; Поздеева И.В. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М.И.Чуванова. С. 15.

581

Опубликовано: Church Slavonic, glagolitic, and petrine civil script printed books in the New York Public Library: a preliminary catalog / described by Irina Y. Pozdeeva; catalogued by Zora Z. Kipel. N. Y., 1996.

582

la.D. Isajevych (with the assistance of R.H.Davis). Two Rare Russian Printed Books in the Collection of the New York Public Library // Solanus. 1990. N 4. P. 76–86.

583

В Каталог включено одно румынское издание, графика которого также кириллическая (№ 73). Сегодня именно кириллический шрифт является одним из общепризнанных принципов отнесения издания к памятникам истории и культуры.

584

См. сборник: Русские письменные и устные традиции и духовная культура. М., 1982; Поздеева И. В. Древнерусское наследие в истории традиционной книжной культуры русского старообрядчества // Sprache, Literatur und Geschichte der Altglau-bigen: Akten des Heidelberger Symposions, vom 28 bis 30 April 1986. Heidelberg, 1986. S. 224–263.

585

См.: Поздеева И.В. Описание экземпляров старопечатных изданий кириллического шрифта: Методические рекомендации. М.; СПб., 1994. [5-е изд.: Ростов Великий, 2006].

586

См. выше статью, посвященную этой проблеме (с. 234).

587

Из архива Приказа книг печатного дела сейчас известно, что Захар Васильев был батырщиком и разборщиком. См.: Дадыкин А. В. Подьячие, справщики, мастеровые люди и сторожа Московского печатного двора. 1614–1652 гг. // Поздеева И. В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1618–1652. М., 2001. С. 453. Приложение II.

588

Крестьянинов Иван Данилович был наборщиком на Печатном дворе с 1646 по 1651 г. – Там же. С. 475.

589

Описание изданий, напечатанных кириллицей: 1689 – январь 1725 г. / сост. T. А. Быкова, М.М. Гуревич. М.; Л., 1985.

590

Эти таблицы часто публикуются в изданиях XVII в. и широко используются и сегодня в старообрядческой среде.

591

В данной работе автор старался следовать прекрасным традициям русской библиографии раннепечатной славяно-русской книги, прежде всего тем авторам, работы которых постоянно использовались и приведены в списке библиографических источников. В первую очередь это: А.С. Зернова. Методика описания старопечатных книг кириллической печати: Работа с редкими и ценными изданиями / ВГБЛ. М., 1973. С. 17–97; Правила составления библиографического описания старопечатных изданий / ГБЛ. М., 1989; Работа с редкими и ценными изданиями: Методические рекомендации / ГБЛ. М., 1990.

592

Когда бумага теряет соответствующие качества (т. е. уже не имеет сетки вержер и понтюзо), в описании издания приводится размер в сантиметрах, который всегда указывается для экземпляра (при его измерении не учитывается переплет).

593

В последнем случае всегда указывается источник.

594

Основной источник для каждого издания, по которому сверялись также листовая и тетрадная формулы, приводится в списке библиографии к изданию первым.

595

Естественно, если сохранность экземпляра позволяет это сделать или если тетрадная формула приведена в литературе. В последнем случае источник всегда указывается.

596

См.: Поздеева И.В. Современные методы описания старопечатных изданий: Новые информационные технологии в образовании / НИИВШ. М., 1990.

597

Когда, на взгляд составителя, указание расположения слов по листам или по строкам имеет значение, разделение записи приводится (№ 36 Каталога).

598

Киселев Н.П. О московском книгопечатании XVII в. // Книга: Исследования и материалы. Сб. 2. М., 1960. С. 123–186.

599

Поздеева И. В. Историко-культурное значение деятельности Московского печатного двора в первой половине XVII века // Поздеева И. В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1618–1652. М., 2001. С. 41–42.

600

РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 14. Л. 2 об. – 41 и 45-112. Документы архива Приказа о продажах Следованной и Учебной псалтырей опубликованы, см.: Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1618–1652. М., 2001. С. 353–406.

601

Пушков В.П., Пушков Л.В. Деятельность Московского печатного двора по распространению духовной литературы в 7145 (1636/37) году // Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В. Московский печатный двор… С. 74–116.

602

Пушков В.П., Пушков Л.В. Деятельность Московского печатного двора… С. 74–116.

603

Дадыкин А.В. Издания книги Пролог на Московском печатном дворе в третьей четверти XVII в. // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 176–197, Прил. табл. 3.

604

Соломин И.И. Первые издания Паренесиса преп. Ефрема Сирина на Московском печатном дворе в середине XVII в.: Динамика распространения экземпляров. Социальные и географические аспекты продаж // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 197–214.

605

Гулина Т.И. Книжные памятники первой половины XVII в. в книгохранилищах Ярославской области: Первые результаты региональной программы описания кириллицы // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 130–131.

606

Поздеева И. В. Архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иосиф: его библиотека и творчество // История и культура Ростовской земли 2003. Ростов, 2004. С. 223.

607

Читатели изданий Московской типографии в середине XVII века // публ. документов и исследование С.П. Луппова. Л., 1983.

608

Пушков В.П. Книжный рынок Москвы в начале 60-х годов XVII в.: По материалам архива Приказа книгопечатного дела // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 166–175.

609

Зернова А.С. Книги кириллической печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках: Сводный каталог. М., 1958.

610

Гадалова Г. С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли: (XVI в. – 1725 год). Тверь, 2002. № 162.

611

Там же. № 165.

612

Кириллические издания XY-XVII вв. в хранилищах Пермской области: Каталог / под ред. И.В.Поздеевой. Пермь, 2003. № 266.

613

С 11 июня 1668 г. велено продавать книгу по 3 рубля 18 алтын за экземпляр, т. е. по себестоимости (РГАДА. Ф. 1182. Он. I. Д. 58. Л. 189; Д. 64. Л. 201 об. – 202).

614

РГАДА. Ф. 1182. Он. 1. Д. 100. Л. 63.

615

Там же. Д. 68. Л. 60–70.

616

В документах типографии название этой книги: «Книги церковные: литургия Иоанна Златоустаго и О седми тайнах церковных в толку, и Афанасия Александрийского Ответы о всяких вещем, по Божестве, и о крестном знамении» (РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 55. Л. 208 об.; Д. 57. Л. 186–194.).

617

РГАДА. Ф. 1182. Он. I. Д. 75. Л. 60 об. – 61.

618

РГАДА. Ф. 1182. On. II. Д. 212. Л. 1–9.

619

Гусева М.В. Московские печатные Святцы и историческое сознание русского народа // Федоровские чтения 2005. М., 2005. С. 328–342.

620

В этом отношении громадное значение как основа и отражение российского народного менталитета имела книга Требник. См.: Поздеева И.В. Богослужение Русской православной церкви и некоторые проблемы народного сознания // Материалы международного научного симпозиума «Православие и культура этноса». М.; Воронеж, 2001. С. 59–65; Она же. Слово богослужения и этноконфессиональное сознание русского народа // Традиции и современность. 2003. № 2. С. 29–40. См. в данном сборнике с. 132.

621

Симонов Р.А., Хромов О.Р. «Часы на кругу» – наиболее ранние точно датируемые 1663 годом листовые издания Московского печатного двора // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2000. № 3 (25). С. 19–34. Едва ли это издание можно рассматривать, как это делают вышеуказанные авторы, только как «естественно-научное». К тому же это издание не было первым точно датированным изданием «на листу»; таковыми были «Лествица на листах» (30 июня 1655 г.), а затем «Лист о поклонах», вышедший 3 апреля 1657 г. (РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 57. Л. 34–35 об.; 66; 15 об.). См. в данном сборнике: Между Средневековьем и Новым временем… (с. 152).

622

Поздеева И.В. Между Средневековьем и Новым временем: новое в деятельности Московского печатного двора // Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1652–1700 г.: Исследования и публикации. Кн. 1. М., 2007. С. 127.

623

Так назывались Буквари, в которые добавлялись тексты поздравлений родителей учеников с главными церковными праздниками. Напомним еще об изданиях Букваря Симеона Полоцкого: Букварь языка славенска. М.: Тип. Верхняя, Декабрь, 1679 г.

624

РГАДА. Ф. 1182. On. I. Д. 67. Л. 107. См.: Богданов А.П. Учеба царских детей XVII в. и издания государственных типографий // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 224–256.

625

Градобойнова Е.В. Часовник как книга для обучения вере и грамоте: (по материалам московских печатных изданий первой половины XVII века) // Федоровские чтения 2005. М., 2005. С. 327.

626

Поздеева И.В. Книжная культура российских монастырей: новое об архимандрите Спасо-Ярославского монастыря Иосифе. См. с. 269 настоящего сборника.

627

Во второй половине века книга называется Часослов учебный, в отличие от Часослова налойного.

628

Опубликовано: Книга: Исследования и материалы. Сб. 91. М., 2009. С. 110–132 (под заголовком «Новые задачи и возможности археографии»). В данном сборнике публикуется с небольшими сокращениями.

629

ЛихачевД. С. Приветствие участникам I Всесоюзной археографической конференции 1976 г. // Проблемы полевой археографии. М., 1979. С. 133.

630

Строев П.М. О средствах удобнейших к открытию памятников отечественной истории и успешнейшем способе обработки оных // Труды и летописи ОИДР. Ч. 4. Кн. 1. М., 1828. С. 291–292.

631

См.: Тихомировские чтения 1970 г. / Материалы научной конференции, посвященной опыту организации археографических экспедиций в РСФСР. М., 1970; Проблемы полевой археографии. М., 1979.

632

К сожалению, это был «золотой», но последний век полевой археографии, т. к. конец XX и XXI век с их быстрым всесторонним развитием коммуникаций, гибелью деревни, фактически уничтожили традиционный уклад. Значительное возрождение старообрядчества как веры не могло сохранить устоявшуюся жизнь общин, как правило не совместимую с социальными условиями современности.

633

Киселев Н.П. О московском книгопечатании XVII в. // Книга: Исследования и материалы. Сб. 2. М., 1960. С. 123–186. К сожалению, эта работа была перепечатана в юбилейном сборнике «Книга» (Сб. 80. М., 2002) без каких-либо комментариев. Крупнейший исследователь раннего европейского книгопечатания Н.П.Киселев после выхода сводного каталога изданий XVI–XVII вв. А. С. Зерновой (Книги кириллической печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.: Сводный каталог. М., 1958), позволяющего утверждать обратное, написал, что не видит никакого просветительного и даже идеологического значения раннего московского книгопечатания, которое, по его мнению, тиражировало только книги для богослужения.

634

Начало пересмотра этой концепции связано с работами С.П.Луппова и А. И.Рогова, см.: Луппов С.П. Книга в России в XVII в. Л., 1970 и более поздние работы ученого; Рогов А.И. Книгопечатание // Очерки русской культуры XVII в. Ч. 2. М., 1979. С. 155–169. В дальнейшем тема была развита в многочисленных статьях, получивших обобщение в изданиях: Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1618–1652: Исследования и публикации. М., 2001. См. работы этих авторов и статьи в настоящем томе.

635

Описание экземпляров старопечатных изданий кириллического шрифта: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. 5-е изд. Ростов Великий, 2006.

Строев П.М. О средствах удобнейших… С. 296.

636

См .'.Димухаметова С. А. Мир вещей русских крестьян XIX–XX веков. Из собрания Пермского краевого музея: традиционная народная культура русского старообрядческого населения Верхокамья: Каталог. Пермь, 2010.

637

См.: Поздеева И.В. Поливидовой территориальный архив Верхокамья: история формирования, состав, перспективы сохранения и использования: (результаты комплексных экспедиций МГУ им. М.В. Ломоносова 1972–1998) // Отеч. архивы. 2000. № 4. С. 24–35.

638

См.: Агеева Е.А., Кобяк Н.А., Круглова Т.А., Смилянская Е.Б. Рукописи Верхокамья XV–XX вв. в библиотеке Московского университета. М., 1994; Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XV–XVII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980; Славяно-русские рукописи XV–XVI веков Научной библиотеки Московского университета: (Поступления 1964–1978 годов) / сост. Н. А. Кобяк, И. В. Поздеева. М., 1981; Поздеева И.В., Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания: XVI век – 1641 г.: Находки археографических экспедиций 1971–1993 годов, поступившие в Научную библиотеку Московского университета. М., 2000.

639

См.: Литвина Н.В. Аудиовизуальный архив Верхокамья (1993–2002 гг.): О книге и традиционной книжной культуре: (Краткая характеристика телевизионного фонда) // Традиционная культура Пермской земли. Ярославль, 2005. С. 113–119.

640

См.: Никитина С.Е. Пермский фольклор и книжная традиция: (Обзор материалов экспедиции 1973 г.) // Из истории фондов Научной библиотеки Московского университета. М., 1978. С. 137–151; Она же. Устная традиция в народной культуре русского населения Верхокамья // Русские письменные и устные традиции и духовная культура: (по материалам археографической экспедиции МГУ 1966–1980 гг.). М., 1982. С. 91–126; Образцы фольклора русского населения Верхокамья: (тексты и ноты к статьям С.Е.Никитиной и М.Б.Чернышевой) // Русские письменные и устные традиции… С. 275–305; Поздеева И.В. Полевая археография: некоторые проблемы практики и теории // Вопросы истории. 1986. № 7. С. 17–32; «Кому повем печаль мою»: Духовные стихи Верхокамья: Исследования и публикации / отв. ред. И.В.Поздеева. М., 2007. (Полная публикация 104 текстов и 65 нот записанных в поле напевов; к книге приложен диск с подлинными аудиозаписями.)

641

См.: Дадыкин А.В. Фотоархив Верхокамья: состав, структура, особенности описания // Традиционная культура Пермской земли… С. 102–112.

642

См.: Литвина Н.В. Аудиовизуальный архив Верхокамья // Традиционная культура… С. 113–119; Она же. Святые (стенограмма и пояснения к фильму «Пустыня ты моя, пустыня…») // Материальная база сферы культуры: Визуальная антропология и визуальная культура. Вып. 1. М., 2002. С. 108–133; Она же. Контекст для исчезающей культуры Верхокамья // Материальная база сферы культуры. Вып. 1. М., 2003. С. 46–90.

643

См.: Чагин Г.Н., Димухаметова С. А. Изучение культуры и быта старообрядческого населения Верхокамья // Музеи в атеистической пропаганде. Л., 1986. С. 5–19; Димухаметова С. А. Материальная культура и ремесло старообрядческого населения Верхокамья // Традиционная духовная и материальная культура русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии и Америки. Новосибирск, 1992. С. 167–172; Могилева Г.Ю. Коллекция русских старообрядческих поясов Верхокамья: (по материалам полевых исследований 1985–1992 гг.) // Традиционная народная культура населения Урала: Мат-лы междунар. научно-практич. конф. Пермь, 1997. С. 172–178.

644

См.: Пушков В.П. Крестьянское хозяйство старообрядческого православного населения Верхокамья в конце XIX в.: (По земскому обследованию Оханского уезда Пермской губернии 1890–1891 гг.) // Россия в Средние века и Новое время: Сб. статей к 70-летию чл. – корр. РАН Л.В.Милова. М., 1999. С. 302–332; Он же. Ревизская сказка 1795 года по сельцу Сепыч как источник по истории старообрядцев Верхокамья // История и современность. М., 1999. С. 41–75. (Мир старообрядчества. Вып. 5); Он же. Новые массовые источники о современном положении старообрядческих поселений Верхокамья: 1990-е годы // Старообрядческий мир Волго-Камья: Проблемы комплексного изучения: Материалы научной конференции. Пермь, 2001. С. 62–78.

645

Научные публикации по итогам комплексных археографических исследований Верхокамья: (1972–2002) / сост. И.В.Клюшкина // Традиционная культура Пермской земли: К 180-летию полевой археографии в Московском университете, 30-летию комплексных исследований Верхокамья / под науч. ред. И.В.Поздеевой. Ярославль, 2005. С. 331–341 (Мир старообрядчества. Вып. 6). Многочисленные материалы по истории местных старообрядческих общин, собранные комплексными археографическими экспедициями 1972–2013 гг. в Верхокамье, опубликованные в различных изданиях и учтенные в указанной выше библиографии, переизданы вместе в одной книге, см.: Материалы к истории старообрядчества Верхокамья. М., 2013. В этой же книге по рабочим карточкам

646

и полевым дневникам 1972–2013 гг. составлен именной и географический указатели живущих в Верхокамье старообрядцев, с которыми работали археографы или упомянутых в собранных документах, и населенных пунктов, в которых они проживали.

647

«Кому повем печаль мою»: Духовные стихи Верхокамья: Исследования и публикации. М.: Данилов монастырь, 2007.

648

См., например: Никитина С.Е. Устная народная культура и языковое сознание. М., 1992; Сморгунова Е.М. Из рукописей Верхокамья: особый вид взаимодействия устной и письменной культуры // Личность. Книга. Традиция. М.; СПб., 1992. С. 46–58 (Мир старообрядчества; Вып. 1); Никитина С.Е. Исследование устной культуры старообрядчества: итоги и перспективы // Живые традиции: результаты и перспективы комплексных исследований русского старообрядчества. М., 1998. С. 30–36 (Мир старообрядчества. Вып. 4).

649

См.: Мяло К.Г. Традиционная община в историческом времени: реликт или альтернатива // Традиционная книга и культура позднего русского Средневековья. История, книжность и культура русского старообрядчества. Ч. 2. Ярославль, 2008. С. 86–99 (Мир старообрядчества. Вып. 7).

650

См.: Исторические сочинения старообрядцев-филипповцев Поволжья и Южной Вятки / публ., предисл. и коммент. А. А.Исэрова; под ред. И.В.Поздеевой. М., 2004; Исэров А. А. Традиционная культура старообрядцев Южной Вятки в ее статике и динамике: (по материалам полевых исследований Археографической лаборатории исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова в 1999–2005 гг.) // Традиционная книга и культура позднего русского Средневековья: Труды Всерос. научи, конф. к 40-летию полевых археографических исследований Московского гос. ун-та им. М. В. Ломоносова (Москва, 27–28 октября 2006 г.). Ч. 2. Ярославль, 2008. С. 218–236; ГрадобойноваЕ.В. Конфликт как сущностная характеристика старообрядческой среды // Там же. С. 237–254; Старообрядчество в условиях модернизации: исследования и материалы / ред. В.П.Богданов. М., 2013.

651

См.: Поздеева И.В. Продолжение традиции: книжная культура старообрядческого Верхокамья // Мир старообрядчества. Вып. 3: Книга. Традиция. Культура. М. – Бородулино, 1996. С. 6–45.

652

См.: Покровский Н.Н. Книга. Традиция. Культура // Мир старообрядчества. Вып. 3. С. 3–5.

653

См.: Поздеева И.В. Комплексные археографические экспедиции: Цели, методика, принципы организации // История СССР. 1978. № 2. С. 103–115.

654

См.: Поздеева И.В. Издания Московского печатного двора для обучения вере и грамоте: 1652–1700 гг. // Федоровские чтения 2007. М., 2007. С. 201–219; Поздеева И.В., Дадыкин А.В., Пушков В.П. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры: 1652–1700 годы. Кн. 1. М., 2007; Кн. 2. М., 2013.

655

См.: Корнева И.И., ТалъманЕ.М., ЭпштейнД.М. История археографии в дореволюционной России. М., 1969. С. 71.

656

См.: Павлов-Силъванский В.Б. М.Н.Тихомиров – организатор археографических экспедиций // Археографический ежегодник за 1970 г. М., 1971. С. 244–263.

657

Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР: (XI–XIII вв.). М., 1984.

658

См.: Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в России, странах СНГ и Балтии: XIV век. Вып. 1. М., 2002.

659

К сожалению, книги Е.Л.Немировского и А.А.Гусевой в лучшем случае могут попасть в областные библиотеки, и тогда, как показывает опыт, можно организовать работу с памятниками в любом хранилище региона. См.: НемировскийЕ.Л. История славянского кирилловского книгопечатания XV – начала XVIII века. Т. 1: Возникновение славянского книгопечатания. М., 2003. Т. 2. Кн. 1–2: Начало книгопечатания у южных славян. М., 2005; Он же. Иван Федоров и его эпоха: Энциклопедия. М., 2007; Гусева А. А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI в.: Сводный каталог. М., 2003. Кн. 1–2.

660

Вознесенский А.В. К истории славянской печатной Псалтири. Московская традиция XVII–XVIII веков: Простая псалтирь. М.; СПб., 2010. Эту книгу на Московском печатном дворе называли Учебная псалтырь.

661

См.: Гадалова Г.С., ПерелевскаяЕ.В., Цветкова Г.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли: (XVI в. – 1725 г.). Тверь, 2002.

662

Небольшое расхождение указанных цифр с приведенными в более ранних публикациях объясняется продолжающейся работой хранилищ по комплектованию кириллических фондов.

663

Кириллические издания XVII века в собрании Переславского музея-заповедника: Каталог // ред. И.В.Поздеева. Переславль-Залесский; Москва, 2012.

664

Вера и книга древней Твери: XIV–XVII вв.: Путеводитель по выставке / сост. И.В.Поздеева. Тверь, 2000.

665

Славяно-русские рукописные книги XIY-XYI веков в хранилищах Тверской земли / сост. Л.А.Беспалова, В.А.Бушлякова, Л.А.Быкова, Г.С.Гадалова; под ред. И.В.Поздеевой. Тверь, 2000.

666

Славяно-русские рукописные книги… Книга посвящена памяти М.А.Ильина, Ю.М.Бошняка и участника описаний – О. А.Князевской.

667

См. состав авторов указанных выше каталогов, а также статьи: Губанова М.С. Книжные традиции чердынских крестьян (на примере семей Останиных, Лунеговых, Ржевиных) // Федоровские чтения 2003. М., 2003. С. 141–153; Соломин И.И. Первые издания Паренесиса преп. Ефрема Сирина на Московском печатном дворе в середине XVII в.: Динамика распространения экземпляров. Социальный и географический аспект продаж // Там же. С. 197–214; Градобойнова Е.В. Часовник как книга для обучения вере и грамоте (по материалам московских печатных изданий первой половины XVII в.) // Федоровские чтения 2005. М., 2005. С. 315–328; Губанова М.С. Методика поэкземплярного научного описания кириллических печатных книг в англоязычных каталогах последней четверти XX в. // Там же. С. 429–437; Гусева М.В. Московские печатные святцы и историческое сознание русского народа: К постановке проблемы // Там же. С. 328–342; Белянкин Ю.С. Записи Соликамских священников Белозеровых на кириллических изданиях XVII–XVIII вв. // Федоровские чтения 2007. М., 2007. С. 347–357; Градобойнова Е.В. История бытования «Обеда душевного» и «Вечери душевной» Симеона Полоцкого (по материалам описаний региональных коллекций) // Там же. С. 347–357.

668

Ко времени выхода данного тома в свет вышло уже много больше поэкземплярных описаний, чем указано выше.

669

См. подробнее статью на с. 357.

670

См.: Поздеева И.В. «Добро зело и душеполезно есть слушати книги сея словеса» // Гадалова Г. С., Перелевская Е.В., Цветкова Т.В. Кириллические издания в хранилищах Тверской земли… С. 3–18. В данной книге см. с. 308.

671

Строев П.М. О средствах удобнейших. С. 293; Белянкин Ю.С. Записи Соликамских священников Белозеровых на кириллических изданиях XVII–XYIII вв. // Федоровские чтения 2007. С. 347–357.

672

Строев П.М. О средствах удобнейших… С. 293–294.

673

Статья написана в соавторстве с А. А.Туриловым. Краткий вариант статьи под заглавием «“Святые врата”, открытые на Восток: загадка казанского книгопечатания» опубликован в Научно-богословских трудах по проблемам православной миссии (Белгород, 1999. С. 70–78). Данный текст опубликован: Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2001. № 2 (июнь). С. 37–49; № 4 (декабрь). С. 13–26. Находкам А. А. Тури лова и И.В.Поздеевой и их трактовке посвящена часть коллективной статьи С. А. Белобровой, И.В.Починской, А.Г.Мосина и Н. А. Борисенкова «Новые издания Нижегородской типографии 1613 года». Эту же проблему поднимает И.В.Починская в своей историографической книге (Починская И.В. Книгопечатание московского государства второй половины XVI – начала XVIII веков в отечественной историографии. Екатеринбург, 2012. С. 362–378) в главе «Гипотезы о существовании книгопечатания в Казанских землях», отрицая справедливость выводов о существовании казанской типографии. Нужно сказать, что ведущие специалисты после открытия печатных текстов Службы Богородице согласились с их казанским происхождением. А. А. Гусева включила оба казанских издания в свой Сводный каталог (Гусева А. А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI в. Кн. II. М., 2002. № 97 и № 130). Никто из других специалистов не согласился и с отнесением четырех авторов безвыходного Евангелия, которое А. С. Зернова датировала 1619 г., к памятникам нижегородской печати. А.В. Вознесенский и Е.М.Медведева в своей последней книге (Московские издания первой половины XVII века в собрании отдела редких книг Российской национальной библиотеки: Каталог. Вып. I.: 1601–1620 гг. СПб., 2013. С. 270–277) датируют это издание 1617 г., что представляется достаточно убедительным.

674

Румянцев В.Е. Сборник памятников, относящихся до книгопечатания в России. Вып. 1. М., 1872. С. 56 («…целовальнику Федору Микифорову пять рублей. Дано за то, что он свои деньги наперед того дал печатного книжного дела наборщику Олексею Невежину для казанские посылки государева жалованья на подмогу, что он послан печатного книжного дела по штанбу со всякими снастями…»). Опубликовано также: О строительстве и обустройстве Печатного двора, о перевозе туда станов из Кремля и Казани // Поздеева И.В., Пушков В.П.,Дадыкин А.В. Московский печатный двор накануне Нового времени. М., 2001. С. 190.

675

Зернова А. С. Памятник Нижегородской печати 1613 г. // Сборник Публичной библиотеки СССР им. В.И. Ленина. Т. 1. М., 1982. С. 61; Белобородов С. А., Починская И.В., Мосин А.Г., Борисенко Н.А. Новое об изданиях нижегородской типографии в 1613 г. // Ежегодник научно-исследовательского института русской культуры, 1994. Уральский гос. университет. Екатеринбург, 1995. С. 4–22.

676

В издании вместо чтения «человека» ошибочно стоит «сына». Эту ошибку повторяют и исследователи, знакомые с Описью 1579 г. только по публикации.

677

Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор по надписям на них (С приложением соборной описи 1579 г.). СПб., 1886. С. 52 (ПДПИ. Т. XI).

678

НемировскийЕ.Л. Заметки о славянском старопечатании // Книга и гравюра. М., 1972. С. 105–106.

679

Рогов А. И. Книгопечатание // Очерки русской культуры XVII в. Ч. 2: Духовная культура. М., 1979. С. 157–158. Работа А.И.Рогова, в свою очередь, осталась неизвестной С.М.Червонной (Искусство Татарии. М., 1987. С. 178).

680

НемировскийЕ.Л. Заметки о славянском старопечатании. С. 105–106. С.М.Червонная (Искусство Татарии. С. 178), не приводя дополнительных аргументов, датирует «тетрати» ок. 1579 г. Принимая 1579 г. в качестве возможной нижней даты издания, следует отметить известный недочет в аргументации Е.Л.Немировского. Дата является исходной точкой не потому, что в 1579 г. описывалось имущество строгановского собора в Сольвычегодске (опись фиксирует время вклада, а не издания), а потому что явление Казанской иконы произошло 9 июля 1579 г. и ранее этого времени брошюру не могли начать печатать.

681

Рогов А.И. Книгопечатание. С. 157–158.

682

НемировскийЕ.Л. Иван Федоров. М., 1985. С. 246.

683

Вкладчик «тетратей», по всей видимости, принадлежал к числу рядовых служителей Н.Г. Строганова. Имя его больше в описи не фигурирует, иные сведения о нем неизвестны. Быть может, со временем в результате счастливой случайности о нем что-то еще удастся узнать из строгановских документов, но едва ли это поможет датировать издание.

684

Вероятно, одной из последних по времени является запись о вкладе П.С. и Ф.П. Строгановыми Учительного Евангелия (М., 1629): «Книга Евангелие толковое, печатное, воскресное: печатано при благоверном царе и великом князе Михаиле Федоровиче всеа Русии, и при отце его, государе нашем Филарете Никитиче, патриархе Московском и всеа Русии. Положение Петра Семеновича Строганова да сына ево Федора Петровича» (Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор по надписям на них. С. 51).

685

Ср., например, Описи Иосифо-Волоколамского монастыря 1545 г. (Георгиевский В.Т. Фрески Ферапонтова монастыря. СПб., 1911. Прил.; Книжные центры Древней Руси: Иосифо-Волоколамский монастырь как центр книжности. Л., 1991. С. 24–41) и 1573 г. (Книжные центры Древней Руси… С. 42–99).

686

См.: Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С.104.

687

Краткое описание рукописи см.: Прозоровский Д. Опись древних рукописей, хранящихся в Музее императорского Российского Археологического общества. СПб., 1879. С. 41–46; Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 17.

688

См.: Силкин А.В. «Опись Сольвычегодского Благовещенского собора 1579 г.» как источник по истории строгановского искусства // Древнерусское искусство: исследования и реставрация: Сб. научных трудов. М., 2001. С. 105–116. Пользуемся случаем

689

поблагодарить автора за возможность ознакомиться с работой до ее публикации. Ряд наблюдений над соборной описью изложен также в работах: Силкин А.В. Строгановское лицевое шитье // Вопросы исследования, консервации и реставрации произведений искусства. М., 1984. С. 42; Искусство строгановских мастеров: Реставрация. Исследования. Проблемы: Каталог выставки. М., 1991. С. 6, 126.

690

«Лета 7088. Книги церковные Благовещения Пресвятей Богородицы, соборного храма и пределов ея, у Соли Вычегодские на посаде» (РНБ РАО. № 26. Л. 1; Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 21); «Лета 7000 осмьдесят осмаго, сентября в 1 день. Книги церковные Благовещения Пресвятой Владычицы нашея Богородицы соборного храма и пределов ея у Соли Вычегодцкои на посаде..» (РНБ РАО. № 26. Л. 3; Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 23).

691

Лист 29 вставной, на бумаге с водяным знаком «одноручный кувшинчик» (верхняя часть знака пришлась на отрезанную половину листа) с литерами 0(?)/СВ на тулове. В альбоме Т.В.Диановой и Л.М.Костюхиной «Водяные знаки рукописей России XVII в.» (М., 1980) сходный знак датируется 1623 г. (№ 630).

692

Знак определен с помощью свода филиграней «Кувшинчик», составленного В.М.Загребиным.

693

Книга фигурирует и в Описи 1579 г.: «Книга Устав, в полдесть. Положение Иякова, да Григория, да Семиона Аникеевых детей Строганова» (С. 45).

694

До недавнего времени эти записи были известны по публикации П.И.Савваитова, который издал их как воспроизведение настенной летописи Благовещенского собора ('Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 5–6). Лишь недавно было установлено, что текст самой летописи имеет существенные отличия от изданного: в частности, в нем отсутствуют имена мастеров, расписывавших собор (см /.Донская Л.Н., Донской Г. Г. Из истории строительства и создания настенных росписей Благовещенского собора г. Сольвычегодска // Художественное наследие: Хранение. Исследование. Реставрация. Вып. 8. М., 1983. С. 41; Выголов В.П. Архитектура Благовещенского собора в Сольвычегодске // Архив архитектуры. Вып. 1. М., 1992. С. 78, 95–96). Как установлено Г.Г. и Л.Н. Донскими, текст, опубликованный П.И.Савваитовым, восходит к надписи на оборотной стороне шкафчика-киота, сделанной между 1825 и 1832 гг. местным священником; источник ее после римской находки не вызывает сомнений. Текст записей в уставе РЮ. Slav. 3 опубликован: Джурова А., Станчев К. Описание славянских рукописей Папского Восточного института в Риме. Roma, 1997. С. 15 (Orientalia Christiana analecta, 255).

695

Записи о событиях 1560 и 1584 гг. изданы там же (С. 14–15). Ср.: Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор по надписям на них. С. 5–6.

696

Савваитов П. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 51.

697

«Лета 7112, февраля в 8 день, сия книга домовая церковная соборного храму Благовещения Пречистей Владычицы нашей Богородицы и приснодевы Марии, и пределов ея, у Соли Вычегодская на посаде, положенье Никиты Григорьева сына Строганова для своего поминания заздравного и для своих родителей за упокой» (Викторов А.Е. Каталог славяно-русских рукописей, приобретенных Московским Публичным и Румянцевским музеями в 1868 г. после Д.В.Пискарева. М., 1871. С. 4).

698

«Лета 7115-го, ноября в 1 день, сия книга домовая церковная…» (далее текст совпадает по формуляру с предыдущей записью) – Строев П.М. Рукописи славянские и российские, принадлежащие… И.Н.Царскому. М., 1846. С. 623;Леонид, архим. (Кавелин). Систематическое описание… славяно-русских рукописей собрания графа А.С.Уварова. Ч. 2. М., 1893. С. 215, № 928. Среди вкладов Н.Г.Строганова в Благовещенский собор в Описи упоминается еще один Синодик («Тетрати в четверть, в коже: Сенадик, чтут его в 1-ю неделю Поста пред обеднею. Положение Никиты Строганова» – С. 53), но он не может быть отождествлен с уваровской рукописью по формату («четверть» Описи соответствует 8°).

699

А. В. Силкин датирует эти пометы 1620-ми гг., поскольку почерк, которыми они сделаны, встречается на вставном листе 29 (см. примеч. 2 на с. 492).

700

В подлиннике слова «у Соли» написаны дважды (Л. 19 об.).

701

Таковы в порядке очередности: 1) «Тетрати в полдесть, в коже, о постановлении перваго патриарха Иева Московского и всея Русии. Положение Никиты Строганова» (Л. 23; в издании (С. 52) приведен текст с позднейшими исправлениями, о нем см. ниже). Вклад в сольвычегодский собор не мог быть сделан при всей оперативности ранее февраля 1589 г., так как само постановление состоялось 26 января. 2) «Книга Трефолой в полдесть: новым святым празднества, а в нем глав 34. Положение Никиты Григорьева сына Строганова» (С. 49). Это рукопись ГИМ. Собр. Уварова. № 681-4° (Царск. 536) с вкладной записью: «Лета 7100 году сия книга…» (дальнейший формуляр совпадает с цитированным выше). См.: Строев П.М. Рукописи славянские и российские, принадлежащие… И.Н.Царскому. С. 632–635; Леонид. Систематическое описание… славяно-русских рукописей собрания графа А.С.Уварова. Ч. 1. М., 1893. С. 150, № 862). 3) «Книга Маргарит печатной, в полдесть. Положение Никиты Григорьева сына Строганова» (с. 49). Речь идет, разумеется, об издании, вышедшем в Остроге 16 июня 1595 г. 4) «Тетрати в коже: послание Иева, патриарха Московского, к благоверной царице и великой княгине Ирине, послание душеполезно; да о царьском молении о благоверном царе и великом князе Борисе Феодоровиче всея Русии, о постановлении, и с подкрестной снимок, и со утверженные грамоты список. Положение Никиты Строганова» (с. 53). Слова «и со утверженные грамоты список» в оригинале написаны рукой писца Описи, но над строкой и более мелким почерком. Этот комплекс материалов, связанных с кончиной царя Федора Иоанновича и избранием на царство Бориса Годунова, сложился не ранее середины 1598 г. – судя по копиям первой четверти XVII в. (например, РНБ. Q. IV. 17), строгановская коллекция составилась к 1 августа этого года (Словарь книжников

702

и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 1. Л., 1988. С. 166–169). 5) «Книга Селивестр и Антония Великого толкование в полдесть. Положение Никиты Строганова» (с. 47). Это рукопись РГБ. Ф. 242 (собр. Г. М. Прянишникова). № 132, имеющая вкладную запись с датой 7 декабря 1598 (6107) г. (см.: Рукописные собрания Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина: Указатель. T. 1. Вып. 2. М., 1986. С. 35. Ср.: Лукьянов В.В. Новые поступления в рукописные собрания Ярославского и Ростовского музеев: (краткий обзор) // ТОДРЛ. Т. 24. Л., 1969. С. 408, примеч. 7 – здесь приведена вкладная по копии 1894 г., изготовленной И.Г.Блиновым).

703

«Лета 7100 сий воздух положил на посаде у Соли у Выч(е)годцкие во соборный храм к Бл(а)говещению Прес(вя)ты(е) Б(огороди)цы и к пределам Никита Григорьев с(ы)н Строганов». – Искусство строгановских мастеров в собрании Государственного Русского музея: Каталог выставки. Л., 1987. С. 124, № 77. Плащаницу, хранившуюся в то время в Аничковском дворце в дворцовой церкви, отождествлял с «воздухом» Описи еще П.И.Савваитов (Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 14–15), но дату он прочел и воспроизвел как 7110 (1602).

704

«Другой Часовник печатной. Положение Леонтья Иванова сына Пырского». На поле помета: «Украли 116-го году» (РНБ РАО. № 26. Л. 23 об.; Савваитов Я. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 52 и примеч. 53).

705

Можно указать лишь следующие отклонения. Пометы нет при книгах «Стихораль певчей…» (РАО. № 26. Л. 18 об.; Савваитов Я. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 44), «Послания Никоньские…» (Л. 18 об.; с. 44), «Служебник поповской» (Л. 20; с. 47), «Патерик Печерской…» («Положение Семиона да Максима да Никиты Строгановых») (Л. 19 об.; с. 46). По весьма вероятному предположению А. В. Силкина, это может быть вызвано тем, что эти вклады записывались одновременно с данной проверкой либо после нее. Полностью отсутствуют такие пометы в разделе, посвященном напрестольным Евангелиям (Савваитов Я. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор… С. 41–42), где из шести книг пять вложены Никитой Строгановым. В то же время помета стоит около записи «Книга Потребник в полдесть… Положение Иякова да Григория да Семиона Аникеевых детей Строганова» (Л. 19 об.; с. 47).

706

Нижнюю дату определяет неоднократно упоминавшийся Синодик из Уваровского собрания ГИМ с вкладной 1 ноября 1606 г., при которой эта помета имеется, верхнюю – Евангелие напрестольное (Л. 16 об.; с. 42), вложенное Н. Г. Строгановым, как явствует из пометы на поле, в 7115 г. (т. е. между 1 сентября 1606 и 31 августа 1607 г.). Киноварной пометы здесь нет, и убедительным представляется мнение А. В. Силкина, что и этот вклад записывался одновременно с проверкой (первая буква записи и дата на поле написаны киноварью).

Возможно, значение для уточнения верхней даты этой проверки имеет история складывания комплекса материалов в разделе «Перепись тетратям полудестевым в кожах» (Л. 23; с. 52) по соседству с записью о «казанских тетратях». Первоначальная запись здесь гласила: «Тетрати в полдесть, в коже. О постановлении первого патриарха Иева,

Московского и всея Русии. Положение Никиты Строганова». Такой она осталась и в результате первой проверки. При второй проверке человек, проводивший ее (т. е. писец дошедшего списка Описи), сначала поставил на правом поле киноварную помету о наличии. Однако затем он заметил, что число тетрадей значительно увеличилось за счет позднейших дополнений. Тогда он аннулировал пометку крестиком из четырех точек чернилами, зачеркнул слова от «о поставлении» до «Русии» включительно (возможно, сначала было зачеркнуто только «о поставлении»). После слов «в коже» над строкой был сделан знак вставки (киноварная дужка, обращенная вниз, с чернильной точкой), рядом с таким же знаком на нижнем поле приписаны дополнения: «Кафизма 17 с припелы, поется на Успение Богородицы! Да сказание о святем Иванне Богослове и еуаггелисте ис Бесед главник, начала писаны да и концы! Да сказание о Цариграде, и како взят бысть Царьград! Да со кресты на Москве в кои день в году ходят из собора Успения Богородицы по церквам! Да о поставлении». Отдельные «тетрати» в приписке разделены слегка наклонным киноварным штрихом с точкой под ним (вероятно, кроме разделения, это еще и дополнительная помета о наличии), начальная буква в записи «Да со кресты…» написана киноварью. Общий знак проверки наличия поставлен на поле около дополнительных статей. В основном тексте перед словом «Положение» над строкой сделана приписка: «а в ней глав 5». Позднее, судя по почерку уже в 1620-х гг., приписка на поле была еще раз дополнена, к концу ее приписано: «перваго в России патриарха Иева, и о прощалной грамоте, и списки з грамот при царе Василие». В соответствии с этим число глав в приписке к основному тексту исправлено с 5(e) на 7(з). В издании П.И.Савваитова исправления не отмечены и дан контаминированный текст. Из оригинала же Описи явствует, что вторая проверка проводилась до получения в Сольвычегодске текста «о прощальной грамоте» патриарха Иова. Под «прощальной грамотой» следует понимать, очевидно, не духовную патриарха, составленную им еще в 1604 г., а какой-то из документов февраля 1607 г., связанных с приездом Иова в Москву из Старицы (или же всего их комплекса): статейный список посольства в Старицу, челобитную патриарха Гермогена, зачитанную им в присутствии экс-патриарха в Успенском соборе 20 февраля, или же разрешительные грамоты обоих святителей. Материалы такого рода Н.Г. Строганов считал необходимым иметь в соборной библиотеке, и они должны были поступать в Москву достаточно быстро. То обстоятельство, что их еще не было здесь при второй проверке, означает, скорее всего, что она проходила не позднее марта – конца августа (последняя дата определяется вкладом напрестольного Евангелия – см. выше) 1607 г.

707

См. выше.

708

См. примеч. 4 на с. 495 и 3 на с. 497.

709

Горский А.В., Невоструев К.И. Описание славянских рукописей Московской Синодальной (патриаршей) библиотеки. М., 1862. Отд. 11: Писания святых отцев. Ч. 3: Разные богословские сочинения. Прибавления. № 23. С. 134.

710

См.: Зернова А.С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XYII вв.: Сводный каталог. М., 1958; В помощь составителям Сводного каталога старопечатных изданий кирилловского и глаголического шрифтов: Методические указания. Вып. 4: Предварительный список старопечатных изданий кирилловского шрифта второй половины XVI в. М., 1979. Здесь же приводится предшествующая библиография.

711

Киноварный заголовок брошюры (в упрощенной транскрипции): «Месяца июля в 8 день явление иконы пресвятыя Владычицы нашея Богородицы в Казани». Далее, также киноварью, напечатаны уставные указания.

712

См.: Запаско Я., 1саевич Я. Пам’ятки книжнового мистецтва: Каталог стародруюв, виданих на Украшь Кн. 1: 1574–1700. Льв1в, 1981. С. 94. № 571.

713

Единственное исключение – брошюра, помимо стихир и канона, содержит также паремийные чтения, в описи 1579 г. не упомянутые. Думается, однако, что к описи имущества нельзя подходить с мерками научного описания.

714

Рогов А.И. Книгопечатание. С. 158. По досадному недоразумению, виновника которого не удалось установить, издание Службы названо московским (хотя в подборе иллюстраций и составлении подписей к ним принимал участие А. А. Турилов) в подписи под снимком в книге: Макарий (Булгаков), митр. История Русской церкви. Кн. 4. Ч. 2. М., 1996. С. 38.

715

В пользу этого свидетельствует и запись счетчика второй половины XVIII в. на чистом л. 434, служившем в то время защитным: «В сей книзе 433 листа. № 328. Считал Михайло Петров». Брошюра, занимающая в настоящее время л. 437–465 по общей нумерации конволюта, в счет, таким образом, не входила.

716

Из-за трудностей копирования знаков, уходящих в корешок кодекса, авторы лишены возможности привести здесь их воспроизведения.

717

См.: Амосов А. А. Лицевой летописный свод Ивана Грозного. М., 1998. С. 153, 157,160, 220, 221. Разумеется, вопрос о сходстве и идентичности бумаги Службы и Псалтыри и Свода нуждается в дополнительном изучении, т. к. в последнем случае он составляет добавочный хронологический рубеж.

718

По наблюдениям Л.М.Костюхиной, высказанным в беседе с А. А.Туриловым, шрифт издания близок по рисунку почеркам некоторых писцов Великих Миней Четьих митрополита Макария.

719

Щепкин В.Н. Русская палеография. 2-е изд. М., 1967. С. 133. Ср.: С. 126, рис. 58, стр. 5.

720

См.: Викторов А.Е. Описание безвыходных печатных книг // Федоровские чтения 1974 г.: Сб. научных трудов. М., 1976. С. 89–91; НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве: Иван Фёдоров. М., 1964. С. 191–194.

721

РГБ. Ф. 51 (Архив А.Е.Викторова). Карт. 1. Ед. хр. 28. Издано Е.Л.Немировским (Викторов А.Е. Описание безвыходных печатных книг).

722

РГБ. Ф. 5. Карт. 5. Ед. хр. 21. Уменьшенное воспроизведение в: Немировский Е.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 191.

723

Там же. Уменьшенную репродукцию см.: Викторов А.Е. Описание безвыходных печатных книг. С. 77, табл. 111 по нумерации Викторова.

724

См.: Викторов А.Е. Описание безвыходных печатных книг. С. 91–94.

725

Бударагин В.П. Фрагмент утраченного безвыходного издания Триоди Цветной в рукописи XVI в. // ТОДРЛ. Т. 48. СПб., 1993. С. 271–276. Пользуемся случаем выразить искреннюю признательность В.П. Бударагину за возможность ознакомиться с керженской находкой вскоре после ее поступления в хранилище.

726

НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 193.

727

Размер указан приблизительно, т. к. литера оттиснута лишь частично – правая мачта не на всю высоту и перекладина.

728

РГБ. Ф. 51. Карт. 5. Ед. хр. 21.

729

Бударагин В.П. Фрагмент утраченного безвыходного издания Триоди Цветной в рукописи XVI в. С. 273.

730

НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 172–174,189-192.

731

Там же.

732

Как известно (НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 189–190), в Триоди постной этим приемом пользовались лишь в начале издания. В Триоди цветной, шрифтом которой напечатана казанская брошюра (судя по керженскому фрагменту, содержащему конец 36 и 37 тетради), он уже не применялся.

733

Единственным исключением, возможно, является Октоих, напечатанный в 1604 г. в Дерманском монастыре на Волыни, где в качестве одной из концовок использован горизонтальный оттиск инициала «Т» из широкошрифтной Псалтыри или копии с него. Однако у историков книги отсутствует единое мнение по данному вопросу. Если Е. Л. Немировский вслед за Г. И. Колядой считает, что в Октоихе помещен оттиск с сильно изношенной московской доски (Коляда Г.И. Из истории украинско-русских друкарских связей в XV–XVII вв. // Труды Среднеазиатского ГУ им. В. И. Ленина: Языкознание. Новая серия. Вып. XIX: Филологические науки. Кн. 8. Ташкент, 1955. С. 15; Немировский Е.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 255–256; Он же. Иван Федоров. М., 1985. С. 93), то другие исследователи полагают, что речь идет об упрощенной копии с инициала анонимного издания (ср.: НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 256 – мнение А. С. Зерновой и Т.Н.Каменевой; Каменева Т.Н., Гусева А. А. Украинские книги кирилловской печати XVI–XVIII вв.: Каталог изданий, хранящихся в ГБЛ. Вып. 1. М., 1976. С. 15).

734

Мнение о существовании нескольких анонимных типографий высказывали М. Н. Тихомиров (Тихомиров М.Н. Начало московского книгопечатания // Ученые записки МГУ. T. 1. Вып. 41. М., 1940. С. 42–43; Он же. Начало книгопечатания в России // У истоков русского книгопечатания. М., 1959. С. 33) и Г.И.Коляда (Коляда Г. И. Иван Федоров первопечатник: (Московский период его деятельности): Автореф. дис. д-ра ист. наук. М., 1961. С. 20). Для среднешрифтного Евангелия не исключает немосковского происхождения Я.Д.Исаевич (Iсаевич Я.Д. Першодрукар Iван Федоров i вишкнення друкарства на Украшь Льв1в, 1983. Вид. 2. С. 29–30). Напротив, Е.Л.Немировский в своих работах настаивает на том, что вся анонимная продукция происходит из одной типографии {Немировский Е.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 257–260; Он же. Иван Федоров. С. 82–85).

735

См.: Щепкина М.В. Переводы предисловий и послесловий первопечатных книг // У истоков русского книгопечатания. М., 1959. С. 216, 217.

736

Триодь постная в каком-то отношении стоит среди анонимных изданий еще более изолированно, чем Цветная. Если связь Цветной триоди с остальными изданиями устанавливается на основании употребления в одной рукописи (см. ниже) инициала из этой Триоди вместе с заставкой из среднешрифтной Псалтыри, то заставка из Триоди постной встречается в двух рукописях XVI в. и лишь предположительно (хотя вероятность такого отождествления и весьма велика) происходит из Цветной триоди (см.: Немировский Е.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 194, 258–260); как известно, и утраченный щаповский экземпляр, и керженский фрагмент не имеют начала, где располагалась заставка. Остальные анонимные издания связаны между собой (в том числе и за счет орнаментики) более тесно (Там же. С. 258–260). Другие примеры связи Триодей с остальными анонимными изданиями (за исключением сходства приемов двухцветной печати в узкошрифтном Евангелии и в начале и конце Триоди постной) менее тесны и показательны, ограничиваются репликами орнаментального материала. Выше уже говорилось, что ломбарда «Б» в «казанских тетратях», возможно, является репликой аналогичной ломбарды в Триоди постной; в свою очередь, плетеный инициал «В» в широкошрифтном Евангелии, возможно, упрощенная реплика инициала Триоди цветной (см.: Там же. С. 246).

737

Немировский Е.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 194; Протасьева Т. Н. Описание первопечатных русских книг // У истоков русского книгопечатания. С. 158.

738

См.: Невоструев К.И. Список с писцовых книг по городу Казани с уездом. Казань, 1877.

739

Список с писцовой и межевой книги города Свияжска и уезда. Казань, 1909.

740

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 480–481.

741

Известно, что запасы бумаги, использовавшиеся помимо книгопечатания для делопроизводства и книгописания, могли по мере надобности передаваться из одного ведомства в другое. Характерный пример в этом отношении являет использование части бумаги, на которой написан Лицевой летописный свод, для печатания книг в Александровской слободе в 1576–1577 гг. Андроником Тимофеевым Невежей (см.: Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. М., 1980. С. 245–249).

742

Г.Я.Голенченко датирует отъезд Федорова и Мстиславца из Москвы поздней осенью или ранней зимой 1565 г. – исходя из того, «что печатники были представлены королю Сигизмунду-Августу, вероятнее всего, на Виленском сейме, закончившемся 11 марта 1566 г.» (Голенченко Г.Я. Русские первопечатники и Симон Будный // Книга: Исследования и материалы. Сб. X. М., 1965. С. 146–161). Е.Л.Немировский относит отьезд к весне – лету 1566 г., основываясь на том, что не позднее 10 сентября этого года некие Иван и Иванко (в последнем исследователь склонен видеть несовершеннолетнего сына Ивана Федорова) в числе других выходцев из Московского государства получили от короля по два золотых (Немировский Е.Л. Иван Федоров. С. 118). В последнем случае настораживает отсутствие в перечне имени Петра (Мстиславца) – известно, что до отъезда Ивана Федорова во Львов мастера обычно держались вместе. Иван (в отличие, скажем, от начинающего этот перечень Солтана), без каких-либо определяющих признаков, – слишком распространенное имя, чтобы лишь на этом основании делать столь ответственное заключение. Верхняя граница отъезда определяется началом работы типографии Никифора Тарасьева (8 марта 1568 г.), организация которой неминуемо должна была занять несколько месяцев.

743

1саевич Я.Д. Першодрукар 1ван Федоров i вишкнення друкарства на Украшь С. 38.

744

Бударагин В.П. Фрагмент утраченного безвыходного издания Триоди Цветной в рукописи XVI в. С. 273; ср.: Кичина О.Н. Филигранологические исследования безвыходных московских изданий // Федоровские чтения 1983. М., 1987. С. 137, 156.

745

См.: Викторов А.Е. Описание безвыходных печатных книг… С. 89–91.

746

Впервые о сборнике упомянул в печати А. И.Рогов, работавший с рукописями этого собрания в конце 1950-х гг. Но он не обратил внимания на дефектный печатный текст в начале книги, ограничившись указанием на входящие в кодекс рукописные Сказание о Казанской иконе и Житие Прокопия Устюжского (см.: Рогов А.И. Русские рукописи Государственного музея Татарской АССР в Казани // Археографический ежегодник за 1959 год. М., 1960. С. 312).

747

Между авторами статьи нет единого мнения по поводу того, что представлял собой последний лист брошюры, утраченный в обоих экземплярах. И И.В.Поздеева, и А.А.Турилов предполагают, что он не имел текста. Но А.А.Турилов не исключает также возможности, что там мог находиться текст молитвы после канона.

748

В тексте четко видно, что в приставке использована буква «о».

749

Разумеется, возможность скорой изнашиваемости досок нельзя исключать полностью, и анонимные издания дают тому примеры: дефекты заставки среднешрифтной Псалтыри сравнительно со среднешрифтным Евангелием (см.: Зернова А.С. Начало книгопечатания в Москве и на Украине. М., 1947. С. 15, 16; Лукьяненко В.И. Первопечатная московская Псалтырь в ГПБ в Ленинграде // Книга: исследования и материалы. Сб. IX. М., 1964. С. 114), увеличение трещины в заставке узкошрифтного Евангелия сравнительно со среднешрифтным (см.: Лукьяненко. В.И. Первопечатная московская Псалтырь… С. 122, рис. 6) и т. п. Но в этих случаях речь идет об изданиях, печатавшихся значительными тиражами, когда доски испытывают длительную нагрузку. Инициалы «К» могли быть изготовлены в 1560-х гг. и по каким-то причинам не использоваться.

750

С незначительными вариациями он характерен для древнерусских рукописей XI–XII вв. – достаточно близкие аналогии инициалам казанского экземпляра обнаруживаются и в греческих рукописях этого времени. Ср., например, инициал «Д» в греческом Евангелии XI в. из библиотеки Рыльского монастыря, № 8 (Джурова А. 1000 годный българска ръкописна книга. София, 1982. Табл. XV, № 231). См. также: Неволин Ю.А. Описание украшений южнославянских и древнерусских иллюминированных рукописей по XIV в. включительно // Методическое пособие по описанию славяно-русских рукописей для Сводного каталога рукописей, хранящихся в СССР. Вып. 1. М., 1973. С. 173–174.

751

См.: Костюхина Л.М. Неовизантийский орнамент // Древнерусское искусство: Рукописная книга. Сб. 2. М., 1974. С. 265–295.

752

См.: Зацепина Е.В. К вопросу о происхождении старопечатного орнамента // У истоков русского книгопечатания. С. 101–154; Немировский Е.Л. Возникновение книгопечатания в Москве. С. 112–144 ;Дианова Т.В. Старопечатный орнамент // Древнерусское искусство: Рукописная книга. Сб. 2. С. 296–335.

753

Один из наиболее поздних (возможно, провинциальных, что, однако, не сказалось на качестве выполнения) примеров употребления неовизантийского стиля на равных правах со старопечатным наблюдается в инициалах (каждый приводится в двух стилистических вариантах) Азбуки-прописи конца XVI или рубежа XVI–XVII вв. из собрания Королевской библиотеки в Копенгагене (Ny kgl Sami. 613,8°). См.: Сване Г. Славянские рукописи в Копенгагенской королевской библиотеке. Copenhagen, 1993. С. V.

754

В этом существенное отличие московской книгопечатной традиции от южнославянской (венецианской, валашской, трансильванской и малых сербских типографий XVI в.), где орнаментика, восходящая к местной рукописной книге, играла, наряду с западноевропейской по происхождению, весьма существенную роль, будучи представлена, правда, образцами плетеного балканского стиля (см: Медакови Н.Д. Графика српских штампаних юьига XV–XVII века. Београд, 1958). Балканским стилем ограничивается и орнаментика краковских изданий Швайпольта Феоля (см.: Немировский Е.Л. У начала славянского книгопечатания. М., 1971. С. 114–116,158-160,170–172).

755

О балканском орнаменте в рукописях см.: Шульгина Э.В. Балканский орнамент // Древнерусское искусство: Рукописная книга. Сб. 2. С. 240–264.

756

В Евангелии и Псалтыри использован один и тот же инициал, очевидно являющийся повторением буквицы в Триоди цветной. См.: НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 246.

757

Помещен на л. 1 второго счета. См.: Запаско Я.П., 1саевич Я.Д. Видання 1вана Федорова. Льв1в, 1983. С. 51.

758

Особняком стоит случай употребления в виленском издании Служебника пяти инициалов тератологического стиля, достаточно близких к рукописным образцам XIV в. (см.: Зёрнова А.С. Типография Мамоничей в Вильне (XVII в.) // Книга: Исследования и материалы. Сб. I. М., 1959. С. 214–216). Иначе обстояло дело в южнославянских, валашских и трансильванских типографиях XVI в. – там традиционный балканский плетеный орнамент широко употреблялся в изданиях наряду с использованием европейских образцов (см.: МедаковикД. Графика српских штампаних книга XV–XVII века).

759

См.: LauceviciusE. Papir in Lithuania in XV–XVIII. Vilnus, 1967. С. II, I. № 647 (1750–1752).

760

Briquet C.-M. Les Filigranes. Paris, 1907. № 9698 (Оснабрюк).

761

Там же. № 7439.

762

Камашн L, Втвицка О. Водят знаки на nanepi украшських документа. Киев, 1923. № 70.

763

Мацюк О.Я. Патр та фшшраш на украшських землях (XVI – початок XX ст.). Киш, 1974. № 308.

764

Там же. С. 29, № 12.

765

К этой датировке присоединилась и А. А.Гусева, которую авторы искренне благодарят за консультацию.

766

Последняя буква написана неясно, возможно и чтение «в Можайску».

767

См., например, такие начерки у Сильвестра Медведева (1685). Протасъева Т.Н. Описание рукописей Синодального собрания. Ч. II: (№ 820-1051). М., 1973. С. 155.

768

См: Писцовые книги Московского государства. Ч. 1. Отд. I. СПб., 1872. С. 645–647.

769

Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве… С. 72.

770

Слово можно читать и «прияти», где «а» йотированное передано как «а» с небольшим крючком сверху, и «приати».

771

Образец почерка см.: Сказание о чудотворной Казанской иконе пресвятыя Богородицы / факсимильное изд., с предисл. А. И. Соболевского. М., 1912; а также: Протасьева Т.М. Описание рукописей Синодального собрания. Ч. I: (№ 577–819). М., 1970. Ил. I. Сопоставление почерка правки с почерком святителя Гермогена не означает, разумеется, ее атрибуции этому иерарху, а вызвано исключительно причинами датировки.

772

В целом почерки имеют мало надежно датирующих признаков, датировка их указанным временем основана на отсутствии, с одной стороны, архаических начерков, свойственных XVII в., а с другой – на отсутствии следов влияния образцовых прописей последней четверти XVIII в.

773

См.: Рогов А.И. Русские рукописи Государственного музея Татарской АССР в Казани… С. 311–312.

774

Строев П.М. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви. СПб., 1877 (репринт – Кёльн; Вена, 1990). Стб. 304, 300.

775

Там же. Стб. 295,292.

776

См.: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2: (вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 2: (Л-Я). Л., 1989. С. 108.

777

Текст сохранился в двух редакциях – краткой (ГИМ. Чуд. 307, 1600 г. Минея четья «Чудовская» на сентябрь. Л. 617) и пространной, литературно обработанной (ГИМ. Увар. 355. 1°. Первая четверть XVII в. Л. 209–209 об.; РГБ. Собр. Овчинникова. № 259. Середина XVII в. Л. 180). Приведем эти небольшие тексты полностью: «0(к)тебря в 8 день простила преподобная человека, родом тверитина, печатнаго книжнаго мастера Ивана. Бысть глаз его болен правой, голову ломило, и приложися на молебне у гроба чюдотворныа и бысть здрав» (Чуд. 307. Л. 617); «Чюдо 60 преподобный Еуфросинии о человеце болящем. Месяца октября в 8 день ко благоверней княжне и преподобной Еуфросинии приходил молитися в монастырь Пресвятыа Богородица книжнаго печатнаго дела Иван Иванов сын Пряничник, (а) родом тверитин. И быше он зело, вельми зело правым оком, и от того же ока боляше, и главу ему ломиша. И паки ж приложися ко гробу преподобныя Еуфросиния, и в том часе бысть здрав, яко ничто же пострада. И по том отиде в дом свой, радуяся» (Увар. 355. 1°. Л. 209–209 об.). Избыток информации пространной редакции – отчество и прозвище мастера – восходит, вероятнее всего, к монастырскому Синодику или вкладной книге, во всяком случае, он не выходит за пределы сведений, сообщаемых подобными источниками. Авторы пользуются случаем выразить признательность Ю. А.Грибову, указавшему им на существование краткой редакции чудес Евфросинии Суздальской и ранний список пространной редакции.

778

Чудо о Иване Пряничнике содержит указание лишь на день и месяц события. Однако, учитывая выдержанную хронологическую последовательность записи («летописи») чудотворений и то обстоятельство, что чудо 58 датировано 24 июня 1582 (7090) г., а чудо 69–26 мая 1583 (7091) г., чудо 60 надежно датируется 8 октября 1582 (7091) г.

779

См.: НемировскийЕ.Л. Возникновение книгопечатания в Москве… С. 104–109.

780

Известно, что первым казанским архиепископом был Гурий Руготин (канонизирован в 1595 г.), до того игумен Троицкого Селижарова монастыря (Строев П.М. Списки иерархов… Стб. 287). Сменивший его Герман Садырев (канонизирован тогда же) до настоятельства в Свияжском монастыре в 1555–1564 гг. был игуменом Успенского Старицкого монастыря (Там же. Стб. 287). Третий и пятый казанские архиепископы – Лаврентий (1568–1574) и Тихон (1575–1576) – были до этого игуменами Иосифо-Волоколамского монастыря (Там же), в XV–XVI вв. также достаточно тесно связанного с Тверью.

781

См.: Киселев Н.П. О московском книгопечатании XVII века // Книга. Исследования и материалы. Сб. II. М., 1960. С. 123–137; Поздеева И.В. О московском книгопечатании первой половины XVII в. // Вопросы истории. 1990. № 10. С. 147–158; Она же. Издание и распространение учебной литературы в XVII в.: Московский печатный двор // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. М., 1989. С. 171–177.

782

Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора XVII века: В помощь составителям Сводного каталога старопечатных изданий кирилловского и глаголического шрифтов: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. М., 1986. № 27.

783

Символично, что одной из последних грамот патриарха Гермогена, выданных до низложения Василия Шуйского, была грамота от 28 июня 1610 г., разрешавшая спор между ярославцами и романовцами по поводу того, где должен находиться чудотворный список Казанской иконы (так называемая Казанская-Ярославская), прославившийся еще в 1588 г., но особенно в 1610 г. при защите Ярославля от тушинцев. См.: Турилов А.А. Малоизвестные памятники литературы ярославской XIV – начала XVIII в. (Сказания о ярославских иконах) // Археографический ежегодник за 1974 год. М., 1975. С. 173–174.

784

Например, в Старицком Успенском монастыре (обители, отмеченной вниманием трех царей – Ивана Грозного, Федора Иоанновича и Бориса Годунова – и патриарха Иова, бывшего в 1569–1581 гг. ее настоятелем) в 1607 г. было шесть списков Казанской иконы, из них два в составе выморочного имущества первого патриарха (Описные книги Старицкого Успенского монастыря 7115/1607 г. Старица, 1912. С. 23, 26, 75). Прославление списков с иконы как самостоятельных чудотворных образов началось не позднее 1588 г., спустя менее десятилетия после ее явления.

785

Гусева А. А. Список разыскиваемых изданий XVII в., не вошедших в Сводный каталог А. С. Зерновой «Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках» // Работа с редкими и ценными изданиями: Идентификация экземпляров московских изданий кирилловского шрифта второй половины XVI–XVIII в.: Методические рекомендации / сост. А. А.Гусева М., 1990. С. 79–94.

786

Поздеева И.В. Новые материалы… № 143, № 157, № 158.

787

См.: Шляпкин И.А. Описание рукописей Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря. СПб., 1881. С. 72; Тихомиров К. Опись книгам, хранившимся в суздальском Спасо-Евфимиевом монастыре в 1660 г. // Временник ОИДР. Т. V. М., 1850. С. 50.

788

Немировский Е.Л. Заметки о славянском старопечатании. С. 105–106; Рогов А.И. Книгопечатание. С. 158.

789

ПСРЛ. T. 34. М., 1978. С. 203. Нет, однако, уверенности, что здесь не ошибка писца: «городех» вместо «годех», поскольку в 1600/01 г. на Печатном дворе в Москве вышли в свет лишь Часовник и два издания Минеи общей {Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVIII веках. № 15–17); остаток перечня слишком велик для одного года работы даже нескольких типографий. Вероятнее всего, текст подводит итоги издательской деятельности в царствование Бориса Годунова и под 1600/01 г. помещен произвольно. Аналогом ему служит известие после рассказа о смерти и родословии царя Федора Ивановича в том же Пискаревском летописце: «Повелением царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русин во 100-м году и в ыных годех печатаны книги: евангелия, апостолы, псалтыри, часовники, охтаи, минеи общия, служебники, треоди посныя и цветныя» (ПСРЛ. Т. 34. С. 200).

790

Бубнов Н.Ю. Мартынов И.Ф. К истории библиотеки Белокриницкой старообрядческой митрополии // Археографический ежегодник за 1972 год. М., 1974. С. 268.

791

Опубликовано: Najstarsze Druki cerkiewnoslowianskie i ich stosunek do tradycji rekopi-smiennej. Krakow, 1993. S. 249–261. Печатается с сокращениями.

792

Поздеева И.В. Троицкий А.Н. Русская рукописная и старопечатная книга в личных собраниях Москвы и Подмосковья. М., 1983. С. 41.

793

Иоаннов А. Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках, так называемых старообрядцах. Ч. II. СПб., 1855. С. 8.

794

См.: Поздеева И.В. Древнерусское наследие в истории традиционной книжной культуры русского старообрядчества (первый период – аккумуляция) // Sprache, Literatur und Geschichte. Heidelberg, 1988. См. с. 245–248 (Материалы ведомости 1735 г.).

795

Первоначальные результаты комплексных исследований Верхокамья опубликованы в сб.: Русские письменные и устные традиции и духовная культура. М., 1982.

Верхокамское собрание Научной библиотеки МГУ. Полевой шифр – П. 89, № 4.4°, 42 л.

796

Поздеева И. В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XY-XYII в. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. № 681.

797

Новые материалы для описания изданий Московского печатного двора первой половины XVII в.: Методические рекомендации / сост. И.В.Поздеева. М., 1986. № 193.

798

Цифры установлены по указателям, составленным Е.А.Агеевой и Т.А. Кругловой к книге: АгееваЕ.А., КобякН.А., Круглова Т.А., СмилянскаяЕ.Б. Рукописи Верхокамья XY-XX вв.: Из собрания научной библиотеки МГУ им. М.В. Ломоносова. М., 1994.

799

Сборник описан Т. А.Кругловой (см.: Агеева Е.А., Кобяк Н.А., Круглова Т.А., Смилянская Е.Б. Рукописи Верхокамья. № 1118. С. 68–75).

800

Ярошевич 3. Старообрядческая книга в Польше: Избранные вопросы / Доклад. Машинопись. Автор благодарит 3. Ярошевич за возможность использовать ее материалы.

801

Вознесенский А.В. Кириллические издания старообрядческих типографий конца XVIII – начала XIX века: Каталог. Л., 1991.

Поморские ответы. М., 1911. Л. 242 и 210 об.

802

Лихачев Д. С. Археографическое открытие Сибири // Покровский Н.Н. Путешествие за редкими книгами. М., 1984. С. 4.

803

Работа над текстом «Поморских ответов» проведена по изданию, выпущенному в Москве Преображенской старообрядческой общиной. См.: Поморские ответы. М., 1911.

804

Малышев В.И. Усть-Цилемские рукописные сборники XYI–XX вв. Сыктывкар, 1960 (описаны 154 рукописи); Бубнов Н.Ю. Сочинения писателей-старообрядцев XVII в. Л., 1984 (описаны 133 рукописи).

805

В 2010 г. – 2200.

806

См.: Поздеева И.В. Верещагинское территориальное книжное собрание и проблемы истории духовной культуры русского населения верховьев Камы // Русские письменные и устные традиции и духовная культура. М., 1982. С. 40–71. См. также: «Кому повем печаль мою»: Духовные стихи Верхокамья. Исследования и публикации. М., 2007.

807

Малышев В.И. Из истории рукописно-книжной традиции на Низовой Печоре // Усть-Цилемские рукописные сборники XYI–XX вв. С. 3–44.

808

Покровский Н.Н. О роли древних рукописных и старопечатных книг в складывании системы авторитетов старообрядчества // Научные библиотеки Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск, 1978. С. 36–38; Он же. Крестьянский побег и традиции пустынножительства в Сибири XVIII в. // Крестьянство Сибири XVIII – начала XIX в.: (Классовая борьба, общественное сознание и культура). Новосибирск, 1975. С. 19.

809

Никитина С.Е. Устная традиция в народной культуре русского населения Верхокамья // Русские письменные и устные традиции… С. 111–123.

810

Сегодня уже можно обратиться к изданию: «Кому повем печаль мою»: Духовные стихи Верхокамья. М., 2007, в котором опубликованы тексты 104 стихов и 65 мелодий их исполнения (в переводе на пяти линейную ноту).

811

См.: Савельева О.А. «Плач Адама»: Круг источников и литературная семья памятника // Памятники литературы и общественной мысли эпохи феодализма. Новосибирск, 1985. С. 164–182.

812

Картотеку исполнения духовных стихов в районах, где работали археографы МГУ им. М. В. Ломоносова, выполнила Е.Б.Смилянская, которой автор приносит искреннюю благодарность.

813

Владышевская Т. Ф. К вопросу об изучении традиций древнерусского певческого искусства // Из истории русской и советской музыки. М., 1976; Игошев Л. А. К вопросу о значении традиций древнерусского певческого искусства: (По материалам археографического обследования Ветковско-Стародубских слобод) // Русские письменные и устные традиции… С. 228–237.

814

Богомолова М. В.,Кобяк Н.А. Описание певческих рукописей XVII–XX вв. Ветковско-Стародубского собрания МГУ // Русские письменные и устные традиции… С. 162–227.

815

ЦГАДА. Ф. 248. Он. 179. № 492.

816

Барсов Е.В. Описание рукописей и книг, хранящихся в Выголексинской библиотеке. СПб., 1874. С. 5.

817

Иоаннов А. Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках, так называемых старообрядцах, о их учении, делах и разгласиях. Ч. II. СПб., 1855. С. 7–8.

818

Каратаев И.П. Описание славяно-русских книг, напечатанных кирилловскими буквами. Т. 1. СПб., 1883; У идольский В.М. Очерк с лавяно-русской библиографии. М., 1871. Например, ни тому ни другому автору не была известна Псалтырь с восследованием, напечатанная в 1521 г. в Горажде, сведения о которой приводятся в «Поморских ответах», так же как и указание, что книга – сербской печати. Книга вошла под № 38 в «Предварительный список старопечатных изданий кирилловского шрифта второй половины XVI в.» (см.: В помощь составителям сводного каталога старопечатных изданий кирилловского и глаголического шрифтов: Методические указания. Вып. 4 / автор-сост. Ю. А. Лабынцев. М., 1979).

819

Фонкич Б. Л. Греческо-русские культурные связи в XY-XYII вв.: (Греческие рукописи в России). М., 1977.

820

Рукопись открыта В.М.Ундольским в 40-х гг. XIX в., содержит 51 беседу Константина, а также приписываемую ему «Историкию». См.: Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР: XI–XIII вв. М., 1985. № 118; Динеков Я, Куев К., Петканова Д. Христоматия по старобългарска литература. София, 1978. С. 58. Авторы «Ответов» исходя из даты, прочитанной в «Историкии» (Летописце), приписали Евангелие просветителю славян Константину-Кириллу.

821

О наличии Изборника 1073 г. среди рукописей, упомянутых в «Поморских ответах», вслед за Е.В.Барсовым напомнила О. К. Беляева. См.: Беляева О.К. Памятники древнерусской письменности в старообрядческой полемической литературе XVIII в. // Книга в России до середины XIX в.: Тез. докл. Л., 1985.

822

Текст из позднего старообрядческого сборника, найденного в Верхокамье и хранящегося в Научной библиотеке МГУ: Верхокамское собрание. № 803. Л. 193–193 об.

823

См.: Поздеева И.В., Кашкарова И.Д., Леренман М.М. Каталог книг кириллической печати XY-XYII вв. Научной библиотеки Московского университета. М., 1980. № 127, 191, 235; Поздеева И.В. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М.И.Чуванова: Каталог. М., 1981. № 47, 81.

824

Сам Яков Иванович говорит о цели своей покупки, чтобы был «…сей многоценный и многодражайший бисер в Российском государстве, а в Кенизберхе была сия многоценная вещь… не в почтении». – Поздеева И.В.,Ерофеева В.И., Шитова Г.М. Кириллические издания: XVI в. – 1641 г.: Находки археографических экспедиций 1971–1993 годов, поступившие в Научную библиотеку Московского университета. М., 2000. № 344.

825

Feather J. The Book in History and the History of the Book // The journal of Library History. 1986. Vol. 21. № l.P. 12–16.

826

Гергова А. Исследовательское поле книги во второй половине XX в. // Федоровские чтения 2005. М.: Наука, 2005. С. 611.

827

Васильев В.И. История книжной культуры: Теоретико-методологические аспекты. М.: Наука, 2004. С. 87–89. См. также: Васильев В.И., Самарин А.Ю. Книжная культура в теоретическом, историческом и практическом аспектах // Куфаев М.Н. Проблемы философии книги: книга в процессе общения. М.: Наука, 2004. С. 9–14; Васильев В.И. Исследования по истории книжной культуры как комплексная многоаспектная научная задача // Проблемы современной книжной культуры: Материалы «Круглого стола» 14 марта 2003 года. М.: Наука, 2003. С. 5–9.

828

Васильев В.И. История книжной культуры. С. 21.

829

Панченко А.М. Русская культура в канун Петровских реформ / отв. ред. Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1984. С. 166–168.

830

Гергова А. Исследовательское поле книги… С. 605–613.

831

Точно и кратко сущность проблемы сформулирована в названии работы: Feather J. The Book in History and the History of the Book.

832

Нурутдинова А.Р. Ритуал и фольклор как один из аспектов эстетического и этического поведения в Японии // Единство гуманитарного знания: новейший синтез: Материалы XIX международной научной конференции. М.: РГГУ, 2007. С. 25.

833

Конрад Н.И. Культура Китая второй половины XVII и XVIII в. // Конрад Н.И. Избранные труды. История. М.: Наука, 1974. С. 164–165.

834

Краснобаев Б.П., Чёрная Л. А. Книжное дело // Очерки русской культуры XVIII в. Ч. 2. М.: Изд-во Московского университета, 1987. С. 323.

835

Поздеева И.В. Историко-культурное значение деятельности Московского печатного двора в первой половине XVII в. // Поздеева И.В., Пушков В.П., Дадыкин А.В.

836

Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1618–1652 гг.: От восстановления после гибели в Смутное время до патриарха Никона: Исследования и публикации. М.: Изд-во объединения «Мосгорархив», 2001. С. 9–49; Пушков В.П. Деятельность Московского печатного двора по распространению духовной литературы в 7145 (1636/37) году // Там же. С. 74–116.

837

Поздеева И. В. Историко-культурное значение деятельности Московского печатного двора в первой половине XVII в. С. 41–42.

838

Там же.

839

Пушков В.П. Деятельность Московского печатного двора… С. 105.

840

Там же. С. 36.

841

Пушков В.П. Деятельность Московского печатного двора… С. 216.

842

Cyrillic Books printed before 1701 in British and Irish Collections: Union Cataloque / compiled by R.Cleminson, Ch. Thomas, D.Radoglavova, A. Yoznesenskiy. [London]: British Library, 2000. – 172 p. № 145.

843

Поздеева И. В. Издания Московского печатного двора для обучения вере и грамоте 1652–1700 гг. // Федоровские чтения 2007. М.: Наука, 2007. С. 201–219.

844

Здесь и далее при цитировании церковнославянских текстов сохраняются только те особенности написания, которые можно передать современной орфографией.

845

Cyrillic Books printed before 1701 in British and Irish Collections. № 145. [11. Цв. ил. 14].

846

Богданов А.П. Учеба царских детей в XVII в. и издания государевых типографий // Федоровские чтения 2003. М.: Наука, 2003. С. 245.

847

Градобойнова Е.В. Часовник как книга для обучения вере и грамоте (по материалам московских печатных изданий первой половины XVII в.) // Федоровские чтения 2005. С. 315–327.

848

Описание рукописей Иосифо-Волоколамского монастыря из Епархиального собрания ГИМ / сост. Т.В.Дианова, Л.М.Костюхина, И.В.Поздеева // Книжные центры Древней Руси: Иосифо-Волоколамский монастырь как центр книжности. Л.: Наука, 1991. № 116.

Смотрицкий Мелетий. Грамматика. М.: Печатный двор, 2 февраля 1648 г. Л. 78 и 78 об.

849

Мечковская Н.Б. Ранние восточнославянские грамматики. Минск: Изд-во «Университетское», 1984; Нимчук В. В. Грамматика Мелетия Смотрицкого – пермина давнъого мовознавства // Смотрицкий Мелетий. Грамматика. (Факсим.) Киев: Наукова думка, 1979. – 251 с.; Атанасов П. Грамматика Мелетия Смотрицкого и болгарские книжники // Русско-болгарские связи в области книжного дела. М.: Наука, 1981.

850

Смотрицкий Мелетий. Грамматика (ОРКиР НБ МГУ. 9Ег7. Инв. 953-20-69). – 378 л.

851

Богданов А.П. Учеба царских детей в XVII в. и издания государевых типографий. С. 239.

852

Cyrillic Books printed before 1701 in British and Irish Collections. № 145.

853

Псалтырь учебная. M.: Печатный двор, 20 сентября 1645 г. Л. 16 об. – 17.

854

Эко У. Корни Европы // Полный назад: «горячие войны» и популизм в СМИ. М.: Эксмо, 2007. С. 425–426.

Content

Ирина Поздеева
Человек. Книга. История. Московская печать XVII века

Предисловие автора

Московский печатный двор в жизни российского общества и государства XVII века

Московский печатный двор в первой половине XVII века

Историческое бытование изданий Московского печатного двора первой половины XVII века

Первые Романовы и царистская идея (Послесловия московских изданий XVII века)

Литургический текст как исторический источник (По материалам московских изданий XVI–XVII веков)

Слово богослужения и этноконфессиональное сознание русского народа

Между Средневековьем и Новым временем: новое в деятельности Московского печатного двора второй половины XVII века

Издания Московского печатного двора для обучения вере и грамоте 1652–1700 годы

Человек. Книга. История. Судьбы книжные

Записи на старопечатных книгах кириллического шрифта как исторический источник

Царь Михаил Федорович, псковский помещик Василий Спякин и другие (Судьбы книжные)

Патриарх Никон, Авраамии Норов: Новгород, Назарет, Иерусалим, Сараево (век XVII – век XX. Судьбы книжные)

Книжная культура российских монастырей: новое об архимандрите Спасо-Ярославского монастыря Иосифе

Книга и история

Старопечатная кириллическая книга в региональных и зарубежных собраниях

«Добро зело и душеполезно есть слушати книги сея словеса» (Кириллические издания в хранилищах Тверской земли)

Ранняя кириллическая книга земли Пермской

«Богатство духовное»: кириллические издания в хранилищах Ростово-Ярославской земли

Человек. Книга. История: печатная книга на Ростово-Ярославской земле во второй половине XVII века

Коллекция кириллических изданий Папского восточного института в Риме

Кириллические издания Публичной библиотеки Нью-Йорка

«В начале было слово…» (Русская православная церковь и московская печать XVII века)

Археография XXI века

Кириллическая печатная книга – жизнь в веках

«Тетрати… печатано в Казанѣ» К истории и предыстории Казанской типографии XVI века

Ранние кириллические издания и книжная культура русского старообрядчества

«Сей многоценной бисер» (Живые традиции древнерусской культуры)

Книжные традиции, национальная идентификация и взаимодействие культур

Приложения

Список сокращении в тексте

Сокращеннные названия каталогов

Иллюстрации к книге

Примечания