«Совок». Жизнь в преддверии коммунизма

Том I. СССР до 1953 года

Эдуард Камоцкий

© Эдуард Камоцкий, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть I.

От сотворения Мира до 1941 года

Начало Великого Эксперимента. Восстановление границ

Российской империи.

Арест и освобождение отца.

Ленинградское детство

К. С. Петров-Водкин. Новоселье

Вступление

Это не научный труд, это повествование, которое сопровождается размышлениями одного конкретного человека – повествователя, который призывает и читателей поразмышлять.

Повествование начну с себя. В студенческие годы отец рассказывал мне про родителей, родственников и про родословную. Я все это слушал, но проявлял к этому интерес только сиюминутный.

Помню, на первом курсе учебы в институте едем в Харькове по Пушкинской в трамвае на задней площадке с таким же балбесом, как я, и громко, чтобы и другие слышали наши умные речи, рассуждаем о том, что все, что было до конкретного человека – это не его заслуга. О том, что будет после него, – он не узнает. Человек существует от рождения до смерти. Ни до, ни после нет этого человека. Похоронные ритуалы, могилы это все пережитки дикости. Надо заботиться о живом, а уж когда умер, то труп надо или сжечь, или закопать в месте отведенном, как свалка для трупов.

Отца я слушал внимательно, мне чрезвычайно интересно было что-то узнать о предках, но мои воззрения не изменялись. И только сейчас моя мировоззренческая позиция немного изменилась – я понял, что о прошлом человеку полезно помнить, и хорошо бы знать хотя бы одну могилу далекого предка, и чем древнее, тем интереснее. Да и прощание со скончавшимся и поминки имеют глубокий смысл на данном этапе человеческих воззрений в осмысливании своей собственной жизни.

Однако была и другая причина моего нежелания что-то из прошлого запоминать, потому что в начальный период Великого Эксперимента отношение к человеку во многом определялось его классовым происхождением. Отец моей жены – ветеран футбола рассказывает, что в краевой спартакиаде 1931-го года аннулировали победу одной из команд только потому, что команда состояла в основном из служащих, а физическую культуру надо прививать рабочим и крестьянам. Команду расформировали за то, что «при формировании команды «не соблюдали Классового!!! Подхода».

Официально в анкетах я писал, что моя мама, когда мне было 2—3 года, разошлась с отцом и я о нем ничего не знаю. По рассказам матери я только знаю, что он был крестьянином, а вот мама, мол, была дочерью слесаря. Анкеты я начал писать с 44-го года, когда поступал в техникум. Прошлое было таково, что его надо было скрывать.

Это прошлое надо было вытравить из памяти потомков, чтобы они с чистой совестью могли писать, что они из благородной среды рабочих и крестьян. Потому что мне самому каждый раз, заполняя очередную анкету при допуске к очередной страшно секретной работе, а продолжалось это до выхода на пенсию, было неприятно писать неправду о том, что об отце я ничего не знаю и, что дедушка был до революции слесарем.

Не боязнь того, что мне не поверят (проверялась идентичность написания предыдущих и последующих анкет), а неловкость от писания неправды стране, искренним патриотом которой я был. Чтобы не запутаться, один экземпляр анкеты я сохранил. Из-за необходимости говорить неправду, я не вступил в партию. Потому что одно дело писать неправду какому-то ведомству и совсем другое дело – говорить неправду, смотря в глаза товарищей.

Мама об отцовской родне или не знала, или не помнила, или не хотела говорить. О своем происхождении тоже ничего не говорила. Еще живущие ее сестры и брат о прошлом предпочитали молчать, помня о том, что родословная могла, в недалеком прошлом, быть причиной больших неприятностей.

Может быть, они мудрее нас, но я решил все, что узнал или помню, оставить потомкам. Лежа перед засыпанием у папы, во время моих приездов к нему в студенческие годы и позже, я слушал его рассказы, а позже дополнил своим восприятием мира.

История началась не с Великого эксперимента, она началась с небытия, когда происходили химические процессы, приведшие к появлению на земле жизни, а затем и человека.

Предки всех людей стали собственно людьми – <человеком разумным> примерно в одно время, т. е. за несколько десятков тысяч, сотен тысяч, миллионов лет до нас. Все мы оттуда – из глубины тысячелетий. Поэтому и начну от сотворения мира, ведь где-то там, еще на доклеточном уровне, появился первый мой предок. Многие доклеточные и одноклеточные исчезли с лица земли, а мой – выжил. Миллионы лет в жестокой борьбе за существование он выходил победителем, иначе нас бы не было.

Здесь все, что мне о них удалось выяснить.

Гея в расцвете лет – в масштабе одной стомиллионной ей лет сорок пять минуло.

Гея в зените славы на прошлое зрело взглянула:

Что было в жизни? Чем оно славно – прошедшее?

Что еще в жизни будет? Что, невозвратно ушедшее?

Детства она не помнит, то ли из пыли родилась,

То ли огненным вихрем в солнечном сгустке носилась.

Тела силы могучие кору земную двигали —

Людей тогда еще не было, люди это не видели.

В возрасте том, что положено, стала земля плодородной —

Атомы в гены сплотились на Гее доселе бесплодной.

Бактерии, плесень, хвощи, динозавры ели друг друга, друг друга сменяя.

Земля вокруг солнца носилась, к плоскости ось наклоняя.

Прошло незаметно для Геи событие

На прошлой неделе совсем обычное:

Одно из животных старого вида немного развилось

И в Гомо Сапиенс вид превратилось.

Это и был наш уже многоклеточный предок.

Если у человека и обезьяны был общий предок (обезьяноподобный для человека, и человекоподобный для обезьяны), то после разделения ветвей обезьяны приобрели меховую шубу и научились лазить по деревьям. Обладая такими достоинствами, у них уже не было необходимости совершенствоваться, а предок человека, после разделения ветвей эволюции, меховой одежды не приобрел (или потерял), и бегать на четырех конечностях не научился (или разучился). Возможно, эти ущербности предка человека побудили его к труду, превратившему предка в человека. Человек молотом отковал серп и перестал зерна срывать руками и молоть зубами. Именно в это время Творец одухотворил этот объект своего творчества и, в награду за труд, подарил ему бессмертную душу, доносящую потомкам память о предках. Однако, и дьявол не дремал, и заразил души людей завистью, рождающую соперничество. Люди стали стремиться превзойти друг друга, и по проискам дьявола они перестали быть равными.

Люди, владеющие серпом и молотом, являются корпусом Ноева ковчега, на котором по волнам истории человечество стремится к будущему. Люди, владеющие серпом и молотом, обеспечивают существование президента и его наемной гвардии, банкиров и бандитов, писателей и мошенников, артистов и духовников, которые расположились в надстройке ковчега.

Корпуса Ноевых ковчегов разных народов останутся на плаву и без надстроек, хотя зерна там будут рвать руками и молоть зубами, а вот надстройка без корпуса существовать не может. Поэтому, считают коммунисты – приверженцы социализма, надстройка в борьбе за существование всеми силами должна старательно обеспечивать лучшие, чем на соседних кораблях, условия для производительного труда своих инженеров и рабочих, агрономов и землепашцев, зоотехников и доярок, врачей и педагогов – тех, кто составляет корпуса ковчегов.

А либералы – приверженцы капитализма, считают, что отсутствие меха и способности к стремительному бегу заставили нашего предка задуматься: как же выжить среди этого клыкастого и когтистого зверья, и те, кто посмышленее, научили своих сородичей отковать серп молотом, а затем и пользоваться мобильным телефоном с игровыми схемами.

Так что задача тех, кто машет серпом и молотом, кормить и лелеять тех, кто указует им путь.

Этот предмет спора – прекрасное поле деятельности для ученых философов в поисках истины. Чтобы решить дилемму: кто кого должен «лелеять», сама История поставила Великий эксперимент. Жребий пал на Россию.

Так появился Союз Советских Социалистических Республик.

Вся писаная история человечества сопровождается борьбой «за справедливость», все религии мира пронизаны мыслью о необходимости справедливости. Можно с уверенностью прогнозировать, что и в последующие тысячелетия будут находиться отчаянные головы, которые, жертвуя собой, к этой борьбе будут призывать. К религиозному представлению о справедливости непосредственно примыкает Коммунизм, где идея справедливости и равенства основана, как и в религиях всего мира, на том, что наличие большого ума, силы и таланта это не заслуга человека – это божий дар природы, который принадлежит всем, а не только их обладателям. Поэтому умные, сильные и талантливые должны делиться дарами природы с теми, кто этими дарами обделен, ибо сказано Спасителем: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мат. 19. 24.)». Вознаграждение человек вправе получать только за труд, «Кто не работает, тот не ест». Кампанелла, чтобы достичь справедливости по-христиански, призывал человечество построить коммунистический «Город солнца». Фурье осилил только постройку коммунистического дома – жить в этом доме хотели, есть хотели, а работать не хотели, но идея не умерла (кстати, и никогда не умрет). Шекспир стенал:

«Измучась всем я умереть хочу.

Тоска смотреть, как мается бедняк,

И, как шутя, живется богачу».

На этой почве в России взошло уникальное, не виданное в других странах среди образованных людей древо интеллигенции. Российские интеллигенты как бы стеснялись «Божьим даром» своего интеллектуального и духовного превосходства, и считали своей задачей, и даже считали своей обязанностью, подтягивание народа до своего, или хотя бы близкого своему по просвещенности и по духовному совершенству уровня. Они «шли в народ», выступали среди народа с лекциями, издавали в мягких обложках, на серой бумаге доступные по цене соответствующие литературные и просветительские произведения. Были среди образованных людей и противники «якшанья» с народом. Философ Соловьев считал вредным «народопоклонство», но верх брала религиозная идея доброты и справедливости. Поборники этой идеи своей деятельностью удобряли почву, на которой всходили уже революционные, обращенные к народу, призывы, не дожидаясь милостей от господ, революционным путем бороться за установление в России, и даже в мире, общества «свободы, равенства и братства».

Маркс развил идею до экономического учения утверждающего, что коммунистические отношения вызовут небывалый подъем трудолюбия. Маркса не остановил опыт Оуэна. Оуэн купил в Америке земли на целое графство, обустроил коммунистический труд, но коммунары стремились не к тому, чтобы сделать больше других, а к тому, чтобы не сделать больше других. И на маленьком коммунистическом острове, среди океана капиталистического мира, опять, как и у Фурье, затея провалилась. А развитое Марксом учение было столь стройно и многообещающе, что он не мог отказаться от идеи осчастливить человечество; возможно, он учел опыт Оуэна и пришел к выводу, что коммунизм надо строить во всем мире – Ленин, искренне уверовав в коммунизм, взялся за осуществление этой идеи, посвятив этому всю свою жизнь.

Повествуя о нашей жизни, я не гадаю о том, что и как могло быть, например, если бы Ленин не разогнал Учредительное собрание, или если бы к власти пришел не Сталин, а Троцкий. Я пытаюсь понять, как было развернуто, начатое Лениным в 1917 году и продолжено, возможно, искренне партийной бюрократией до 1991 года, как первый шаг в мировой пролетарской революции, строительство в Российской империи, которая в этот исторический период называлась СССР, социализма. Это строительство мировая общественность того времени назвала Великим экспериментом. Что из этого получилось – вы видите, а как это было – почитайте.

Это не учебник истории, а то, какое ощущения у современника оставили события последних 100 лет в соответствии с его положением, потому что «Бытие определяет сознание».

Без сомнения, многие будут со мной не согласны, но если все одинаково, то нет движения, и Гомо Сапиенс в процессе эволюции освоил речь не только для того, чтобы просить и приказывать, но и для того, чтобы делиться – мыслями!

В этой связи, я вспоминаю стих восточной мудрости.

«Поспорили как-то Ботал и Али, и вот за советом к соседу пришли.

Внимательно выслушав, он им сказал: И ты прав Али, и ты прав Ботал.

Из кухни раздался тут голос жены: Не могут быть правыми две стороны.

Внимательно выслушав эти слова, сказал он спокойно: Ты тоже права».

Так что, уважаемые читатели, если Вы окажетесь не согласными со мной, ради бога, не отказывайтесь от своих мыслей – Вы тоже правы, в соответствии со своим бытием.

Родители

Папа.

Телесфор Францевич Камоцкий.

Ему хотелось высказаться, оставить у меня память о своем славном и трагичном для него прошлом. Он мне старался передать эстафету своей памяти.

Я был плохим слушателем, эстафетная палочка упала и вот только сейчас я стараюсь её поднять из пыли забвения. Теперь это характеризует эпоху Великого Эксперимента.

Разговор не мог не коснуться происхождения его имени. Папа сказал, что это имя из католических святок.

Белорусы, считая себя белорусами, тем не менее, православные по вере отождествляют себя с русскими, а католики с поляками. И, соответственно, в Логойске, где был папин дом, есть польское и русское кладбища, а белорусского, как такового, нет. Кладбища рядом. Церкви разные, а народ один.

Недавно (в январе 2002 года) мой двоюродный брат Павел прислал мне из Минска вырезку из газеты с заметкой, взывающей к патриотам на день «Дзяды» – день поминовения предков, прийти на кладбище «Кальварийское» с инструментом и поработать на благоустройстве. В присланной заметке есть такие строчки (в моем переводе): «Кальварийское кладбище основалось не позднее 1800 года, как аристократическое католическое кладбище. Здесь нашли вечный покой люди, которые принадлежали к некоторым дворянским белорусским родам, – это элита белорусского народа: Вайниловичи, Валицкие, Ваньковичи, Витковичи, Даруйские-Вариги, Кабылинские, Камоцкие, Луцкевичи, Неслухойские, Патоцкие, Пишчалы, Храптовичи, Чачоты, Эйсманты, Янушкевичи.»

Как я узнал из интернета, Камоцкие – известный дворянский род. Первая запись о роде Камоцких находится в конце XVII в., а именно – 11.04.1685 г. Именно этим числом датирована Привилегия короля польского Яна III Собесского, выданная предку Камоцких на деревню Молявки в Минском воеводстве. В XIX в. Род Камоцких утвержден в дворянстве Указом Герольдии Правительствующего Сената №980 от 27.01.1843 г. и внесен в VI часть Дворянской Родословной Книги Минской губернии.

Не смотря на то, что заслуги предков не являются достоинством потомков, меня это приятно пощекотало.

В 2010 году моя двоюродная племянница Оля, разбирая бумаги матери, нашла документы, которые Олина бабушка – жена папиного брата Кароля Францевича – Адель Адольфовна привезла из иммиграции. (Для облегчения чтения на последней странице книги я привожу родственные связи тех, кто упомянут в повествовании).

Во время революции Кароль Францевич с женой перебрался в Варшаву, в 1939 году он умер, а жена с дочерью после войны вернулась из иммиграции в Беларусь, в Малявки и остановилась в деревне Гребельки, где жила её сестра. Одна бумага, которую привезла Адель Адольфовна, это «Вводный лист» о введении в собственность Францу Камоцкому по наследству от дворянина Николая Степановича Камоцкого земельного участка, из которого следует, что мой прадед был дворянином и его звали Николай Степанович, а деда Франц Николаевич.

Другая бумага, это план владений мужа Адель Адольфовны, т. е. моего дяди – Карла Францевича Камоцкого у деревень Молявки и Гребельки.

Хранил Кароль Францевич бумаги, может быть, как память, ни на что не надеясь, а может, и надеясь – кто знает… Документы на русском языке, поэтому Кароль это Карл, а Камоцкий через «о». У многих это О сохранилось, и в Интернете полно Комоцких И в интернете Молявки через «о», а на плане через «а».

Сын Николая Степановича – Франц Николаевич женился на француженке Жанне Олимпии Шарпё – потомке крестьян, которых захватила с собой с родины жена Павла I. Из-за женитьбы на крестьянке, дети Франца лишились потомственного дворянства, и мой отец – Телесфор Францевич записан был как сын дворянина.

Редкое для Белой Руси и, тем более, для Московской Руси имя Телесфор, взятое из святок, для меня – русского, как я себя считаю, человека, было как некоторое клеймо.

Как-то, в начале третьего тысячелетия разговорился я по дороге с очередных поминок по скончавшемуся сослуживцу с таким же, как я, соболезнующим. По 150 уже выпито, сытным обедом уже усопшего помянули, и пошел разговор «за жизнь», и при разговоре он спросил, как меня зовут. Услышав «Эдуард Телесфорович» он сочувственно вздохнул: «И у меня тоже, дед из татар».

Клеймо это по каким-то соображениям нанес на потомков мой прапрадед. Николай Степанович Камоцкий, который дал своему сыну имя Франц, Франц Николаевич назвал своего сына, возможно под влиянием жены – француженки, латинским именем Телесфор. Телесфору для своего сына надо было выбрать что-либо не диссонирующее, и он дал мне имя Эдуард. Я стал выбираться на свою колею и назвал своего сына Егор, а Егор назвал своего сына Захар – выбрались.

У Оли сохранились дореволюционные фотографии: фото моего отца, и фото папиной сестры – тети Собины (сидит) с женой Карла Францевича – Адель Адольфовной урожденной Литвинской – Олиной бабушкой (стоит). На коленях тети Собины будущий полковник Красной армии – Модест. В годы послереволюционных лихолетий его отца – мужа тети Собины – Ивана Корзюка отправили строить Беломорско-Балтийский канал. Тетя Собина была мужественной и решительной женщиной. Она поехала в Москву и добилась освобождения Мужа, убедив власти, что он оклеветан. Их сын Модест стал военным, и из своего командирского жалования посылал матери деньги, так что она могла помогать своему сосланному брату Петру – моему дяде. Кроме того тетя Собина взяла на воспитание троих детей погибшей в ссылке сестры Эмили.

Такие, вот, замысловатые цветные узелки завязывались в это непредсказуемое черно-белое время.

Папин отец Франц Николаевич умер рано, и отец еще до революции стал хозяйствовать самостоятельно.

Хозяйствовал он умело, и владение постепенно приумножал, еще и еще прикупая землицу.

Как он говорил в ответ на мои рассказы о работе: «Эдик, вот мы работали! Целый день вот этими руками ворочаешь вилами навоз – ни грамма навоза не пропадало, а вечером запряжешь в дрожки рысака, а у меня красивые были лошади, и к соседям на фольварк» (хутор).

Из дворян только 1% владели большими поместьями (более 1000 душ) и ещё 2%приличными (более 500 душ), а 60% дворян должны были зарабатывать на жизнь только своим трудом, то ли крестьянским, то ли ремесленным, то ли чиновничьим, то ли военным (В. В. Познанский, 1973).

Гарин Михайловский описывает, как он, занимаясь сельским хозяйством в Поволжье, заставлял соседних крестьян, ссылаясь на опыт немцев, вывозить навоз с крестьянского двора на своё же крестьянское поле. «Так, то немцы», «А зачем?» «Бог даст – будет урожай, а супротив бога не попрёшь». Когда он пригрозил, что не даст им пользоваться принадлежащим ему пастбищем, так вывезут навоз за околицу и ссыпят в овраг. Лень возиться. А вот Г. И. Успенский описывает, с каким вниманием относились знакомые ему крестьяне к навозу (зёму), оценивая сравнительные достоинства конского, коровьего, куриного.

Соседних землевладельцев папа на красивой лошади навещал не в опорках. Была у нас фотография, где отец верхом и сам одет щеголевато – хромовые сапоги, галифе, отороченная каракулем тужурка, каракулевая папаха. Фотография была в тюке, который украли, когда мы во время войны ехали из Сибири на Кавказ. Как шутку я привожу свою фотографию верхом и фотографию папиного правнука, из которого еще неизвестно что получится.

Юность папы пришлась на переломную эпоху в истории человечества. Научные и технические достижения породили представление о могуществе и самодостаточности человека, и в развитие религиозной мечты о воплощении на Земле Божественного Рая пришло материалистическое учение о коммунистической организации самоуправления, где, как в Раю, каждому по потребности.

На смену религиозным фанатикам, каждый из которых по-своему представляя божественный рай, был готов положить свою и чужую жизнь ради именно своего представления о правилах почитания божественного, пришли яростные враги религии – фанатики революции, объявившие почитание бестелесного мракобесием, и готовые положить свои и чужие жизни ради воплощения своей идеи материалистического рая свободы равенства и братства, но не на небесах, а на земле.

Папа был бесконечно далек от этих фанатиков. Он растил хлеб, который ели фанатики и солдаты, которых фанатики поставили под ружьё. Папа кормил царя, а его немецкий товарищ кормил кайзера, который с царем ни как не могли поделить между собой земли и воды планеты, на которой должно размещаться всё человечество. А вопрос кто, где должен размещаться в то время решался только силой. Никаких голосований, референдумов и самоопределения тогда еще не было.

С тех пор, как турки превратили Константинополь в будущий Стамбул, у Русских Православных правителей появилась идея «фикс» о Москве, как о Третьем Риме, и о естественном предначертании Москве быть освободителем и восстановителем поруганного Святого Православного града. И если вначале это носило чисто амбициозный религиозный смысл, то с превращением России в полноценную империю, после того, как она к середине XIX века захватила Среднюю Азию, Северный Кавказ и все северное побережье Черного Моря, включая и покорение Крыма, появилось реальное желание прихватить еще и черноморские проливы. Царское правительство, стремясь использовать религию, как приводной ремень механизма принуждения к повиновению присоединяемых мусульманских народов, построило в Петербурге красивейшую, небесного лазоревого цвета мечеть, по праву являющейся украшением невского берега Петербурга, утверждая этим, что Петербург столица не только российских православных, но и российских мусульман.

Опьяненное успехом царское правительство с вожделением посматривало на Персию и особенно активизировало свои колониальные поползновения на Дальнем Востоке в отношении Кореи, Японии и Китая.

В середине XIX века в Японский порт с дружеским визитом зашли паровое судно и новейший, недавно построенный деревянный парусный военный фрегат «Паллада», а японцы на лодочках сновали около него, чтобы посмотреть его устройство. Гончаров пишет, что наши галантные морские офицеры поразились обычаю, приглашенных в гости на корабль японских чиновников, есть руками.

Но прошло 50 лет после визита «Паллады», и японцы, построив современный бронированный морской флот и модернизировав армию, в 1905 году разгромили нас на суше и на море, а от пленных российских офицеров, чтобы они не перенимали передовой японский опыт, скрывалось, что нижние чины в японской армии по утрам чистят зубы.

Николай, мне кажется, это воспринимал, как личный позор, и когда начала завариваться каша «окончательного» раздела колониального мира между колониальными хищниками в начинающейся мировой войне, он решил броситься в этот кипящий котел, как Иванушка в «Коньке Горбунке», надеясь выпрыгнуть из него отмытым от позора и помолодевшим за счет новых приобретений.

Колюшка так размечтался, что даже торжество победы над Германской коалицией собирался отметить маршем не где-нибудь, а в Константинополе, это можно было бы принять, как шутку, если бы он не нашил торжественных шлемов, ставших «Буденовками» и парадные шинели, в которые мы одели Красную Армию.

Англии и Франция были, вне всякого сомнения, рады участию в войне России на их стороне, но о каких-либо территориальных приобретениях России не могло быть и речи. Россия всё, что граничило с ней, уже захватила, а при дальнейшем продвижении уже вступала в соприкосновение с не менее, а еще более алчными хищниками. В предыдущей Русско-Турецкой войне, когда Русская армия подошла к Константинополю на расстояние видимости, Англия и Франция погрозили ей кулаком. И теперь, Англия и Франция, чтобы предотвратить захват проливов русскими (своими союзниками), сами направили туда эскадру, но затея провалилась. (Эхо Москвы, октябрь 2013 года). Между тем война затягивалась, Русская армия несла большие потери, и тогда Антанта, только чтобы удержать Россию в войне, сказала в отношении проливов: «Ладно, ладно, возражать не будем». Николай, приняв участие в этой войне, совершил сразу несколько стратегических ошибок.

Во-первых, продемонстрировал свою дремучесть, пытаясь реанимировать давно отвергнутые христианским миром религиозные войны (как атавизм древности еще тлеет Северная Ирландия).

Во-вторых, сделал врагом традиционно дружественный нам народ Болгарии. Болгары были рады нашей помощи в освобождении их из-под власти Турции, но менять «шило, на мыло», становясь подданными России, желания не имели. В результате православная Болгария выступила в войне вместе с Турцией против России на стороне Германии.

Ну, и, в-третьих, Николай II, ввязавшись в войну, вверг Россию в преступную по своей сути империалистическую бойню, которая явилась одной из главных причин революции, уничтожившей и его, и наследственное самодержавие. Этой войной Николай сам вложил власть в руки большевиков, и они не растерялись, и руки сомкнули.

От армии во время этой преступной Первой Мировой, папа откупился: «Едешь на комиссию – кабанчика везешь». С патриотическим восторгом войну против германца приняли только купечество, приказчики, студенты и часть интеллигенции. Это, похоже, была такая же публика, как отмеченная Репиным на картине «18 октября 1905 года» (стр. 36). Только, на картине она ликует по случаю освобождения от гнета Царя, а в 1914 году прославляя его за объявление войны с балкона Зимнего дворца. Эта публика верноподданнически приветствует его, полагая, что война приведет к «очищению» России, считая, очевидно, допустимым «очищение» за счет гибели на войне миллионов рабочих и крестьян, для которых война была страшным, ненавистным бедствием.

Революционные вихри папу миновали, сумел не примыкать ни к белым, ни к красным и после революции стал зажиточным «культурным хозяином». Для работы покупал машины с конным приводом (полный набор – молотилка, веялка, универсальная косилка – жатка самосброска) и нанимал работников (батраков). Миновали военные лихолетья. Объявили НЭП, у людей появилась надежда. Казалось после разрухи, страна вернулась к нормальной жизни. Успех захватывал, было сладостно богатеть. Не знал папа, что волю дали временно, только чтобы отдышаться. Не подозревал папа, что он классовый враг новой власти.

Женился.

Женился на Валентине Ксаверьевне Фастович. Отец мамы Ксаверий Иосифович был одним из сыновей помещика Иосифа Фастовича. Поместье было в Загорье рядом с Логойском. Пока были живы старожилы, это место до недавнего времени звалось «Фастовщина». Иосиф Фастович арендовал землю у графа Тышкевича.

Сохранилась фотография, где братья: Ксаверий, Казимир и Петр, с какими-то молодыми людьми с велосипедами. На земле чиновник и два помещика!

Крайний слева в котелке лежит – это мой дедушка в молодости. Дедушка – городской служащий, братья – земледельцы. Их отец Иосиф Фастович скончался в 1901-году на 64-м году жизни и похоронен на католическом кладбище в Логойске.

Сохранился металлический крест на могиле прапрапрадедушки моих внуков – Захара, Жени и Вали. В той же ограде похоронен и Петр Иосифович с женой (памятник с двумя портретами), которые скончались в 1920 году. Опеку над их детьми взял на себя Казимир.

Лет через 10—15 после написания этих строк, в 2006 году мне с внуком Захаром довелось побывать в Минске. Мы посетили могилу Иосифа Фастовича, а потом старший сын моего двоюродного брата Павла – Саша, пользуясь картой и расспросами, довез нас до Загорья.

Ну, что тут скажешь – прямо промысел Божий, мы остановились спросить о дороге рядом с женщиной, которая, опираясь на палку, везла на тележке воду от колонки к дому. Именно в это время ей надо было выйти из дома, именно к ней мы обратились, а она как будто жила и ждала, кому передать эстафетную палочку памяти о Фастовичах. «Вот это место, за тем крайним домом, – Фастовщина. Там стоял дом, сад, еще недавно было дерево, теперь уж все пропало. Очень добрая была пани. Вот здесь жил, который за свиньями ухаживал, вот здесь, который за лошадьми смотрел». Очевидно, в детстве ей рассказывали, а она до нас донесла эти свидетельства жизни наших предков. «Когда дочь работника выходила замуж, ей хозяин в приданное дал лошадь и горшок для варки. А ее в дом мужа не приняли, потому как они по любви, а не по сговору родителей, и сын пошел служить к хозяину. Очень добрая была пани. Вы не знаете, как ее звали? Помянуть бы ее, да и я не знаю».

Далеко осталось то время и только чуть слышен затухающий в десятилетиях звон прощания с уходящим временем. Саша сказал, что я ему (и самому себе) подарок сделал, наведя его на Фастовщину, где жили перед замужеством наши с Павлом мамы. Где они гуляли по саду, ходили в гости.

Сохранилась фотография молодых людей их круга. Среди которых, их двоюродный брат – Мечислав Петрович (стоит крайний слева) Рядом брат его будущей жены – Петр Протасовский. Мечислав в Минске учился в строительном техникуме, и работал. Когда началась коллективизация, молодежь с хуторов извлекали, обвиняя во вредительстве, и ссылали, а родного брата Мечислава, моего двоюродного дядю, – Юзефа Петровича расстреляли.

Отбыв заключение, Мечислав поселился в Новосибирске, где завершил образование в строительном институте. Этот же институт окончила и работала проектировщиком его дочь – Стэлия, моя троюродная сестра (на фото семья Мечислава в 1959 году). Узнать и рассказать о типичной судьбе хуторской молодежи позволил мне мой троюродный брат Валентин Иванович Фастович, который узнал обо мне, наткнувшись в Москве на первое издание этой книги. Рассказал он и о себе. Его отец – Иван Петрович вместе с опекуном – Казимиром был выслан в Котлас, а с 36 года после освобождения, в качестве спецпереселенца работал плотником в поселке Конвейер на одном из островов Архангельска.

В 42 г. его взяли в армию и в том же году он погиб. Его имя высечено на Пискаревском кладбище Ленинграда. После его гибели с него и с семьи сняли кровью смытое клеймо спецпереселенцев. Валентину тогда было всего 2 года, его мама (Софья Яковлевна, в девичестве – Дятлова) работала на станке в швейном цехе. Во время разгрома хуторских хозяйств ее родителей вместе с семьей вывезли из Белоруссии в снега Вологодчины и поместили в холодные бараки на лесоповале. Отец с матерью и атлетического сложения её брат – Алексей со своей женой от холода, голода и изнурительного труда все четверо погибли, ей удалось перебраться в Архангельск, а сына брата – дошкольника Гену забрали в детский дом. С детского дома он ушел на войну. Валентин Иванович вспоминает, как был горд подаренной ему Геннадием Алексеевичем после войны кожаной командирской сумкой, с которой Валентин летом на лодке, зимой по льду ходил в город в школу. Выучился, стал инженером и живет в Москве.

Жена Ксаверия (моя бабушка) – Жозефина Иосифовна, урожденная Ходасевич, тоже из Загорья. Как я сейчас пытаюсь восстановить по памяти и по записям, ее отец Иосиф Ходасевич был участником сражения на Шипке. Осталась легенда, что в какой-то из ситуаций под Плевной он спас провалившегося под лед генерала. Генерал обратился к императору с просьбой отметить своего спасителя. Царь благоволил распорядиться принять дочь Иосифа Петровича Ходасевича в Смольный Институт Благородных девиц.

Но Плевна была за десять лет до рождения бабушки. Что скрывается за этой легендой, я не знаю. Возможно, шаткая человеческая память связала с известной Плевной какую-либо другую, малоизвестную, ситуацию. Бабушка вспоминала, как в 16 лет в Смольном институте она попала на свой первый бал и от волнения покрылась краской, что выдавало её, как девицу, которой не было с детства привито чувство принадлежности к избранным, быть хозяевами жизни, – она оказалась «не в своей тарелке». Я не знаю, окончила ли бабушка Смольный, но лет пятьдесят спустя (уже после Великой Отечественной), в ответ на бабушкину реплику зятю (директору совхоза):

– Что уж Вы так расшаркиваетесь перед заезжим трестовским начальством.

Макар Семенович отшутился:

– И Вы в Смольном ноги царице мыли.

Бабушка уточнила:

– Мы не мыли, мы только присутствовали.

Так ли, иначе ли, но Жозефина получила приличное образование и знала не только белорусский, русский и польский. После учебы она до замужества работала домашним учителем, для чего требовалось не только образование, но и воспитание.

В институте она увлеклась социалистическими идеями Плеханова, и какое-то время ходила на сходки, где они пели революционные песни, а дворники (со слов бабушки) по голосам пытались определить: кто поет и где поют. На этом её революционное прошлое и кончилось.

Позже Иосиф Ходасевич служил на казенной службе инкассатором и был, судя по рассказам, отменной силы. Однажды на него напали грабители, так он их обратил в бегство, орудуя мешком с монетами, как дубиной. Ещё из загорских рассказов запомнился рассказ о том, как кто-то из предков, то ли Фастовичей, то ли Ходасевичей ехал зимой на розвальнях откуда-то куда-то, лошадь дорогу знает и он, развалившись, думая о чем-то своём, рассеянно смотрел вслед уходящей дороге, как вдруг, из-за лесочка появилась стая волков и погналась за санями. Конечно, стая догнала сани. Впереди бежала волчица. Волчица запрыгнула на сани, помочилась на нашего предка и спрыгнула. За ней все волки из стаи по очереди запрыгивали на розвальни, брызгали на возницу и спрыгивали. После чего вся стая побежала за волчицей. Это была не волчья охота. В это время волки справляли свадьбы и стая «гуляла» – резвилась, шалила, а предок от страха чуть богу душу не отдал.

Как дедушка нашел бабушку, я не знаю, но моя мама родилась в мае 1905 года в Петербурге, где дедушка в это время служил на Варшавской железной дороге старшим счетоводом. В январе 1905 года в кровавое воскресение любопытная бабушка, которая была на четвертом месяце беременности, пошла, посмотреть: что это там происходит на Невском, и получила по шляпке казацкой нагайкой.

Из рассказов о детстве мамы один случай запомнился. Члены семьи служащего железной дороги имели право бесплатного проезда пригородными поездами. Однажды моя мама (его старшая дочь) и тетя Люся (вторая дочь) ехали поздно с дачи, где-то в районе Павловска, а свои удостоверения на бесплатный проезд забыли взять с собой. Кондуктор их высадил ночью на глухом лесном полустанке. Дедушка пожаловался, и кондуктора уволили за то, что ночью с поезда ссадил детей. Это было до революции, т. е. маме было меньше двенадцати, а тете Люсе меньше десяти.

Семья чиновника жила на казённой квартире в Митрофановских Флигелях д.143, кв.6, в двухкомнатной квартире. Когда их стало 8 человек: моя мама – Валентина (1905), Людмила (1907), Чеслава (1909), Вячеслав (1911), Евгения (1913), Янина (1916), то, по воспоминаниям тёти Гени, они спали и на стульях, и на столе – меняясь по очереди местами.

После революции дедушка сориентировался и стал работать слесарем на Варшавской железной дороге. Слесарь из него получился хороший, и ему присвоили седьмой разряд – это разряд высшей квалификации. Видно, помещик Иосиф Фастович из своих детей не растил белоручек. Как хорошему работнику, дедушке дали талон на покупку пианино. Вероятно, по дешевке распродавали реквизированное имущество. Деньги на покупку пианино бабушка прятала под скатертью на большом столе т. к. дедушка чрезмерно увлекся бильярдом и проигрывал ощутимо. Так, или иначе, но пианино купили.

В какое время мама получила навыки игры на фортепьяно, я не знаю, но это позволило ей впоследствии подрабатывать по вечерам игрой сопровождения немых фильмов.

В детстве мама неплохо рисовала. Сохранились два рисунка мамы: на одном роза, а на втором рисунок по ботанике. На обратной стороне этого рисунка написано: Валентины Фастович 1 кл. II ступени. Я думаю, школами второй ступени, чтобы стереть некоторый налет сословности, в годы революции назвали бывшие гимназии и реальные училища, в первый класс которых принимают после четырехгодичного обучения в начальной школе первой ступени. Рисунок, в таком случае был сделан в революционную зиму 1917—1918 года (!!!), т. е. занятия не прерывались.

Когда в Питере стало голодно, а тут, вроде, в деревне послабление, военный коммунизм кончился, безземельным дают землю, появились «культурные хозяйства», дедушка с семьей, а к этому времени у него уже было шестеро детей, бросил казенную квартиру и уехал в Белоруссию. Немаловажную роль при этом сыграло и его чрезмерное увлечение бильярдом. Так сказать от соблазна подальше.

С двери снял дедушка толстую медную табличку (примерно 15х20 см), на которой было выгравировано:

Фастович

Ксаверий Иосифович.

Дедушка хранил эту медную дощечку всю жизнь. Ему так было приятно вспоминать, что у него была «своя» квартира, и на двери была медная пластина с его именем, хоть и спали в ней дети на стульях и на столе. После Отечественной войны мамин брат нашел могилу дедушки, поставил новый крестик из крошки и прикрутил к нему эту пластинку проволочкой. Когда сам состарился, уход за могилкой был недостаточным, и могилка пропала. Кладбище на Лахте, где мы жили после возвращения из Белоруссии, старое и еще до войны, я помню, новые могилы оказывались на месте старых, заброшенных после революции могил. А может быть, и более ранних – Лахта, пожалуй, не моложе Петербурга, а кладбище все одно и то же – в небольшой березовой рощице.

Переезжал дедушка из Питера основательно – с мебелью. Предполагал, вероятно, навсегда. Приехал он в родное поместье к брату (Казимиру). Дом был большой – большой зал, хозяйская столовая, в большой кухне стол и двух ярусные нары для работников. Четыре комнаты, но и народа стало несчетно. Выделили дедушкиной семье комнатку и что-то вроде кладовки, приспособленной под спальню дедушке и сыну – Вячеславу. Дочери опять спали по очереди на двух кроватях и на стульях, и на том же питерском столе.

О том, что Иосиф Фастович был помещиком, и где было его поместье, рассказала племянница дедушки – Юлия Петровна (в замужестве Васильева), а наши ни дедушка, ни бабушка, ни их дети о прошлом не говорят, таков был страх. Ведь, им удалось уехать из этой Белоруссии и спастись, а некоторые погибли в ссылках.

Только сейчас тетя Геня (ей в 2003 году будет 90 лет) стала делиться воспоминаниями.

Когда мы вернулись из Белоруссии в Питер, и поселились на Лахте, от соседей скрывалась наша связь с Белоруссией. По документам все было ясно: ну мало ли кто, откуда приехал. Вся страна переехала, в основном из деревни в город. Но если какой-нибудь мерзавец, или просто «бдительный гражданин» обратил бы внимание соответствующих органов, то тогда те должны были бы «принять меры», чтобы их самих не обвинили в «пособничестве» – термины в кавычках тогда были очень распространены. Бабушка следила, чтобы в общий туалет не попал, в качестве использованной туалетной бумаги, конверт с белорусским адресом – а вдруг! Ведь кто-то мог поднять и прочесть….

Тетя Геня пишет, что на Лахте бабушка следила, чтобы в семье не говорили по-польски. Все дети бабушки родились в Петербурге, где разговорным языком был, естественно, русский, в семье Фастовичей в Загорье говорили по-польски, а в поселке говорили по-белорусски, так что и русский, и польский, и белорусский были для них родными языками, но предков и родословную надо было забыть.

А предки-то были трудягами. И среди помещиков, таких тунеядцев, как Ноздрев или Манилов, было мало. Процветали Собакевичи, Кирсановы, Левины. Беззаботно и достойно жить могли только отставные чиновники достаточно высокого ранга и отставные военные в высоком чине.

Примерно через год после отъезда дедушки из Питера, благодаря НЭПу голод в Питере прекратился, а вернуться уже было некуда. Квартира была потеряна, служба на железной дороге потеряна. Старшие дочери очень переживали – их, родившихся в городе, совсем не прельщала судьба стать деревенскими, да еще крестьянскими. Но до начала коллективизации и сопутствующих ей репрессий девушки из усадьбы Фастовичей еще котировались, как дочери из знатной семьи и женитьба на них была еще по тем представлениям почетной, к тому же еще, как видно из фото, бог красотой их не обидел.

На фото в темных платьях стоит Людмила, а сидит Чеслава, на другом фото стоит Валентина.

Трех дочек дедушка в Белоруссии выдал замуж: тетю Чесю за инженера Робуша, тетю Люсю за землеустроителя Бича, а маму за зажиточного землевладельца.

Маме – городской девушке, пришлось нелегко. Отец, который целый день «вот этими руками» ворочал навоз, полагал, что и остальные, чтобы ездить в дрожках, запряженных красивыми рысаками, должны и попотеть.

Сохранилась мамина открытка родителям:

«Мама и папа! Если вы не приедете за мной, то я окончу иначе, Приезжайте до воскресения или после.1926 год зима».

Не знаю, где мама всё же освоила крестьянский труд – в Загорье или в Логойске, но в войну, в эвакуации в Сибири, на вязке снопов за жаткой самосброской она от колхозниц не отставала.

Раннее детство

Это всё для меня была предыстория, а теперь начинается моя история.

Родился я в Минске, т. е. рожать папа отвез маму в город, там был дом дяди Пети.

Мы жили в Логойске за селом через овраг. Юлия Петровна сказала мне, что это место среди старых людей так и называется: «Камотчина» и рассказала, как можно найти наш дом, который сохранился до сих пор.

Логойск живописное село по обе стороны небольшой тихой речки Гайна, берега которой заросли камышом. Обе части села соединены через речку мостом. На высоких берегах, напротив друг друга до войны были католическая и православная храмы. Во время войны католическая церковь пропала, а после войны на ее месте построили торговый центр.

Летом 88-го года, после путешествия по Прибалтике, мы с Ритой (женой) заехали в Минск к Павлу Бичу – моему двоюродному брату, сыну тети Люси. Втроем: я, Рита и Павел съездили в Логойск. План, который нарисовала Юлия Петровна, я забыл дома и мы пошли по ее плану в моей памяти. По памяти я немного напутал – я с главной улицы свернул направо через овраг не с площади, а перед площадью, если идти от автостанции. Т. е. пошли по другой улице, перешли овраг и я чувствую, что что-то не то. Спросил у пожилой, но не старой женщины, не скажет ли она где тут место, которое называлось «Камотчина».

Место это она знает, и объяснила, как туда идти. В свою очередь спросила: кто мы, и в ее взгляде проявился интерес, когда узнала, что я сын Камоцкого, и она это выразила какими-то словами. Идем дальше. Долго идем. Проходя мимо большого машинного двора, я спросил дорогу у сторожа, и он подсказал, как дальше идти.

Идем, вот здесь, по описанию всех, где-то должно быть. Смотрим, женщина выходит из огорода, дождь моросит, прохладно, а она босиком идет не спеша. Спрашиваем, где здесь дом Камоцкого, она говорит: «Да вот, только что прошли». Узнав, что я сын Камоцкого, она слегка взмахнула руками: «Вали Камоцкой сын?…» Уж такого я никак не ожидал, даже предположить не мог – помнит маму! Как будто на днях уехали. А ведь более полувека прошло с тех пор, как мама здесь жила. Спросила, живы ли родители, сказал, что помёрли. Она сказала, что жива еще папина батрачка – пошли, показались и поклонились. «У, хваткий был». Было видать так, что у отца не разгуляешься.

Дом (Смолевическая 22) продолговатый, бревенчатый (по детскому впечатлению Юлии Петровны: «дом большой, потолки высокие»); его перегородили надвое и теперь там живут две семьи. Видать добротный т. к. все вокруг новые, а он стоит. Сейчас он производит впечатление как бы сдвоенного обычного бревенчатого дома. Цел колодец Камоцких, из которого меня в детстве поили, но теперь провели по этой улице водопровод, колодцем перестали пользоваться и он умирает. (Канули в лету Камотчина, Фастовщина).

Подошла полюбопытствовать средних лет женщина, узнав, кто мы, рассказала, что сад у Камоцких был хороший, в детстве они туда за яблоками пробирались. Мы посмотрели на нее – сколько же ей лет, а она смеется: «Да сад пока был, то так и назывался сад Камоцких», как и дом, как и колодец, называются сейчас. Рассказала, что некоторые ссыльные возвращаются. Возвращаются эти бывшие ссыльные на машинах, дома покупают. Т. е. кто-то и в ссылке сумел не упасть, не стал на колени, не опустил руки, а приложил их к труду – были они «трудягами». Видно, и с обстоятельствами повезло.

Из Логойска, вместе со справкой о реабилитации, мне прислали компенсацию за незаконно реквизированный дом в размере 1000 000 рублей. Павел по моей доверенности положил их в сбербанк, и сообщил, что на эти деньги можно приобрести или полрулона рубероида, или половину оконной рамы.

Сразу за домом начинались поля Камоцкого.

Мне папа запомнился на этом поле на жатке самосброске. Запомнился потому что, когда он проходил полосу в нескольких метрах от дома, мама доверила мне тарелку с яичницей, чтобы я отнес ее папе прямо на полосу. Когда я потом как-то сказал папе, что я, вот, помню такой случай, то он мне сказал, что яичницу мы съели вместе, т. е. у него тоже в памяти остался этот забавный эпизод. В это же время произошло событие, память о котором, и влияние которого, остались на мне на всю жизнь.

Как-то отец вез к дому воз травы. Сам он сидел на возу, а я у него на коленях. Подъехали к сараю, отец слез с воза открыть ворота, а я остался на возу и встал. Когда открылись ворота, лошадь сразу тронулась, а я не удержавшись, с разворотом лицом к концу воза упал, а в траву лезвием вверх была воткнута коса, и я коленкой упал на эту косу. До сих пор стоит в глазах развал раскрытой раны пухлой детской коленки, рассеченной до кости. Половину чашечки отсекло. Ни воза, ни травы я не помню, помню только коленку.

Ноге этой не везло. Еще раньше, только научившись ходить, я с кружкой для чая подошел к кипящему самовару, который стоял на полу, а его кран был на уровне моего пупка, и прежде, чем подставить кружку, открыл кран. Струя крутого кипятка упала на подъемы ступней. Круглые отметины на обеих ступнях остались до сих пор. Правда сейчас, когда кожа отмирает, и вся превращается в пергамент, эти пятнышки стали малозаметными. Потом, когда я научился не только ходить, но и лазить, я залез на табуретку, свалился с нее и сломал ногу выше коленки. Перелом был прямой, и кости срослись со смещением прямо над коленкой. Каково было родителям – ожег, перелом, и теперь вот такая рана и всё за каких-то полтора года.

После падения на косу коленку мне зашили, но началось гниение. Отвезли меня в Минск к знаменитому профессору. Про него ходили байки, что, когда пришли национализировать его больницу, он заявил: «Дайте мне сарай и инструмент и туда ко мне пойдут люди». Кто пойдет? У кого есть, чем заплатить? А у кого нет? Мы поступили по-другому. Мы оставили его профессором в его же больнице и посадили на твердый оклад, а лечение сделали бесплатным.

Мой двоюродный брат, сын тети Люси – Анатолий Макарович Бич, прочитав эти строки, спросил: «Кто, это – мы?»

Везде, где я пишу «Мы», я себя отождествляю со своей родиной – Россией, Беларусью, Советским Союзом.

В больнице я лежал и со стороны в сторону крутил головой со словами: «Ой, больно, ой больно». Мама рассказывала, что волосы на затылке вытерлись до лысины. Чтобы выпустить гной из ноги, надрез сделали на икре, т. е. загнила уже вся нога. След от разреза на икре остался до сих пор. Как рассказывала мама, гной ударил струей на халат хирурга. Как гангрены не случилось? Ведь, антибиотиков тогда не было, не было и сульфамидов. Да так и на войнах в те времена не все раненые погибали, и ампутации тогда делали. Потом нога так и болела долго (еще и на Лахте). На ноге долго был свищ – не один год. В результате эта нога у меня немного короче и тоньше.

Наверное, в это время, еще до ранения, стоя на стуле, вспоминала мама, я декламировал:

Каменщик, каменщик, что же ты строишь?

Что же ты строишь, кому?

Эй, не мешай нам, мы заняты делом,

Строим, мы строим тюрьму.

Стихи оказались пророческими. В 30-м году отца арестовали – «забрали». Я в 1994-м году, по моему запросу, получил из Минска извещение о том, что мой отец, осужденный в 30-м году на 5 лет лагерей – реабилитирован. Как я понял, статья была политическая – его не раскулачили и не сослали, а посадили.

Революция

А тогда, видно, я и сам понял, что что-то случилось, т. к. в памяти остался тюремный двор, окруженный белым зданием с лестницей, идущей по стене ломаной линией на верхние этажи. А может быть, и запомнилась мне эта лестница, как нечто доселе невиданное, но у меня осталось в памяти, что вроде бы и отец был на этой лестнице, а сейчас мне это кажется невероятным. Впрочем, сейчас тех уму непостижимых ситуаций не реконструируешь.

Сообразно ли целям, поставленным перед страной (собой) стоящим в данный момент у власти правительством, было раскулачивание (по инициативе Сталина), или следовало идти другим путем (предлагаемым Бухариным)? История сослагательного наклонения не терпит, но любой человек может попытаться понять: зачем политики, то или иное сделали. И я пытаюсь понять. Вероятно, это для кого-то будет смешным, а для кого-то предосудительным – какое, мол, я – дилетант, на это имею право. Имею.

Это, ведь, не учебник истории, это как бы беседа с самим собою и с читателем. Оценка истории СССР историками, с оценками которых читатели ознакомятся из учебников и научных трудов, смещается то влево, то вправо в зависимости от конъюнктуры и личных пристрастий историка, а я знакомлю с событиями, и оценкой их современником и свидетелем Великого эксперимента и его краха. Давайте вместе подумаем о нашей истории.

Беседуя друг с другом, мы не всегда друг с другом согласны, и редко бывает, чтобы кто-то кого-то переубедил, так и в этом случае, если Вы будете не согласны со мной – оставайтесь при своем мнении, потому что Вы тоже правы согласно своему бытию.

На всем продолжении истории человечества привычным состоянием была война. За 13 лет царствования Александра III без войны – его прозвали «миротворцем». В такой обстановке надо было стать в ряды сильнейших.

Крымская война 1854 года, Русско-японская война в 1904—1905 году и Первая Мировая война продемонстрировали техническую отсталость и военную слабость России. Громадная Россия выплавляла стали в три раза меньше, чем Германия. Маленькая Япония – запятая на Тихом океане, разгромила нас на суше и на море. Высокотехничные изделия – авиация, автомобили в основном были иностранными. В Первую Мировую не хватало даже патронов и снарядов – их выменивали на наших солдат, которых отвозили воевать во Францию. Создали громадный самолет «Илья Муромец», но моторов своих не было – поставили иностранные. Позже Сикорский – конструктор «Муромца», уехав в Америку, успешно создавал там передовые по совершенству самолеты и вертолеты. Русский заводчик Путилов в фантастически короткий срок – за 18 дней организовал прокатное производство рельсов. Были в России таланты – не было рационального государственного устройства. Поэтому так единодушно все слои населения, все командующие фронтами приняли, совершенную в Феврале буржуазией,

Великую Русскую революцию и свержение царизма, хотя разные слои населения преследовали разные цели.

Высшие слои добивались рационального государственного устройства, а низшие «справедливости». Не Ленин сверг царя, Ленин уловил настроение масс, и, встав во главе, направил массы по нужному, в его представлении, пути.

Россия пробудилась, когда в других странах уже давно было уничтожено крепостное рабство, когда в других странах, в том числе и в монархических, государственные вопросы уже решались парламентами.

Могла ли избежать гражданской войны Россия, где еще жили старики, рожденные крепостными рабами, которых хозяин мог продать, как пеньку. Где на смену крепостничеству пришел неограниченный экономический произвол «хозяев»?

Может быть, демократическими переменами еще до Февральской революции?

Возможность была очень маленькая, но и она была неосуществима при таком Царе. Николай II был неадекватен своему положению.

Так, еще в 1896 году во время своей коронации, когда на Хадынском поле погибло более 1300 человек, и еще больше было изувечено, ранено и сошло с ума, он не только не объявил всенародного траура хотя бы в Москве и Питере, но еще и танцевал на устроенных в честь коронации балах, за что и получил прозвище «Николай кровавый».

Будучи добрым семьянином, безмерно любящим своих детей, что похвально для отца, но не достаточно для главы государства, Царь в своем дневнике оставлял записи для потомков и историков о том, как он в тот или иной день позавтракал, и сколько ворон застрелил во время прогулки по парку. Не знаю, в какой мере он отразил в дневнике Японскую авантюру, где погибших было более 30 000, но угрозу надвигающейся смуты в новом столетии, он не способен был оценить.

В декабре 1904 года царь во время обсуждения своего Указа от 12.12.1904, обратился к Витте за советом по поводу внесения в Указ пункта о необходимости привлечения общественных деятелей в законодательное учреждение того времени, коим был Государственный совет. Витте сказал, что этот пункт составлен под его непосредственным руководством и сказал далее, что:

«Привлечение представителей общества, особливо в выборной форме, в законодательные учреждения есть первый шаг к тому, к чему стихийно стремятся все культурные страны света, т. е. к представительному образу правления, к конституции; … если его величество искренне, бесповоротно пришел к заключению, что невозможно идти против всемирного исторического течения, то этот пункт в указе должен остаться; но если его величество… со своей стороны находит, что такой образ правления не допустим, что он его лично никогда не допустит, то, конечно, с этой точки зрения осторожнее было бы пункт этот не помещать».

Если бы Николай прислушался к советам высших руководителей России, то, может быть, не пришлось бы России стать объектом «Великого эксперимента».

Но Николай ответил:

Да, я никогда, ни в коем случае не соглашусь на представительный образ правления, ибо я его считаю вредным для вверенного мне богом народа…

И после этого наступило 9 января 1905 года.

Вот запись поэта Максимильяна Волошина: «… я разглядел, что во всех санях, которые проезжали мимо меня, находились не живые люди, а трупы. Извозчичьи сани слишком малы, чтобы можно было уложить тело: поэтому убитые были привязаны. В одних санях я увидел близко рабочего: черная густая жидкость вытекла у него из глаза и застыла в бороде; рядом с ним другой, в окровавленной шубе, с отрезанной кистью, еще живой он сидел прямо, а потом тяжело привалился к спинке. В следующих санях везли труп женщины, с запрокинутой назад, и болтающейся головой: у нее прострелен череп. Дальше труп красиво одетой девочки, лет десяти».

Осталась бесценная запись Айседоры Дункан:

«Я увидела издали длинное печальное черное шествие. Вереницей шли люди, сгорбленные под тяжкой ношей гробов. Извозчик перевел лошадь на шаг, склонил голову и перекрестился. В неясном свете утра я в ужасе смотрела на шествие и спросила извозчика, что это такое. Хотя я не знала русского языка, я поняла, что это были рабочие, убитые перед Зимним дворцом накануне, в роковой день 9-го января 1905 года, за то, что пришли, безоружные, просить царя помочь им в беде, накормить их жен и детей. Я приказала извозчику остановиться. Слезы катились у меня по лицу, замерзая на щеках, пока бесконечное печальное шествие проходило мимо. Но почему хоронят на заре? Потому, что похороны днем могли бы вызвать новую революцию. Зрелище было не для проснувшегося города. Рыдания остановились у меня в горле.… Тут, перед этой нескончаемой процессией, перед этой трагедией я поклялась отдать себя и все свои силы на служение народу и униженным вообще».

Кто-то из сановников сказал: «Этим расстрелом (9 января) Николай расстрелял самодержавие и себя».

«Царь испугался, издал манифест»… Репин на своей картине «18 октября 1905 года» засвидетельствовал, кто радовался дарованной «свободе», а народу был нужен 8-ми часовой рабочий день, прекращение штрафов, раздел помещичьей земли между крестьянами. Царское правительство (приписывают Столыпину) ответило расстрелами и виселицами.

И. Е. Репин. 18 октября 1905 года

Стрельба по народу, который 9-го января 1905-го года шел к нему с иконами, как к защитнику от произвола хозяев, слепое следование советам царицы: показать народу, «кто в России хозяин», разгон Государственной думы, которая позволила себе что-то требовать, и сведение на нет избирательного права показали, что Николай и после 1905 года не был готов, даже к конституционной монархии, а тут еще и Мировая война, сделали его нетерпимым.

Критически мыслящая общественность констатировала:

«Русские успехи, вроде Брусиловского прорыва, покупались большой кровью, и нередко большие массы солдат в плотных цепях бросались в атаку после далеко не достаточной артиллерийской подготовки, особенно в первые годы войны».

28 членов Государственной Думы и Государственного Совета в начале 1917 г. подали императору Николаю II записку, где, в частности, говорилось: «в армии прочно привился взгляд, что при слабости наших технических сил мы должны пробивать себе путь к победе преимущественно ценой человеческой крови» и предлагалось военачальникам заботиться о сокращении боевых потерь, поскольку «легкое расходование людской жизни… недопустимо, потому что человеческий запас у нас далеко не неистощим». Однако в ответе, составленном генералом Гурко и одобренном царем 4 февраля 1917г. (ст. ст.), указывалось, что «какое-либо давление на начальников в этом чрезвычайно деликатном вопросе, несомненно, повлекло бы к угашению в них предприимчивости и наступательного порыва». (Грани, 1997 г, №183).

В этой преступной войне, как лавочник, который совком черпает из ларя горох и бросает его на чашу весов, чтобы уравновесить гири, Царь черпал, как из ларя, из народной массы молодых ребят, одевал их в солдатские шинели и бросал на чашу военных весов, чтобы уравновесить техническую отсталость и недостаточность военной техники. Озабоченностью частью Государственной думы о чрезмерном расходовании людских (ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ!!!) ресурсов, он пренебрег. Пренебрегло этой озабоченностью и Февральское правительство.

Февральское правительство по своему содержанию (составу), по своему интеллекту, не могло постичь той истины, что стремление народа к немедленному миру – требование неотлагательное. Французский посол в России Палеолог с возмущением пишет о «солдатне», которая не хочет идти воевать. Прочитав это пренебрежительное слово «солдатня», одно только определение возникло у меня по отношению к Палеологу – мразь, для него солдаты не люди, не отцы, не сыновья, для него солдаты это полки, дивизии, которых можно бросить в бой. Что ж Палеолога можно понять – он действовал в интересах Франции. Февральское правительство пыталось гнать солдат в наступление, а солдаты жадно слушали тех, кто разъяснял, что война идет в интересах помещиков, капиталистов и всемирной буржуазии, вот пусть они сами и воюют. Для рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели, война была невыносимым бедствием, несшим им только смерть. В результате к власти пришли люди, зазывными лозунгами которых были лозунги мира и справедливости.

Начался Второй этап Великой русской революции.

Гром корабельной пушки крейсера «Аврора» оповестил мир о том, что свергнуто буржуазно-демократическое правительство и к власти пришла диктатура. Большевики переворот назвали «Великой Октябрьской революцией».

Ставилась задача построения Коммунизма и замены у всего народа естественных животных инстинктов стремления к власти и к приобретению корма – богатства, на стремление к бескорыстному труду. Для этого требовалось перестроить психологию всего человечества. Большевики считали это возможным. Это был Великий эксперимент.

Нет, конечно, это был не эксперимент, это потом его, глядя на то, что у нас происходит, в окружающем мире назвали экспериментом. Революционеры не экспериментировали, они целенаправленно шли к победе Мировой Пролетарской революции, на которую их воодушевил Карл Маркс.

Современные СМИ говорят, что Ленин приехал в Россию из Швейцарии с «чемоданом» денег. Даже если это так, то, что же в результате получилось? Ленин начинал Всемирную Пролетарскую революцию. Для её начала благоприятная обстановка сложилась в России – где-то надо было начинать. Доведенный губительной войной до крайности, народ в Феврале смел Царское правительство и в нем еще не утих революционный запал. Продолжающаяся война была бочкой с порохом, и Ленин поднес к этой бочке фитиль. Ударная волна от взрыва вызвала революционные волны, которые прокатились и по Германии, и по её союзникам и, как и в России, смели с престолов монархии и в Германии, и в Австро-Венгрии и в Османской империи. Если и были у Ленина деньги, то это были деньги Мировой Пролетарской революции, он этими деньгами сломал политический строй всей Европы. Если бы не он, сколько времени еще длилась бы Мировая война.

И Германский капитал, и Русский капитал собирались воевать «до победы». Революции у себя они назвали «ударом себе в спину», они планировали атаки, в которые посылали – кого (?) – рабочих и крестьян, а получили от них «удар в спину». При подписании перемирия (капитуляции!) Германское командование заявило, что заставили Германию прекратить войну не союзники, а «Удар в спину» от своих революционеров.

9 ноября 1918 года – восстание в Берлине и падение правительства.

10 ноября – бегство Вильгельма II и крушение Германской монархии.

11 ноября – капитуляция Германии – миллионы спасенных жизней «солдатни» – рабочих и крестьян принесли эти революции.

Осуждать революционеров, равносильно осуждению Александра Македонского, или Чингисхана, или Европейцев, завоевавших Америку, время было такое, и мораль соответствовала времени. Их время было временем колониальных войн. В новое время история ставила новые задачи, на рубеже XIX, XX веков в жестокой борьбе происходила окончательная отладка политических и экономических механизмов капиталистического строя, и мораль соответствовала времени. Это было время социальных революций. Великие мыслители, самоотверженные (самоотверженные!) борцы за свободу и справедливость поднимали народы на революции и гражданские войны. Неисчислимые бедствия принесли эти великие мыслители и самоотверженные революционеры, эти революции и гражданские войны народам, ради счастья которых и велась эта жестокая борьба, но она была предначертана историей, а в результате появилось понятие о социальном государстве.

Не Плеханов и Ульянов начинали революцию. Революция, освобождающая трудящихся от эксплуатации, начиналась Парижской Коммуной, чтобы создать общество самоуправления без хозяев и батраков. Это так заманчиво и прелестно: «Свобода, равенство и братство» – сам себе хозяин и вокруг товарищи. Первый всплеск оказался неудачным. Последующие революционеры причиной поражения сочли недостаточную решительность своих предшественников в подавлении контрреволюции. Хозяева, со своей стороны увидели реальную угрозу потери своей собственности и начали ожесточенную борьбу против этой угрозы. Бисмарк принимает специальный закон против социалистов. Так что, борьба предстояла жестокая. И в Америке, и в Европе кипела борьба между трудом и капиталом. Общество еще не пришло к осознанию необходимости легализовать эту борьбу, ещё грядут мировой кризис и фашизм.

Ленин, как фанатик идеи освобождения труда, не представлял возможным перед судом истории, перед судом всего человечества не воспользоваться благоприятной обстановкой и не поднять рабочий класс на новою святую борьбу. Он начинал Мировую революцию, чтобы избавить человечество от мировых кризисов, порождаемых стихией рынка, и от мировых воин, порождаемых национальными интересами, потому что существуют только две национальности – эксплуататоры и эксплуатируемые.

Ленин не мог отказаться от попытки и действовал решительно: «рабочие и крестьяне… должны мобилизовать батальоны для рытья окопов… в эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся расстреливать» (21.02.1918).

Борьба выплескивалась на улицы. Бабушка рассказывает, что на «их» Варшавском вокзале из поезда вышел жандармский генерал, который приехал с двумя дочерями, чтобы отдать себя в распоряжение новой власти. Какой-то молодой, буквально мальчишка, тут же на перроне при дочерях застрелил «золотопогонника». А уж тех золотопогонников, которые на фронте гнали «солдатню» под немецкие пулеметы, а теперь встали на защиту царя, помещиков и буржуев, расстреливали пачками огульно, даже без видимости какого бы не было правосудия, а по решению «двойки» или «тройки». Число жертв с обеих сторон не шло ни в какое сравнение с числом жертв на Ходынском поле, но это была гражданская война, которую вёл сам народ.

Революция срослась и с праведным бунтом, и с бандитизмом, и с анархизмом.

С целями октябрьского переворота, на которое подняли жаждущих справедливости, не все согласились. Фабриканты, помещики, банкиры не хотели лишаться богатств. К ним примкнули из разных слоев населения, и те, кто не согласился с Февральской революцией, и оставались в душе поклонниками «Святой матушки России» во главе с «Божьим помазанником Царем батюшкой». Не видело необходимости перемен и значительная часть казачества, у которой изначально была фермерская система землепользования. Число противников большевиков возросло за счет образованной части населения после преступного разгона, впервые в России избранного всеобщим тайным голосованием Учредительного собрания, где большинство получили эсеры. Ленину было ясно, что власть большевикам они не отдадут, а в результате парламентских торгов главой правительства назначат какого-либо «керенского», а то и «сильную руку», вроде Краснова. И хотя на этой первой сессии Учредительного собрания было принято обращение «товарищи», а не «господа», Ленин, понимая, что в этой ситуации об идее «Мировой пролетарской революции» придется забыть, заявил, что на Втором съезде Советов к власти пришла Диктатура пролетариата, которая принимает во внимание только голоса пролетариев, «Учредиловка» же избрана с участием буржуазных и мелкобуржуазных элементов и их слуг, поэтому рабоче-крестьянское правительство её не признает. А шли большевики к власти под лозунгом обеспечения созыва Учредительного собрания. Многие поняли, что лозунги и обещания ничего не стоят. Правление от имени одного меньшинства (буржуазии) заменялось правлением от имени другого меньшинства (пролетариата).

Между тем, эсеры, т. е. социалисты, получили 51,7% голосов и вместе с большевиками и меньшевиками они получили подавляющее большинство (83,9%) голосов, которые были поданы против царя, помещиков и капиталистов, и, вообще, против господ. За кадетов (буржуазию) вместе с монархистами проголосовало всего 4,7%. Так что нашлись у большевиков «простые» аргументы, которыми они повели за собой большинство, – это были лозунги «Земля крестьянам», «Фабрики рабочим». Началась жесткая и кровавая гражданская война. В попытке задушить народившегося младенца в его колыбели, в гражданской войне приняли участие и бывшие союзники России, которые не на шутку испугались и у себя дома «экспроприации экспроприированного». Мировой капитал снабдил Юденича, Деникина, Колчака, Врангеля оружием и они со всех сторон поползли на Россию. Так что новое «справедливое» государственное устройство рождалось в муках белого и красного террора.

Что несла Белая армия, народ знал: опять «Господа», «Ваше Благородие», «Ваше превосходительство», помещиков и фабрикантов и виселицы для «бунтовщиков». А большевики обещали землю и волю, и никаких господ, а вокруг только товарищи.

Современные «господа» говорят, что благородная белая армия сражалась против будущего Сталинизма. Нет, господа хорошие, до коллективизации еще было 10 лет, до 37 года еще было 20 лет, знать об этом они не могли. Они сражались за свою собственность, за свое положение в обществе против взбунтовавшегося народа (НАРОДА), в том числе и против «Учредиловки», где большинство получили Социалисты революционеры (Эсеры). Колчак расстреливал и вешал не только вооруженных противников, но и пассивно сопротивлявшихся демократов – противников большевиков. Джавахарлал Неру в своих письмах дочери цитирует слова генерала Гревса, командующего войсками Соединенных Штатов Америки, находящимися в то время на нашем Дальнем Востоке. Гревс свидетельствует: «Совершались чудовищные убийства, но их совершали не большевики, как думает мир. Я нисколько не погрешу против истины, заявив, что на каждого убитого большевиками приходилось в Восточной Сибири сто человек убитых противниками большевиков».

В результате взбунтовалась вся Сибирь, в Колчаке они увидели царского генерала, стремящегося навести в вольной Сибири порядок, от которого они ушли. Против офицерских батальонов сибиряки (бывшие нижние чины) вышли и с охотничьими ружьями, и даже с деревянными «пушками» сделанными из бревен, стянутых железными обручами, и труп Колчака сбросили в прорубь. Сибиряки, казачество, поддержали большевиков не ради земли – земли у них было достаточно, они поддержали большевиков в борьбе против господ (любых господ). Карла Маркса они не читали, и о том, что частная собственность, особенно на землю, порочна, они не ведали – они с победой ожидали свободы – от господ, естественно. Потом многие об этом пожалели.

Общество разделилось, люди поверили в возможность создания общества «Свободы равенства и братства», тысячи офицеров и специалистов встали на защиту революции, и революционеры победили.

Белая армия, объединившись с союзниками, оказалась в роли оккупанта на родной земле и ее, уничтожая, вытеснили за пределы России. За пределами России оказались и мобилизованные «их благородиями» в белую армию «нижние чины» – рядовые матросы и солдаты, которых революционеры отнесли к предателям «трудового народа», поскольку они не взбунтовались, а под командованием золотопогонников воевали на стороне фабрикантов и помещиков.

А кто были «контрреволюционеры»? Как соотнести с этим то, что Колчак возложил цветы на могилу расстрелянного царем революционера лейтенанта Шмидта, а Керенский на эту могилу возложил Георгиевский Крест? Не знаю как Колчак, а социалист Керенский считал контрреволюционером Ленина, свергшего порожденное Великой русской революцией революционное Временное правительство, но по Ленину – буржуазное, и, следовательно, не то, что было нужно для победы Мировой пролетарской революции.

Поражает святая и искренняя вера Ленина и первых апологетов коммунизма в возможность коммунистических отношений в целой стране и, даже, в целом мире. Ради справедливости, ради гармонии труда, ради свободы «для народа», ради счастья трудящихся они сквозь тюрьмы и ссылки шли, к светлому коммунистическому обществу самоуправления без полиции и жандармов. К обществу, где, в конечном счете, не будет политических правителей, а останутся только руководители экономики, без которых паровоза не сделаешь. Революционеры отменили формирование армии по призыву, и призвали рабочих и крестьян вступать в Рабоче-крестьянскую армию для защиты свободы, добровольно. Святые идеалисты сразу вместо полиции и жандармерии буржуев создали свою рабочую милицию, чтобы не было ни какой отличной от народа вооруженной силы, способной творить насилие по отношению к народу, но способной неограниченным насилием подавить сопротивление чуждого класса эксплуататоров. Впрочем, в дореволюционных мечтах, еще не окунувшись в суровую правду революции, они полагали, что в результате революции само собой отомрет как таковая смертная казнь. Кто расстреливал и вешал рабочих и крестьян – Столыпин. А теперь рабочие и крестьяне сами придут к власти, и расстреливать их будет некому. Им в голову не могло прийти, что они сами будут кого-то расстреливать.

Эксплуататоров лишили собственности и «отдали» средства производства в руки рабочих и крестьян. На землях бывших поместий организовали коммуны с питанием за общим столом, ожидая невиданного ранее трудового энтузиазма. А коммунары в первую очередь стали смотреть, у кого в тарелке щи гуще, а бессознательные рабочие требовали хлеба.

И среди крестьян и среди рабочих были семьи обеспеченные. Достаточно вспомнить, что Ленин в Разливе скрывался на даче рабочего, который Ленина выдавал за нанятого для работ на даче чухонца. Сносно жили и промышленные рабочие Урала. Естественно, что во время войны на них, как и на всех, обрушились военные тяготы. Все они ожидали, что тяготы уменьшатся, когда будет сметено правление затеявших войну «буржуев», но ожидания не сбылись, и тяготы не только не уменьшились, а разруха гражданской войны сделала их нетерпимыми. По стране прокатились восстания. И тамбовские крестьяне, и ижевские рабочие выступили под красными знаменами, за установление настоящей власти советов рабочих и крестьян без коммунистов. Не отмерла «смертная казнь», восстания были жестоко подавлены.

Это был провал теории Маркса, утверждающей естественность коммунизма. Ленин понял, что коммунизм надо строить исходя из реальной психологии и помыслов людей.

Началось строительство государства далекого от коммунистической теории, предрекающей всеобщую сознательность трудящихся. Началось строительство нового государственного устройства, основанного только на ДИКТАТОРСКОЙ ВОЛЕ и РАЗУМЕ руководителей. Это была директивная плановая экономика, полностью отвергающая стихию. Вновь пришлось отказаться от всеобщего избирательного права и такой химеры как «парламент» с непременной оппозицией, которая могла помешать воплощению мечты, – оппозиция в принципе не допускалась, а для борьбы с контрреволюцией в дополнение к милиции (аналогу полиции) была создана Чрезвычайная комиссия – ЧК (аналог жандармерии). Для сохранения очага Всемирной Пролетарской революции, пришлось вернуться к формированию армии по призыву, правда, на первых порах по территориальному принципу.

Реализация коммунистической мечты об отмирании государства с переходом к обществу самоуправления откладывалась.

«По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу) …ко всем видам деятельности меньшевиков, с.-р. и т.п.; найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией в ее борьбе с нами (подкуп печати и агентов, подготовка войны т.п.)». Указывал Вождь пролетариата 15.05.22.

Начало Великого Эксперимента

Гражданская война закончилась. Началось обустройство страны. Страна победившего пролетариата не могла оставаться Империей, бывшие колонии автоматически становились свободными, и перед руководителями революции встал вопрос, как обратиться с бывшими колониями, где Красной Армией к руководству были приведены местные большевики, чтобы сохранить единство. В дискуссии победило предложение Ленина организовать Союз этих колоний с Россией, как Союз Социалистических республик, а поскольку руководители этих республик были членами единой Большевистской партии, то единство было обеспечено. Теперь разрешалось по всей империи на основе плановой экономики преодолевать вековую отсталость любыми путями, убирая с дороги мусор, который мог помешать движению. Целый пароход нагрузили философами, творчество которых не служило делу пролетарской революции, и вывезли их, как мусор, за границу. Сейчас тот период истории современная именитая интеллигенция воспринимает с лютой ненавистью. Я бы сказал: «классовой».

Недавно мне попались у Гиппиус в стихах времен революции строчки со словами о «вонючих» солдатах. «Ах, ты паразитка, подумал я, – ты же питаешься хлебом, который вырастил этот крестьянин и плещешься в ванне, которая сделана этим рабочим». Вот таких вонючих гнид, действительно, надо вычёсывать густым гребешком – для таких, как Гиппиус место было в эмиграции. Оценивая революцию, она думала о своем рухнувшем благополучии. Отвратно, когда ПОЭТ думает не о благополучии народа, а о благополучии своем. Одной строчкой она зачеркнула все свои стихи. Ну, зачем она это сделала, оставалась бы на нейтральной полоске лирики. «А на нейтральной полосе цветы – необычайной красоты».

И вспомнился мне из фильма «Дни Турбиных» романс, где про душистые гроздья акаций, соловьев и про то «какими мы были наивными, как же мы молоды были тогда». Этот романс мне безмерно нравится, я прямо физически чувствую это обаяние молодости и беззаботности, и вдруг голод, продовольственные карточки, холод, буржуйки и трудовая повинность («сопротивляющихся расстреливать»). Неприятие было естественным, но это были обыкновенные люди из прослойки между теми, ради кого творилась революция, и теми, против кого творилась революция. Их жизнь определяли будни, и они не способны были встать над этими буднями, а это были будни, когда перемалывалась вся Россия, и они попали между жерновами. Мне те молодые люди близки, как родные. Они – это мы, только мы уже не прослойка. Поэту же ниспослан дар божий, он является каналом – проводником духовности в народ, он не имеет права опускаться до уровня оценки процессов творчества народа по своим мимолетным будням.

В то время стоящие у власти революционеры, состояние наступившего мира рассматривали только как мирную передышку. Пролетарская революция Марксом прогнозировалась только как Мировая. Еще свежи были начертанные на красных полотнищах лозунги: «Даешь Берлин», «Даешь Варшаву», когда гражданскую войну вознамерились превратить в Мировую революцию. Ленин настолько был наивен в своем представлении о том, что мировой пролетариат готов подняться на мировую революцию и только и ждет прихода «братьев по классу» из России, что войска, устремившиеся к Варшаве, нацеливал на дальнейшее продвижение в сторону Италии!! Не получилось. В Польше, только что оторвавшейся от России, на защиту независимости поднялись бывшие соратники в революции – социал-демократы, которые в отличие от теории не бросились творить Мировую революцию, потому что в тот исторический период это предполагало вновь объединение с Россией. Нас не ждали, и объединятся с нами не хотели, а силы для захвата не было. Стать сильной страна могла только в результате мгновенной индустриализации.

Мгновенной она могла стать только благодаря оснащению промышленности орудиями производства, поступившими извне, не дожидаясь собственного их производства. Кредитов для ее покупки нам дать не могли, т. к. мы уже отказались выплачивать долги только потому, что они были взяты другим правительством.

Платить надо было наличными. Для торговли мы могли, сжав страну в кулаке, выдавить из страны только хлеб, лес и пушнину. А покупали мы только средства производства, на покупку средств потребления денег не тратили. Страна не покупала «рыбу», а покупала «удочки».

Опыт НЭПа показал, что, несмотря на бурное и почти мгновенное развитие внутреннего рынка, хлеба для внешней торговли при отсутствии крупных землевладельцев не было – все шло на внутреннее потребление: до достижения сытости в основном в самом сельском хозяйстве. До революции крупные землевладельцы на хлебных биржах торговали хлебом там, где он был дороже. Хлеб шел на экспорт, в то время как малоземельным крестьянам, хлеба порой не хватало даже на пропитание. До революции Россия, оставаясь полуголодной, кормила Европу.

В 27 году хлеба вырастили почти как в 13 году (95%), а товарного зерна получили почти в два раза меньше, чем в 13 году, потому что земли помещиков поделили между крестьянами, и хлеб «съели» сами крестьяне. То есть в 13 году крестьяне из-за нехватки земли вырастили почти в два раза меньше зерна, чем им было нужно для собственного потребления. За что Столыпина прозвали: «Вешателем»? За то, что он вешал тех, кто хотел получить землю, а Столыпин малоземельных сгонял с земли, превращая их в батраков и городских рабочих, или переселяя в Поволжье и Сибирь, чтобы организовать на «освободившихся» землях фермерские хозяйства с товарным производством, и развивать промышленность.

В 27 году, когда началась мгновенная индустриализация, чтобы обеспечить экспортные поставки, в городах пришлось вводить карточную систему. Обеспечить зерном и внутренний, и внешний рынок могло только существенное повышение на тех же пахотных землях урожайности. В стране стало бурно развиваться промышленное производство удобрений, но применять удобрения могли только хорошо организованные крупные хозяйства.

Таким образом, для получения товарного зерна, партия должна была выбрать один из двух путей: или организовать крупные хозяйства, но видоизменив форму отчуждения земли и урожая, или дать простор фермерским (кулацким) хозяйствам, согнав малоземельных с земли и превратив их в батраков. Второй путь был отвергнут, потому что, во-первых, это было неприемлемо с классовых позиций, т. к. противоречило целям революции – ликвидировать деление народа на батраков и хозяев, а во-вторых, на такие преобразования нужны были долгие годы мирного времени.

Сталин повел партию по первому пути на основе коллективных и государственных сельских хозяйств. При этом была учтена психология толпы, ненавидящей индивидуалистов выскочек – кулаков, и стремящейся к общине, где свои неудачи было удобнее спрятать за общей спиной. Руководители новых крупных хозяйств (председатели колхозов, директора совхозов) не были помещиками, они не могли, как помещики устраивать балы для соседних помещиков, развлекаться псовыми охотами и жить в барских домах – дворцах. Председатели и директора были такими же крестьянами и жили в таких же крестьянских жилищах. При успехе в работе и получении богатого урожая, они не становились богаче – их награждали почетными грамотами, медалями и званием депутата какого-нибудь Совета. Превосходство их жизни по отношению к их работникам было в пределах «разумного»: по полям они не пешком ходили, а ездили на дрожках (а иногда и на телегах) и щи у них всегда (?) были с мясом, а яичница на сале. Крестьяне завидовали «начальникам», но у них не было чувства ненависти – «начальники» были такими же «трудягами», но более удачливыми. Назначенные «сверху» они были беспрекословно послушны власти; лишенные должности они, в лучшем случае, вновь становились крестьянами.

На бумаге и в декларациях коллективизация выглядела красиво и обосновано, а в реальности это обернулось для колхозников новым крепостным правом. В этом новом крепостничестве колхозник не был собственностью председателя колхоза, он был «государевым» и колхоз покинуть без причины колхозник не мог, т. к. у него не было паспорта.

Между тем, удобрения пошли на экспорт, урожаи в колхозах не росли так, как это требовалось для всё увеличивающихся нужд экспорта, и для получения товарного зерна, зерно стали вывозить не только по плану, но и сверх плана, оставляя для оплаты трудовых усилий колхозника только определенный «начальством» минимум – иногда всего 100 грамм. Фактически вернулись к «продразверстке», но зерно брали не у крестьянина, который мог отказаться зерно производить, а у коллектива, где каждый должен был отработать заданный минимум трудодней, как при барщине при крепостном праве.

На землях крупных поместий организовали Совхозы. Крестьяне, работающие в совхозах, считались рабочими, и получали за работу денежную зарплату, это было лучше, чем горсть зерна, хотя зарплата совхозного рабочего была существенно ниже зарплаты заводских рабочих.

При коллективизации встал вопрос о том, что делать с успешными «культурными» хозяевами – кулаками? Они могли стать как прекрасными председателями колхозов, так и активными противниками коллективизации. Сталин решил не рисковать, и бросил их (по линии мамы – Фастовичей, по линии папы – Камоцких) в жертву батракам, беднякам, заодно припугнув середняков, при этом собственность «кулаков» стала основой для колхозного хозяйства, а в их домах разместились правления.

Весь комплекс вопросов решался одним ударом при «ликвидации кулачества как класса». Немаловажное значение имела и идеологическая сторона вопроса. Революционеры, провозгласившие целью своей деятельности уничтожение частной собственности, не могли смириться с бурным ее развитием в период НЭПа. Все эти кустари одиночки, культурные хозяйства и акционеры были только временным отступлением на магистральном пути развития революции. Чтобы ликвидировать эту бурно развившуюся поросль, надо было изолировать активную часть народа и задавить страхом остальных.

Проще всего это можно было сделать, натравив жаждущих справедливости бедных на богатых, а при любом предпринимательстве (даже не вполне свободном) всегда будет деление на бедных и богатых. Понятие о неприкосновенности человек осознает только тогда, когда дело доходит до его собственности. Чужая собственность не только прикосновенна, но и вожделенна.

Сослуживица Женя Бельская (в замужестве Николаева) рассказывала, что среди ее предков был купец Первой гильдии. В период НЭПа один из его наследников организовал в Бежецке производство и разлив бутылочного кваса. Когда НЭП прекращали, производство у него реквизировали, а дома сделали обыск в поисках припрятанных денег и золотишка. Золота не нашли, но обратили внимание на его хороший костюм и велели его снять – пусть и пролетарий какой-либо походит в хорошем костюме, не всё же «Нэпманам» в таких щеголять. И это не была прихоть какого-то местного Сов служащего, это был взгляд на жизнь. Так было и в Молдавии, когда там на 10 лет позже, т. е. в 40 году мы устанавливали Советскую власть. Не все «бедные» это одобряли. Керсновская в «Наскальной живописи» рассказывает, что крестьянская семья, которой отдали её сапоги – сапоги «помещицы», не могла принять такой дар, и ночью подложила сапоги к палатке, где ночевала лишенная дома хозяйка. Однако в атмосфере дележа все видели, что выслать могли не только кулака, но осудить и «подкулачника»; т. е. любого за любое супротивное слово. Проведя раскулачивание, правительство достигло сразу двух целей:

1) Загнало деревню в колхозы и лишило крестьян права распоряжаться своим товаром. Правительство получило весь хлеб, и в 32-м году, когда случилась засуха, охватившая Украину, Черноземье России и Поволжье, выполняя обязательства по внешней торговле, даже для еды не оставило в деревне хлеба, а свои огороды из-за засухи тоже погибли, и с голоду люди умирали.

Охотников тоже свели в артели, и организовали натуральный обмен пушнины на еду и боеприпасы.

2) Часть репрессированных превратили в рабов для осуществления лесозаготовок.

Хлеб, лес и пушнина пошли за границу, а в обмен пошли станки и заводы. Началась стремительная индустриализация страны – цель оправдывала средства. Однако эти средства превратили миллионы «жаждущих справедливости» в беспаспортных «свободных» крепостных. Между прочим, родственника Жени Бельской не репрессировали, а даже направили на курсы подучиться и назначили, как «спеца», руководителем производства. Но осталось на нем клеймо «лишенца» (нэпмана, лишенного в период НЭПа избирательных прав), и когда на производстве нарушился процесс (закисла брага??), он покончил с собой. Велик был нагнанный страх.

И не только страх, но и ненависть. Когда в засуху 32 года крестьяне увидели, что вывозят весь хлеб, были случаи поджога скирд со сжатым хлебом: «Ни нам, ни вам», еще больше усугубляя положение (это я в литературе видел, думаю, автор писал это не безосновательно).

Европа к этому времени перестала быть очагом революции, зачинающийся огонь в Германии и Венгрии был потушен.

Наши пылкие «Левые» революционеры (Троцкий), еще мыслили категориями «Мировой Пролетарской» («Перманентной»), когда Сталин понял, что с «Мировой» следует повременить до подходящей ситуации, и все силы были брошены на творение устойчивости и военного могущества пылающего очага. Был поднят на щит тезис о том, что в условиях неравномерного развития государств, победа коммунизма возможна и в одной отдельно взятой стране.

Все вопросы, в том числе и хозяйственные, решались как продолжение Гражданской войны. Любой провал в хозяйственной деятельности рассматривался как результат деятельности скрытых и явных врагов, а с врагами, чтобы не повторился печальный опыт Парижской Коммуны, поступали решительно.

На объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) 17 – 21.XII 1930 г., в связи с постановлением XVI съезда партии «через год иметь возможность обеспечить полностью снабжение мясом», объединенный пленум принимает резолюцию:

«Заслушав отчетный доклад Наркомснаба о снабжении мясом и овощами, объединенный пленум считает работу Наркомснаба по линии Союзмяса и Союзплодоовоща неудовлетворительной. ЦК и ЦКК считают, что аппарат Союзмяса и Союзплодоовоща оказался засоренным чуждыми враждебными и вредительскими элементами (48 расстрелянных вредителей Союзмяса и Союзплодоовоща). Коммунисты, непосредственно руководящие этим делом, не изучили по существу мясного и плодоовощного дела, ограничиваясь бюрократическими циркулярами и „общими“ директивами».

Когда капиталистический мир захлебывался в трясине мирового экономического кризиса, по всему Союзу «от Москвы до самых до окраин» шло строительство гигантских индустриальных, научных и образовательных центров.

Революция, как скребком сняла со страны налет образованных талантливых собственников земли, недр, заводов, все помыслы которых сводились к получению прибыли, увеличивающей их личное состояние. Их не могла интересовать страна, как объект главной и единственной заботы, – таков закон стихийного рынка. Частная собственность, как кисеёй, отодвигает на задний план интересы государства.

На освободившейся ниве взошли новые талантливые руководители, все помыслы которых сводились к выполнению плана превращения страны из сельскохозяйственной сырьевой в индустриальную. Они шли в революцию убежденные в том, что только на основе общенародной (государственной) собственности можно построить общество всеобщего благоденствия, поэтому у них в принципе не могла появиться мысль о приобретении своей частной собственности, со стремлением получения от неё прибыли для себя. Революционеры, созидая могучую державу, под лозунгом: «Догнать и перегнать», себе богатств не наживали, своим детям никакого наследства они не оставили. Ими руководила только идея.

Идея захватила не только революционеров, но и инженеров, ученых, специалистов всех отраслей народного хозяйства (теперь уже «народного»), в том числе и экономистов. Одно дело, когда ты работаешь на бельгийской шахте, или на Обухова, или на Путилова, и другое дело, когда тебе самому доверили преобразовать страну, хотя платить тебе стали сравнимо с квалифицированным рабочим (в 2, 3 раза больше) и стал ты не «господином управляющим», а «товарищем директором».

Для разработки планов восстановления экономики после войны и разрухи требовались знания и умения всех этих специалистов – революционного порыва для этой работы было недостаточно, хотя и революционный порыв играл не последнюю роль. Такие революционеры, как, например, Киров, стали выдающимися руководителями, способными удачно схватывать из предложений специалистов те направления приложения сил, которые давали наибольший эффект. А речь шла не только о восстановлении, но и о грандиозном развитии науки и техники на пути индустриализации. Еще шла гражданская война, а уже разрабатывался план электрификации страны (ГОЭРЛО). Шло колоссальное строительство нового могущественного государства. Необразованные, или «необразованные» (?), пришедшие к власти Революционеры, чтобы превратить «отсталую царскую Россию» в индустриальную державу, превосходящую страны «умирающего капиталистического мира», нутром чувствовали потребность науки. Еще шла гражданская война, а в 18 году был организован институт им. Иоффе, ставший кузницей кадров для будущих атомных разработок; в 31 году организовались группы изучения реактивного движения (ГИРД), подготовивших научные основы баллистических и космических ракет. В 18 году был организован знаменитый ЦАГИ, а в 30 году ЦИАМ, разработки которых легли в основу авиационной промышленности. В 20 году автотракторный институт, начал разработки, в том числе, и бронетанкового вооружения.

Выполнение плана, с использованием всех ресурсов, стало руководящим принципом действий новых руководителей. Надо было спешить, неизвестно даст ли история 13 лет мира, как дала Александру III, к тому же капиталистический мир содрогался в кризисе и могла возникнуть ситуация способствующая развитию Мировой пролетарской революции. Буржуи всего мира (Черчилль) скрипели зубами от ненависти к коммунизму, который лишал их «святой» частной собственности.

К ресурсам, естественно, были отнесены и трудовые ресурсы. Посмотрите на картину Иогансона «Рабфак идет (вузовцы)», как не похожи эти вузовцы на «господ студентов» дореволюционной России или на студентов Кембриджа, но именно эти вузовцы вознесли Россию до космических высот. Все: от министра до уборщицы должны были с максимальной эффективностью использоваться для выполнения плана любой ценой. Любой ценой!

Какое-то время, после одержанной победы, восторг революционеров был велик, и, по свидетельству Берберовой, оставившей за рубежом интересные мемуары, они не помышляли о каких-то для себя привилегиях в трудный послереволюционный период. Были публикации, что нарком продовольствия Радек упал в голодном обмороке и для служащих правительства организовали столовую.

Б. В. Иогансон. Рабфак идет (вузовцы)

Американский миллионер Арманд Хаммер рассказывает, что во время посещения России в 21-м году, ему дали возможность питаться со служащими правительства, но он не стал есть той бурды (из турнепса – по Берберовой), которую они ели.

Я склонен верить Берберовой и Хаммеру.

Теперь появились публикации, что затем самое высшее руководство бытовые ограничения для себя отменило. Но, разумеется, как не обжирайся, богатств не наживешь.

В 1974 году, прославляя сердечные отношения в семье Ульяновых, было опубликовано письмо сестры Ленина Анны Ильиничны Елизаровой от 9 февраля 1923 года (уже реализуется НЭП), в котором она сообщала, что выслала 100 000 000 рублей жившей в Самаре тяжело больной сестре мужа Александре Тимофеевне. (Пуд ржаной муки в Москве в то время стоил 140 000 р.). В пересчете на нынешние цены 100 миллионов это очень большая сумма. Кроме того, было дано какое-то указание народному комиссару продовольствия Брюханову, относительно снабжения продовольственным пайком Александры Тимофеевны Елизаровой. Непонятно, зачем было к такому несметному богатству добавлять нищенский поёк, и, все же, интересно – откуда у Ленина такие деньги.

Я изложил свое мнение о революции. Оно не полно, потому что, вероятно, идеологи коммунизма искренне считали, что колхозы убедят крестьян в преимуществах коллективного труда, воспитают в массе бескорыстие, убив стремление к мелкобуржуазному стяжательству. Мнение любого историка ошибочно с точки зрения другого историка. Безошибочны только документы, но грамотно подбирая их, можно доказать справедливость противоположных точек зрения. А я и не историк, даже, так что, дорогие потомки, – думайте сами, никому не верьте, сомневайтесь, но если вы будете всегда сомневаться, то вас никогда не постигнет бремя успеха.

Бегство из родительских поместий

Юлия Петровна рассказывает, что после решения «тройки» об осуждении отца, в одну из ночей начальник Логойской милиции послал милиционера предупредить маму, что завтра ее будут высылать, как жену осужденного. Пожалел он меня и маму, а ведь дознайся об этом его начальство – быть бы и ему у края могилы. И милиционер на него не донес – тоже рисковал. Люди, в большинстве своем, по возможности остаются людьми.

Мама взяла меня на руки и той же ночью ушла из дома в Логойск к добрым людям, на которых не могло пасть подозрение, что она у них прячется, а затем добрые люди переправили ее инкогнито в Минск. Из Минска она уехала на родину в Ленинград, где было, у кого остановиться.

Я не помню, как мы ехали, я не знаю, у кого мы остановились (а ведь мог спросить у мамы), в глазах стоит только серый, очень высокий и очень неширокий – очень небольшой ленинградский двор, откуда был вход в дом. Сколько мы в нем жили, я не знаю. Из всего написанного я помню только: яичницу, лошадь, которая идет по кругу и приводит какой-то механизм за стеной, как папа передает в больницу через окошко яблоко для меня, тюремный двор и вот кусок ленинградского двора. Все остальное написано, как воспоминания рассказов взрослых.

В Ленинграде мама устроилась на работу, и жить мы стали на Лахте. Себя я начал помнить только в Ленинграде на Лахте. Лахта в то время была пригородным поселком.

Дальше начинаются мои личные воспоминания, разумеется, с добавлениями рассказов взрослых.

Двор на Лахте, где мы с мамой поселились, был общим для трех или четырех домов. Не исключено, что принадлежали они одному хозяину, потому что двухэтажный деревянный и один или два одноэтажных состояли из отдельных комнат, т. е. предназначались, вероятно, для работников и на сдачу небогатым дачникам, а один одноэтажный был большой квартирой, в которой, в моем представлении, жил хозяин.

Вначале мы жили в двухэтажном на втором этаже, и я спал в сундуке. Потом в одноэтажном, и я спал на сундуке. А двухэтажный вскоре сгорел. Испуга у меня от пожара не было – я ещё не понимал такой опасности – ну горит и горит.

Уже при нас, вероятно, дораскулачивали хозяина. Я помню, как выводили корову. Наверно дома барачного типа были ещё до нас национализированы. Во всяком случае сцена с коровой на нашей жизни, по крайней мере в моём восприятии, не отразилась; мы как жили на этом дворе, так и остались там жить, пока не получили новое жильё; т. е. жильё уже не снималось, а распределялось бесплатно с мизерной квартплатой. Остался ли хозяин в доме, или его выслали – я не знаю, я его не помню, сейчас вижу только, как выводят корову, да и был ли хозяин, я не знаю, возможно, сейчас домысливаю. Во всяком случае, через улицу от этого двора был крепкий финский двор с собакой и коровой, который сохранился до войны. Скорее всего, хозяин того двора стал членом рыболовецкой артели. На Лахте образовали рыболовецкую артель и совхоз.

В совхозе были кирпичные скотные дворы, каменная силосная башня, сад, теплицы и поля. Правление занимало несколько домов, где сидели клерки, и один на Лахтинском шоссе – белый чуть ли не с колонами и балконом, где размещалась дирекция, т. е. это было бывшее крупное пригородное хозяйство.

Будучи постарше, занимаясь во вторую смену, я, развивая в себе смелость, из школы в темноте ходил через совхозный сад, а чтобы не было страшно во всю глотку орал песни.

Большинство лахтинских жителей работало в городе.

Мама пошла на фабрику «Красный Треугольник» рабочей – из тончайших лепестков резины изготавливали цветы роз, а вечерами она ещё подрабатывала тем, что играла на рояле в лахтинском кинотеатре. Фильмы тогда были немые. Не далеко от экрана стоял рояль; ноты подсвечивались закрытой от зрителей и пианиста лампочкой. Играла ли мама на свой вкус, или тема была как-то оговорена, я не знаю и, уже будучи взрослым, не поинтересовался. Мне запомнились кадры, где герой бежит по шпалам, а за ним гонится поезд. Мне было очень смешно – больше ничего не помню.

Потом появились звуковые фильмы – сначала только с музыкой. Мама была, вероятно, ещё вхожа в зал, и из далекого детства врезалась в память картина: домик в лесу, зима, метель, вроде бы даже где-то медведь и музыка. Мне кажется, что с этих кадров я полюбил симфоническую музыку, эта музыка звучала мне. Да не полюбил я её, не звучала она мне – она была во мне, она звучала изнутри меня, только тогда, на этом фильме, я это обнаружил – и именно такая музыка: зима метель, Бетховен, Чайковский, но никак не Шостакович. И это осталось во мне навсегда.

Я не помню, кто за мной присматривал, когда мы жили с мамой одни, – ведь мне 3—4 года, мама на работе. Я помню только, что нас пугали «Черным Вороном», чтобы мы – детвора не задерживались на улице допоздна и к сумеркам приходили домой. Нам говорили, что ловят беспризорников, и если мы задержимся до темноты, то нас заберут. Нам это было очень интересно, и мы выглядывали из-за угла дома на шоссе – это был небольшой милицейский фургончик.

В этом возрасте я совершил поступок никогда более мною не повторенный – я ударом кулака сбил с ног человека! Я бежал по дорожке к маме в кино, а мне, расставив руки, преградил дорогу такой же, как я, шпингалет. Я выставил руку и удар моего кулака пришелся ему в грудь, а так как я бежал, то удар оказался настолько сильным, что мальчик опрокинулся.

Через год или два уехал из Загорья и дедушка. В Питере он устроился слесарем на кондитерской фабрике.

Обстановка в Белоруссии для дедушки сложилась такая, что надо было удирать немедленно.

После смерти Иосифа Фастовича, как мне помнится по рассказам Юлии Петровны, поместье наследовал Казимир. Ксаверий из Питера приезжал к брату, в деревне он не разжился, собственником не стал, а был как бы работником у брата. Когда поместье разгромили и хозяев выслали, дедушку не тронули – он же был «питерским пролетарием» и дедушка продолжал работать, но не на «помещика», а в совхозе.

Дедушка понял, что из Загорья надо уезжать как можно скорее – раньше или позже, но вспомнят что он «сын помещика».

Через некоторое время, после приезда дедушки, под приезд бабушки с детьми нам дали комнату около 20-ти метров в бывшем доме богатого колбасника. Разместили в этом доме 13 семей. Одно окно в нашей комнате было большое нормальное, а другое длинное, как щель под потолком. Это была бывшая кухня в загородном доме колбасника. Похоже, та часть кухни, где делались заготовки – полуфабрикаты для хозяйского стола, а громадная плита метра полтора на метр с шестью большими конфорками находилась через стену в довольно большой собственно кухне, у которой было три двери: одна в нашу комнату, другая на «черное» крыльцо и третья в парадный холл дома. Мы ходили через черное крыльцо этой кухни, т. е. у нас был отдельный вход. Общей плитой другие жильцы пользовались мало, так что эта кухня была, как бы, наша, варили мы или на большой плите, или на керосинке, или на примусе. Ночью в кухне стояло ведро для туалета, чтобы не бегать в темноте в дворовый туалет. Когда мы въехали, то электричества в доме еще не было, не было и уличного, и дворового освещения. У других жильцов были свои кухни с небольшими плитами на две конфорки и свои туалетные вёдра, но и большой плитой, как мне помнится, некоторые жильцы изредка пользовались. Кухня была холодная, зимой у нас там стоял бочонок с квашеной капустой, были еще кое-какие вещички, в том числе не только наши. То есть дом под заселение трудящимися переделали капитально. Когда он был барским, то отапливался голландками и в доме был туалет.

Бабушка, дядя Вячик, тётя Яня и тётя Геня приехали не сразу все, тётя Геня попозже – она в Минске, кончила курсы старших кормилиц свинооткормочного производства и работала в совхозе «по специальности» не прерывая по вечерам учебу в школе. В Ленинграде она тоже стала работать и учиться на рабфаке.

Вернулась с ними и мебель: небольшой платяной шкаф, большой буфет, большой стол, большой двуспальный матрас, стулья резные дубовые и пианино – то самое.

До меня только сейчас дошло, что всё это путешествовало из Ленинграда в Загорье, где был дом Фастовичей, а потом обратно из Белоруссии в Ленинград на Лахту. В Беларусь где-то между 20-м и 24-м годами и обратно около 32-го года. И никаких контейнеров. На задней стенке пианино пишут номер, и пианино бережно грузят и перевозят, на стульях снизу пишут номера и всё – больше ничего; на задней стенке буфета, с резными застеклёнными дверками пишут номер, и буфет бережно доставляют из Ленинграда в Загорье и из Загорья на Лахту без всякой упаковки. А только в 22-м кончилась гражданская война. Пересылка вещей багажом была дешёвой – общедоступной.

Когда нас стало семь человек, нам ещё выделили, переделанный в комнату бывший барский туалет, где ночевал дядя Вячик. Канализация в доме была сразу ликвидирована, и все пользовались общей уборной, которая была во дворе вдали от дома. В бывшей ванной комнате поселили другую семью.

Мы – мальчишки, разбивали под домом стыки чугунных труб канализации и добывали для биток свинец, которым были уплотнены стыки.

Ну, раз была канализация, туалет и ванная, то, очевидно, был и какой-то централизованный подвод воды. Мне даже помнится, что на чердаке был большой бак для воды, но, как и откуда туда подавалась вода, я уже не мог знать и разговоров на эту тему не помню.

Наш дом и соседние дома, в том числе и близлежащие дома на Лахтинском шоссе, пользовались колодцем, до которого от нас было метров 150. Колодец был глубокий с воротом. Зимой он так обмерзал, что ведро еле-еле проходило.

Я доносил сначала не полное, а потом и полное ведро с двумя – тремя остановками.

Рядом, в сторону города, еще три двухэтажных дома, а дальше одноэтажные. В одном из двухэтажных барачного типа жили совхозные рабочие, в двух других квартирной планировки жили, как говорили, эстонцы и евреи. От домов до взморья метров 150 – это было небольшое совхозное поле.

Справа от нашего дома поле простиралось до самого ольгинского леса, который был метрах в пятистах от нас. Через поле, метрах в пятидесяти от нас, от Лахтинского шоссе к роскошному лахтинскому пляжу проходит берёзовая аллея, изображенная на дореволюционных открытках. В начале аллеи у шоссе стоит высокая красивая деревянная церковь с двумя зелёными шатрами.

Наш высокий белый двухэтажный дом с мансардой на третьем этаже под высокой крышей, стоял на сплошном фундаменте из гранитных параллелепипедов, наподобие теперешних бетонных. Над крышей была еще смотровая башня – площадка. Смотровая площадка была окружена перилами, и на неё вела лестница с чердака – т. е. чердак был вполне благоустроенным, чтобы по нему к лестнице на крышу могли пройти господа с дамами в длинных платьях.

На фотографии дом уже без башенки.

Я еще успел побывать на этой башенке. С неё открывался вид на пляж, на Финский залив, на леса вокруг и на Питер, который виден был, как на ладони с его Петропавловским и Исаакиевским соборами, впрочем, соборы и так были видны, как показал я на своём рисунке (я в детстве любил рисовать). Со смотровой башни была видна и дорога из города, так что, посланный на башню, человек мог предупредить хозяина или повара, если ждали хозяина, что из Старой Деревни показались пролётки с гостями или хозяином и пора жаркое готовить к подаче на стол. За этой смотровой башней нужен был уход, чтобы дожди не заливали чердак. В наше время башня была уже никому не нужна, и её убрали, а крышу заделали.

Кроме гранитного фундамента, дом был весь деревянный оштукатуренный. С широкого парадного крыльца гости и хозяева попадали в большой холл, из холла на второй этаж вела широкая лестница с широкими полированными перилами. Дорогу к дому не успели замостить, и весной и осенью хозяева могли добраться до дома только в экипаже, ну а остальные, как придется. Двор дома со стороны взморья и со стороны берёзовой аллеи ограничивался канавами и деревьями. На фотографии у качелей видна эта канава. Под столиком в буденовке сидит сын уборщицы, жившей от нас через стенку в бывшей ванной.

Сеть канав, проложенная по всему посёлку, собирала и отводила в залив дождевые и талые воды. Канавы были глубиной от полуметра до двух метров там, где они пересекали какой-нибудь бугор.

На берегу, кроме нашего единственного в своем роде на Лахте дома, в километре от нас напротив Ольгино, был ещё двух или трех этажный дом – дворец. Он стоял в вековой дубраве, которая от пляжа отделяется гранитным парапетом. На доме были отметки с датами наводнений, которые были гораздо выше парапета. Прямо напротив этого дворца на берегу одним краем в воде лежит громадный валун диаметром метра три, который предназначался для пьедестала какого-то памятника, но, вероятно, баржу во время наводнения ветром выбросило на берег. При нас из-под валуна торчали остатки брёвен этой баржи.

Когда мы учились в школе, был предмет и учебник по знакомству с родным краем. Еще не отказались от коммунистической фантазии о самоуправлении, армия еще была территориальной, чтобы в своих не стреляла, и изучению родного края уделяли внимание. Так, в том учебнике была фотография валуна, уже расколотого надвое. Валун грузили на баржу в XVIII или в ХIХ веке, а потом, видно пытаясь ещё как-то использовать этот дар природы, его раскололи, засверлив углубления и заложив в них динамит. В школьном возрасте, когда взморье летом было для нас постоянным местом обитания, мы по этому валуну карабкались как «альпинисты».

Можно вообразить и такую версию. Между дворцом и валуном есть насыпной холм. На этот холм владельцы дворца собирались затащить половину валуна и на нем установить композицию с Петром, который в штормовой волне наводнения спасает своих подданных. Именно в этой ситуации, в холодной воде здесь на Лахте Петр смертельно и простудился.

Наш дом заселили бывшими служащими, ставшими рабочими, бежавшими из деревни крестьянами, ставшими рабочими, какое-то время в доме жил, как говорили, инженер, по крайней мере, он ходил в шляпе – он был в этой среде чужеродным телом.

Я не знаю происхождения всех 13 семей (мы-то своё скрывали), но вот такие, какие я перечислил, были. Возможно, были и изначально рабочие, переселившиеся из бывших трущоб в барские покои, ставшие трущобами по мере взросления детей.

На фото жильцы нашего дома: самый высокий дядя Вася, рядом семья Сухоруковых в центре Лебедев с женой, на земле наша компания. Справа внизу в белом платье тетя Яня.

Мужчины, в свободное время забивали козла, развлекались подкидным и играли в рюхи (городки), но играть в рюхи мешали остатки бывшей коновязи, это были два столба диаметром примерно по тридцать сантиметров, которые были почти заподлицо с землей. Эта проблема считалась не разрешимой, т. к. столбы были врыты в землю почти на полтора метра, но дедушка взялся их вытащить, мужики скинулись на трешницу, дедушка проявил изобретательность и вытащил столбы с помощью двух ломов.

Взрослые во время игры разговаривали. Мы не слушали, но слышали, о чем они говорят. О том, почем до революции был фунт ситного (такой сорт хлеба). О том, как дела на работе, как обмануть мастера, как они – кто-то из них или видел, или участвовал в этом, разыграли инженера: «шутник» при каком-то технологическом процессе незаметно вылил в ванну, где должен идти процесс, кружку солёной воды и инженер никак не может понять, почему нарушилась технология.

По нашим теперешним представлениям за это могли расстрелять, как за вредительство. Не знаю, но я это слышал! А такие объяснения мне малышу не могли прийти тогда в голову.

Между прочим, болтали, что в буфете Финляндского вокзала кто-то что-то сравнил с селедкой, и его забрали. Подробности, разумеется, у меня в памяти не отложились, но что в рассказе фигурировали буфет Финляндского вокзала и селедка, это я помню, и что человека забрали, тоже помню – для такого финала это все и рассказывалось.

Не исключено, что это все была выдумка, но на близкую в те времена к действительности тему. Еще один сюжет: в трамвае красный командир хочет купить билет – значит шпион, раз «гад» не знает, что у нас военные ездят в трамваях бесплатно.

Разговоры взрослых о работе, о вредителях, о дореволюционных ценах я, конечно, слышал в старшем возрасте – уже, вероятно, школьником не первого и не второго класса.

Забивали ли старшие козла, играли ли кто помоложе в рюхи, взрослые во всеуслышание не матерились. Мат мы, конечно, слыхивали и мат знали, но если кто-либо при нас или при женщине матюгнется, то другие на него цыкали: «Ты, осторожней: рядом дети», или «тише, женщина».

Власти со своей стороны не забывали о нашем быте и способом прямым, как луч света в темном царстве, внедряли в народ культуру.

За домом, повесив простыню, изображающую сцену, и поставив для взрослых зрителей несколько стульев, девушка с детьми постарше ставила пьесу о неряхе. В финале пьесы у неряхи со стола сдергивали скатерть с грязной посудой.

По домам ходила комиссия и проверяла жильцов – домохозяек (кто был дома) на вшивость. Помню, как плакала бабушка, униженная этим осмотром. Дома мы были одни с бабушкой.

Двери театров раскрылись для фабричных. Чтобы приобщить их к культуре, для них устраивали культпоходы. Билеты были дешевые. Артистов приравняли к трудящимся. Те артисты, которые не хотели довольствоваться зарплатой трудящихся, как Шаляпин, который до этого в шикарных ресторанах перед господами пел, стоя на столе среди раздвинутых тарелок с изысканными закусками: «Эх, дубинушка, ухнем… на царя, на господ…», убежали из страны.

Сохранилась мамина записная книжка, где она записывала свои посещения театров, филармонии, консерватории. В Ленинграде до войны (за 10 лет) были сделаны 63 записи посещений театров, концертных залов, филармонии, кроме кино.

Дядя Вечик сначала был безработным, а потом на трамвайной остановке он кому-то из Ленфильма приглянулся, и его пригласили на массовку. Дядя Вечик и там приглянулся, и его оставили осветителем, очень скоро он стал оператором. Все фотографии у нашего дома делал дядя Вечик. Какое-то время у него на студии была должность осветитель-фотограф (правильно: «Вячик», родители и сестры так и звали, а я звал Вечик, и меня не поправляли). А кинофильмы тогда были тоже высокохудожественные: «Веселые ребята», «Огни большого города», «Чапаев», «Большой вальс» и т. п. Ни в одном фильме молодых людей не учили бить ногами упавшего.

Тетя Яня и тетя Геня стали студентками института, В нашем доме студентами были только они.

Мама окончила курсы и стала счетоводом, а потом и бухгалтером в жилищной конторе (в Жакте).

Из самого раннего детства осталось в памяти, как меня на руках держит мама (на Старой улице в общей кухне), думая, что я сплю, а мне так приятно и не хочется просыпаться. Когда разговор заходил об отце, я говорил: «Мой папа кулак» и показывал кулачок.

Для родителей мамы я был помехой маминого «счастья»: одно дело красивая молодая женщина, и другое дело – «женщина с ребёнком». Я помню вырвавшиеся при тихом разговоре с дедушкой слова бабушки: «Камоцкое отродье», но ни разу в жизни ни бабушка, ни дедушка меня не наказывали и не кричали на меня. И вообще, в нашей большой семье, жившей в одной комнате, я ни разу не слышал громкого или обидного слова по отношению друг к другу, только постоянная забота у всех обо всех. Всё же, из этого возраста я помню, что часто, ложась спать, мне хотелось заснуть и не просыпаться.

Чего мне не хватало? Меня не наказывали, я был сыт и одет.

Возможно, я был излишне впечатлительным, переживал незначительные нюансы отношений. Был безответным (ни разу в жизни сам не затевал драки) и в засыпании видел выход из какого-то положения, вполне вероятно пустяшного. Правда, осталось впечатление мелких обид от бабушки, которые она наносила непреднамеренно, а так уж в силу сложившихся семейных обстоятельств.

Как-то к нам приехали Бичи, вероятно, оставить на лето у бабушки с дедушкой кого-то из детей. За обеденным столом сидели только приехавшие, и мне, по мнению бабушки, там делать было нечего, но мне показалось это обидным, и я на бабушкиной лежанке затаился за шкафом. Старший сын, капризничая за столом, выковыривал из твердой сырокопчёной колбасы «противный» жир, а у меня, от обиды на невнимание ко мне, капали из глаз слёзы. Макар Семенович заметил мое отсутствие, и я был посажен за стол. Это единственная обида, которую я запомнил, т. е. обиды были мелочные, и о них я, кроме этой одной, и не помню. Да и случай-то был исключительный – Макар Семенович приехал к родителям жены, отсюда и «Московская». У них дома в Любани, где я как-то проводил часть каникул, обеды были обычные, и никаких капризов не было.

Дядя Марк на протяжении всей жизни не допускал по отношению ко мне никакой дискриминации. Меня любили и тети и дядя и дедушка. Все они старались сделать мне приятное.

Кому-то из детей нашего двора отец сделал из дощечек модель водного трамвайчика сантиметров 20 длиной. Мне запомнилось дверь в каюту – боковая дощечка была распилена у одной стороны двери и почти распилена с другой, но так, что выпиленный кусочек, изображающий из себя дверь, висел на нескольких волокнах дерева, и эту дверь можно было открыть и закрыть. Наверное, несколько раз всего, но для нас и этого эффекта было достаточно (чтобы я запомнил на всю жизнь). Дедушка тоже стал делать мне какой-то корабль из фанеры с уплотнением стыков суриком (запомнил я и сурик!).

Сейчас я наблюдаю Захара и он, когда ему было лет девять, как-то, после какой-то обиды, со слезами на глазах сказал, что он хочет или заснуть и не проснуться или натворить что-либо такое, чтобы его посадили – т. е. от всех отгородиться хотя бы тюремной решеткой. Тогда же он мне сказал, что и Юля из их класса, у которой отец с матерью разошлись, тоже хочет заснуть «насовсем». Я понял, что это для детей простейший способ избавиться от каких-либо проблем хоть в учебе, хоть во взаимоотношениях с родителями, во взаимоотношениях со сверстниками. Простейший для тех детей, у которых есть проблемы, и они их остро воспринимают. Поэтому так важно дать почувствовать ребенку, что его любят, приласкать его, пока он маленький и приемлет ласку.

Ведь дети и в самом деле иногда совершают поступки, последствия которых непоправимы. Потом об этом напишут в газетах, но это в назидание другим, а сделанного порой не исправишь. Недавно писали, что отличница, из-за неудачи на экзаменах бросилась со скалы над берегом Волги.

В дошкольном возрасте какое-то время я ходил в детский сад. Однажды упал с кровати, няни всполошились, стали за мной ухаживать. Мне это понравилось, и я ещё раза два упал, пока не понял, что няням это не нравится.

У живших в нашем доме Майоровых, родители жили в деревне под Лугой; в один из приездов на Лахту они привезли мешок яблок и, видно, видели, как я был поражен этим мешком. Гости предложили вместе со своим внуком – Витей взять и меня на время в деревню. Не знаю, где работали хозяева – в колхозе или в совхозе.

Я не помню, чтобы в детстве я ел яблоки (Логойск не в счет – я его не помнил), а в саду у Майоровых под деревьями все было устлано уже спелой падалицей. Когда меня в день приезда сразу привели в сад, я упал на землю, и стал подгребать эту падалицу под себя – это было что-то потрясшее меня. Взрослые по-доброму смеялись. Поразил меня вид веток со спелыми сливами, свешивающихся через заборы на деревенской улице. Мы с Витькой влились в деревенскую ватагу сверстников и вели вольную деревенскую жизнь в деревне и её окрестностях. Остался в памяти забеленный молоком картофельный суп с брюквой, это был каждодневный обед – до сих пор люблю, но брюквы сейчас нет, и я иногда делаю для себя молочный суп с морковкой.

Примерно в эти же годы, до школы, мама на лето поехала работать кладовщицей или продавщицей на полевое отделение Тосненского совхоза, в котором дядя Марк был главным агрономом. В совхозе меня поили молоком – вероятно, меня поправляли после очередного воспаления легких. На отделении были дети, с которыми я мог играть. Осталось в памяти, как местные мальчишки промышляли ловлей кротов. Они на лугах в кротовые ходы, отыскиваемые по кучкам земли, ставили капканы. Считается, что шубы из кротовых шкурок очень прочные. Это сколько же надо кротов поймать, чтобы шубу сшить – шкурка-то величиной с ладошку.

Так как я был городским, взрослые, желая доставить мне удовольствие, подвели меня к лошади, чтобы посадить на нее верхом, а лошадь, переступая ногами, наступила мне на босую ногу. Но, или ножка вмялась в сырую землю, или лошадь отдернула ногу, когда я, вероятно, вскрикнул, или просто сама почувствовала мою ногу, но ножка осталась целой и невредимой – совершенно без последствий.

Освобождение отца из заключения

Когда отца освободили из заключения, мама отнесла в Торгсин (торговый синдикат, созданный чтобы выкупить у населения золото для покупки за рубежом заводов, станков, пароходов) чьё-то обручальное кольцо (мамино до сих пор сохранилось), может быть, бабушкино, или дедушкино, и мы с мамой отправились в Архангельск, где жил освобожденный отец. Работал он в морге санитаром.

Морг был патологоанатомическим отделением при институтской кафедре; размещался он в одноэтажном доме, одна сторона которого выходила в сад, а другая во двор. Весь двор морга до забора был покрыт деревянным полом из хорошо пригнанных друг к другу досок, лежащих на поднятых над землей лагах. Ни бумажки, ни соринки – безупречная чистота. Во дворе холодильник – ледник, дровяной склад, туалет и мастерская гробовщика. В холодильник зимой набивался лед, чтобы летом при необходимости можно было сохранить тело. Такие холодильники – ледники в городах использовались еще в начале второй половины ХХ века для хранения на складах больших количеств продуктов – электрические холодильники в России были тогда еще большой редкостью. Лед для холодильников, в виде больших параллелепипедов (0,5 х 0,5 х 1 м) заготавливали на реках.

При морге кабинет профессора – заведующего кафедрой, ординаторская и лаборатория, где несколько лаборанток готовили микросрезы для занятий со студентами, для диагностики в сложных случаях и для диссертантов. Там же две аудитории, с классными досками и демонстрационными фонарями; на окнах были плотные черные шторы. На учебных столах, микроскопы и настольные лампы, чтобы можно было писать конспект в затемненной аудитории при демонстрации слайдов. При морге был патологоанатомический музей и собственно сама анатомичка – достаточно просторная, чтобы при вскрытии могли присутствовать студенты. В общем, кафедра института.

Вскрытие было обязательным независимо от того, где и почему умирал человек, – если дома, то по процедуре судебной экспертизы. Дома покойники не лежали. Сразу после смерти в морг, а из морга только на кладбище – за этим очень строго следили. Возможно, это было вызвано гигиеническими и антирелигиозными представлениями того времени.

Санитар был обязан выдать на катафалк тело, надлежащим образом убранное, уже в гробу. Никакой платы санитару, никаких вымогательств со стороны санитара в принципе быть не могло. Врач патологоанатом вообще к процедуре подготовки тела к захоронению не имел никакого отношения. Но, естественно, родственники умершего хотели как-то выразить благодарность санитару за одевание и прочие действия с телом близкого человека. Обычно благодарили, скромно положив в карман или в руку санитара трешницу, – а иногда и десятку за какие-либо особые услуги, например, за обработку формалином, если погребение задерживалось до приезда родственников.

Ставка (зарплата) санитара мизерная (рублей 130), но папа работал одновременно от больницы, от института, и ещё какие-то сверхурочные, так что набиралось прилично. До нашего приезда папа и ночевал в комнатке при морге, так что жил папа очень сытно, не зная меры и не соблюдая диеты, – на первых порах это можно было отнести как к высвобождению желаний после тюрьмы.

Теперь пришлось снять комнату.

К началу занятий в школе я опоздал. В те времена классы формировались в соответствии с развитием учеников. Самые подготовленных зачислялись в 1А. Меня привели к директору, проэкзаменовали по букварю и арифметике и зачислили в «А».

С началом морозов мы пошли в магазин «Меха», где отец для меня купил «пимы» – это комплект из прочных мягких сапожек с коротким жестким мехом наружу, на которые идет шкура оленьих ног, и пушистых меховых чулок из меха олененка мехом внутрь.

В Архангельске я впервые увидел папиного брата – дядю Петю, он был с дочкой. Лена примерно моего возраста. Где была ее мама, я не знаю, возможно, умерла в ссылке. Дядю Петю к этому времени или освободили и велели ехать куда-то в определенное место на поселение, или велели ехать из одного места заключения в другое – этого я не знаю, знаю только, что он был условно свободен, т. е. ехал без охраны, но маршрут был ему указан. Он или не знал, что его ждет на новом месте в отношении сытости, или, скорее всего, – знал. Карточек в это время уже не было, но хлеб в одни руки продавали с ограничением. В общем, мы все пошли в магазин и, подойдя к прилавку несколько раз, накупили дяде Пете целый мешок круглого черного подового хлеба.

Во дворе школы была большая снежная горка, залитая водой. На этой горке на переменках всегда катались на чем попало, а однажды, когда прибыли ненцы на оленях и забили одного оленя на питание детям, то катались на нартах, которые они оставили у школы. На этих нартах, пока их не сломали, мы катались «куча мала». К сожалению, на одном из обедов мне с мясом попал олений волос, и меня вырвало.

От школьной самодеятельности на районном смотре в большом зале я читал стихотворение. В зале, кроме таких артистов, как я, никого не было, т. е. зрителей – артистов было человек тридцать. Среди рабочих и крестьян искали таланты и находили: Лемешев, например. Конкурсы проводились ежегодно, и школа должна была ежегодно показывать, что в школе есть самодеятельность. Учитель взглядом окидывал класс и назначал участника конкурса. Сами конкурсанты относились к этому серьёзно и старались не забыть слова, хорошо спеть, хорошо станцевать, правильно сыграть.

На уроке труда, и продолжая дома, я делал лагерь Челюскинцев – из бумаги сугробы и палатки, из воска человечков и, разумеется, поставил мачту с красным флажком. Из самоделок на уроках труда и дома помню модель однокрылого тупоносого истребителя величиной с детскую ладошку. Остроносые мне казались менее совершенными.

После окончания учебного года, мы с мамой вернулись в Ленинград. Семейная жизнь у родителей не получилась.

На Лахте дедушка и дядя Вячик работали, тетя Яня и тетя Геня учились, мама стала работать в конторе на Лахте. Дядя Вячик на Ленфильме постепенно

становился специалистом. К очередному выпуску Ленфильмовской многотиражки из оператора Мартова выдавливали заметку, и он написал о дяде Вячике.

Политбюро обязывало трудовые коллективы, вузы и школы иметь стенгазеты или многотиражки, чтобы будить активность членов коллектива и направлять её должным образом. В этих самодельных газетах должны были отмечаться не только успехи, но и отдельные недостатки, как в работе администрации, так и членов трудового коллектива. Администрация и работники были обязаны реагировать на критику в свой адрес, и бороться со своими недостатками. Адской была работа редакторов по сбору материалов и выдавливанию заметок.

Мамины сестры

По-разному сложилась судьба трех сестер, которых в Белоруссии выдали замуж.

Моего отца посадили, и семья распалась.

Тётя Чеся с мужем поехала строить Сталинградский тракторный завод. Сохранилось письмо тёти Чеси на почтовой бумаге тех лет. На верхней части листа цветная картинка – рабочие и в красных косынках работницы идут учиться. Это было знамение времени – его священная часть: «Учиться, учиться и учиться».

Последние слова о знамении времени – это мои заключения о времени, с которого прошло 70 лет, возможно, ошибочные, а вот письмо тёти Чеси – это документ. Привожу его дословно, а в конце скажу, что меня в нем сейчас потрясло.

«Здравствуйте, дорогие Папочка, Мамочка, Валя, Вячик, Геня, Яня, (какие-то слова, тире) Эдинька, Гелечка. —

(Гелечка это или племянница бабушки, или дочь племянницы – девочка на несколько годочков старше меня, которая по какой-то причине, видно немаловажной, жила у нас несколько месяцев, а может быть, и год. Её я помню, а сколько она у нас жила не помню. Спать она могла только с тетей Геней и Яней, или на столе).

– Сегодня 6/VII, у нас с Ипполитом выходной день. Встали мы в 9 ч. т. е. я, а Ипполит в 10 ч. Это мы потому так, что вчера легли спать в два часа ночи. Были в цирке. К нам в Сталинград приехал Владимир Дуров. Кроме того, была японская труппа и ещё несколько выступлений других артистов. В общем, очень понравилось нам, и были довольны, что поехали. Поездка в цирк нам обошлась в 8 р. 10 к. Ну, ничего. Так, буду продолжать дальше. Встали мы сегодня и поехали в город на рынок. Приехали, я поубирала в комнате, потом обкатилась ведром холодной воды – немного стало легче, но через полчаса опять потеть стала. А сейчас 7 часов вечера, я вынесла столик во двор и пишу вам письмо. Иппа занял «ложу». Это вот что обозначает: рядом с двором находится стадион, огороженный высоким забором. Там часто играют в футбол. Приезжают из Москвы, Харькова, Саратова и так со всех городов, ну а нам и ходить не надо. Мы забираемся на крышу нашего сарая и так замечательно смотрим. Вот что мы и называем «ложа». Я, правда, особенно не люблю игру в футбол, но очень рада, что почти через день слышишь духовой оркестр. Так я люблю музыку, и вот повезло жить рядом со стадионом. Иногда, как заиграют то, что слышать приходилось на Лахте, так вспоминаю танцы по воскресеньям. Идешь с поезда и остановишься послушать. Дорогая Валя, напиши, часто ли бывают танцы, и была ли ты хоть раз после того, как были мы с тобой? Наверное, нет. У нас сейчас большой привоз на рынке яблок, груш и помидор. Ежедневно как пойдёшь, так и купишь на 2,5 на 3 р. яблок. Арбузы ещё дорогие. С мою голову, если вы её ещё помните, стоит 3 р. сейчас становятся подешевле. Помидоры крупные хорошие два рубля десяток. Представьте себе, что раньше я их не любила, а сейчас начинают нравиться. Иппа их очень любит. Яблоки по кулаку сладкие стоят 2 р. десяток, поменьше 1,5—1 р., а маленькие, как ранетки 80—90 и 70 коп. десяток. Денег у нас масса уходит, но мы не жалеем. Ведь так хочется яблочка, когда ходишь около возов. Сегодня мы с Ипполитом купили 2 кг. масла по 13 р. 50 к. мы думаем перетопить, сложить и поставить на зиму. Это теперь пока для всех продается по коммерческой цене (сливочное масло 1 сорт 16 р. кило, а П сорт 13 р. 50 к. Очереди безумные. Бывает, становятся с 3 ч. ночи).

– (Какие же были тогда зарплаты? Перед войной масло стоило 23 р. квалифицированный рабочий получал около 700 р. мама бухгалтер 350 р. уборщица 120 р. начальник цеха 1300 р., а раньше, когда писалось это письмо, мне кажется, дедушка получал 500 р).

Вообще питаемся мы хорошо… (две строчки на сгибе не разобрал) … В столовую ходим обедать.

Я-то расписалась о себе, а как Ваше всех здоровье. Как Папы нога, совсем хорошо или даёт себя чувствовать. Как Мамы палец? Так он беспокоит меня. Хотя бы не пришлось отрезать. Как все остальные чувствуют себя. Вячик и Яня никогда мне не напишут о себе. Правда, я сейчас не хочу, чтобы Вы писали часто. Жалко хорошего времени на это тратить. Уж лучше на зиму оставить».

На этом письмо обрывается, последнего листочка нет.

(ОДН – образование для народа).

Когда же это было? Совершенно не помню, чтобы тётя Чеся жила или хотя бы была на Лахте. То, что на писчей бумаге стоят годы 1931—1932, не значит, что письмо было послано раньше, но где-то в это время. Я подумал, что может быть по дате в выходной день можно определить год, но вспомнил, что это может быть и не воскресенье. После Октября, в ходе революционных преобразований, рабочий день сократили до семи часов и вместо семидневной недели ввели пятидневки, чтобы рабочим сократить продолжительность работы от выходного до выходного. При этом упрощался календарь, т. к. пятидневка кратна тридцати – числу дней в месяце. Если в месяце был 31 день, то добавлялся еще один выходной. Играла, вероятно, роль и антирелигиозная составляющая – из календаря исчезало «воскресенье». Перед войной, объясняя напряженной международной обстановкой, вернулись к семидневке и восьмичасовому рабочему дню. Выступить против этого уже было нельзя – любой протест уже рассматривался как контрреволюционное выступление.

Точной даты я не определил, да это и не важно – ценность письма от этого не уменьшилась. Это бесценная реликвия. Что меня поразило в этом письме – так это воспоминание о танцах. Это были еще совсем молодые женщины – почти девчонки, им не было ещё и тридцати. А танцевали до революции, танцевали во время революции, после революции, во время гражданской войны и во время строительства нового общества. Танцует возраст, а не «внутреннее и международное положение страны». Любопытно, что тетя Чеся пишет о танцах в «Воскресенье», когда воскресений в календаре не было, и танцы были по выходным. Возможно, люди по привычке, невзначай в разговоре выходной могли назвать воскресеньем – не знаю.. К сожалению, тётя Чеся в Сталинграде заболела брюшным тифом и умерла. Робуш до последнего времени переписывался с бабушкой, а потом с мамой.

Тётя Люся вышла замуж за землеустроителя Макара Семеновича Бича. Она ласково звала мужа на польский манер Марк – Марочек.

Макара Семеновича партия бросала по совхозам всей страны организовывать механизированный агрономический цикл.

Центральное руководство от имени народа направляло руководителей и специалистов туда, куда считало целесообразным для развития народного хозяйства (экономики). Как бы народ, как бы распоряжался своими специалистами, и никто из этих специалистов не спрашивал о жизненных условиях. Крыша над головой в ведомственной квартире и хлеб с маслом, в виде зарплаты в полтора, два раза выше, чем у рабочих, будет, а высшей наградой являлась интересная работа. Такая вот диктатура пролетариата по отношению к «спецам» – служащим, которые должны служить народу, да и к себе самим. Валик родился в Узбекистане в Андижане. Толик, наверное, под Ленинградом в Тосно, Гена под Ленинградом в Любани, Павел в Чечне в совхозе Алпатово. Из Белоруссии Макара Семёновича послали в Среднюю Азию поднимать окраины. Фото Макара Семёновича с тётей Люсей прислано из Андижана. Поработав в Средней Азии, дядя Марк просился в Россию, потому что климат и среднеазиатские обычаи непривычны. Хотелось в Россию, но не в Белоруссию, где и у него были репрессированные родственники, и с которой была связана его тревожная молодость. Когда немцы в 18 году заняли Белоруссию, в Минске получила власть антироссийская белорусская Рада, которую немцы, естественно, некоторое время поддерживали. Немцы для хозяйственных работ Бича мобилизовали, но ему удалось от них сбежать. Потом пришли красные и опять его мобилизовали, но положение было неустойчивым: белые, красные, Рада, махновцы все всех старались мобилизовать, и все от всех старались сбежать, и ему опять вместе с группой сослуживцев удалось из разваливавшейся части разойтись по домам. Заметая следы он сменил отчество Зиновьевич на Семенович. Получилось это случайно – пьяный писарь написал, как ему было привычней, и Макар Семенович не стал исправлять. А когда власть утвердилась, его опять мобилизовали и, как грамотного, определили в штаб, где он должен был, по иронии судьбы, выискивать дезертиров. Вот когда он страху натерпелся, но обошлось, а после армии Макар Семенович получил образование и был принят в партию.

Из рассказов о непривычных обычаях в Средней Азии мне запомнился только один. Женщина, которая носила Бичам молоко, однажды увидела, что тётя Люся это молоко процеживает через марлечку. Женщина подумала, что тётя Люся колдует, а это будет плохо для её коровы, и она перестала Бичам носить молоко. Пришлось искать другую молочницу.

Макара Семеновича перевели в Ленинградскую область. Я помню их приезд. Из купейного вагона они вышли со своими матрасами. В те времена были специальные багажные ремни, которыми стягивали свернутые в рулон матрасы.

Через несколько лет Министерство совхозов послало Макара Семёновича из-под Ленинграда на Кавказ, потому что он был знаком уже практически с хлопководством, а тогда пытались продвинуть хлопок из Средней Азии и Закавказья на Север.

Внедряли хлопок на Северном Кавказе и, даже, на Украине. Я помню, был художественный фильм о том, как героически спасали от заморозка хлопок в украинском совхозе.

Из-за постоянных переездов, дети Бичей часто жили в какие-то промежутки времени, пока шло обустройство на новом месте, у бабушки с дедушкой, а я как-то, возможно не раз, проводил, хотя бы часть каникул, у дяди Марка с тётей Люсей.

То Толика, то Гену, когда они гостили на Лахте, мне приходилось днем убаюкивать. Мы лежали рядом на диване и я «пел колыбельную». Я помнил только несколько слов из какой-то колыбельной:

Летели гуси / Сели на ворота / Червоны боты…,

А дальше я сочинял, кому эти боты принесли гуси. Конечно, тому, кого я убаюкивал.

Бабушка с дедушкой часто между собой говорили по-польски, думая, что мы с Валиком его не понимаем, так что польский я понимал и понимал, что червоны – это красные, но не догадывался, что «червоны боты» это поэтическая метафора – это у гусей ноги, а не подарок кому-то. Сейчас уж все позабыл. Говорить мы по-польски и тогда не могли, а теперь уж и не поймем и не прочитаем.

Разговоры бабушки с дедушкой по-польски мы с Валиком воспринимали, как их желание сохранить от нас свою тайну. Так же, как мы детвора изобретали свои тайные разговоры. Например: «Тыханцы зачёханцы сюдаханцы пришёханцы?». Наши семьи были русские, и мы были русские. Уже, будучи взрослым, я с удивлением узнал, что мама и папа у меня белорусы. Родители наши были культурными людьми и не навязывали нам родоплеменного мировоззрения. Нам позволяли быть детьми своего времени. Нам позволяли быть теми, кем мы себя чувствовали, а мы были, конечно, русскими.

С Валиком, когда мы были вместе, он относился ко мне, как к старшему, и следовал, как он сейчас вспоминает, за моими начинаниями и фантазиями, а в этом возрасте разница даже в один год много для детей значит. Я помню некоторые сценки из наших игр.

На свободном месте между домами рядом с нашим домом, уже при нас, вырыли пожарный пруд – были такие пруды между домами деревянной Лахты, пруды были старые с заросшими берегами, пиявками и жуками плавунцами. Наш пруд был ещё с голыми берегами. Зимой мы на нём катались на коньках – снегурочках. Снегурочки купили, а дедушка сделал на каблуках сапожек крепление – металлическую пластинку, куда входил штырек от коньков. Был наш пруд не глубоким – я однажды провалился по колено. Как-то летом, увидел я оставленную на пруду деревянную лохань для стирки белья, а у меня была примерно метровая палка с металлическим конусом на конце. Такие палки служили в магазинах основой для рулонов клеёнки. Я попросил у продавщицы освободившуюся, но ещё не нашёл для неё применения, а тут план созрел моментально: я посадил в лохань Валика и велел грести руками, изображая линкор, а сам пустил в линкор торпеду, но промазал и торпеда угодила Валику в бок. К счастью даже крови не было

В другой раз в Любани идём мы с ним по пустому загородному шоссе, а на шоссе сидит ворона. Я поднимаю камень и кидаю в ворону, но, разумеется, не попадаю и говорю Валику, что камень прямо рядом с вороной пролетел: «Вот выставь руку в сторону, я покажу». Валик выставляет руку, а я мажу в другую сторону и попадаю ему прямо в лоб. Броски у меня были настолько сильными, что опять ни крови, ни синяка не было.

В Любани главному агроному отводился домик с садиком. Домик пригородного типа, т. е. несколько комнат и кухня. В садике был маленький пожарный пруд, берега которого сплошь чем-то заросли и только маленькая тропинка вела к воде, чтобы можно было набрать воды для стирки или прополоскать бельё.

Во дворе рядом с прудом, на детской, так сказать, площадке, из кучи песка мы соорудили Американскую Горку – с её конусной вершины вокруг по спирали вниз сделали лоток с туннелями и пускали по нему с вершины стальной шарик. Когда шарик в одном из туннелей застрял, а мы, пытаясь его достать, обрушили туннель и потеряли шарик, было очень досадно – мы долго рылись в песке, но безуспешно.

Мальчик постарше подарил мне в Архангельске «пожарный насос», сделанный из примусного насоса, к которому он приделал самодельный кривошипно-шатунный механизм со всеми необходимыми составными частями. Мы по очереди один крутил за ручку маховик, а другой куда-нибудь направлял струю из брандспойта. Огорчало нас то, что брандспойт часто засорялся, и резиновая трубка от насоса к брандспойту лопалась, а мысль о том, чтобы приделать к водозабору фильтр в голову не приходила.

В то время нашими кумирами были летчики, полярники, инженеры; страна стремительно втискивалась в ряды промышленных гигантов. И игры наши вертелись вокруг техники, открытий. Дома в Любани, играли в хороший металлический конструктор Валика. Я, как старший, выдумывал и однажды, соорудив какую-то «электрическую линию», воткнул деталь конструктора в электрическую розетку. Мне повезло, вероятно, первым «проводом» я попал на нуль, а затем, когда я дотронулся конструктором до фазы, моментально перегорели пробки.

Дядя Марк всегда относился к нам очень терпимо, а в данном случае все были рады, что дело кончилось без смертельного исхода. Мы, конечно, никакого анализа не проводили и вели себя совершенно вольно.

За всё время детства, я помню только два случая, когда мама шлёпнула меня ремнём. Один раз на Лахте за то, что я ударил Вальку Лебедеву. Валька была заводная; заводила и часто дразнилась. Вот заведет, задразнит, а получит сдачи и бежит жаловаться.

А второй раз за то, что мы с Валиком явились в контору в кабинет к Макару Семёновичу разрисованные глиной под индейцев – глиняные чулки, на теле и на лицах татуировка.

Дяде Марку это не понравилось, а в это время в Любани была мама. Она кем-то работала в совхозе. Узнала она о нашем художестве ещё на работе, и, придя домой рассерженная, схватила ремень. Я от неё убегаю в угол, она меня догоняет и раза два или три шлёпает по попке.

Был я, очевидно, в Любани и зимой, потому что помню, как мальчишки постарше съезжали на лыжах с почти вертикального, как мне тогда казалось, берега к речушке.

У нас на Лахте никаких гор не было – идеальная равнина, только у расколотого валуна на берегу был холмик высотой метра три. Город стоял на совершенно ровном месте, и кустарник между Лахтой и городом был на совершенно ровном месте. И в деревне у Луги, где я гостил, и в Архангельске были только долины у рек на бескрайней равнине, и поезд в Архангельск шел по равнине. И для меня это было нормой. А на уроках географии рассказывают, а в кино показывают – горы! Как это так – земля треснула и вздыбилась, и показала свое нутро – это так интересно. В детстве мне очень хотелось увидеть настоящие горы, скалы. Это была моя мечта.

У дяди Вячика были лыжи, на которых он выступал на соревнованиях, на этих лыжах и я катался – очень маленький мальчик на очень больших двухметровых лыжах. Мы катались с этого холмика, а т. к. других гор не было, то этот холмик определял предел нашей тренированности по «спусканию» с гор. На пределе нашей тренированности мы и с этого холмика падали. Одно падение мне запомнилось – я упал на бок, и меня на горке крутануло, а длинные предлинные лыжи остались лежать и, хотя крепления были полужесткие – под любую обувь, в районе косточки было очень, пре очень больно. Вот запомнил же.

Школа

Ольгинская начальная школа, куда я пошел во второй класс, размещалась в небольшом двухэтажном домике с туалетом во дворе. Нашу учительницу – Валентину Ивановну мы очень любили и законопослушные ученики после уроков провожали её до дома, который был недалеко от школы. А были в классе и «хулиганы», так что, кажется классе в третьем, а это уже 11 лет, при очередном их непослушании или буйстве, я, кстати, не помню, что они натворили, Валентина Ивановна сказала, что вызвали милицию. Так они двое или трое спустились по водосточной трубе и убежали – вот это я помню.

Я был совершенно не буйный, но и меня два раза выгоняли из класса. Один раз меня послали за мамой по жалобе родителей школьного товарища, которому я капнул расплавленной резиной на шею – ну об этом ниже, а второй раз за «поведение».

Мы во время перемены в классе бесились и бегали по партам – в разгар веселья раздался звонок на урок, все моментально расселись по местам, и в класс входит учитель, а у девчонки разлиты чернила. Преподаватель начинает её ругать, спрашивает, кто разлил и девочка называет меня. Это был урок русского языка. Учитель спрашивает меня по заданному уроку, ставит мне пятёрку, а все правила я знал отлично, затем берёт меня за шиворот и выгоняет из класса. Тогда мне было очень обидно, по моему тогдашнему разумению бегали все, веселились все, а выгнали меня одного. Я стоял за дверью и тихонько плакал.

На Лахте после начальной школы дети учились в небольшом белом здании явно не предназначенном быть школой, а затем построили большое деревянное двухэтажное здание с широкими коридорами и спортивным залом. Это была школа стандартной постройки, такие школы в то время строили по всей стране – и в Архангельске, и на Лахте, и в большой деревне под Самарой, и в чеченском поселке над Тереком. Идёшь и видишь в селе единственное большое двухэтажное здание – значит школа. Не правление колхоза, не сельсовет, не милиция, а школа. Страна из безграмотной стала страной сплошной грамотности. Даже в самой маленькой деревушке, под школу отводилась изба, где в одной комнате у одной учительницы на родном языке, на котором говорили в этой деревушке, и который был родным и для учительницы, занимались одновременно ученики всех четырех классов. Все имели возможность учиться. Родители не имели права этому препятствовать, и обязаны были отдавать детей в школу.

Поездка к отцу в Архангельск

В детстве я часто болел воспалением легких, и даже крупозным. В конце концов, у меня на правом лёгком образовались каверны – скрытая, не заразная форма туберкулёза – и было решено отправить меня на поправку к отцу.

Меня посадили в вагон на вторую полку, дали круг Краковской колбасы, большой батон и литровую бутылку морса. Я не знаю, куда шёл поезд, а вагон был прямого сообщения. Его отцепляли от поезда, и он 11 часов стоял в Вологде, дожидаясь московского поезда, который шёл в Архангельск.

Во время стоянки я бродил по Вологде и забрел далеко. Не помню, каким образом я обратил на себя внимание, – то ли попросил, то ли спросил, но к вокзалу меня подвёз ехавший туда возница фургона с хлебом. Это была обычная телега без рессор на деревянных колёсах с железным ободом. Деревянный ящик – кузов, в котором лежал навалом хлеб, закрывался крышкой, чтобы не попал на хлеб дождь. Я сидел рядом с возницей, и на булыжной мостовой меня изрядно трясло.

Железнодорожный вокзал в Архангельске на левом берегу Двины, а город на правом и в город с железнодорожного вокзала люди переправлялись пароходиком. По дороге с вокзала, вернее с городской пристани, куда причаливал этот пароходик, я обратил внимание, что на каждой остановке трамвая стояли, и в каждом вагоне трамвая ехали, сменяя друг друга на остановках, милиционеры. Потом я узнал, что обилие милиции вызвано разгулом преступности, который наступил после освобождения большой группы заключенных. Рассказывали жуткие истории. Может быть, это были чьи-либо сочинения, но запомнился один такой.

В трамвае один из пассажиров видит, что к другому пассажиру лезет в карман вор. Обворованный замечает пропажу и поднимает крик: «Обворовали!», а тот, кто видел, говорит: «Да вот этот». Вор подскочил к говорившему: «Видел? Так больше не увидишь!» и резанул бритвой по глазам видевшего воровство. Вора скрутили, но…

Так что милиционеры на каждой остановке и в каждом вагоне должны были прекратить этот разгул уголовщины – и прекратили, и милиционеры исчезли. А вообще, чем мне нравился Архангельск – так это равным и достаточно высоким уровнем жизни. На улицах я не видел таких контрастов, как в том же Ленинграде. Может быть, я сочиняю сказку, но у меня осталось впечатление, скорей всего от разговоров взрослых, что средне – высокий уровень был обусловлен тем, что в значительной части семей мужчины были моряками, летчиками, полярниками, ну и на деревообрабатывающих комбинатах, поставляющих лес на экспорт, тоже, видно, платили сносно. Да и население в Архангельске в значительной мере состояло из ссыльных, бывших кулаков и надуманных политических, как папа – всего пять лет тюрьмы, т. е. из людей по уму и способностям не низкого уровня.

Нравилось мне и отношение ко мне папиных сослуживцев, и соседей по квартире.

На работе к папе относились с большим уважением, хотя он и не получил законченного образования т. к. ему пришлось вести хозяйство. В детстве он, как ребёнок из католической семьи, вероятно, получил какое-то образование на польском языке, потому что на русском он писал так, как слышал: «щастье, кажетца» и т. п. (Хрущев хотел такое правописание узаконить) и, всё же, из людей его общественного уровня он отличался какой-то интеллигентностью. Всегда аккуратно одет, выбрит, никаких пьянок, никакого мата. Видно было, что он из другого круга, чем тот, в который попал после освобождения.

Ума он был недюжинного, так что, будучи простым санитаром, он при необходимости делал вскрытие без врача – явление уникальное, и диктовал секретарю описание состояния организма по результатам вскрытия, свободно владея необходимой латинской терминологией. Было это, конечно, не часто, в каких-то исключительных случаях, вероятно, но я это сам видел. Медицинское «образование» он получил на колоссальном количестве вскрытий, слушая при вскрытии вместе со студентами несколько лет, по несколько раз одни и те же лекции, на разных примерах особенностей болезни с каждой группой студентов, и то, что слышал, не пропускал мимо ушей! Во время лекции он не отвлекался, не думал о чем-то своем – он слушал, понял связь между словами лектора и вскрытым организмом, понял и запомнил.

Уважению со стороны профессуры, врачей и лаборанток способствовали его вежливость при общении с окружающими, холёное лицо, золотозубая улыбка и, безусловно, понимание того, что Телесфор Францевич понял и усвоил лекции и, как следствие, уверенность в том, что его можно попросить сделать не только вскрытие без врача, но и провести со студентами занятие по технике вскрытия. Это ставило отца как бы на уровень специалистов, но при этом папа никогда не забывал «кто есть кто», а это ещё больше поднимало к нему уважение.

В Архангельске, папа приучил меня перед едой неукоснительно мыть руки. Ел и играл я в комнате, которая примыкала к помещению, где проводилось вскрытие. Всё было очень чисто, как в медицинском учреждении. После вскрытия отец в препарационной снимал перчатки, и, выйдя оттуда, мыл с мылом руки и протирал их спиртом. Если я садился за стол, не помыв с мылом рук, папа, ни слова не говоря, со всего маху стеганет меня по спине узким ремнем, которым он, как тогда было модно, подпоясывал косоворотку. Было очень больно, но я не плакал. Я вскакивал со стула и со словами: «Ой, папочка, забыл!» бежал к умывальнику. После нескольких «напоминаний» я хорошо усвоил урок.

Мои каверны заливались жиром. Нет, я не стал жирным или толстым, я остался нормальным, но питание было очень калорийным и, по тем временам, вкусным.

Борщ – это свёкольник (свёкла и картошка), сваренный с большим куском копченой грудинки или корейки, и заправленный большим количеством сметаны.

Яичница – это в небольшой кастрюльке с ручкой растопленный большой кусок сливочного масла, в масло положена Краковская колбаса и туда же разбиты два или три яйца. Всё это закипает, но так, что яйца остаются «глазуньей» затем туда кладется столовая ложка сметаны.

На ужин я брал с собой на квартиру французскую булочку и бутылку молока или кефира.

Чрезмерно жирные обеды привели к тому, что у меня развился катар желудка, но это стараниями профессуры незамедлительно вылечилось.

По нынешним взглядам это было неполноценное питание, – фрукты отсутствовали совершенно, но главная цель – поправить здоровье, была достигнута.

В те далёкие времена, ещё жива была память о ещё более далёких временах, когда главным стимулом деятельности для многих было достижение сытости. Папа рассказывал, как откармливали свиней зажиточные хозяева, когда он жил в Белоруссии.

Сначала кормили отрубями, потом, когда свинья пресытится, ей замешивали тесто, когда и тесто свинье надоедало, её ставили в клетку, где ей негде было двигаться, и кормили печёным хлебом. Сало было, он показывал рукой «Во» – на семь пальцев. Я вспоминаю, что по публикациям наших газет, главным трофеем и для немцев, когда они занимали Украину и Белоруссию и в Первую, и во Вторую Мировые войны, было сало! Может быть, мы свои идеалы приписывали немцам? Да нет, об этом же свидетельствует немецкая художественная литература первой половины XX века.

Во второй половине ХХ века жирную свинину покупали неохотно. При Хрущеве усилия свиноводов были направлены на то, чтобы производить «беконную» свинину. На рынке сало стало в два, в три раза дешевле свиного мяса или свинины «с прожилками».

Всё же, несмотря на сытую жизнь, на уважение окружающих, папа не мог примириться с советской властью. В Белоруссии он был самостоятельным хозяином – сам себе хозяин. Глава семьи, Хозяин дома, полей, красивых лошадей, новых механизмов. Выйдешь на крыльцо и видишь, как до дальнего леса колосится хлеб на твоем поле. В 88-м мне показали это поле.

А имя-то, какое ему дали родители – Телесфор!

Теле с Фор

Далеко и Впереди.

На этот раз, жили, вернее, ночевали мы с папой в доме, где папа снимал угол. Я всегда считал, что это был принадлежащий одной хозяйке частный дом, в одной из комнат которого мы и снимали угол. Но сейчас меня посетило сомнение, дом был двухэтажный и он был весь забит жильцами и ещё в придачу, в комнате, в которой жил папа, она сдавала два угла – папе и ещё одному жильцу. Скорее всего, раньше это был ее дом, потом дом реквизировали, а ей оставили маленькую спальню и комнату. Чтобы прожить, она сдавала в ней два угла.

Второй жилец этой комнаты занимался извозом, т. е. имел лошадь с телегой и у пристани или у базара подряжался кому-нибудь что-нибудь подвезти, он был частником – свободным предпринимателем. Последним из могикан. Вечерами этот жилец иногда доставал скрипку из футляра и играл трогательные мелодии. Кто знает, кем был раньше этот извозчик, играющий на скрипке и снимающий угол.

Один угол в этой комнате был забит иконами. Надо отдать должное культуре жильцов – все молились тихонько, и отец перед сном тихонько бормотал молитву.

Но иногда, когда хозяйка вечером молилась, я, читая Дон-Кихота, не мог удержаться от смеха, и хозяйка меня тихонько бранила: «У, чертёнок, бесовские книжки читаешь». Впрочем, её книги – Евангелие и житие многочисленных святых – я тоже прочитал, как обычные сказки. Если бы меня кто-либо всерьёз попытался убеждать, что можно воскресить мертвеца и что черти существуют на самом деле, я бы воспринял это, как аналог галлюцинаций Дон-Кихота, вызывающий добрый, но неудержимый смех, или снисходительную улыбку.

Я не помню детворы этого дома, но детвора была. Во дворе мы играли в малоподвижные игры, – двор был маленьким. Штабель досок во дворе был для нас то автомобилем, то пароходом.

Напротив дома была трамвайная остановка. Мы становились на подножку заднего вагона, двери трамвая, по крайней мере, летом не закрывались, трамвай трогался, разгонялся, и мы прыгали с трамвая на ходу, соревнуясь, кто дальше проедет и, следовательно, на большей скорости спрыгнет.

На втором этаже дома жила билетёрша из цирка. Я приходил к перерыву, и она давала мне контрамарку. Таким образом, я летом посетил все представления цирка.

Ещё в первый приезд к отцу с мамой, т. е. в первом классе, мы были один раз в цирке. Выступали дрессированные хищники. За прутьями, ограждавшими арену, на стороне зрителей стояли униформисты с большими револьверами в руках. Не знаю, были ли эти револьверы бутафорскими, но это для зрителей создавало атмосферу напряженности. На арене был и дрессировщик удава, через несколько лет прошел слух, что удав задушил дрессировщика.

Когда я был со своими детьми в цирке Шапито в Куйбышеве, то увидел, что за тридцать лет в цирке ничего не изменилось: тот же КИО – теперь другой, но женщину пилят по-прежнему. Стальные шары скатываются на загривки силачей, воздушные гимнасты, эквилибристы, канатоходцы и наездники демонстрируют свою ловкость. Тигры, львы, медведи, одноколёсные велосипеды, клоуны и дрессированные собачки восхищают и веселят. Т. е. еще в начале двадцатого века цирк достиг предела своих возможностей, но подрастают новые дети и для них цирк всегда новый.

Впрочем, раньше в цирке выступали борцы классического стиля, – Иван Поддубный выступал. Именно в цирке они разыгрывали первенства и устраивались поединки знаменитостей. Сейчас этого нет.

Сейчас, в начале ХХI века, по радио передают рекламу, что в цирке выступают дрессированные коровы. На мой взгляд, это отвратительное кощунство.

В любом деле надо знать меру. Человек покорил тигра и заставил его работать на арене цирка. Человек заставил собаку служить и выступать на арене цирка. Человек сам для себя выбрал себе профессию артиста цирка. Но корова не покоренный дикий зверь, не слуга и не человек, она кормилица человека. Она, как мать, выкармливает человека молоком. Не зря открытые природе индусы почитают корову священной.

Были мы с папой на авиационном празднике на Кегостове – это остров на Двине, где был знаменитый полярный аэродром. На остров мы приплыли на моторной лодке. В тридцатых годах появились на реках моторные лодки. Это были деревянные, как вёсельные, лодки, в центре которых устанавливался мотор. Были распространены моторы мощностью 3 или 5 лошадиных сил (Л-3 и Л-5 соответственно). Вал выводился за корму через киль. Моторы были низкооборотные с приводом винта напрямую с коленчатого вала без редуктора. Скорость таких лодок была около 10 км/час. Вёсельные лодки остались в спорте и служебные – у бакенщиков и на пароходах. Алюминиевые лодки с подвесными моторами появились у нас во второй половине века.

В Архангельске деревянные моторные лодки имели каюту – сказывался север. Каюта для сидения была на носу, до мотора. Рулевой сидел на корме. Мотор тук, тук и мы переплыли Двину.

Устроители праздника на аэродроме поставили трибуну, на которой были вывезенные из Испании дети, и произносили с трибуны речи.

По краям поля разместилось множество торговых точек, а на поле разместились такие же, как мы «гости». Аэродромы в те годы были грунтовые. Пили, пели, закусывали, а им (нам) показывали своё мастерство летчики и парашютисты, которые прыгали на поле и в воду.

Свободное от учебы время я большей частью проводил у папы на работе, или на улице с друзьями, которые жили в соседних с моргом домах. Летом, конечно, на реке Кузнечихе. Берега для купания там не было. Прямо у берега стояли плоты, и мы купались сразу на большой глубине между плотами. Я уже мог проплыть какое-то расстояние. Пытались мы и рыбачить. Из волос конских хвостов связывали лески, поплавки делали из птичьего пера, а крючки покупные.

Лето было жаркое, мы весь день повсюду бегали в трусах. Стою как-то в большой очереди в магазине за треской; жарко; побежал, искупался, и опять в очередь. Мимоходом видел на плотах свежего утопленника, у которого врач, чтобы узнать, есть ли надежда его откачать, ножницами надрезал кожу на руке – кровь не появилась, значит уже покойник. В городе была дизентерия. Папа считал, что от морса, – это подслащенный клюквенный негазированный напиток. Папа договорился с ближайшим пивным ларьком, что мне будут продавать пиво, а мне категорически запретил покупать морс – только пиво. Маленькими кружками по 250 мл. Когда начались занятия в школе, моя жизнь стала идти по очень строгому расписанию. После занятий обед у папы, потом игры или на улице с друзьями, или в непогоду у папы в морге, разумеется, один. Игрушками были мои фантазии, например, цоколь со стеклянным стерженьком от разбитой электрической лампочки, катушки и прочее в этом же духе. Все это воевало, ехало, стреляло, летало и плыло. Однажды папа чуть не купил мне настоящую игрушку. Это была действующая модель паровоза длиной сантиметров 17. На паровозе был медный котёл, в который заливалась вода и топка, в которую ставилась свечка. Роль золотника выполнял сам цилиндр, который качался вместе с шатуном. Поршень, скрепленный с шатуном, как одно целое, толкал через шарнир спицу колеса. Качаясь, цилиндр соединялся то с котлом, то с атмосферой через отверстия в плоскости, к которой он прилегал своей плоскостью, выполненной на наружном обводе цилиндра. Т. е. цилиндром цилиндр был только внутри, где ходил поршень. Пока мне и папе показывали игрушку, я успел понять, как этот паровоз работает.

Можно ли сейчас представить какую либо МАМУ, разрешившую играть дома в игрушку имеющую топку, в которой горит огонь, и паровой котел, в котором кипит вода? А вдруг!

Раньше при всех (почти) больших школах были спортивные площадки, на которых были «Гигантские шаги». Уже после войны где-то в СССР, движущуюся часть этого сооружения заело и погиб ученик, и нет теперь нигде этого спортивно-игрового снаряда. Растят теперь из детей «пай мальчиков» – как бы чего не случилось. Теперь мальчики и девочки читают книжки как совокупляются подростки, смотрят красивые эротические фильмы и бьют лежащего ногами – и мальчики и девочки. Мир изменился по законам развития общества – к лучшему? НЕ ЗНАЮ. Но в древнем Шумере (3000 лет до н. э.) на глиняных табличках писали, что молодежь пошла не та, и мир катится к пропасти, а он жив. Впрочем, Шумера и не стало. Подумайте – кто кому должен диктовать: молодежь старикам, или старики молодежи?

Когда в снабжении магазинов продуктами стали появляться нерегулярности, я обходил и объезжал хорошие магазины в поисках масла, корейки, уток, еще чего-то такого. Брал я помногу – не по 100 гр., а килограммами, утку целиком, гуся – сколько «давали» (обычно половину птицы). Кассирши скоро меня приметили и предупреждали о том, что они ожидают. Так что я приходил с добычей, хотя и приходилось стоять в очередях. Но при любых обстоятельствах в 5 часов вечера я должен был сесть за уроки.

Я заходил в аудиторию, зажигал настольную лампу с зелёным абажуром и занимался, часто при этом, замечая, что я смотрю в тёмное окно и фантазирую. Заметив это, вновь принимался за домашнюю работу. Плохо шёл русский письменный. Он всегда у меня плохо шёл – так и идёт. На вопрос: «Какой язык знаете?» я могу ответить только так: «Русский со словарём» и сейчас словарь передо мной на столе, но беда в том, что я не знаю, в написании какого слова я не уверен.

А тогда я брал мел и в этой же аудитории подходил к доске и писал мелом все слова, которые меня окружали. Все слова, которые видны были в окне и которые приходили в голову. Проверяла какая-либо лаборантка – все слова были написаны верно, но как только дело доходило до диктовки или до изложения – выше тройки я не поднимался.

Регулярные занятия принесли свои плоды. Я осмыслил то, что мы проходили в школе, и экзамены сдал на пятёрки (кроме русского, разумеется). С тех пор я так и продолжал учиться в школе, в техникуме и институте в основном на пятёрки и на четвёрки.

А сочинения? Помню своё первое сочинение. Это было, наверное, классе в третьем. Надо было дома написать сочинение о том, как мы провели летние каникулы. Я был очарован природой, и мне хотелось передать прелесть пения птиц, пытаясь буквами повторить те звуки, которые издают птицы. Не получилось. Я сам видел неудачу. В последующем, при том количестве ошибок, которое в моем сочинении обнаруживал преподаватель, я не выходил за пределы тройки независимо от содержания

Зимой ходил в кружок моделирования при морском клубе. Клеил корпус яхты. На Первомайском параде шёл в колоне юных моряков в первом ряду в качестве барабанщика. Папа стоял в толпе, вытянувшейся вдоль улицы, по которой шла колона. Приближалось время отъезда. Мне очень не хотелось уезжать от этой вольной жизни, даже не вольной, а как раз очень даже регламентированной, но вполне самостоятельной и, главное, достойной, не унижаемой жизни.

Со слезами убеждал отца, что я могу прожить на 5р. в неделю. Он предложил: «Попробуй». Что я ел, не помню, помню только, что купил камбалу и держал её в полулитровой банке со льдом.

Экзамены в школе сданы. Лето в разгаре. Написал домой, чтобы не встречали.

Приехал, разулся, разделся до трусов, и началось босоногое лахтинское лето.

Игры. Кинотеатры. Улицы. Электричество

Жизнь в пригороде накладывает своеобразный отпечаток на быт. В центре Лахты, в канаве вдоль шоссе можно было набрать горсть свинушек и я иногда на завтрак, сбегав за свинушками, сам себе и жарил их с картошкой. До сих пор люблю не отдельно сжаренные грибы, а грибы, сжаренные вместе с картошкой

«Гуляли» мы на «улице» в основном по-деревенски. Зимой санки, кувыркание в снегу в громадных сугробах вдоль снегозащитных щитов шоссе, коньки – снегурочки, лыжи (коньки и лыжи – у кого были). «Финские сани», роль которых выполняла согнутая толстая проволока. Обычные деревянные санки смастерил дедушка.

Летом с первого дня каникул и до школы босиком. Запомнились ленинградские грозы. Не долгие весенние или осенние с грязью, а короткие обильные без грязи.

Жаркий летний день. На голубом небе отдельные красивые белые облака. Но вот одно облако начинает расти вверх, его нижняя часть начинает темнеть, и разверзается проливным дождем с громами и молниями. Вылило облако на Лахту ушат воды и растаяло. Лужи, ручьи, но земля не успевает раскиснуть, и весело было нам в одних трусах под дождем и после дождя бегать по этим теплым летним лужам. В Итальянских рассказах Горького прочитал я о Пеппе, как он использовал брюки богача («если от многого взять немножко, то это не кража, а просто дележка»). Я взял старые маломерные брюки дяди Вячика и надел их штанинами на руки – мне очень понравилось в таком наряде бегать по лужам при после дождевой прохладе.

Наслушался я разговоров взрослых о белых ночах, и однажды в день летнего солнцестояния, завернувшись в одеяло, просидел всю «белую» ночь на крыльце. Еще засветло исчезли люди со двора, постепенно погасли огни в домах, ведь завтра людям утром на работу, хоть при белых, хоть при черных ночах. Небо на севере теряет розовый оттенок заката, который поглощается сумеречной синевой. На фоне этой сиреневости четко вырисовываются зубцы елей ольгинского леса. Пытаюсь читать, но у меня с одной стороны стена, а над головой крыша крыльца и читать не удается. Сиреневость над лесом светлеет, и вечерние сумерки перешли в утренний рассвет. Люди еще спят, пошел спать и я.

Ещё до начала купания, как сойдет снег, много времени проводили на взморье. Песчаное раздолье, никого нет – мы одни. Как-то в этом возрасте прибрежное совхозное поле засадили картошкой. Мы эту картошку из земли извлекали и пекли в костре. За все время, может, с десяток картошин извлекли – это было продолжением игры. Занятия и развлечения на холодном весеннем пляже разнообразны, но вот запомнилось, что жгли костер, в котором нагревали гранитные булыжники и затем их разбивали холодными камнями. Очень красивы свежие разломы гранита, да и удаль проявить нравилось – камень расколоть.

С началом сезона купания – тьма народу. Ведь Лахтинский пляж – ближайший к городу. И берёзовая аллея вела специально к пляжу, а берёзы вдоль аллеи были уже столетние, т. е. ещё в середине Х1Х века пользовались пляжем… интересно… купались? Что в конце века купались, и на Черное море ездили, об этом я читал, но в середине века…. В литературе пишется о купальнях в барских усадьбах, а чтобы на открытом взморье – но ведь аллея к пляжу была! Значит, в Питере уже купались.

Мы на взморье специально не купались и не загорали. Мы в одних трусиках целый день играли. Строили парусные кораблики, ловили плывущие палки, привязывали их к корабликам и буксировали «плоты» к берегу. На берегу жгли костры, строили города. Подходящие дрова относили домой – дама и летом нужны были дрова для приготовления еды.

В воде ловили пескарей. Вода такая прозрачная, что видна каждая песчинка. А однажды мне довелось прокатиться на лодке (лодки были только в рыболовецкой артели). Мы плывем, и я на что-то обиделся и прыгнул с лодки. Мне казалось, что мелко – дно как на ладони. Прыгнул… и с головой, но к этому времени я уже немного держался на воде.

А когда я побывал на Лахте в 1977 году и пошёл на берег, чтобы показать Егору, Тане и Рите прекрасное взморье, то увидел пустой пляж, почти заросший травой и камышом и грязно серую воду. Застраивалось болото, с которого вода стекала в залив.

Купаться мы ходили не только на взморье, иногда ходили на речку в разливы среди камышей, или в её устье за железнодорожным мостом, где было глубоко – именно там мы учились плавать. Критерием было – переплыть речушку. Народа там было всегда много, много именно взрослых, потому, что это было единственное глубокое место на Лахте и, естественно, поэтому там часто тонули. Утопленников вылавливали в устье речки, которое было рядом с местом купания.

В разливах речки росли камыши, из которых мы вязали плотики, и на них плавали, не умея плавать, – никто из нашей компании не утонул. Чуть не утонул я в речке в Любани, переходя речку выше глубокого места, и вдруг почувствовав, что очень – очень слабое течение сдвигает меня на глубину. Вода уже накрыла подбородок, и приходиться задирать голову, но тут под ногами я почувствовал камушек, упёрся в него ногами и сделал шаг в сторону «брода». Мне повезло – мне всё время везет – я до сих пор живу.

Играли мы и около дома. Замечательной игрой была лапта, в которую играли и дети, и взрослая молодёжь. Сейчас делались попытки возродить её, и были выпущены описания, но какие-то сложные с подсчётом очков. Мы играли просто: задача тех, кто мается – или поймать мяч на лету, или мячом выбить всех игроков ведущей стороны, а задача ведущих так бить и так бегать, увёртываясь от меча, чтобы сбегать от одной контрольной линии до другой и обратно. Если оказывается, что все уже пробили, а сбегавших туда и обратно нет, или мающиеся поймали на лету мяч, то команды меняются местами и ведущие начинают маяться. В каждой команде от четырёх до семи человек.

Ещё были игры: чижик-пыжик, попа загоняла, казаки-разбойники, прятки, пятнашки (догонялки), рюхи (городки), фантики – биты. Игры были в основном очень подвижные – я был неважный игрок в эти игры. В школе нам говорили, что на деньги играть очень плохо. На каком-то этапе мы дали друг другу слово не играть на деньги; мы соблюдали это слово, и я соблюдаю его до сих пор. Играли битами мы только на конфетные фантики (обертки конфет). Фантики мы искали и собирали у буфета на вокзале. Самих конфет в красивых фантиках мы не пробовали (может, и пробовали, но не «ели»). Особенно ценился среди нас большой фантик «Чернослив» с рисунком этой сливы. Такой фантик у меня был (конфеты не представляю).

Езду на велосипеде мы все вместе, соблюдая очередность, осваивали на машине дяди Вячика. Машина была большая, – с рамы мы до педалей не доставали и ехали, не сидя на раме, а стоя на педалях под рамой, одновременно ими работая.

Во дворе взрослые соорудили громадные качели, прибив к большим тополям якорную цепь на высоте метра четыре, или пять, а то и шесть. Положив на цепь дощечку, стоя на ней по одному или по двое катались так, что задевали за воздушную телефонную линию через дорогу от качелей.

Когда я во время институтской практики в Ленинграде посетил Лахту, я показал новой детворе, как мы катались на качелях, а когда я своим детям в 77 году показывал двор, где прошло мое детство, то увидели, что родители новых детей качелей их лишили, чтобы, не дай бог, кто-либо не ушибся.

Дома играли в шашки, домино, карты, в шахматы. Шахматы себе сделали из распиленных надвое катушек, вставив в дырочки фигуры, вырезанные из картона. Правила, мы знали в основном. Ничего не слышали мы о том, что есть рокировка, но зато усовершенствовали правила игры: офицер (слон), которого мы называли «козёл», по нашим правилам мог прыгать через свои фигуры, стоящие на его пути.

Игрушки, для игры дома в непогоду, были в основном самодельные. Ещё в дошкольном возрасте я получил от дяди Вячика в подарок большой деревянный грузовик и играл с ним до самой войны. Когда подрос, я его переделал в самосвал – с боку крутишь согнутую из проволоки ручку, на ручку наматывается нитка, и кузов поднимется. О существовании таких машин узнал из журнала «Техника молодёжи» – самих самосвалов до войны не видел, Затем я переделал самосвал в самобеглую платформу с резиновым приводом.

Самодельные игрушки были как удачные, так и демонстрирующие моё полное невежество. Модернизацию грузовика и нашу парусную флотилию я отношу к удачным. Удачной была «Римская катапульта», которая бросала камушки в наши карточные крепости. Катапульта была с ладошку. Чашкой, в которую клался камушек-снаряд, служила металлическая пробка от бутылки из-под лимонада.

А вот о принципе реактивного движения я тогда не задумывался. В то время продавались маленькие моторные лодочки. Эти лодочки имели небольшой плоский сосудик с двумя трубочками, торчащими из кормы. Под плоский сосудик ставился малюсенький огарочек свечки, вода в сосудике вскипала и из трубки выбрасывала, находящуюся в ней воду. Соотношение трубок было таким, что в сосуд попадала вода, которая конденсировала пар, создавалось разрежение, и в сосуд засасывалась ещё вода, которая опять вскипала. Про то, что из трубок выбрасывалась вода, я не сообразил. Я сделал лодочку, на лодочку поставил склянку с соляной кислотой (у дедушки была для пайки), в кислоту бросил обрезки цинкового ведра, склянку закрыл пробкой с выведенной за корму трубочкой. В склянке началась реакция, газ из склянки тихонько выходил по трубочке за корму, и его пузырьки всплывали. Отбрасываемой массы не было и не было движения лодочки.

Пытался сделать керамическую посуду для игры, но, сколько не обжигал вылепленные из глины сосуды – ничего не получилось. Температура была мала.

А однажды совершил двойную глупость. От доски шириной сантиметров 20 и толщиной сантиметров 10, мне попался обрезок размером вдоль волокон сантиметров 7—8. Из этого обрезка я решил сделать санки, для чего собирался вырубить поперек волокон середину, чтобы образовать вдоль длинной стороны полозья. Первая глупость заключалась в том, что полозья поперек волокон сразу бы сломались – ещё при изготовлении, а вторая глупость заключалась в том, что, держа левой рукой чурку, я правой рукой рубанул по чурке секирой для рубки мяса. Один или два удара пришлись по чурке, а второй или третий пришелся по суставу большого пальца – шрам вот он и сейчас виден. Этому пальцу досталось не мало – рядом со шрамом вдоль пальца красуется шрам поперёк пальца, это я по нему прошелся пилой, но что при этом «мастерил» не помню (еще и в студенческие годы я придавил этот палец так, что слетел ноготь).

В «больницу» – амбулаторию мы бегали запросто, в основном с порезами. Часто резали босые ноги о стекляшки. Хирург рану обработает, перевяжет, пожурит и, если надо, велит ходить на перевязку. Конечно все это без каких-либо карточек, без взрослых, сами бегали, взрослые (очередь человек пять) нас пропускали без очереди.

Когда заводы стали государственными, в городах при больших заводах построили амбулатории, больницы, прямо на заводах открыли медпункты. Я не помню, по какому поводу, кажется с больной ногой, мама меня возила в поликлинику «Красного Треугольника», это было задолго до школы, но громадность поликлиники, широкие коридоры и цветы в коридорах остались в памяти. Тогда же мама зашла со мной в Ленинграде в костёл, тоже вот запомнил, как любопытный, и для меня единственный случай.

В баню, в ТЮЗ, иногда в кино, в музеи едем в город.

При поездках в город, я начищал свою обувь гуталином, ставил её на солнце, чтобы гуталин затвердел, и затем до блеска полировал её шерстяной тряпочкой.

При посещении Исаакиевского Собора я получил забавное впечатление. На каком-то высоком этаже, от одной лестницы к следующей лестнице, которая вела на самую верхнюю площадку собора, окаймляющую последний маленький купол, надо пройти метров тридцать по полу, который был одновременно потолком главного зала. Этот пол выполнен в виде решетки из пластин перпендикулярных полу. Медленно идет очередь. Нам надо чем-то заняться, и мы начинаем бегать и о чудо! Пластины стали незаметны – пол исчез, и мы получили полное впечатление бега – полета по воздуху высоко, высоко, под самым потолком над громадным залом. (В 2004 году мы с Захаром были на Исакии, перехода этого сейчас нет и на самый верх Исакия нет подъема).

Бывали мы и на праздничных демонстрациях в городе. Первого Мая старались посмотреть колоны физкультурников или где-нибудь перед площадью, или после площади перед Кировским мостом. Однажды, при намерении посмотреть демонстрацию и парад перед Кировским мостом, а может быть, дважды мы с Валиком и тетей Люсей зашли к брату Макара Семеновича, который жил в доме на краю Марсова Поля. Нас на Марсово Поле во время демонстрации пропустили, т. к. тетя Люся назвала адрес Николая Зиновьевича, а «сорви головы» перебирались на Марсово Поле через Лебяжью Канавку, в которой воды было примерно по колено.

В свое время мама шла в колоне физкультурников «Красного Треугольника», а дядя Вячик в колоне физкультурников Ленфильма. Дядя Вячик свою спортивную обувь белил зубным порошком. Однажды нас с Витей Майоровым 7-го ноября пустили в колону демонстрантов, и мы прошли по площади Урицкого мимо трибун. Погода была слякотная, мокрый снег под ногами. Вероятно, из-за плохой погоды была низкая явка, и ответственные за явку были рады и нам.

Я несколько раз был в Ленинградском ТЮЗе на Литейном проспекте, недалеко от Невского. Походы в ТЮЗ организовывала школа. Разумеется, нам все постановки нравились, но запомнилась «Снежная Королева», вероятно потому, что возраст героев совпадал с нашим. Прекрасное в ТЮЗе было фойе из нескольких комнат вдоль зала, каждая из которых была оформлена по-своему. Особенно нам нравилась комната, отделанная в коричневом тоне или лепкой или резьбой по дереву. Мы её называли шоколадной.

Хотя на Лахте был свой «новый» кинотеатр, нам нравилось иногда бывать и в центральных городских, где были большие фойе, гардероб и перед началом сеанса играл джаз-оркестр, т. е. это были настоящие театры для показа кинофильмов.

Что стало со старым построенном на Лахте ещё до революции кинотеатром, в котором мама сопровождала немые фильмы игрой на фортепьяно, я не помню, а новый кинотеатр разместили в церкви, с которой сняли кресты и внутреннее убранство – это было уже просто кино – храм культуры. Дядя Вячик заходил в аппаратную и говорил, что аппаратура в нашем кинотеатре хорошая.

Развернув после революции всеохватывающую борьбу с религией, власти стали повсеместно экспроприировать у религиозных организаций культовые помещения. Надо отметить, что население в основном отнеслось к освобождению от обязательного религиозного поведения безразлично, и даже с некоторым облегчением. Когда после февральской революции в армии отменили обязательность причащения, то только 5% добровольно причастились. Нет, они не были атеистами, и после революции не стали ими – они избавились от обязанности, но, к сожалению, лишились и возможности сходить в храм, помолиться, поставить свечку, когда такое желание естественно возникает, если в доме что-то случилось. Некоторые из храмов были уничтожены, а большинство приспособлено под какие-нибудь нужды. В селах в них устраивали склады, мастерские, а иногда, как на Лахте, клубы с показом кинофильмов. Храм в Царевщине под Самарой сохранили, как памятник редкой в России храмовой архитектуры, в какой-то мере поддерживая внешний вид, при полном небрежении к заброшенной внутренней пустоте без окон и дверей. Самарский костел, который является архитектурным памятником, превратили в краеведческий музей, в синагоге организовали какое-то производство, а в кирхе столовую. Доминирующий над Самарой кафедральный собор взорвали и на его месте построили дворец культуры с прекрасной библиотекой, театром и спортивными залами. Для богослужений оставили несколько городских неприметных храмов. Большая часть церковных служащих переквалифицировалась и стала советскими служащими (бухгалтерами, счетоводами, и т.п.), часть вышла из службы по возрасту, упертых отправили в лагеря на перевоспитание, а часть, как следует из литературы, расстреляли.

Кино в бывшей церкви было «нашим». Иногда билеты покупали, но большей частью прорывались «так», т. е. бесплатно. Сунешь подходящую по цвету бумажку, а сами бегом в зал и под скамейку. Очень редко нас оттуда извлекали.

Летом билеты вытаскивали из уборной, которая была во дворе. Билеты туда выкидывали билетёрши, которые их не рвали, а просто отбирали у зрителей – места в зале не нумеровались. Билеты мы тщательно отмывали, сушили и держали до подходящего случая, когда их цвет совпадал с теми, которые в этот день продавались. В общем, ни одного фильма не пропускали, а «Большой вальс» я, помню, смотрел шесть раз.

Для тех, кто работает или учится в городе, составной частью жизни являлась поездка на пригородном поезде.

Вот Яня и Геня одеваются и торопливо завтракают, а в это время раздается гудок паровоза, отходящего от Ольгинской платформы, сёстры хватают чулки – «в вагоне оденем» и бегут на станцию. Сохранилась сезонка тети Гени. Билеты сами по себе дешёвые, а для тех, кто работает или учится в городе и ездит постоянно, билеты еще дешевле, так поездка по сезонке на четыре месяца в два раза дешевле, чем по сезонке на полмесяца.

Из домашних работ, кроме уборки, принести воды из колодца и сбегать в магазин, запомнилась чистка вилок от ржавчины. Нержавеющих ножей и вилок у нас не было, а те, что были, покрывались ржавчиной мгновенно, и приходилось песком их от нее очищать. Особенно трудно это было сделать между ножками вилок, да и закругления между ручкой и лезвием ножа много времени отнимали.

При очередном медосмотре в школе, у меня обнаружили «расширение сердца» (не знаю, как сейчас звучит такой диагноз) и меня отправили в детский санаторий под Стрельной, как раз напротив Лахты. Санаторий находился в каком-то бывшем барском дворце, т. е. расположение комнат было хаотичное – не было общего коридора.

После революции в большинстве бывших загородных дворцов организовали санатории и дома отдыха. Мама несколько раз была в профсоюзных домах отдыха. Естественно, что качество питания и лечения в них в зависимости от дворца отличались существенно, но в любом случае и в доме отдыха для «трудящихся» питание было несравнимо лучше, чем дома у этих трудящихся. Стоимость путёвки была меньше зарплаты работающего, а дорогие путёвки стоили в два, три, четыре раза больше.

День за днём кажется таким, каким он был вчера и позавчера, но даже за те 10 лет, которые я помню из жизни на Лахте, изменилось многое. Появились афиши «Звуковое кино» скоро это стало само собой разумеющимся, и появились афиши «Цветной фильм».

Шоссе от города до Лахты и дальше было умащено булыжником, при мне в пределах Лахты его заасфальтировали. Некоторые пешеходные дорожки насыпали песком, а остальные остались в первозданном виде. Были распространены галоши, и продавался металлический алфавит с острыми шипами, чтобы можно было изнутри под каблуком ботинка маркировать свои галоши начальной буквой фамилии. Большим искусством было пройти от шоссе до нашего дома так, чтобы грязь не залилась в галоши. Таким искусством мы овладели.

В Ленинграде, недалеко от Русского музея, я видел улицу, выложенную деревянной брусчаткой. Для конных экипажей это, по сравнению с булыжной мостовой или даже брусчаткой, какой вымощена Красная площадь, был бархат. Бесшумно шуршали колеса на резиновом ходу по этому бархату. Канули в лету и конные экипажи и деревянная брусчатка. В основном ленинградские улицы были вымощены булыжником, но и асфальт перед войной начал появляться.

С развитием автомобильного транспорта, на пересечениях улиц появилась необходимость регулировать движение, и появились постовые милиционеры регулировщики. Некоторые из них регулировали, жестикулируя артистично. Мой тесть – Михаил Алексеевич Кузмичёв рассказывал, что такой артист был в Саратове, и люди ходили специально посмотреть, как он красиво управляет потоком машин и пешеходов.

С увеличением потока транспорта уже не было места на середине перекрёстка регулировщику, и над перекрёстком повесили светофор, а регулировщика, управляющего светофором, посадили в высокую будку на одном из углов пересечения улиц.

Одновременно было стремление как-то автоматизировать регулирование, чтобы избавиться от регулировщика на каждом перекрестке. Я видел на одном из пересечений улиц в Ленинграде устройство в виде усеченной пирамиды, подвешенной над перекрестком основанием вверх, каждая грань которого была обращена к одной из улиц. По каждой грани двигалась стрелка. Когда на двух противоположных гранях стрелки были на зеленом секторе, на двух других – на красном.

На шофёрских курсах преподаватель, говоря после войны об этом светофоре, как об устаревшем, отмечал, между тем, его достоинство в том, что шофер видит приближение стрелки к изменению цвета сектора.

При нас дом электрифицировали – в каждую комнату в доме повесили по одной лампочке и общий на весь дом счетчик, поэтому, когда дядя Вячик болел и лежал в постели, лампочку в изголовье для чтения пришлось проводить нелегально и пользоваться скрытно.

В нашей комнате в центре потолка единственная лампочка с тяжелым стеклярусным абажуром, сохраненным со времени жизни в Митрофановских флигелях, была подвешена на блоке с фаянсовым противовесом, так чтобы при общем освещении она висела высоко, а для работы за столом (готовить уроки) лампочка опускалась.

На работе дяде Вячику подарили детекторный ламповый приёмник. Лампа стояла на чёрном корпусе приёмника. Станции ловили детектором, слушали в наушниках. По поводу приёмника как-то был решен вопрос оплаты электричества (мощность его была мизерной – наушники), стоял он у нас открыто на комоде. Там же была и сохранившаяся при переездах библиотека – 24 тома Л. Толстого в твердых обложках с металлическим тиснёным портретом и издание для народа в маленьких книжечках с мягкими обложками. Кроме Толстого было ещё «Житие святых» на польском языке в твёрдой обложке с металлическими застёжками.

Чтение. Первая елка. Погранзастава

В те времена домашние библиотеки были большой редкостью. Были районные, поселковые, школьные, заводские и прочие библиотеки. Книги из библиотек не воровали и всё, что можно себе было представить, в библиотеках было. Я имею в виду русскую и зарубежную классику и книги советских авторов. Конечно, были команды на изъятие книги автора, который был осужден стать жертвой репрессий, или его книга кому-то, из имеющих право распоряжаться, показалась «не той». Не такой, что нужна была для «воспитания стойкого борца за дело рабочего класса», но все эти сервантесы, тургеневы и прочие дикенсы, чеховы и лондоны были. Из заводской библиотеки я прочитал романы Бальзаковской «Человеческой комедии» и «Божественную комедию» Данте.

Кто-то из знакомых детей, очевидно коренных ольгинцев или лахтинцев, которые очень сильно отличались от детворы нашего двора, дал мне почитать: «А у нас во какая книга есть». Это была книга о девице-гусаре времен I Отечественной войны – Дуровой. Во время II Отечественной войны эта девица вполне заслуженно была властью переведена в разряд знаменитых. И стал знаменит ее дом. Кажется, в Елабуге, в общем, на Каме, я видел дом, где она жила в XVIII – XIX веке.

В книге проводится мысль о том, что девица пошла в гусары из любви к царю, и поэтому книга до войны не могла быть в библиотеках. Мне хочется думать, что автор оболгала девицу, что ею всё же руководило патриотическое чувство. Впрочем, как знать.

Да…

Доступны моему пониманию четыре грани отношения ко власть предержащему: или уважение, или безразличие, или презрение, или страх, даже восхищение поступком, но не любовь. Любовь это нечто божественное – она может быть только по отношению к женщине. Плохо для государства, если страх, и очень хорошо, если уважение. Были многолюдны похороны Царей, Ленина, Кирова, Сталина – люди пришли отдать дань уважения, впрочем, не исключаю, что некоторые из простого любопытства (по себе сужу).

Пройти мимо гроба Ленина и Сталина никого не посылали. Ленин сумел породить надежды, и его смерть вызвала у многих чувство горя из-за опасности потери надежды.

Сталин, ради сохранения власти, нагнал страх среди интеллигенции и аполитичной части населения, ненависть среди репрессированных, но представил это, как «борьбу за сохранение власти рабочих и крестьян». К Сталину сумели привить любовь, как к гаранту сохранения надежды на лучшую жизнь. А еще и война, победа в которой не без его таланта была одержана, добавила ему славы. Сейчас ставиться под сомнение его талант, и десять (10) хорошо подготовленных, разгромных для немцев, ударов уже не называют «Сталинскими», но Главнокомандующим был-то он.

Да и довелось им обоим стоять во главе народа на той дороге, на которую устремился народ. Народ клял нелегкую жизнь на этой дороге, но возврата господ, ну никак не хотел.

И царей в народе многие отождествляли с надеждой, видя в них заступника против жестокости барина. Только, мол, не допускали стон народа хитрые господа к «царю батюшке».

Мне нравится опера Глинки «Иван Сусанин», арию «Чуют правду…» я воспринимаю, как одну из лучших в мире. В студенческие годы мы с ИСКРЕННИМ азартом на стадионе пели хором «Славься…» Сейчас, когда безбожно стал восхваляться царский режим, вспомнили, что Глинка назвал свою оперу «Жизнь за царя». Грош цена тогда этому Глинке.

Во-первых, формально по решению той Думы царем России тогда был сын польского короля Владислав, во-вторых, в обстановке смуты, когда «цари» сменялись непонятным для народа образом, не стал бы Сусанин сознательно отдавать жизнь за неведомо кого, царский род прекратился на сыне Грозного – Федоре.

Сусанин пошел на верную смерть не за царя, а за веру. Не нашей, чужой, как до сих пор считают православные, веры поляки шли грабить православный монастырь, и он завел их в дремучий лес. Какие там, в монастыре в это время отсиживались бояре, для Сусанина не имело значения – мученическую смерть Сусанин принял, отводя поляков от монастыря. Это в его глазах и в глазах всех православных – достойная смерть.

Глинка назвал свою оперу «Жизнь за царя» только для того, чтобы помочь её принятию на сцену Императорского театра. Я бы на его месте поступил так же, но восхищение поступком отвечает название оперы: «Иван Сусанин».

Читал я без разбора – что в библиотеке приглянется: «Пулковский меридиан», «Домби и Сын», «Война и Мир», «Сколько земли человеку надо», Пушкина, Чехова, «Голова профессора Доуэля», «Тайна двух океанов» и прочее и прочее. Житие святых на русском и на польском языках, Евангелие, много Жюль Верна. Ну, и, разумеется, газеты: «Правду» и «Пионерскую Правду». Газеты читал регулярно.

Интересны фантазии тех лет. Ну, гиперболоид инженера Гарина, ультразвуковая пушка, полет на Марс, стрела, которая обязательно попадет в цель – всё это техника на грани фантастики и все это осуществилось, хотя и совсем по-другому, чем было воображено фантастами. Сейчас это УЗИ, Лазер, Космодромы, управляемое электроникой точное оружие.…

Интересно другое – это другое полная чушь.

В те времена человек считался очень не совершенным. Совершенный человек должен быть с громадной головой, питаться таблетками и воспроизводиться в лабораториях. Пищеварение, роды – это всё от животных и в будущем отомрёт, вернее преодолеется.

А с другой стороны техника станет обычной, самолёты будут обычны и привычны, как телега – летят Пётр с Сидором, а самолёт начал барахлить. Сели рядом с деревней, попросили веревку, что-то подвязали и дальше полетели. А в войне на колоссальном количестве танковых гусениц по суше пойдут линкоры – и пытались осуществить. Я в Ленинграде видел танк с тремя башнями.

А уж когда будут освоены люминесцентные лампы, потребляющие энергию только на световое излучение, не тратя её на тепловое, то, не смотря на увеличение потребления, электроэнергии будет с избытком.… А уж когда атомной энергией овладеем, а это уж очень далёкая фантазия – даже не фантазия, а фантастика за пределами нашей жизни, то,… увы, – сейчас дожили даже до телевидения, а всё «чего-то не хватает».

Нам тогда телевидение представлялось очень далёким будущим. В учебнике то ли физики то ли географии говорилось, что вот будет когда-то так, что не надо будет рассказывать, как там на оленях ездят, а прямо в класс будут это транслировать. Помню иллюстрацию в учебнике: сидят ученики и смотрят на экран, а рядом другая картинка, где северный пейзаж с оператором, который в свой аппарат наблюдает, как бегут с нартами олени, и в классе у учеников на экране то же самое видно, что оператор наблюдает. Авторам представлялось, что это будет прямая трансляция, и мы завидовали будущим ученикам.

Читал я запоем. Дедушка зовет: «Эдик», я не слышу.

Он повышает голос: «Эдик!» – я не слышу.

Наконец, как крикнет: «Эдик, пся крев!» – я с очумелым взглядом бегу: «Что, дедушка?»

Просвещение чередовалось с мелкими, и не только мелкими, запретами.

После революции, в угаре антирелигиозной борьбы, запретили рождественские елки, но, когда угар развеялся, запрет сняли, придав елкам статус новогоднего символа. Сделать это оказалось легко благодаря церковным иерархам российского православия, которые в церковной жизни отказались перейти на Григорианский календарь, и Рождество оказалось после дня гражданского Нового года.

Первую после снятия запрета миниатюрную ёлочку поставили на комод. С дореволюционных времён сохранилось несколько стеклянных игрушек: шариков, гирлянд, рождественская шестиконечная звезда и несколько ёлочных подсвечников с огарками ёлочных свечек.

Помню только первую такую ёлочку, как нечто новое, ранее не виданное, может быть, были они ещё, но в памяти не остались, а следующими помню только большие ёлки в школе, дома, был однажды я на ленфильмовской ёлке и в доме пионеров в Архангельске.

Я не однажды сам вырубал ёлочки больше меня ростом в лесу у залива между Лахтой и Ольгиным.

На фото у качелей вдали видны: ольгинский лес, где я вырубал ёлку и куда иногда бегал за грибами, канава, заменяющая на Лахте ливнёвки (весной полная воды), и совхозный скотный двор, где в начале блокады можно было разжиться куском жмыха

Ёлочные игрушки – в основном стеклянные шарики, постепенно прикупались, среди старых игрушек сохранились, ставшие теперь интересными, открытки. Две из них сохранились доныне – они очень яркие, красочно – лубочные. «Знаем тех, кто громко песни поёт. А не знаем тех, кто горьки слезы льёт». «Хлеба есть край, так и под елкой рай».

Много было самодельных украшений; самыми популярными были цепи из разноцветной бумаги. Не один год мы всем классом клеили эти цепи для украшения школьной ёлки, и вдруг какому-то карьеристу пришла мысль увидеть в этих цепях символ того, что буржуазия хочет заковать нас в цепи. Он побежал к начальству, и цепи запретили!

Простому не изощренному уму не вообразить обилия и глубины идиотизма тех запретов.

Например, пионерские галстуки стягивались металлическими зажимами с эмалированным изображением пионерского костра, потом эти зажимы, уж не знаю из каких соображений, запретили, а среди детей пошёл слух, что в изображении костра просматривается горящий Калинин.

Власти, нагоняя страх, насаждали революционную бдительность, и дети были вовлечены в «игру» разоблачения – даже в изображении «Вещего Олега» на обложке школьной тетради в каких-то деталях орнамента ножен меча, орнаменте его одежды, в пуговицах, мы прочитывали контрреволюционный призыв: то ли «Долой Советы», то ли ещё что.

Однажды увидели мы на пляже, когда уже кончилось лето, человека в шляпе и побежали бдительные пионеры на погранзаставу – было такое, из песни слова не выкинешь. Не хотели мы терять Советскую власть рабочих и крестьян.

Хотя Лахта рядом с городом, на берегу между Лахтой и Ольгиным была погранзастава. Все берега Советского Союза, включая и часть Финского залива между Кронштадтом и Питером, которую моряки прозвали Маркизовой лужей, считались границей, через которую к нам могут проникнуть шпионы и диверсанты.

В начале тридцатых заставу ещё не успели соорудить, а после финской убрали, а в самое моё детское время, когда полная свобода, когда домой являешься только пообедать, а цель в жизни только одна – это игра, в игре мы не обходили вниманием и заставу.

Красноармейцы на заставе учились военному делу. Был у них четырехствольный зенитный пулемёт из обычных «максимов» 7,6 мм и длинная эстакада на высоких столбах, по которой тросиком тянули примерно метровую модель самолёта. Стреляли по «летящему» самолёту в сторону воды, когда людей на воде быть не могло. Были у них и другие учения и кое-что из «боеприпасов» перепадало нам.

Мы старались, когда приходила какая-либо идея, быть поближе к заставе, пока нас не гнали. Старались, как нарушители, пройти с лахтинского на ольгинский пляж по территории заставы. Иногда останавливали, иногда пройти удавалось. Видно мы так надоели, что однажды нас «задержали» и посадили в землянку. Я не помню, сколько времени они нас там продержали, но никакого впечатления кроме как от разновидности игры на нас этот арест не произвёл – мы продолжали шастать и вот в канаве, рядом с заставой нашли целую кучу, вероятно, учебных пирошашек.

Это картонные кубики с ребрами примерно сантиметра по полтора, в которых помещен чёрный порох. Кубик обмотан со всех сторон толстым слоем просмоленных ниток и все это ещё залито смолой. Через эту обмотку от пороха наружу выведен бикфордов шнур длиной сантиметров пятнадцать.

Каким-то непонятным образом у нас хватило коллективного ума не поджигать этот шнур. На всё остальное у нас ума уже не хватило, вернее, на всё остальное у нас осталась смесь ума и безумия.

Мы стали осторожно (на это хватило ума) разматывать нитки, пока не обнаружили ту самую картонную коробочку, а дальше у нас хватило дурости в разорванную с одного угла коробочку сунуть спичку.

Нам повезло – пирошашка от долгого лежания в канаве намокла, и порох отсырел, он не взорвался, а стал быстро выгорать. Из отверстия било пламя, как из горелки газовой сварки. Пирошашки мы разделили на несколько порций, чтобы надёжнее спрятать от взрослых – дележа между нами не было, всё было для игры общее, один же не будешь играть.

Когда мы разобрали ещё одну шашку, то заметили разницу: картонная коробочка была сухая, а порох из сырого «песка» превратился в сухой песок. У нас хватило ума насыпать на пенёк щепотку и поджечь. Щепотка «взорвалась». Мы радостно загалдели о том, как нам повезло, что первая шашка, которую мы подожгли целиком, была сырая. Галдёжа было много – шашки лежали, ожидая нашей следующей идеи.

Идея мне пришла – я заметил валявшийся кусок от колеса ручной тачки, его осевую втулку, без самого колеса, которое было отбито. Эта втулка очень напоминала старинную чугунную пушку, и по размеру она была не меньше пушек, установленных на первом военном российском «корабле» – ботике Петра I (примерно три четверти дюйма). Один конец этой втулки мы забили деревяшкой, а с другого конца в ствол туго вставляли изобретённый мной снаряд. Это тоже была деревяшка такого же диаметра как ствол, но на этой деревяшке – снаряде была снята лыска. По этой лыске шла дорожка из пороха к основному заряду – мы же не могли просверлить настоящее запальное отверстие.

Забитый конец втыкали в землю, стараясь под корень, а к лыске подносили факел. Грохот стоял, как при стрельбе из настоящей пушки, а снаряд летел в сторону воображаемого противника. Витька Майоров рассказывал, а мы ему верили, что при выстреле у него на втором этаже упал стоящий на краю стола стакан.

Мы, естественно, всё время воевали. У нас были лучшие в посёлке сабли, изготовленные из металлических обручей от бочек, – срезался наискосок один конец, и получалось острие сабли, а другой загибался как ручка и обматывался шпагатом. Обручей у нас было много в заброшенном бетонном сарае. Деревянные «сабли» противников не могли противостоять нашим – настоящим, к тому же металлом можно было и в самом деле поранить. «Противник» этого побаивался, но мы до этого дело не доводили, чтобы не привлечь внимание взрослых к нашим сражениям. А теперь у нас появилась ещё и пушка. Ребята с Морской улицы решили, что мы «заливаем» и объявили войну.

Когда они между посёлком и взморьем по полю, с которого уже был убран урожай, пошли на нас в атаку, мы выстрелили из пушки. Эффект был ошеломляющим – атакующие бросились убегать, хотя лёгкая деревяшка-снаряд, по сути просто пыж, кувыркаясь в воздухе, до них не долетела. Интересно, что взрослые на этот грохот не обращали внимания.

Не помню, каким образом, к нам с заставы попали световые заряды осветительных ракетных патронов от ручных ракетниц. Свет был ослепительный, как от электросварки. Мы развлекались тем, что ставили заряд на пенёк и поджигали его. Горел он секунд 10—20, ну, как обычная осветительная ракета. Мы становились вокруг пенька, брались за руки, смотрели на ослепляющий свет и бесились. Когда заряд сгорал, а делали это обычно вечером, то некоторое время мы ничего не видели, были буквально слепыми и бесились вдвойне, расцепив руки и валяя друг друга, не зная, с кем ты имеешь дело – кого ты валяешь и кто тебя валяет.

Какое-то время на берег залива выносило куски каучука. Мы, разумеется, нашли ему применение, Кусок величиной в два или три детских кулачка зажимали проволокой так, что оставалась ручка в полметра длиной. Каучук поджигали и ходили на взморье, как с факелами. Среди деревянных строений у нас хватило ума, или страха перед взрослыми, факелы не жечь.

Кроме изобретательности, у меня хватало и глупости: так я этим факелом решил попугать товарища и приблизил горящий факел к его затылку, когда он над чем-то нагнулся. Жару он не почувствовал, потому что огонь был выше, т. е. ожидаемого эффекта я не получил, а вот капля горящего каучука ему на шею упала, и ожег был, хотя и маленький, как капля, но сильный.

Этого не могли не заметить родители мальчика и, естественно, пожаловались учительнице на хулигана – в результате меня с уроков послали за матерью, а именно в этот день я первый раз надел новый шёлковый пионерский галстук, что было для бюджета нашей семьи выражением внимания ко мне исключительным.

Выборы в Верховный Совет. Классовая зачистка

Это было время перехода к нормальной жизни после тягот Мировой и Гражданской войн.

Я ещё помню продуктовые карточки и помню, что как-то дедушка их потерял, но карточки были приписаны к определённому магазину, продавцы которого знали своих, приписанных к магазину покупателей, и поэтому отпускали дедушке продукты.

В 34-м карточки отменили, и взрослые какие-то из не отоваренных карточек оставили на память – ведь думали, что карточки ушли навсегда.

На Лахте был магазин «Сельпо» (сельской потребительской кооперации) и я помню, что стоял в очередь, как мне помнится, за пшеном, но это, по крайней мере, в Ленинграде, быстро прошло и магазины наполнились горами колбасы от нежной «Чайной», до твёрдой «Московской». «Чайная» колбаса тогда набивалась в толстую кишку, так, что ломоть колбасы покрывал ломоть хлеба. На прилавках стояли фаянсовые посудины, изображающие бочонки, в которых были паюсная (черная) и кетовая (красная) икра, стояли вынутые из ящиков блоки разных сортов сливочного масла. Но, конечно, даже в голову не могла прийти мысль о том, чтобы купить икры. Как-то я встречал дядю Марка на Московском вокзале, он зашёл в гастроном напротив вокзала и купил несколько штук пирожных в качестве гостинца на Лахту. Ему эти пирожные положили в специальную, по числу пирожных, корзинку. Пирожные же не завернешь в бумажку.

Москву, Ленинград и столицы союзных республик превратили в витрину, которая обещала благоденствие для всех. Особенно Москву с ее подземными дворцами в только что пущенном метрополитене, с её превращенными в прекрасные проспекты бывшим Охотным Рядом и бывшей Тверской. Приезжающие иностранные делегации, знаменитые писатели восхищались многолюдными улицами с роскошными магазинами в преобразующейся в современный город Москве. Ленинградцы считали Москву большой деревней (за ее усадебную застройку).

Остальной стране еще было очень, очень далеко до Москвы, однако общая тенденция была – всё лучше и лучше, к тому же Россия к этому времени «избавилась от класса эксплуататоров», и было политически целесообразно отразить это в общественной жизни.

5 декабря 1936 года была принята первая в истории России демократическая конституция, которая провозглашала равные права для всех граждан, отменив все дореволюционные и послереволюционные ограничения избирательных прав. До революции были ограничены квотой права рабочих и крестьян, а после революции до 1936-го года избирательных прав лишились многие из тех, кто имел все права до революции. Именно день 5 декабря надо праздновать в России, как день конституции.

Между прочим, не без влияния нашей революции и конституции, во всех остальных странах мира, где этого положения не было, всеобщее избирательное право (в том числе и для женщин!) стало непременным положением в их конституциях.

Конституция потом менялась, менялась в 77 году, менялась в 93 году, и сейчас в нее вносятся не вполне демократические поправки, может быть, еще будет меняться.

Но 5 декабря 1936 года была впервые в многовековой истории России принята Конституция, которая провозглашала выборность всех ступеней власти прямым тайным всеобщим голосованием. Герб, гимн, административное деление и всякого рода свободы – это гарнир к главному, что было в блюде, а главным в блюде были выборы (не голосование, а ВЫБОР состава ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО собрания). И задача поколений первой половины XX века, второй половины XX века, первой половины XXI века, второй половины XXI века и всех последующих веков была, есть и будет – добиваться от руководства Россией выполнения этого главного пункта Конституции, который, правда, имеет смысл только в том случае, если в борьбе на выборах участвую политические противники.

В развитии России по дороге к свободе история оставила нам три вехи:

– Отмена крепостничества;

– Свержение монархии;

– Принятие первой Конституции.

Хотя в этой конституции пункт о руководящей роли одной партии, как отражение положения Маркса о диктатуре пролетариата, перечеркивал все ее достоинства, идея политической свободы была освящена именно 5 декабря.

На деле, приняв её, ей отвели роль плаката.

Некоторое время после смерти Ленина, Сталин побеждал на съездах доводами и логикой, доказывая свою правоту, т. е. была, хотя бы, партийная демократия. (Микоян рассказывает, как он ездил в Нижний убеждать местных партийцев занять позицию сталинского крыла партии). Ко времени принятия новой демократической конституции всякое подобие выборности (в том числе и в самой партии) было отменено. Всех, кого должны были избирать, от депутата сельского совета и секретаря первичной партийной ячейки и до членов Политбюро и депутатов Верховного Совета, после обсуждения в узком кругу назначали. Но необходимость выборности провозгласили.

В 1937 году были проведены «демократические» выборы с тайным голосованием, но на каждое место в Верховном Совете был один кандидат. Результат был предопределён – 99 и 9 десятых! Кто после двух десятилетий репрессий мог решиться голосовать «против», да и как считали?! Не исключено, что «за» были все 100%, но, изображая «демократичность» сообщали о девяносто девяти с разной (обязательно разной) долей десятых.

До самого краха Советской власти, чтобы продемонстрировать свободное волеизъявление, по всему Союзу, в каждой без исключения области при выборах в местные советы только в одном-единственном сельском совете кандидат «получал» меньше 50%, и назначались повторные выборы. А во всех остальных 99,9! Промежуточных вариантов не было – интересно, это были бесконечно глупы политические руководители, или эти политические руководители за дураков принимали весь народ? Впрочем, из моих теперешних знакомых никто этого не заметил, и, тем более, как я, по газетам не анализировал.

У нас кандидатом был Дунаевский, и он в качестве предвыборной кампании дал концерт на летней эстраде в приморском парке Ольгино. Я, разумеется, на этом концерте был. Свободных мест во время концерта, было много – пожалуй, половина, потому что явка избирателей была не обязательной, а любопытных не так много.

Я уж не помню, построили ли мы социализм к этому времени или нет, но вот капитализм в это время, стремительно мчался к краху.

В городе на стене дома громадное панно: по железной дороге мчится локомотив, на котором написано «капитализм». На пути развилка, одна ветка которой после стрелки ведет к пропасти. А у стрелки стоит смерть в виде стрелочника, на котором написано «кризис», и этот стрелочник переводит стрелку на ветку, ведущую в пропасть.

В Европе набирал силу германский и итальянский фашизм. Кругом были «шпионы» и «диверсанты». Мы уничтожали всех, в ком Сталин видел угрозу своей власти. Я помню, как дети в учебнике выцарапывали глаза Блюхеру – бывшему до этого герою гражданской войны, а теперь «агенту империализма».

Революция пожирала своих героев. Во Франции гильотиной, у нас ставили к стенке.

Перед этим Блюхер сам подписывал приговор Тухачевскому. Если бы поставили памятник жертвам репрессий, то я бы изобразил Сталина сидящим в плетеном кресле с трубкой в руке, а к нему по колено в крови идут Крыленко, Бухарин, Ягода, Ежов, Блюхер и другие. И все без голов, а в руках несут Сталину головы тех, кому они их сами поснимали – Блюхер несет голову Тухачевского и т. д.

А идут они по безымянным трупам специалистов, служащих, интеллигенции, – много народа покосили.

Когда Великий эксперимент пришел к своему печальному завершению, я прочел о том, что некоторые первые секретари регионов просили Политбюро (т. е. Сталина) увеличить им разнарядку на разрешенное количество расстрелов. Сейчас модно, анализируя историю, историю времени жизни Сталина рассматривать, как историю деяний Сталина, и Сталина априори рассматривать как исчадье ада, как абсолютное зло.

Я стараюсь рассматривать события, а не Сталина, и вижу, что избежать при этом оценки действий Сталина, действительно невозможно – он был абсолютный самодержец. А то, что секретари Обкомов обращались к Сталину с просьбой разрешить им больше людей расстрелять, чем было предусмотрено предыдущими решениями, могло бы характеризовать Сталина, как стоящего на страже защитника невинных людей от произвола местных палачей, но он был не защитником, а движущей силой этого террора. Так, на запрос Кировского Обкома увеличить им квоту на 300, Сталин зачеркнул 300 и написал 500. Такие действия в управлении государством во время революции, считались допустимым, необходимым и действенным по представлению Ленина, как отражение принципов революционной марали,

Я не допускаю мысли, что Хрущевым руководила жажда крови, хотя и не исключаю карьерных соображений, все же я верю в искренность стремления дореволюционных большевиков построить общество всеобщего счастья и могу понять их недоумение: почему это народ не побежал за ними вприпрыжку. Вполне искренне они полагали, что это не естественно, не может народ отказываться от нарисованного ими счастья, что дурят голову народу и мешают им недобитые бывшие и новые перерожденцы. Как же так, ведь в Гражданскую войну пошел народ за Советами. И добивали, и перевоспитывали, т. е. Сталин был не один, эти руководители были соратниками Сталина в его представлении о методах строительства нового мира, который в принципе должен освободить человечество от насилия, однако само строительство вылилось в насилие превентивных расстрелов и в нагнетание страха – не болтай, не перечь – этого и добивались?

(Было ли это недоумением, было ли их недоумение искренним, действительно ли они не понимали «почему это народ», нам в принципе не дано знать, мы только можем строить умозаключения в соответствии со своим положением).

Ликвидация класса эксплуататоров прошлась катком по всем слоям населения.

Перевоспитание основывалось на том, что трудящиеся не могут быть контрреволюционерами, поэтому перевоспитывать надо трудом, чтобы перевоспитываемые стали трудящимися.

Жена коллеги из семьи, с которой мы дружим, Ольга – дочь машиниста, одиннадцатый ребенок в семье, рассказывает, что ее брата – Виктора Дмитриевича Быстрова, студента факультета пушного хозяйства, еще до её рождения за несдержанную студенческую болтовню осудили и направили на строительство Беломорканала. Виктор Дмитриевич классово был «чист» – сын машиниста, он был судим за легкомысленность. Ведь он не был борцом против Советской власти, не был агитатором, призывающим к борьбе против проводимой политики. Там в лагере Виктор окончил педагогический институт, и после освобождения работал директором школы. Конечно, не все в лагерях учились, других и на воле не заставишь учиться.

В 49-м году Виктор Дмитриевич решил избавиться от совершенно не пригодной к педагогической деятельности учительницы и по клеветническому доносу мужа этой учительницы – члена партии, вновь был осужден на 7 лет за, якобы, антисоветские взгляды на воспитание.

Ужаса натерпелись братья и сестры осужденного – дети пролетария, члены партии – исключат, не исключат?… Что, значит, быть исключенным из партии? Ну, беспартийный ты и беспартийный, но ты Советский человек, а если ты исключенный, то значит, ты в чем-то провинился – в данном случае не уследил за взглядами брата, и тебя осуждают на недоверие. Это как отлучение от церкви в православии. Но обошлось.

Отправили его в лагерь на Кольском полуострове добывать апатиты. Он и в этом лагере стал учиться и окончил техникум нерудных ископаемых.

После смерти Сталина, Виктора Дмитриевича в 54-м году освободили и реабилитировали. Но он не стал уезжать, а как специалист остался работать на «своем» комбинате, и перевез туда семью; там его дети получили Высшее образование. Это интересный момент в истории страны – многие из бывших заключенных и на апатитах, и в Норильске, и на шахтах Колымы после прекращения сталинских репрессий, и осознания, что это принципиальное изменение ситуации, остались жить и работать на «своих» предприятиях, на своих рабочих местах.

Заключенные участвовали в важных для страны стройках, проекты строек были выполнены грамотными инженерами, труд руководством стройки и работниками НКВД был по возможности хорошо организован так, чтобы уложиться в плановые сроки. Специалистов по возможности старались поставить на такие работы, чтобы использовать их знания; (не обязательно, но по возможности). Так, похоже, Берием были созданы «шарашки».

Юра Воробьев в семейных мемуарах пишет о неком Петре – начальнике его отца. Петр был из богатых и поругивал советскую власть, которая не давала возможности богатеть, а отец из бедняков – середняков ему поддакивал. Дело кончилось тем, что пришли и несознательного вражеского элемента забрали прямо с работы – из конторы, а отца предупредили: «А ты-то что? Туда же захотел?». Петра отправили строить Беломорканал. Там была организована настоящая работа с оплатой труда, он был бухгалтером. Из зарплаты вычиталось на питание, на одежду, на оплату охраны, за жилье в бараке, а остальное откладывалось на сберкнижку. После освобождения он на эти деньги, взяв еще кредит, построил дом. Этот дом до сих пор стоит на Красной Глинке (2000г).

Простой человек ко всему старается приспособиться, как солженицинский Иван Денисович, а искренние идейные коммунисты считали, что человека действительно можно перевоспитать трудом. Простая, не именитая интеллигенция (был такой термин: «Народная Интеллигенция») готова была, как и Иван Денисович, на любое перевоспитание – лишь бы выжить.

Смех, да и только: Солженицыну за Ивана Денисовича не дали Ленинской премии из-за того, что его герой приспособленец, а Советский человек должен быть борцом!

Вот, непримиримая именитая интеллигенция, отправленная на Соловки, такому трудовому перевоспитанию и не поддавалась, она стояла на своем, мало того, протестовала, а это вызывало глухую злобу у исполнителей перевоспитательной работы. Многие из именитых, которых тюремщики оценили, как не поддающихся перевоспитанию, были казнены, а многие, как Лихачев, дожили до реабилитации.

По замыслу, создавались-то Соловки как «отстойник», куда поместили революционеров, с которыми разошлись в вопросе о путях развития революции. Расстрелять их было нельзя – это были боевые товарищи тех, кто стоял у власти, и держать на свободе было нельзя, потому что разногласия были принципиальными, а огонь революционного кострища в народе еще не потух. Троцкого и многих других выслали, чтобы не путались под ногами и не мешали строить бесклассовое общество, а эти посидят, увидят, что не правы и образумятся. И условия в лагере первое время были, как на даче, откуда нельзя уехать.

Однако революционеры, которые шли к революции сквозь царские тюрьмы и каторги, не были ренегатами, «под Сталина» не сгибались, и «дача» превратилась в тюрьму, а идейных пришлось расстрелять. Даже, не расстреливали, а умерщвляли выстрелом в затылок. Ведь оппозиция в принципе не предполагалась.

А «оппозиция» была и вне Соловков, но это была не политическая оппозиция, а дискуссии о вариантах развития. В стране только что начался взрыв индустриализации, первая пятилетка, инженеры и экономисты были творческой силой этого взрыва. И они, активно и с энтузиазмом участвуя в индустриализации, имели свои представления о методах и направлении модернизации экономики страны. Казалось бы, надо воспользоваться возможностью в дискуссии оценить выбираемое направление и методы строительства новой страны, но Сталин дискуссии в принципе не допускал. На всю страну прогремели «Шахтинское дело», дело «Промпартии» и инженерный корпус был прорежен. Джавахарлал Неру, выражая в письмах своей дочери уверенность, что будущее человечества это социализм, делиться с ней недоумением и досадой по поводу уничтожения части наших инженеров, когда в развернувшемся грандиозном строительстве каждый инженер должен был цениться на вес золота.

Прасковья Андреевна Малинина в своих воспоминаниях, хотя и отредактированных после Хрущева, несколькими фразами тоже делится с нами недоумением и досадой по поводу устранения из работы ученых специалистов сельского хозяйства, возможно, обвиняемых в принадлежности к «Трудовой крестьянской партии».

Папу осудила «тройка», как возможного потенциального противника, без предъявления конкретного обвинения. По прибытии к месту заключения, его спросили, за что осужден, и он сказал, что не знает. Видно и в сопроводительных документах это не было указано. Имущество (богатое – земля, лошади, механизмы) отняли, а самого посадили на 5 лет. Я уж говорил о поголовных репрессиях, которые при коллективизации прокатились по Камоцким и Фастовичам. Всех их посчитали потенциальными врагами.

Заключенных было не меньше чем сейчас, но они не томились на нарах, а возили тачки с бетоном и киркой махали. Практически на всех стройках, на всех рудниках работала эта безропотная рабочая сила, которая формировалась из осужденных самостоятельных крестьян, служащих и уголовников. Вся страна была гигантской стройкой, и осужденные в этой стройке участвовали. Среди осужденных были и церковные служащие, которые, предали анафеме власть Советов, и оказались в лагерях вместе с уголовниками. Уголовников было много. Одна за другой прошли германская и гражданская войны, послевоенная разруха, миллионы беспризорников заполнили города, большинство из них попали в уголовную среду и выросли в этой среде. Не все могли попасть на перевоспитание к Макаренко, в «Республику Шкид», кто-то из этой среды вырвался сам, кого-то спасли детские дома, организованные Дзержинским (уже за это он достоин памятника), но миллионы остались массой, заполнившей лагеря ГУЛАГа.

На основании документов считает близким к истине, что с 30 по 52 год было вынесено около 20 миллионов приговоров на заключение в лагеря, колонии и тюрьмы, из них четыре пятых были уголовниками, т. е. действительно преступниками.

Больше всего (2 760 095) заключенных было в 1950 году. Сейчас (2007г) главный начальник современного ГУЛАГа (сейчас это ведомство по другому называется) Ю. Калинин в интервью сказал, что через его ведомство (это только на территории бывшего РСФСР) ежегодно проходит 3,1 млн. заключенных, т. е. уголовников. Вряд ли после разрухи их было меньше, а т. к. по Марксу преступность в буржуазном обществе порождается люмпенизацией трудящихся, то тюрьма не могла их исправить. Исправить их мог только труд, т. к. трудящиеся по определению не могли быть преступниками.

И после смерти Сталина, когда политических реабилитировали, уголовников продолжали перевоспитывать трудом. Но подневольный труд не был санаторием, за 20 лет (с 30 по 52) 1 792 598 заключенных умерло. Смертность каторжан, особенно на Колыме и на лесоповале, была выше, чем на воле – средняя за все годы примерно 30 на 1000 за год (в 2015 году в Самаре 15 на 1000). Но есть публикации о лагерях в низовьях Енисея, где погибали все.

Все цифры (кроме расчетной средней смертности) я беру из книги – Ю. Нерсесов «Продажная история» (Москва «Яуза-прасс» 2012); – эти цифры были для меня откровением, настолько они отличались от фантазий Солженицина, апологетов «Правого дела» и иже с ними.

Верили ли перевоспитатели в перевоспитание трудом? Я думаю, искренне уверовавшие в идею революции – верили а кто-то в этой вере остервенел. Страшна любая безоглядная вера, страшен любой фанатизм. А уж карьеристы, способные на подлость, и чудовища, способные мучить, всегда в любом обществе найдутся – дай только таким волю – и одни другим волю давали. Вспомним костры инквизиции. Страшные рассказы дошли с Соловков о творимых там издевательствах и истязаниях. Я читал о ледяной лестнице, по которой скатывались, брошенные на неё палачами, истязаемые. Ведь и христианская церковь посылала людей на костер не ради зрелища мучений. Честные фанатики христианства искренне считали, что борются с сатаной, а другие при этом приобретали конфискованное имущество сожженных.

Папу, дядю Петю, Ивана Корзюка и, вот, Виктора Дмитриевича воспитывали трудом, а они-то и были самые, что ни на есть трудящиеся, в отличие от не очень трудолюбивых.

Из 12 линий предков моих внуков в 5 линиях были репрессированные. Означает ли это, что половины семей в России коснулись репрессии? Нет, конечно, в средней деревне 1—2 двора раскулачивали и переселяли, ну, иногда, может быть, больше, а иногда и не одного – всего по стране менее 2% было раскулачено (меньше 400 000 дворов). Линии у моих внуков попались такие. Даже один невинно пострадавший это беда государства, но не надо забывать, что это была революция. Все они были репрессированы в период сортировки народа, его «чистки» от элементов, которые, по представлению революционеров, по своей классовой принадлежности, могли тормозить переустройство.

Я передаю рассказ Ольги о конкретной судьбе её брата, но были и другие судьбы. Опубликованы рассказы бывших узников о страшных лагерях Колымы, где отбывали каторгу, вероятно, не только «именитые», которые писали эти рассказы.

Я не пишу о Колыме, потому что мне не довелось встретить в жизни тех, кто был на Колыме, но я верю рассказам очевидцев.

Если судить о репрессиях по рассказу Ольги, то это были трудовые лагери с возможностью учиться в Высшем учебном заведении – и так было. Если судить о репрессиях по колымским рассказам Шаламова, то это для заключенных был предсмертный ад – и так было. Раскулаченные не были заключенными, они были переселены на новое место жительства и прижились там (дед моего свата) – и так было. Но для какой-то части раскулаченных, это место жительства оказывалось в тайге, где работа была только на лесоповале с большой смертностью – и так было (родные мамы моего троюродного брата – Валентина Ивановича Фастовича), а двоюродного брата моей мамы Юзефа Петровича расстреляли – и так было.

Шла революционная война (кстати, при Дзержинском не было превентивных расстрелов – уничтожались действительные враги революции, но правосудие было революционным: «тройки», «двойки», линчевание, и на плаху попадали и невинные).

Правящий класс всех государств учит своих граждан убивать; готовит из них армию убийц граждан других государств. «Владельцы заводов, газет, пароходов» посылают своих граждан на смертный бой, чтобы завладеть богатствами богачей других государств. Что может быть омерзительней и преступней превращения своих граждан в убийц…. и Берлинский рабочий и Питерский рабочий не были врагами, это хозяева послали их убивать друг друга (вспомним братание в 17 году – это не фантастика). Народы и солдаты, и побежденные и победители терпят в войну только страдания и получают в результате войны только лишения. Война между государствами за территории, за торговые пути и привилегии, за национальные интересы преступна. В отличие от таких войн, революционная война, провоцируемая агрессивным поведением эксплуататоров, имела хоть какое-то оправдание. В революционную войну один народ не идет войной на другой народ, народ в своем государстве, между своими гражданами вооруженным путем, если нет демократического пути, решает вопросы справедливого распределения своих национальных богатств. Богачи всего мира, славя убийц, которые защищают их «национальные» интересы и несут угрозу богатствам их соперников из других стран, с ненавистью вспоминают эпоху революционных войн и революционеров, которые лишали их собственных богатств.

Но во взаимном угаре уничтожения революционеров и контрреволюционеров, сажали и разрушали судьбы невинных, в этом был ужас революций вообще. С бульона истории снималась не только революционная и контрреволюционная накипь; шумовка революции зачерпнула и гущу народную.

(О справедливых и несправедливых войнах писал Ленин, писал о том, что живем мы не в сказочном, а в реальном мире. Если бы у России не было своей армии, то кто бы её защитил в Первую Отечественную и во Вторую Отечественную войны?).

«А куда ж ты, паренек? А куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек, Да в солдаты!

В Красной Армии штыки, Чай найдутся.

Без тебя большевики Обойдутся».

На что Ваня отвечал:

«Если б все были такие Ротозеи,

Чтоб осталось от Москвы От Расеи».

Большой террор

В моем представлении, возможно, Вы со мной не согласитесь, примерно до 32 года репрессии носили классовый характер – шла классовая сортировка и перевоспитание. Начатая же Сталиным вакханалия уничтожения политических оппонентов в высших эшелонах власти, в ближайшем своем окружении, получившая особенный размах после 34 года и достигшая апогея к 37 году, была вакханалия страха потерять свою власть и не завершить Пролетарскую революцию, потому что Сталин только себя считал последовательным Марксистом – Ленинцем. Но не только судьба революции его волновала, – запущенная французской революцией гильотина обезглавливания своих руководителей, и раскрученная на полные обороты самим Сталиным в России, обезглавит и его, если он потеряет власть, как он сам обезглавил своих товарищей. Что стоит только стиль руководства Ленинградской партийной организацией Зиновьевым: «Я требую», «Я приказываю», «Я не допущу». Призраки Дантона и Робеспьера маячили в тайниках сознания Сталина. Ему казалось, что они смотрят на него из дальних углов у потолка его кабинета. Поражает непоколебимая жестокость Сталина, который бросал на растерзание даже преданных ему своих сподвижников, как главного до этого палача Ежова. (Если действительно было письменное указание «бить». )

Психоз поиска врагов довели до низовых партийных функционеров. Секретари парткомов боялись, что их обвинят в недостаточной бдительности и поводом для исключения из партии могли быть малейшая неточность в анкетах, малейший недостаток в работе, наличие в родстве репрессированных. Были среди репрессированных и осужденные по доносу. Рабочие и крестьяне друг на друга (кроме случаев принуждения) хочется мне думать, не доносили, а в надстройке среди тех, кто считался «интеллигенцией», среди деятелей искусств, как оказалось, встречались откровенные подлецы, надеющиеся клеветой расчистить себе дорогу, это были редкие мерзавцы, но были (я об этом читал).

И не только в то время. Рядовой человек живет и живет, как все, а талантливый жаждет продемонстрировать свой талант, встать над другими, получить лепту почтения, и для достижения этой цели порой переступает грань человека разумного, превращаясь в хищное животное. Так, 15 февраля 2013 года солист балета Большого театра организовал покушение на лишение зрения руководителя балета Большого театра – ему в глаза плеснули серной кислотой. Большего зверства представить невозможно. Если бы он его убил, то это было бы горе для его жены, детей, родителей – сам мертвый смерти не имеет. Лишив человека зрения, это не только принести страдания жене, детям и родителям, но и пожизненное страдание жертве преступления. Но еще большее изумление вызывает отношение к этому коллектива. Пытаясь сохранить для труппы солиста, коллектив избрал организатора зверства председателем профкома. Господи, неужели артисты считают, что при выяснении отношений в труппе, можно друг другу выкалывать глаза.

Основные потери служащие понесли, конечно, не в результате корыстных доносов, а в результате зачистки при проводимой политике: «Разделяй, и властвуй» по социальному признаку, чтобы, с одной стороны, завоевывая расположение рядовых «трудящихся», а с другой стороны, чтобы всех припугнуть, в том числе самих трудящихся, служащие противопоставлялись рабочему классу.

Для не рядовых людей Сталинское время было страшное время, когда не было ни какой гарантии сохранения жизни. Биолог Вавилов – ученый с мировым именем умер в тюрьме от истощения, а его родной брат был Президентом Академии наук. Сами рядовые не рядовые читали о врагах народа, а о себе-то они знали, что они-то не враги народа, лишь бы, не было упущений в работе, и план выполнялся. Шла индустриализация страны, и они были не рядовые её творцы, но в этой вакханалии, будучи не рядовыми, да и рядовыми, они могли попасть на эшафот, понимали это, и, в какой-то мере, осторожничали, и это по вине Сталина вредило делу, мешало инициативности.

Моя сослуживица – Карина, у которой её дедушка Каргин Даниил Михайлович был каким-то начальником в областном управлении сельским хозяйством, рассказывала, как ему в управление пришла разнарядка из обкома на выявление десяти вредителей среди его служащих (служащих!). Или ты сам пособник вредителям – укрываешь их? Дед понял свою обреченность, он не мог оклеветать своих подчиненных и ожидал самого худшего, но его друг, работающий в НКВД, посоветовал ему написать «донос» на самого себя, что он политически близорук и не может разглядеть врагов. Состоялось партийное собрание, его товарищи его не выдали, собрание постановило, что политически близорукий коммунист не может быть их руководителем, но из партии не исключили, а это было решающим в его судьбе. Обком перевел его в другую отрасль.

Ему повезло. А, вероятно, и это вполне могло быть, в каких-то учреждениях или коллективу, или «близорукому», не повезло.

Это было при Постышеве, т. е. в 37-ом, когда он в Куйбышеве возглавлял Обком, и рьяно взялся искать среди служащих врагов, т. к. любой не пролетарий подозрителен. В 38ом Постышев сам попал в руки Ежова, и в 39-ом его расстреляли, а в 40-ом расстреляли и Ежова.

Голенков А. Н. сообщает, что с 1921 по 1954 год всеми видами судов были приговорены к расстрелу 642 980 человек. По данным комиссии, возглавляемой А. Н. Яковлевым (бывшего главного идеолога коммунизма, перевернувшегося в главного антикоммуниста и антисталиниста) с 21-го по первую половину 53 года, было расстреляно 799 455 человек. В 92 году была озвучена цифра 842 995 расстрелянных за все годы Советской власти. В их числе были действительно активные враги этой власти и настоящие уголовные бандиты, но, к сожалению, и совершенно невиновные, но осужденные по политическим статьям.

Это, конечно, далеко не «миллионы размазанных по бетону расстрельных камер», как фантазируют и врут нам журналисты, политологи и политики – ненавистники истории российского народа. Зачем? Разве 642 980 это не страшная трагедия (?), это в среднем каждые сутки 50 человек приговаривались к расстрелу.

Чтобы представить, как это тогда ощущали обыватели, сравните со своими теперешними ощущениями того, что сейчас в России на дорогах каждый день гибнет более 50 человек (70), а в печати сообщается о гибели женщины с ребенком – т. е. да, гибнут, ну, «так это же дорога». Как сейчас, так и тогда трагедию ощущали родственники и знакомые погибших. Мы знали о расстрелах именитых – Бухарина, Рыкова и десятках прочих, такого же ранга, «так это же главари шпионов и предателей», а о сотнях безымянных директоров, бухгалтеров, секретарей парткомов знали только их родные и сослуживцы, и то, не обо всех.

Расстреливали, конечно, не регулярно по 50 человек в день – когда сотня, а когда и не одного. Французский историк Николя Верт говорит (Самарская газета №5449), что он «нашел сведения о 750 тысячах» расстрелянных «только с августа 1937 года по ноябрь 1938 года». Не могу поверить своим глазам, но и проверить не могу. Это был «Большой террор», т. е. остальная сотня тысяч разбросалась по остальным годам – до самой смерти крутил Сталин эту безумную мясорубку.

Я не могу отнести год Большого террора как принадлежащий Великому эксперименту, нет, это было попрание самой идеи Великого эксперимента.

Информация о расстрелах была обдумана, и четко дозирована так, чтобы у трудящихся не возникло чувство страха из-за массовости расстрелов, но создалось впечатление о необходимой бдительности из-за большого числа внутренних врагов, шпионов и диверсантов даже в своем трудовом коллективе.

Все же, среди умудренных жизнью людей пожилых, частые периодические сообщения о расстрелах десяти или двадцати врагов народа, создавали атмосферу террора, так что их сковывал страх. А городская молодежь жила в атмосфере успехов по индустриализации страны – для неё 10, 20, расстрелянных врагов народа, реально отражали борьбу с внутренним и внешним врагом. Разное у людей было восприятие Большого террора. Да, народ не знал о сотнях тысяч, о десятках тысяч, не знал даже о тысячах расстрелянных, Но, что за анекдоты и шуточки могут посадить любого, это тогда знали все. Мало осталось свидетелей той эпохи – я пишу, вспоминая свои впечатления и впечатления от разговоров моих родных и взрослых нашего двора.

До самой своей кончины Сталин вел гражданскую войну (Ленинградское дело, дело врачей), гражданский мир наступил только после 53 года, и продолжался до 1993 года.

Думаю, Сталин опасался, что, уничтожая равносильных ему оппонентов (Каменев, Зиновьев, Бухарин, Рыков), он порождает в оставшихся мысли о том, как бы это прекратить. Упреждая опасность, он расстреливал тех, кто по своему положению в армии, в народном хозяйстве и в политическом руководстве имели организационные возможности сформировать сопротивление, и тех, кто способен был оказать им поддержку. Чтобы задавить эти мысли страхом, он расширял террор и сформулировал закон обострения классовой борьбы по мере строительства коммунизма. Началась цепная реакция: потенциальные жертвы задумывались о возможностях прекращения репрессий, а Сталин возможных (?) мыслителей ставил к стенке. Эта цепная реакция к началу войны оставила армию без руководства. Никто из них не был врагом советской власти. С началом войны некоторых из них с каторги привезли, и они стали командовать армиями и фронтами

Возвращение их к руководству армией, доказывает, что сам Сталин не считал их врагами страны, но он не был уверен в их безусловной личной преданности ему лично. Они были специалистами, а специалисты нужны любому политическому руководству.

Возможно, и для Сталина это было не простое время. Как соотнести личную и государственную безопасность? Были у него и сомнения, и привязанности, была вокруг него и возня, и война приближенных и за удаление конкурентов, и за свою безопасность. Не последнюю роль играла в этом и Германия, сливая через третьи страны «информацию», порочащую наше командование. Когда ему на подпись принесли очередной список на расстрел, рука его дрогнула, и он вычеркнул из списка маршала Егорова. Они вместе воевали на польском фронте, к тому же Егоров выделялся на фоне других своей интеллигентностью, а Сталин это ценил, и все же через год Егорова расстреляли. Маршал Еременко в воспоминаниях пишет, что на его вопрос: кто причастен к уничтожению военного руководства перед войной, Сталин, пытаясь отвести вину от себя, назвал бывших героев Гражданской войны. Поскольку ни один политик (кроме Хрущева) не шевельнет языком, не подумав, то доверие к словам Сталина нулевое, и никто не узнает, были ли у этих «рубак» основания к ревности.

Мне довелось работать с немецкими специалистами разгромленной Германии, которым наша страна платила в два раза больше, чем нашим специалистам. Мы молодые инженеры завидовали немецким специалистам, – не тому что им платили в два раза больше, а тому, что они такие специалисты, которые ценятся при любом строе.

При угрозе смены политического руководства специалисты не станут его – Сталина беззаветными защитниками. Руководство армией он мог доверить только тем, кто в нем видели гаранта их благополучия. С началом войны этих преданных пришлось заменить уцелевшими репрессированными специалистами.

Способность Сталина посылать людей на эшафот и на каторгу, исходя из предположения о личной преданности, «как ни крутите, ни вертите» характеризует вождя как деспота, подобного князям, шахам, султанам, царям, королям, императорам, правившим до Великой Французской революции и Великого Российского эксперимента. Теперь на эшафот и на каторгу не отправляют, но при назначении на должности личная преданность значение всегда имеет – так спокойнее.

К 38 году Сталин понял, что он искусственно плодит недовольство и Пленум ЦК ВКП (б), говоря о «десятках тысяч» необоснованно исключенных, лишенных работы и квартир, отводя вину за это от Сталина, призывает местных функционеров «индивидуально» подходить к кадрам, т. е. притормозить массовый отсев.

С кем же остался Сталин? Кого он посчитал преданными ему безоговорочно? Прошли годы лихолетья, и уцелевшие после 37 года из тех верховных правителей, кто ранее был «ничем» и стал «всем», расслабившись, показали, что не чужды им были в личной жизни развлечения и наслаждения самого примитивного низменного уровня. В нынешней печати (Нева, 2008 г.) была публикация о смешном и позорном эпизоде во время коллективного отдыха Кагановича, Калинина, Хрущева, Ворошилова, Маленкова, Булганина, Молотова, Микояна в Сочи летом 39 года. У вольеры с обезьянами высокопоставленные посетители стали глупо шутить, кидая обезьянам, завернутые в конфетные фантики, камушки и кал. Обезьяны по-человечески возмутились поведением приматов, стоящих по другую сторону решетки, и самцы стали бросать в них камни, а самки обдали их и приданных им для увеселения женщин калом. Мы сейчас можем презрительно смеяться, а директору зоопарка – Гогуа А. Х. и другим работникам зоопарка, санатория и охраны предъявили обвинение по статье 58.1 – терроризм против членов правительства. Я думаю, что если бы были последствия, то «Нева» не преминула бы об этом сказать.

Я нарисовал схему, а частные судьбы зависели от частных характеров.

Генерал Власов, как специалист, честно все силы отдавал защите родины, стараясь прорвать блокаду Ленинграда, но когда попал в плен, он героической гибели предпочел шанс уцелеть за счет предательства. Героическая гибель была неотвратима, а сохранение жизни путем предательства имело шанс т. к. зависело от будущего хода истории.

А генерал Карбышев – специалист по фортификации, попав в плен, не уклоняясь, шел к страшной смерти.

Генерал Ефремов, попав в окружение, при угрозе пленения, покончил с собой, и немцы, отдавая должное его верности присяге, похоронили его с воинскими почестями. Присутствующие при этом немецкие генералы Мендель и Шмидт, впоследствии, сами попав в окружение, при угрозе пленения тоже покончили с собой.

Между прочим, пленных генералов и мы, и немцы держали отдельно от солдатской массы.

Папе довелось вскрывать умерших в плену немецких генералов – они не были истощенными, они были, как говорил папа: «гладенькими и чисто выбритыми».

И наши генералы, пройдя после освобождения фильтрационную проверку, устраивались на работу, в частности, на военные кафедры институтов. Я не читал и не слышал, чем генерал Карбышев навлек на себя жестокую смерть, но остался бессмертным.

В конце войны американцы предлагали генералу Власову укрытие в Америке от преследования, но он не захотел жить с клеймом предателя, и взошел на эшафот. Из других публикаций следует, что он пытался укрыться у Американцев, но наши его перехватили. Кому верить? Наплевать и забыть.

В конце угара поиска врагов среди руководящих кадров, на это сито попал и Макар Семенович, которого лишили партбилета. Валик помнит, как родители после этого с тревогой прислушивались к шуму машины, проезжающей по улице, но высшая партийная инстанция не утвердила его исключение, и он был восстановлен в партии. Предотвращая возможную личную неприязнь в старом Райкоме, его перевели в другой район на такую же должность в еще большем совхозе.

В то далекое время бабушка с дедушкой всю жизнь при Сталине прожили под страхом за свою жизнь и жизнь своих детей, и было от чего. Тетя Геня была большим начальником, Тетя Люся женой большого начальника (действительно чудом уцелевшего), мама женой осужденного «тройкой». Не раскулаченного, а осужденного.

Тетя Яня естественной считала жизнь без помещиков и буржуев, но в этой естественной жизни в студенчестве ее возмущали несправедливости, а язык у неё был настолько острым, что ухаживающие за ней молодые командиры (один, два кубика) на день рождения преподнесли ей букетик колючей травы.

Дядя Вячик на съемках фильма «Четвертый перископ» (1940 г.) был ассистентом оператора и проводил съемку выхода из Кронштадта эскадры боевых кораблей. Закончив съемку, он с ужасом обнаружил, что забыл снять с объектива колпачок. Главный оператор сказал: «Молчи» и подал команду связному повторить выход, придумав для этого какую-то причину. Связной просемафорил (флажками) и все корабли, не столкнувшись друг с другом, возвращаются в Кронштадт, чтобы повторить выход.

В целом, способных доносить было очень мало.

Если «чистка» и, в частности, раскулачивание коснулись прямо или косвенно почти всех (хотя бы просто через общих знакомых), то уничтожение политических оппонентов Сталина и перевоспитание интеллигенции, для дяди Пети, дяди Васи и других жителей нашего двора, и для нас детворы были где-то там, в параллельном мире, где даже знакомых не было. – «Зря не заберут», «А, не болтай лишнего» Не знаю, что на самом деле думали взрослые, но эти слова в их разговорах я слышал. Наверное, бабушка с дедушкой не думали, что «зря не заберут», от того и прожили всю жизнь при Сталине в страхе за себя и своих детей.

Особенно трагична моральная драма оказавшихся репрессированными представителей новой «народной» интеллигенции. Бывшие рабочие, бывшие батраки благодаря труду, способностям и упорству получившие образование и ставшие при советской власти руководителями, безгранично преданные делу построения нового счастливого общества, оказались в тюрьме, а некоторых и расстреляли.

В зачитанном во всех трудовых коллективах докладе Хрущева о «культе личности», рассказывается, как приговоренные к расстрелу революционеры уверенные, что их осудили пробравшиеся к власти контрреволюционеры, стоя у стенки, провозглашали здравицу в честь Сталина, так что руководивший расстрелом попросил: «Вы хоть имя товарища Сталина не марайте». Он не был уверен в их виновности, но быть неуверенным он не имел права. И казнимый и палач считали себя преданными Сталину, верными Ленинцами – это поразительный факт истории..

Попавшие под каток репрессий, но оставшиеся в живых, претерпев издевательства и пытки, оказались в лагерях ГУЛАГа вместе с уголовниками. Надзиратели в уголовниках видели оступившихся своих, а осужденные по 58 статье были «врагами народа». По-разному к ним и относились, используя уголовников как помощников в угнетении «врагов народа» (я об этом читал).

В царских тюрьмах к «политическим» относились как к оступившимся своим, и держали от уголовников отдельно.

В воспоминаниях осужденные по 58 статье пишут, что больше физических пыток их угнетала мысль о том, что их дети поверят суду, и будут считать родителей врагами Советской власти.

Жизнью были недовольны, жизнь поругивали, но советскую власть большинство считало своей. Власть осуществляли не какие-то господа из совершенно далекого от них верхнего слоя, а это были такие же, как они, голодранцы – «выдвиженцы». Работяги в разговоре между собой могли обозвать секретаря «выдвиженца» скотиной, или набором непечатных слов, как соседа по станку, как равного себе, а вот среди интеллигенции встречались те, кто относился к секретарю – выдвиженцу, как попавшему во власть «быдлу», и, соответственно, отношение этого секретаря к работяге и к «интеллигенту» было разным.

Были ли недовольные советской властью? Я думаю, дедушке иногда снилось, что он чиновник Варшавской железной дороги, а бабушке, что она жена чиновника. Среди образованных были, но не большинство – многие поверили в революцию, а «брали» их тысячами, потому что теоретически они были носителями буржуазной идеологии.

А вот среди крестьян против колхозов было абсолютное большинство. Нет, возврата помещиков они не хотели, но они хотели иметь свою лошадь и свое поле, но именно потому, что они теперь не имели своего поля и своей лошади, их не «брали» (если не болтал языком), потому что, лишившись поля и лошади, они теоретически перестали быть источником возрождения мелкобуржуазного мировоззрения

Эта теория, провозгласившая частную собственность источником зла и возведенная в государственную идеологию, привела страну к 1993 году.

Вот все, что мне удалось сказать, для того, чтобы поделиться с Вами своим мнением о Великой эпохе. Все положения я иллюстрировал жизнью реальных, мне очень близких людей. Если вы не согласны со мной, то читайте. Десятки толкователей вцепятся в вас, чтобы доказывать справедливость своего толкования, исходя из его – толкователя политической ориентации.

Я привел рассказы о репрессированных родственниках Быстровой и Бельской, о Фастовичах, а как папа провел 5 лет в лагере (или тюрьме), я его не спрашивал, и он об этом не рассказывал. Не работа в лагере и «на воле» после отбытия срока заключения для него была угнетением, а то, что его лишили любимого дела – быть хозяином, организатором и работником в своем деле, и с коммунистами он не примирился, и мне высказал подозрение: не коммунист ли я.

Сейчас мне за 70, и я, прочитав то, что когда-то писал, задумался о понятии «свободный человек».

Борцы за свободу в Чечне, в Нагорном Карабахе, в Луганской и Донецкой областях, в Южной Осетии воодушевили народ на борьбу «за свободу», и полилась кровь, и до сих пор льется, а народ лишился свободы жить без страха смерти

Свободен ли обыватель, для которого все эти президенты, холод, хозяин, жара, комары – это только среда, к которой надо приспосабливаться?

У папы хватало ума и таланта приспосабливаться, но свободным себя он не считал, но и рабом он не был.

Только сам человек ощущает себя или свободным, или рабом. Никто не вправе решать этот вопрос за него и, тем более, навязывать свободному человеку свое представление о свободе, но поделиться-то мнением можно – вот я и делюсь, а Вы вправе задуматься о своем.

Просвещение. Другие дети. Доходы семьи

Одновременно с репрессиями, шло колоссальное строительство нового могущественного государства. Так что к началу войны мы с капиталистическим миром разговаривали на равных. (На кофейной гуще можно погадать – насколько индустриализация была бы успешней, если бы не было репрессий).

В те времена, когда только что была ликвидирована неграмотность, безработица и беспризорность, когда страна пыталась стать передовой индустриальной державой, громадное внимание уделялось и нравственному воспитанию и образованию детей. Надо было вырастить новую «народную» интеллигенцию.

Сейчас, когда оплёвывается всё прошлое, как-то на телевидении выступал церковный деятель (Кирилл?), который, между прочим, сказал о том, что он в детстве был тимуровцем, и что движение тимуровцев прививало детям доброту и уважительное отношение к старшим. И не только тимуровское движение, пионерские заповеди целиком соотносились с христианскими, если их принять за образец. Тимуровские (пионерские) заповеди отличаются от религиозных только главным пунктом: религиозная заповедь призывает быть верным в служении Богу, а пионерская – быть верным в служении Народу.

Другим образцом было рыцарство – мальчишки во все времена дерутся, так у нас было непреложными правилами: лежащего не бьют, драка только до первой крови (нос расквасить), но у нас во дворе чаще и по лицу договаривались не бить, чтобы не привлекать внимания взрослых.

Просвещением занималась не только школа. Были в Ленинграде дворцы Просвещения. Большой Дворец Пионеров в Аничковом дворце на углу Фонтанки и Невского я посетил со школьной экскурсией один раз (Лахта считалась пригородом), а вот в Доме науки и техники в каком-то дворце на берегу Невы, куда вход был свободным, я был несколько раз. Он был больше науки, чем техники. Из Дома науки и техники у меня остались в памяти демонстрация экспериментов со светом и диорамы геологической и биологической истории земли. Всё-таки, здорово, что дворцы аристократии превращали во дворцы науки и культуры, в дома отдыха.

В познании техники громадную роль сыграли выставки вооружений на Кировских островах, устраиваемые ко дню военно-морского флота, которые сопровождались простейшей демонстрацией некоторых видов вооружения в действии.

На берегу стояли корабельные пушки почти всех калибров от 45 мм до 300 мм. К любой можно было подойти открыть и закрыть затвор и щёлкнуть спусковым механизмом. Небольшой калибр – до 150 мм. можно было, вращая ручки, «понаводить», можно было зайти в рубку подводной лодки и, управляя перископом, посмотреть куда захочешь. Время от времени запускали двигатель торпеды.

Там же, ко дню военно-воздушного флота, выставлялись натуральные авиационные двигатели в разрезе, и приставленный к двигателю объясняющий любому ребенку давал достаточно подробные, но понятные с учётом возраста, объяснения. И делалось это доброжелательно, с искренним желанием объяснить, растолковать, чтобы мальчишка понял, в меру своих возможностей, как устроен двигатель.

После войны и особенно в шестидесятые годы неоднократно в печати приводились доводы о необходимости восстановления Дома науки и техники для детворы, но дворец уже заняла бюрократия, и любые доводы были бессильны.

Надо сказать, что с вооружениями я был знаком из учебника военного дела, по которому учились в институте тётя Геня и тётя Яня, так что выставки были как бы иллюстрацией к этому учебнику. Не знаю, читали ли они сами эти учебники, а я прочитал.

Я по рождению «инженер-изобретатель», и в играх изобретал. Именно так я говорил в детстве, когда взрослые спрашивали меня, кем я буду, а взрослые любят задавать такие вопросы.

Кстати, хотя у меня штук двадцать авторских свидетельств и есть значок «Изобретатель СССР», я так и не сделал изобретения «мирового» значения. Мои «изобретения» меня не кормили.

Сколько я себя помню – я всегда изобретал в основном перед сном, лёжа в постели.

В детстве я мысленно конструировал самолёт. Я не помню, в чём была изюминка, а скорее и ни в чём – просто я пытался представить, как устроен самолёт, в очень, очень раннем детстве, потому что я помню то забавное затруднение, которое я тогда в своей конструкции преодолевал. Для того чтобы самолёт мог поворачивать, я не додумался до руля. Я крылья с мотором соединил с фюзеляжем через шарнир и поворачивал мотор с крыльями в ту сторону, куда надо было лететь.

Моё затруднение не было таким уж простым. Человечество несколько тысячелетий управляло парусными кораблями веслами – на больших кораблях несколькими, прежде чем придумало, уже в средние века, руль! Аборигены Америки за многие тысячелетия так и не придумали колеса, хотя были уже и государства, и письменность, и земледелие и войны.

Мне очень хотелось приделать к мотоциклу поплавки, чтобы мотоцикл мог съехать с берега в воду и плыть по воде.

Примерно в то время, когда дядя Вячик ехал на велосипеде в колоне физкультурников, мне в руки попались «ходики» (часы с маятником и гирей) – я был потрясен громадным передаточным отношением в шестеренках – от шестеренки с гирей к стрелкам. Я ощутил, что к большому колесу надо приложить очень большое усилие, но зато маленькое колесо вращается с бешеной скоростью. Я размечтался: «передаточное отношение от педали к колесу сделано на велосипеде такое большое, что мне приходится со всей силы давить на педаль. Но зато я с такой скоростью проношусь мимо трибуны во время демонстрации на площади Урицкого, что на трибуне не успевают на велосипедисте остановить взгляд – только всеобщее удивление, восхищение и, естественно, те блага, которыми осыпались известные люди».

Об этом своём ночном изобретении я вспомнил в шестом классе на уроке физики замечательного школьного учителя. Иллюстрируя закон: выиграешь в скорости – потеряешь в силе, он рассказывал о бывшем с ним в жизни случае. Учитель во время разрухи был сельским почтальоном и ездил на велосипеде. Догнал он как-то другого почтальона, который позавидовал большой скорости, которую развивал учитель на своем велосипеде, и предложил ради смеха поменяться машинами:

– У тебя видать велосипед получше, давай поменяемся, – а учитель, к удивлению предложившего обмен, согласился.

– Ездить надо уметь, – слукавил учитель.

Тот, кто предложил обмен, на первом же подъёме горько сожалел о своём решении. Велосипед ему пришлось вести руками, а учитель, вначале отставший, догнал его и, перегнав, не спеша поехал дальше (переключателя скоростей на велосипеде тогда еще не было). Рассказывая об упругости, учитель сказал, что ему, в годы лихолетья, пришлось чистить высокую кирпичную заводскую трубу, и он был поражен, как сильно во время ветра колышется ее верхний конец.

Не все дети посещали Дом науки и техники, выставки, ТЮЗ, Народный дом рядом с Петропавловской крепостью.

Мы с Витькой Майоровым и с Валиком везде шастали, с Витькой иногда вместе, но чаще по отдельности, а некоторые дети из нашего двора безвыходно у дома пребывали. Разные семьи жили на нашем дворе.

Например, семья, живущая в бывшей ванной. Мать и двое детей. Мать работает уборщицей, т. е. получает около сотни и это на троих! Эти дети часто, если не всегда, были в буквальном смысле голодными. Детвора иногда бывает жестока в своём непонимании. Так, однажды, мы как бы поделились с этими детьми баранкой, дав им высохшую на солнце детскую какашку, которая была похожа на баранку. Эта семья вымерла в первые же дни блокады.

А семья Майоровых – один сын, родители имели какую-то специальность и связь с деревней. Доход на душу более чем в 10 раз выше, чем в семье той уборщицы, но в целом, как коллектив, детвора на нашем дворе (включая и рядом стоящие двух этажные дома) была дружная. Я не помню ни одной злой драки, если кому-то доставалась конфетка, он выбегал во двор похвалиться, и первый, кто замечал эту конфетку, кричал «сорок». Владелец конфетки откусывал от нее половину, а вторую отдавал, но уже кто-то в свою очередь кричал «сорок», и половинка делилась на две четвертинки, и так почти до крошки. (Президент Путин вспоминает, что у них во дворе, если кто-то просил поделиться конфеткой, то владеющий ею отвечал: «А ты мне что?», но это было уже послевоенное детство, которое очень отличалось от довоенного – у нас меняться было нечем).

Можно сказать, что у нас было счастливое детство, чего не скажешь о детях уборщицы и о нашем товарище Гоге, которого часто била мать – на общей фотографии он внизу крайний слева. Остальные дети мало чем отличались друг от друга. Нам некому было завидовать, а это главное в определении счастья. Зависть делает людей несчастливыми. Не несчастными, а просто не счастливыми, потому что, например, хронически больной человек несчастен, не зависимо от чувства зависти, а еще у взрослых бывает несчастная любовь. Вот это чувство еще не омрачало наше счастливое детство.

Все различия семейного быта жителей нашего двора укладывались в разные возможности приобретения еды, одежды и билетов в кино.

Однажды в разговоре взрослых прозвучали рассуждения о том, что дочь Сухоруковых лучше, моднее одевается, чем Яня, но зато они очень экономят на питании. Что-то заставило меня это услышать и запомнить.

Как-то я зашёл к Сухоруковым во время еды – вся семья сидит за столом, а в центре стола стоит миска с картошкой. Все берут картошку и едят её с хлебом. Сухоруковы, видно, из деревни, но опоры у них там не было – или сами деревенские голодали, или там у них никого не осталось. Отец рабочий, мать домохозяйка, старшая дочь возраста, как тётя Яня, где-то работала, младший сын из нашей компании (на фотографии этот крепыш рядом с Гогой). В блокаду они все вымерли, кроме, кажется, дочери, которую, вроде бы, сразу мобилизовали.

Мы картошку не только отваривали, но и жарили, а вареную ели с чем-либо, например с селедкой. Ели кашу, заправленную поджаренным луком или шкварками, бывали яички, ну и, конечно, щи и супы. Бывали на столе чайная колбаса, маргарин, масло.

Работал дедушка, моя мама и дядя Вячик, Яня и Геня получали стипендии, после моей поездки в Архангельск и демонстрации папе отличной учебы, он каждый месяц присылал по 100 рублей, но до очередной зарплаты всегда не хватало и все в доме постоянно бегали друг, к другу занимая «трёшницу» «до получки».

Я помню, каким событием был пошив Янине нового осеннего пальто, которое должно было служить ей много лет.

Дедушка сначала работал слесарем на кондитерской фабрике, был изобретателем. Изобрёл, в частности удобную подставку для фантиков на рабочем месте обёрточниц конфет. Я видел эту подставку: это положенный на грань трехгранный параллелепипед, на одну грань которого клалась стопка вощёных бумажек, а на другую стопка фантиков, так что одним движением бралась вощёная бумажка и фантик, и они складывались вместе в готовый вид для обёртывания конфеты.

Дедушка приносил украдкой с фабрики то помадки, то конфеток, то кусочек шоколада-сырца ещё не разлитого по форме.

После достижения пенсионного возраста, дедушка работал одно время в какой-то мастерской на Лахте, а потом дома всем всё чинил, – в основном запаивал дырки в посуде и чинил обувь, не только нам, но и соседям или знакомым. Был у дедушки замысел вырастить поросенка, и он построил сарай с двойной стенкой на метровую высоту у стены, где он собирался поместить этого поросёнка. Но эта затея не осуществилась.

За домом прислуги был большой пустырь, который жители поделили между собой на огороды. Росли у нас там картошка, огурцы, лук, салат. Это тоже был хоть какой никакой приварок. Как только начинает картошка цвести, начинали мы её «подкапывать» т. е. рыться руками под растущим кустом, отыскивая более или менее крупные клубни. Когда отрастала ботва на свёкле, часть ботвы обрывали и варили «ботвинник».

Раскопал дедушка и часть двора, отгородив этот огородик со стороны, где играли в рюхи, небольшим заборчиком.

На Лахте дедушка пытался вырастить клубнику, посадив в ящик три – четыре корешка, но не помню я, было ли что-либо в результате. Клубники я поел вволю, когда однажды дядя Марк привел нас с Валиком на грядки клубники в совхозном саду.

Дворовые дети для себя искали по канавам грибы, таскали с совхозного поля редиску и чуть забурелые помидоры, которые у нас дозревали в валенках. Помидоры под Ленинградом не вызревали – они зелеными шли на засолку. Позже я был крайне удивлён, узнав, что на юге идут на засолку красные помидоры. Зачем? Их же можно так съесть!

Были у меня и лакомства. Мы, детвора, деньги, которые нам давали родители на завтрак, притормаживали и, когда набирался рубль – покупали пирожное. Летом по дороге в школу мы иногда покупали ломоть арбуза – в Ленинграде торговали, не только целыми арбузами, но и ломтями. Когда мне случалось перекусить в городе, я покупал или пирожки с капустой или большой, как французская булочка пирожок с мясом и стакан газированной воды с сиропом.

Раза два приглашал к себе в гости сослуживцев (помнится троих) дядя Вячик. Возможно, это был день его рождения. Бабушка гостям готовила молодую отварную картошку, политую сверху салом со шкварками и сметаной, и подавала её с холодничком. Водки на столе было, наверное, не больше бутылки, точно я не знаю, но пьяных не было никогда. За столом были только гости и дядя Вячик. Помнится, как-то и дедушка с ними немножко посидел.

Да и вообще, на нашем дворе, как я помню, только один из жильцов бывал, и не редко, пьяным. В доме управляющего он на первом этаже занимал квартиру с верандой, из окна которой часто выставлялся настоящий приемник.

Кто он был по происхождению, я не знаю, но это для поведения имело большое значение. Ведь после коллективизации, в одночасье изменившей судьбу миллионов, прошло меньше 10-ти лет. Работал он в рыболовецкой артели и, как и все, по возможности старался что-либо ценное стащить. Я помню, как он из рукава ватника доставал угря. Угорь, похожий на полуметровую змею, был живой – они долго без воды выживают. Так что деньги у этого рыбака водились. Конечно, эта дорогая рыба было не для жителей нашего двора.

Этот рыбак, когда напьется допьяна, бродит по двору и ораторствует, что когда начнется война, он сядет на хвост бомбовоза и будет на большевиков бомбы бросать. Играющие в домино или карты мужчины с ним в дискуссию не вступали. Потом он куда-то исчез. Вроде бы умер, а, может, это его чахоточная жена, которую он часто бил, умерла. Кто-то в этой квартире продолжал жить, и из их приемника мы услышали речь Молотова о начале войны. Больше ничего не помню. Наверное, взрослые об этом говорили, но я не слышал и не слушал. Были для меня более впечатляющие события.

С гостями дяди Вячика у меня связана память о том впечатлении, которое на меня произвела смерть одного из его гостей, память о том, что именно после этой смерти, я внутренне осознал реальность неотвратимости.

Одному из гостей дяди Вячика удалили зуб, а через 6 дней он скончался из-за потери крови. Вот это меня потрясло. Только что он был у нас в гостях – живой здоровый человек, без всякого намёка на возможность смерти, и вдруг он уже мёртв. Не убили его, не болел он и не под поезд он попал, а удалили у него зуб, и он неотвратимо шесть дней шел к смерти.

Ни каких других дней рождения я не помню, а уж о нас детворе и говорить нечего, однако, один раз был я у кого-то на дне рождения в одноквартирном доме на Лахтинском проспекте. Помню, что мы там во что-то играли, как играли и во что играли – не помню, т. е. это были обычные детские игры. Но что мне запомнилось, так это то, что нас угостили лимонадом. О… это совсем не одно и то же, что газированная вода. Лимонад показался мне божественным напитком и долго в своей жизни я удивлялся тому, что на праздники «дураки» взрослые пьют водку и вино в то время, как самое большое удовольствие можно получить, если будешь угощаться лимонадом.

Финская война

Я помню начало войны с финнами, которая в наши игры летом 40-го года внесла большое разнообразие.

В 1939 году, в газетах стали появляться сообщения о провокациях финнов на нашей границе, о винтовочных выстрелах со стороны финнов. Мы требовали отодвинуть границу от Ленинграда. Мы предлагали в обмен за Карельский перешеек отдать часть территории за Ладожским озером. Наши требования были явно невыполнимыми. Во-первых, финны знали, что наши слова не имеют ни какого отношения к нашим намерениям, впрочем, как и у всех. Во-вторых, Карельский перешеек финны перекрыли железобетонными укреплениями линии Маннергейма, и уходить из крепости, полагаясь только на наше честное слово, было бы безумием.

Зимой, через Лахту пошли войска в Финляндию – началась война. К нам в комнату определили на ночь «на постой» 7 красноармейцев. Красноармейцы улеглись на полу, переспали и утром отправились дальше. А войска всё шли и шли. Две железнодорожные ветки – Парголовская и Приморская с подвозом войск не справлялись.

Прошли через Лахту и «Красные финны». Нам мальчишкам было интересно поглазеть на «не нашу» форму. Не помню, были ли на них погоны, но очевидно были, раз мы обратили внимание, что форма не наша.

Отправляя пешком по булыжной дороге вдоль железнодорожного полотна свою армию на войну, наши правители надеялись придать ей вид революционной войны финского народа. Официально вроде бы и войны не было, а был конфликт, который разрешался силами Ленинградского военного округа. На самом деле воевала вся страна.

Во всей стране эта маленькая война вызвала напряжение. Бичи тогда уже жили на Северном Кавказе, и там, в совхозе, хлеб стали продавать нормировано. Ухудшилось снабжение и Ленинграда. Я не помню, что мы обычно до этой маленькой войны ели на ужин, но я запомнил свое детское решение: «О…. Это надо запомнить». Мы ужинаем ломтем чёрного хлеба с маслом или маргарином и ломтиком чайной колбасы со сладким чаем. Факт остаётся фактом: я обратил внимание на изменение снабжения и не сейчас, а тогда – 70 лет тому назад, решил, что это надо запомнить, чтобы потом рассказывать. Вот и рассказываю. Ну, убей меня бог, не могу понять, почему я решил, что это надо запомнить. Обычно-то, ну жареная картошка с квашеной капустой, ну картошка с селедкой, ну что еще? Да сейчас-то что мы едим? Реконструкции в моем мозгу не получается. Но факт остается фактом – я тогда решил, что это надо запомнить.

Революционной войны не получилось. От участников войны мы ничего не слышали о пленных финнах, о мирных финнах. Финнов они не видели. Мы слышали только о ДОТах, о ДЗОТах и о «кукушках». Кукушка – это финский снайпер, который стреляет с дерева, замаскировавшись в кроне ели или сосны. И о морозах. Потери были страшные.

Если озеро Хасан и река Халхин-Гол продемонстрировали миру, что наша армия по тем временам боеспособна, то финская кампания показала нашу полную стратегическую беспомощность.

Финны перекрыли Карельский перешеек укреплениями, потому что по опыту конца гражданской войны, когда мы, после признания независимости Финляндии, пытались навязать ей революцию, знали, на что мы способны, а будущая война представлялась, как и Первая Мировая, позиционной. Такие же укрепления создали Франция и Германия напротив друг друга – линия Мажино и линия Зигфрида.

За 20 лет, прошедших после Первой Мировой, танки стали не ползать, а бегать. Конница времен Чингисхана перестала быть боевой силой. Появилась авиация – на самолетах уже стали возить пассажиров.

Во Вторую мировую войну немцы не стали рвать линию Мажино в лоб, и объехали её через нейтральную Бельгию, а на линиях Мажино и Зигфрида до сих пор у пушек стоят солдаты. За полвека они истлели и стоят одетые в шинели скелеты, снаряды проржавели, в дулах пушек птицы устроили гнезда, а солдаты все еще ждут команды открыть огонь. Мы же, имея громадную общую границу, из которой только маленький участок на Карельском перешейке был укреплен дотами и дзотами, не стали линию Маннергейма обходить, а бросили своих молодых ребят под огонь дотов и дзотов, и они залегли в снегу, обмерзая и замерзая. Те, кто вернулся с войны, больше всего рассказывали о замерзших и обмороженных; и о кукушках. Я уже помню кое-что об этой войне.

Мы свой провал быстрого решения проблемы силами Ленинградского округа объясняли вмешательством Англии, Франции и Германии. Я видел документальный фильм, где демонстрировалось оружие этих стран у финнов, и говорилось, что это вмешательство. Мне тогда такое определение показалось странным.

Сейчас я прочитал, что и союзники, и немцы действительно пригрозили нам намерением вмешаться в эту войну, но этого не потребовалось. Мы поняли, что полностью захватить Финляндию нам не позволят и прекратили войну. Я не помню, чтобы я тогда читал в газете сообщение о намерении союзников, или немцев послать экспедиционный корпус, – об этом я сейчас прочитал. Возможно (это мой домысел), Сталин посчитал, что такая публикация нежелательна, потому что из нее следовало бы, что не мы прекратили войну, добившись своей цели, т. е. отодвинув границу от Ленинграда, а нас заставили прекратить эту агрессию.

После окончания войны, войска пошли из Финляндии. На совхозном поле в метровом снегу прорыли траншеи для техники, чтобы войска подготовились к торжественному маршу в Ленинграде. Рядом с домом остановилась батарея шестидюймовых гаубиц. На этот раз к нам в комнату на постой никого не направили. Рядом с батареей стояла полевая кухня. К этой кухне мы бегали с кастрюльками, и повар накладывал нам по черпаку очень вкусной, хорошо проперченной жидкой пшенной каши с куском мяса величиной с детский кулак. Питание в армии было лучше, чем дома.

Красноармейцы раздавали нам «лишние» патроны – я набрал 70 штук. Друзья так же обогатились. Патроны мы разряжали, чтобы они были пригодны для игры. Помню днём мы с бабушкой одни, бабушка спит, а я сижу рядом с сундуком и вытаскиваю пули из патронов. Пули мы использовали, как снаряды в наших играх, а бездымный порох сжигали, как вещь бесполезную (на открытом воздухе он горит, как дрова).

С гильзами мы стали играть летом. На взморье разжигали костёр, с гильзой в костре, и прятались за бугорок, – капсюль взрывался, разворошив костёр, а гильза становилась безобидной игрушкой. Однако просторы безлюдного осенью и весной взморья и запасы черного пороха, давали простор для моих фантазий, и мы нашли для гильз достойное применение.

Построив на песке аэродром с самолётами, среди самолётов в песок втыкалась гильза, набитая чёрным порохом, и сплющенная на конце. В гнездо от вылетевшего капсюля насыпали еще щепотку пороха и к гильзе головка к головке втыкали в песок 10—20 спичек, поджигали крайнюю и прятались, – взрыв уничтожал аэродром. Изобретение мною бикфордова шнура из спичек позволяло широко разнообразить игру.

Взрослые на нас не обращали внимания, но когда растаял снег и мы нашли целую пачку детонаторов от ручных гранат, показав один взрослым, взрослые на некоторое время заинтересовались детонатором. Они стали фантазировать, как можно с ним поиграть, – не нам поиграть, а им самим поиграть. Нашли старый лист железа с дыркой от гвоздя и пустились в рассуждения, как воткнуть в дырку детонатор так, чтобы торчал один капсюль, а потом ударить по этому капсюлю. Взрослые поговорили, поговорили, но к делу приступить побоялись и отдали детонатор нам.

Мы ушли от дома, взяв с собой новый факел, пришедший на смену резиновым. Это был солдатский котелок на длинной проволоке-ручке. Котелок наполнялся, я уж не помню чем, но чем-то гуще солидола – масса хорошо горела. Поставили на землю этот котелок, воткнули в массу детонатор капсюлем вверх, подожгли массу и спрятались в канаву. Через некоторое время раздался хлопок (взрывчик), мы подождали немножко и уже хотели вставать, как раздался взрыв. На земле остался разорванный котелок, стенки которого распластало по земле, не оторвав от дна. Вар разлетелся.

Испытание было проведено, – мы узнали силу взрыва и то, что вначале слышно, как хлопает капсюль.

Я не помню, чтобы мы в играх использовали эти детонаторы, но они были слишком сильны, и хотелось узнать нельзя ли их использовать частично.

Я взял дедушкины ручные тиски. В тиски зажали детонатор и стали осторожно его разбирать, а надо было посмотреть в книжки, тем более что тогда такой литературы, я думаю, было достаточно. Но постоянные успехи притупили нашу бдительность. Отсоединили головку с капсюлем и из большой латунной колбы вынули маленькую. В большой колбе обнаружили желтоватое вещество, взяли щепотку и подожгли, загорелось, как горит сера, маленьким синим огоньком.

Маленькая колбочка была закрыта медной деталью, в центре которой виднелось черное вещество.

Какая-то мысль шевельнулась, что, может быть, сильный взрыв даёт при детонации желтое вещество, которое горит, как сера, тем более что его было больше всего. Мы зажали маленькую колбочку в тиски, тиски приставили к гранитному валуну и поднесли к чёрному веществу спичку – только безграничная наша глупость позволила нам это сделать. Из медной детальки стало бить пламя, как из газовой горелки. Наши головы двинулись к пламени, чтобы посмотреть, что внутри и в это время раздался взрыв.

Витя Степанов, с которым мы вдвоем проводили исследование, медленно сел на противоположную сторону канавы, в которой мы проводили испытание. Он стоял напротив пространства между губками тисков; мы были в трусах. Маленькую колбочку разорвало на мельчайшие осколки, часть из которых буквально усеяла Витькины голени. Одну из губок тисков отломало, но не отбросило, и она защитила меня.

Теперь взрослые обратили на нас внимание. Витю отправили в больницу, а у нас стали изымать то, что мы не достаточно хорошо припрятали. Не помню уж кто, бежит с зажатым в руке детонатором, а за ним гонится взрослый. Мальчишка видит, что не убежишь, и бросает детонатор в поле.

Нас собирают вместе и велят найти детонатор. Мы бродим по полю и находим гранату. Гранату, разумеется, отдали.

Мы навещали Витю в больнице, общаясь с ним через окошко. Пролежал он в больнице недолго, осколочки дальше кожи не вонзились. Дедушка за тиски не укорял, все были рады, что кончилось это происшествие благополучно.

Международная обстановка в моем восприятии

В стране, между тем, происходили удивительные события – после визита к нам Риббентропа нам сказали в школе, чтобы мы не говорили «фашисты», а говорили «национал-социалисты». И это после Испании, после фильма «Доктор Оппенгейм», когда мы были убеждены, что фашисты наши злейшие враги. Так идеологи, после этого визита непримиримые противоречия между интернационализмом и нацизмом сглаживали до уровня компромисса – тоже, мол, социалисты. А в Испании эти «социалисты» – молодые советские ребята и молодые немецкие ребята самоотверженно сражались друг против друга.

Я бы это отразил небольшим памятником на площади Революции в Москве, у монумента Карлу Марксу. За его спиной горит костер, на котором стоит котел, а в котле варится эликсир Счастья. В костер с одной стороны идеологи Интернационального социализма лопатами бросают в качестве дров молодых Советских ребят, стоящих в очередь, чтобы их быстрей бросили в битву за счастье трудящихся ВСЕГО мира. Мой знакомый – Николай Иванович Лощинин, говорил, что он пытался записаться добровольцем. В этот же костер с другой стороны идеологи Националистического социализма, в качестве топлива бросают молодых немецких ребят, стоящих в очередь, чтобы их быстрей бросили в битву за счастье СВОЕГО немецкого народа.

И Гитлер, и Сталин людьми были, безусловно, выдающимися, сумевшими объединить в искренней преданности себе целые народы.

Гитлер, как любой правитель, хоть тиран, хоть демократ, искренне хотел, чтобы «в котелке каждого его подданного варилась курица», а Сталин искренне хотел такого же счастья Советскому народу, но позиции, с которых они завоевали поклонение, были у них принципиально разные. Любой диктатор для удержания власти должен демонстрировать борьбу с внутренним врагом. Гитлер определял врага по расовому признаку, а Сталин по классовому – разница была действительно принципиальная.

Ораторствуя перед восторженной толпой, Гитлер с трибун обещал немецкому народу возрождение Рыцарства и Германского Боевого духа, обещал из Германских юношей вырастить волков, которые объединят территории разорванного на части немецкого народа, и завоюют плодородные восточные степи, где бродят предназначенные быть рабами восточные недочеловеки. В отношении же евреев и цыган идеология расизма вылилась в последовательный физический геноцид. Он направлял Германию в давно ушедшие эпохи, когда побежденных превращали в рабов, или убивали всех, кто выше оси колеса повозки, и в недавнее прошлое, когда личные конфликты решались на дуэлях, а государственные в войнах. Такая позиция у Мировой общественности, пережившей ужасы Первой Мировой войны, не могла найти поддержки.

Он толкал повозку своей страны вспять, пытаясь заставить пятиться коней мировой истории. Его умозаключения базировались на примерах истории прошедших тысячелетий и даже XIX века, когда все вопросы решались только силой, и это определяло его действия. А ведь в историческом процессе уже был Венский мирный конгресс, на котором была сделана попытка исключить войну из способа разрешения конфликтов между государствами. Пережив ужасы Мировой войны, человечество предприняло вторую попытку, создав Лигу наций, но появляются Выдающиеся личности, которые считают себя достаточно сильными, чтобы взять мировую историю под уздцы, и заставить её повиноваться себе.

Сталин в Большом кремлевском дворце спокойно, придавая каждому своему слову вес, боролся за мир во всем мире. Он в Лиге Наций добился обсуждения определения «агрессии», он выступал сторонником борьбы за свободу колониальных народов, противником колониальных войн. Он декларировал безусловную убежденность, что все национальности в своих достоинствах равны, и наша печать с гневом осуждала суды Линча, и, вообще, любое преследование по расовому признаку. Наше искусство прославляло равенство всех народов Советского Союза. Такая позиция находила поддержку у Мировой общественности, и восторженные отклики, в том числе и лично по отношению к Сталину, у столпов мировой мысли: Р. Роллана, А. Барбюса, Л. Фейхтвангера.

В этих восторгах казались естественными наши достижения, как шаги в направлении движения к коммунизму, они, я полагаю, понимали утопичность этой цели, но, все-таки, это было нечто светлое, хоть и иллюзорное. Они, я думаю, знали, что политика и слова руководителей далеко не всегда совпадают, но хотелось верить в лучшее, такова уж природа порядочных людей.

Они не считали угрозой политические преобразования, угрозу увидел Черчилль и понял её масштаб, после того, как он познакомился со Сталиным, и оценил его в Тегеране и Ялте. В той тройке: Рузвельт, Сталин, Черчилль не было слабаков, это были равновеликие личности. Но мыслями об этой угрозе Черчилль поделился с миром, выступая в Фултоне, только после войны.

В конце войны Мир узнал, что со стороны Гитлера заблуждение о превосходстве своего немецкого народа над другими народами привело его к фанатизму, от которого содрогнулось человечество, увидев фабрики смерти, где безоружных, не имеющих возможности сопротивляться людей, умерщвляли, а их тела сжигали.

В конце войны Мир узнал, какое Сталин имел представлению о прогрессивном развитии человечества. Страны, освобожденные от подчинения Германии, он формально не лишил государственной независимости, но вооруженной силой подчинил себе и навязал им такую «диктатуру пролетариата», которая напрочь лишала народы этих стран возможности демократическим путем самим определять свою судьбу. «Свобода от эксплуатации» держалась на штыках.

Разница между Гитлером и Сталиным была так велика, что их сопоставление невозможно, потому что их цели несопоставимы.

Целью Гитлера были демографические изменения человечества, включая и геноцид групп населения, что безоговорочно определено на все времена, как преступление.

Целью Сталина были политические изменения человечества. В истории отдельных стран они могут быть как прогрессивными, так и регрессивными и методы изменения как мирными, так и кровавыми – в зависимости от инициаторов изменений, но сами изменения являются непременной частью жизни человечества.

Восстановление территориальной целостности «Российской Империи»

То, что становится историей, творится конкретными людьми, и эти люди действуют в своих интересах, а в их понимании – в интересах своих стран, в соответствии со сложившейся обстановкой и практикой конкретного исторического периода.

Когда в России началась борьба за лишение власти «старческих» «коммунистов», и идеологическая подготовка «бескровной» смены политического строя, стали целенаправленно оплёвывать без разбора всё, что было до 85-го года и, в частности, с большим негодованием стали писать о пакте Риббентропа – Молотова. В данном случае, мне кажется это искажением исторической правды, поэтому я выскажу своё мнение, в какой-то мере подкреплённое впечатлениями подростка – современника событий.

Было ли подписание пакта Риббентропа – Молотова с нашей стороны ошибкой, или, тем более, преступлением?

В любой войне каждая из воюющих сторон надеется быть победителем. В конце Первой Мировой войны страны Антанты планировали очередной передел границ Европы, как вследствие поражения Германии, так и в надежде, что новые границы обеспечат дальнейшее существование Европы в условиях стабильного мира.

Одним из узлов передела, было восстановление независимой Польши, которая, естественно, не могла остаться частью поверженной Германии.

Часть территории Польши входила в управление и Россией (в том числе и её столица Варшава), и теперь требовалось в новых условия, в условиях XX века определить границу с Россией новой республиканской Польши.

В результате стратегических проработок и поиска справедливого решения, граница между Россией и Польшей международной дипломатией была предопределена по линии приблизительно совпадающей с линией предложенной лордом Керзоном. «Линия Керзона», исходя из исторических, национальных и экономических аспектов, проходила по западным рубежам Украины, Беларуси и Прибалтики. Пока Россия находилась в составе Антанты, никто не покушался на территориальную целостность России и лишения её выхода к морю.

Да, когда-то разнонациональные Киев, Минск и даже Смоленск входили в состав Речи Посполитой, а потом история распорядилась так, что Польшу разорвали (в том числе и с нашим участием), и в XX веке пришло время образования новой, республиканской Польши на основе польского этноса.

Независимость она должна была получить из рук России на договорных, мирных началах. Но в ход войны вмешался Октябрьский переворот, в результате которого к власти пришли большевики – безумцы Всемирной пролетарской революции, а в Польше родились безумцы Речи Посполитой. В ходе революционных боев между безумцами, Польша перешла границу по линии Керзона, и захватила часть Украины и Белоруссии.

Антанта не могла со своей классовой позиции встать на сторону России против Польши, и признала её новые границы, правда с оговоркой, что Польша захваченным территориям Белоруссии и Украины предоставит автономию. Антанта этой оговоркой подчеркивала отсутствие законности этих новых границ, которые далеко отошли от линии Керзона.

Но Польское правительство не только не предоставило автономии, но начало усиленную полонизацию населения на этих территориях, и когда в 39м на эти территории пришли наши войска, часть местного населения встретила их как освободителей.

Хотя мы, потерпев в 20м году поражение, вынуждены были подписать заключение о Мире, насильственное присоединение Молдавии к Румынии, а Западной Украины и Западной Белоруссии к Польше мы никогда не признавали справедливым. На наших довоенных школьных картах эти, аннексированные Румынией и Польшей, территории окрашивалась в полоску: полоска нашего цвета, полоска румынского или польского цвета.

И перед правительством, каким бы ни было это правительство: большевистским ли – не большевистским ли, монархическим ли – не монархическим ли, эсеровским ли – не эсеровским ли, стояла одна и та же задача: – вернуть потерянные в результате революции территории.

Потерпев в закончившейся войне поражение, Германия в свою очередь стремилась к реваншу.

Навязав побежденной Германии Версальский договор, были предусмотрены и способы обеспечения его безусловного выполнения, но когда дело дошло до необходимости применения этих способов, союзники отступили, открывая вход в театр кровавой войны. Когда Германии разрешили, запрещенное версальским договором, перевооружение. Когда разрешили ввести германские войска в демилитаризованную рейнскую область, а затем отдали Австрию. Когда отдали Судеты, а затем и всю Чехословакию, Россия в этих сделках не участвовала, не она открыла дорогу кровавому действию. После такой капитуляции союзников речь шла только о тактике в борьбе, опять же, за тактические выгоды: кто и когда вступит в войну, месяцем раньше, месяцем позже. Куда раньше двинутся танки: туда или сюда – против кого, было понятно. Стратегической целью реванша за поражение в Первой Мировой, для Гитлера была кладовка, в которой на полочках лежали африканские и азиатские колонии, Прибалтика, Польша и мы, в том числе.

СССР, Англия и Франция были замком на этой кладовке, ключом к нему была Германская армия.

Запад понимал, что мы с фашистами непримиримые враги и, конечно, хотели нас столкнуть, чтобы прихлопнуть обеих, считая своими врагами и коммунистов, и фашистов. При этом фашисты грозили лишить их колониальных богатств, что было обычным в войнах всех предыдущих формаций, и в частности, в войнах между «братьями» капиталистами, а коммунисты же грозили не только лишить их колоний, но и личной собственности, и высоких доходов, т. е. были настоящими личными врагами. Но столкнуть нас они не могли – общей границы у нас с Германией не было, а согласие на пропуск наших войск через Польшу или Чехословакию, при нашем откровенном курсе на мировую революцию, означало бы немедленную победу в этих странах этой самой «пролетарской революции». Гитлер искусно играл на «Красной опасности», декларируя создание «Антикоминтерновского пакта», но в том раскладе сил и интересов, мы были гипотетическим идеологическим врагом, а Германия уже реальным военным. Германия стремилась к реваншу за поражение в Первой Мировой войне. Успех реванша открывал Гитлеру дорогу и на восток для колонизации Восточных территорий. Гитлер ещё 3 февраля 33 года поставил перед армией задачу: готовиться к германизации восточных земель, тем самым пытаясь попутно успокоить союзников, что на запад он не покушается, и одновременно обнадеживая в намерении уничтожить ненавистный коммунистический режим. А на восток от Германии была Чехословакия, Польша и Литва.

В преддверии войны, мы, играя на противоречиях всех, завязанных в этот узел стран, подписали с Германием пакт о ненападении.

К пакту было секретное приложение. Как говорится: «С волками жить, по-волчьи выть». Гитлер предложил раздел Польши одновременным нападением на Польшу; это, по замыслу Гитлера, или заставит Антанту объявить войну одновременно не только Германии, но и нам, т. е. заставит нас помимо нашей воли, стать его военным союзником, или заставит Англию воздержаться от защиты Польши.

Но как только за Риббентропом закрылась дверь, Сталин «порвал» этот секретный протокол в части одновременного нападения на Польшу, и когда немецкая армия пошла по Польше, наша армия в Польшу не вошла.

На обложке, изданной в 2012 году книжки, взятая из Американских источников фотография момента подписания Пакта Молотовым. (В самой книжке ни о Сталине, ни о Пакте ничего не говориться).

У немца радостно нетерпеливое выражение лица — он думает, что теперь-то мы одновременно с немцами войдем в Польшу, а Сталин скрывает усмешку, чуть прищурив глаза – он знает, что одновременно с немцами мы в Польшу не войдем, и союзниками Гитлера никогда не станем. Историки не могут найти оригинал секретного протокола, возможно, его и не было, скорее всего, это была устная договоренн6ость, зафиксированная каждой из сторон в своих бумагах без обмена взаимно подписанной бумагой. Мы понимали, что если будет взаимный протокол, хоть и секретный, мы оказываемся в роли партнера Германии по разделу Польши, при отсутствии такого документа, запоздав с вводом войск в Польшу на некоторое время, мы становимся оппонентами Германии.

Гитлер был очень озабочен этим опозданием («Цена победы» Эхо Москвы 2011 год) «Оправдываясь» перед Гитлером за опоздание, Сталин признался, что солдатам не те портянки выдали, и каша в котле пригорела, и надо сначала котел отчистить, а потом новую кашу сварить. Не пошлешь же солдат голодными в бой. «Дорогой Адя, ты уж извини нас за опоздание, но мы очень боимся, что наши солдатики ноги натрут в плохих портянках. Преданный тебе, любящий тебя. Ося».

Гитлер был в бешенстве, он, вероятно, рычал и скреб землю ногами. Он, вероятно, надеялся, что если мы введем свои войска в Польшу одновременно с ним (и даже на два дня раньше его), и Англия одновременно объявит войну и нам, то тогда он сможет направить наши войска на Средний и Ближний восток (это уже мои домыслы). Меньше всего нужны были ему наши краснознаменные войска в Европе, он, вероятно, надеялся и Турцию вовлечь в войну на своей стороне, соблазнив её, с помощью наших войск, нефтяными скважинами Ближнего востока. Он понял, как его надул Ося.

Сталин знал, что делал. В Польшу наши войска вошли буквально через несколько часов после того, как Польское правительство покинуло Польшу, и она стала как бы ничейной.

Это «опоздание» на несколько дней (полмесяца) позволило нам заявить, что Красная Армия вошла в Польшу, даже не объявляя Польше войны, и сохранив с ней дипломатические отношения, чтобы защитить белорусский и украинский народы от немцев! Таким образом «де-факто», не смотря на совместный парад в Бресте, мы оказались по ту сторону фронта, где были Англия и Франция, а совместный парад в Бресте был только «перемирием». Конечно, мы торговали с врагом, но получая от нас ферросплавы, он поставлял нам такие станки для производства вооружения, которых у нас не было, т. е. нам это было не просто выгодно, а необходимо.

Черчилль понял, что у него появился будущий союзник, этот союзник был хитер и коварен, но пока он надежно прикрыл от Гитлера ближневосточные нефтяные поля с востока. Наши войска вошли в Польшу отнюдь не из дружеского расположения к польскому правительству, но Англия и Франция объявили войну только Гитлеру, а нам не объявили даже дипломатического осуждения. В результате дальновидной политики, линия раздела Польши нами была с немцами согласована такая, чтобы наши войска заняли только территории, потерянные нами в ходе революции, и не нарушили границ Польши по линии Керзона, которые предопределены были для Польши после Первой Мировой войны. Получается, что Сталин, благодаря хитрой (Мудрой!) дипломатии, чужими руками вернул России потерянные в революцию западные земли. Другим путем восстановления территориальной целостности Российской империи могла быть только война, а послевоенное присоединение территорий, как аннексия. Если критики пакта считают Пакт преступным, почему они не требуют вернуть западную Украину Польше, границу провести в 100 километрах от Минска и Молдавию ликвидировать, присоединив её к Румынии. Почему литовские лидеры не требуют переименовать Вильнюс в Вильно и отторгнуть Виленский край от Литвы?

Россия произвела бескровное восстановление границ России по линии приблизительно совпадающей с «линией Керзона».

Не Сталин наметил линию, до которой имеют международное право дойти наши войска – эту линию наметил английский лорд с учетом воссоздания независимой Польши вследствие поражения Германии в Первой Мировой. Но, если возродившаяся Польша в ходе революционных боев перешла эту границу, и захватила часть Украины и Белоруссии, то наши войска в 1939 году, вернули в страну эти потерянные части нашей территории, не нарушая предопределенных мировой общественностью границ будущей независимой Польши, которая в нашем представлении должна была восстановиться в этих границах в результате поражения Германии во Второй Мировой войне.

Когда наша армия по этому пакту заняла окрашенную в полоску часть Польши, потом Прибалтику, а затем и Молдавию, то мы, подростки, читающие газеты, воспринимали это, как восстановление прежних границ России, потерянных во время революции. Россия полтора века воевала не с народами Прибалтики, а с владеющими побережьем Балтики тевтонами, поляками и шведами за выход к морю, и добилась этого, а через два века во время революции его потеряла.

Новые государства в Прибалтике появились в результате исторического парадокса, при котором оба противника потерпели поражение. («Ни нам, ни вам» – до выяснения отношений). Хозяева стран бывших партнерами России в той (Первой Мировой) войне расценили возникновение новых государств, как подарок судьбы, как буфер против возможного распространения страшной для них красной опасности, которая грозила лишить лично их богатств и возможности передать эти богатства в наследство детям. В 20-м году еще не сомневались в демократичности Социал-демократов, опасались не «тоталитаризма», а тотальной национализации.

Так, в результате российской революции, впервые в мировой истории появились дипломатические документы на литовском, латвийском и эстонском языках – языках народов восточных берегов Балтийского моря. До этого всё делопроизводство на этих территориях велось на языках стран владеющих этими территориями. После возвращения этих республик в состав «империи» в рамках СССР, при полной потере самостоятельности в них были сохранены все атрибуты государственного устройства с национальными государственными языками, что позволило им при развале Союза без заминки вернуться к самостоятельной государственной политике.

Когда в 1988 году наша семья путешествовала на байдарках по Латвии, мы зашли в старинный замок на берегу р. Гауя, превращенный в туристический объект. При осмотре замка, когда экскурсовод говорила о выдающихся достижениях средневековых латвийских строителей, я оказался рядом с туристами из Германии. Немцы, иронически улыбаясь, тихонько указывали друг другу на экспонаты – замки-то были построены немецкими рыцарями, а аборигены-то были их крепостными рабами.

Вне всякого сомнения, со стопроцентной уверенностью можно утверждать, что Гитлер рассматривал Прибалтику как будущую провинцию Германии. Немцы уже принудили Литву отдать им Клайпеду (Мемель) и было ясно, что немцы на этом не остановятся, и границы тевтонов будут восстановлены с «естественным» поглощением новых республик.

Сталин же не был столь откровенен, и был хоть один шанс из ста, что Прибалтика останется свободной. Маленький шанс, но он был. Дело в том, что мы признали независимость прибалтийских республик и установили с ними дипломатические отношения, т. е. Прибалтика уже не была кем-то отторгнутой территорией России, и её вооруженный «возврат» был невозможен.

В сложной международной обстановке прибалтийские государства были в безвыходном положении и сочли предпочтительным заключение с Россией договора о вводе наших войск для защиты от возможной агрессии. Я думаю, их послам в Лондоне были даны устные рекомендации. На западе считали, что ввод наших войск в Прибалтику, будет антигитлеровской акцией по превентивному пресечению захвата Прибалтики немцами.

Не о народах Прибалтики думал Лондон, его заботило противодействие Германии. Прибалтика – это господство на Балтийском море. Маршал Еременко пишет, что в войска было спущено указание, если какой-либо сумасшедший прибалтийский офицер вздумает оказать сопротивление нашим войскам, то огня ни в коем случае не открывать, а действовать штыком и массой, чтобы не дать повода считать ввод наших войск вооруженной аннексией. Ну а дальнейшие действия для Сталина были уже делом техники. После того, как в эти республики мирно, «по их приглашению» вошли наши войска, местный пролетариат путем свободных демократических выборов при всеобщем тайном голосовании, по нашему образцу, привел к власти правительства, которые попросили нас принять их, как три свободные республики, в наш Союз Социалистических республик. И уж не важно, что, свержение правительств этих государств не признали на западе, и в Лондоне эти правительства содержались, как занозы в наших цепких руках – в состав Союза они вошли «добровольно».

Дипломатия – это искусство.

Когда на Тегеранской конференции 43-го года Черчилль, пытаясь поставить под сомнение законность наших предвоенных границ, бросил реплику, что это граница: «по Риббентропу – Молотову?», Сталин, ставя точку в этом вопросе, сказал: «По линии Керзона».

Мы в газетах читали только о радости трудящихся по поводу вхождения в СССР.

Причину стойкой неприязни народов этих стран к Советскому Союзу, я понял, когда узнал о жестоких репрессиях, обрушенных Сталиным на народы, воссоединенных с нами территорий. Зачем? Я думаю вот зачем.

У Сталина не было никаких сомнений в том, что воссоединенная с Россией Прибалтика должна будет жить так, как живет вся Россия. Сталин, безусловно, предвидел, что зажиточным фермерам Прибалтики и состоятельным городским жителям такая жизнь не придется по вкусу. Не строил Сталин иллюзий и в отношении того, что в среде Прибалтийских народов найдется немало патриотов, которые двадцатилетний период их жизни вне России, кстати, очень успешный, воспринимают как реализацию исторической справедливости после многовекового гнета немцев, сожительства со шведами и поляками и двухсотлетнего сожительства с русскими. Часть этих патриотов, (но, ведь, не все), непременно станет на сторону немцев, война с которыми для нас неизбежна. Сталин решил заранее избавиться от возможных противников и вместе с семьями отправил их в Сибирь, исходя, в том числе, из «классовых» признаков. Господи, он о классовой борьбе еще думал категориями своей тревожной молодости. Думал привлечь на свою сторону «эксплуатируемых рабочих и крестьян» и нагнать страх на остальных, чтобы даже мысли не было о возможности сопротивления.

Репрессированных переселяли в глубь страны: на Урал, в Сибирь, в Казахстан. Переселяли с мягким багажом (где-то читал, что разрешалось по 50 кг на человека – это не мало). На снимке из книги Рокаса Трацевскис «Истинная история Литвы XX века», изданной в Вильнюсе в 2014 году, показан фрагмент переселения. В книге к этой фотографии из особого архива Литвы надпись: «Момент депортации: ссыльные садятся в кузов грузовика».

Переселение, каким бы оно не было, было насильственным актом разлучения с насиженным гнездом. В результате, хотя репрессировано было менее 1,5% населения, это среди большинства посеяло страх и неприязнь к источнику страха, а ведь часть населения Прибалтики встречала нас цветами, как защитников от немцев и не только. Была там и значительная часть населения, верившая в Советскую власть. Латышские стрелки во время революции были верными её защитниками.

А какой смысл имела Катыньская трагедия, когда были расстреляны пленные польские офицеры, которые в последующем должны были быть нашими союзниками? Этого Сталин не предвидел? Скорее всего, да! Он не расстрелял польских солдат, он их отпустил по домам, а классово чуждых офицеров и буржуев расстрелял. В его представлении это были «белополяки», которые в 1920 году разгромили Первую конную и отторгли от России эти самые западные области Украины и Белоруссии. Ну и что с этими поляками делать? Он из засевших в его мозгах «классовых позиций» не находил им – буржуям и «буржуйским офицерам» места в будущих шагах Мировой Пролетарской революции, хотя в социал-демократической Польше далеко не все офицеры были детьми буржуев. Расстрел был тягчайшим преступлением. В международном праве уже давно утвердилась практика неприкосновенности пленных, а Сталин пленных расстрелял!!!

Я считаю это тягчайшим преступлением Сталина. Если репрессии и расстрелы в стране еще можно как-то объяснить политической или карьерной борьбой, то этот расстрел можно объяснить только полным пренебрежением человеческой жизнью – расстрелять, как семечки пощелкать.

И с позиции революционеров, «Всё, что способствует мировой пролетарской революции – морально, все, что препятствует мировой революции – аморально», это была стратегическая ошибка Сталина. Этот расстрел не способствовал мировой пролетарской революции, а наоборот, нанес ей колоссальный вред, пробудив в польском народе к России неприязнь, тлеющую еще со времен вхождения Польши в царскую Россию.

И в мировое общественное мнение внес негативный оттенок самой идеи мировой революции, как явления не лишенного черт аморальности, т. е. этот расстрел со всех точек зрения был аморален.

Керсновская в «Наскальной живописи» описала всю глупость и весь ужас наших деяний, которые мы творили в «освобожденной» Молдавии руководствуясь классовыми соображениями. Кстати, автор была вначале настроена пророссийски. Вероятно, то же было и в Прибалтике. Особенно жестокими были разлучения мужчин с семьями.

Керсновская назвала свое повествование «Наскальная живопись». Будут разные правительства то замарывать, то очищать от грязи эту скалу, но саму скалу Свидетельств Мировой истории они не сумеют уничтожить, а письмена, выбитые на ней Керсновской, превосходят по ценности все многотомные сочинения литераторов, которые будут только отражать, как в зеркале, свидетельство очевидца и участника событий.

Пройдут многие сотни лет, а историки всё будут размышлять, в чем же заключался феномен Сталина, и что было большим: ошибка, злодейство или мудрость, когда он восстанавливал территориальную целостность России. Но, рассуждая, следует помнить, что в своих действиях и Англия, и Россия, и Франция, и Германия, и Америка исходили (и исходят!) только из своих имперских интересов. Назовите хотя бы одного властелина за всю мировую историю, который бы из сострадания к кому бы то ни было, поступился интересами своего хозяйства в пользу другого народа. Откровенно об этом сказал Черчилль: «У Англии нет постоянных друзей, есть постоянные интересы».

Америка зорко и внимательно следит за обстановкой в районе Панамского канала, отнюдь, не ради заботы о народе Панамы, а только ради того, чтобы морское сообщение между западным и восточным побережьями Америки было бесперебойным.

(Приписка 2012 г. Америка уже в наше время, на рубеже тысячелетий, бросила свои войска за многие тысячи километров в Ирак и Афганистан ради своей безопасности).

Англия и Франция жестоко бросили на съедение хищнику Чехословакию, как жертву ради интересов своих стран, надеясь этой жертвой сохранить для себя мир.

Сталин без единого выстрела вернул России выход к морю, влив в Россию три, появившиеся на территории России в результате Русской революции, прибалтийские республики, стоящие на пути к морскому берегу.

Англия и Франция манипулировали чужими народами и территориями. Мы действовали на нашей территории – территории Российской Империи.

Если бы не революция, не было бы государственных образований ни Якутии, ни Латвии, ни Литвы, ни Украины, ни Грузии, ни Узбекистана, ни всех прочих эстоний, а были бы географические названия частей суши, иногда с приставкой княжеств, управляемых царскими губернаторами, или наместниками, в единой и неделимой Российской Империи в границах начертанных лордом Керзоном. Так что общественности этих Республик резон подумать и по достоинству оценить роль Великого эксперимента в их исторической судьбе.

Пройдут века в спорах историков о действиях Сталина, но никто, никогда не узнает, чем руководствовался в своих действиях сам Сталин: интересами России или интересами Мировой пролетарской революции. Или, в его понимании, эти интересы совпадали? Ну, и что?

Судят не за мысли и намерения, а за действия.

Цель оправдывает не все средства!

Дорогой потомок, об этом ты прочитаешь тысячу и одну книжку, и узнаешь тысячу и одну противоречащую друг другу истину, как это на самом деле было, и, я надеюсь, составишь тысячу вторую истину…. Истинную! (для тебя).

Начало Второй Мировой войны

После подписания Пакта, на западе поняли, что немедленно нас на войну с Германией не столкнуть, хотя война эта неизбежна. Если Германия будет терпеть поражение, то в Европе, мы надеялись, возникнут революционные ситуации, и мы «придем на помощь революционному пролетариату». Если Германия разгромит союзников, то Германия повернет свои войска для германизации восточных земель – в интересах России необходимо было предотвратить такое развитие событий. Таким образом, раньше или позже или мы нападем на Германию, или Германия нападет на Россию, и перед Гитлером и Сталиным стояла сложнейшая задача выбора момента для нанесения первого удара.

В Европе уже более полугода шла война – это было продолжением Первой Мировой. Первая не разрешила противоречий между империалистами – еще Эфиопия была Абиссинией, Ливия Триполитанией, еще полмира было окрашено в зеленый цвет английских колоний и доминионов, теперь хищники вцепились друг, в друга, продолжая выяснять отношения. Скрытая война началась в 33 году, когда Германия, готовясь к реваншу, начала перевооружение и бескровную экспансию. До 39 года Англия и Франция отступали, и только в 39-ом перешли в контрнаступление.

Англия, которая пригрозив Гитлеру войной, если он нападет на Польшу, надеялась предотвратить войну, а когда война началась, схватилась за сердце – обещание надо было выполнять действиями, но своих солдат в Польшу она не послала – морской десант был губителен.

Гитлер, полагаясь на нейтралитет России, надеялся, что Антанта не рискнет вступить в войну, а когда война была объявлена, он на некоторое время буквально впал в депрессию. Дело в том, что по расчетам Германского Генерального штаба, если немецкая армия сосредотачивается на восточном военном театре, то войска Антанты гарантированно были в состоянии оккупировать Германию с запада («Цена победы» Эхо Москвы 2011 год).

Но войска Антанты границы не перешли!

Этот период войны называют «странной войной». Странной она была только по оценке тех политических и военных руководителей, которые бросают в бой своих солдат, не считаясь с потерями. Все действия противников были логичными и обуславливались военно-политической обстановкой того времени.

Граница между Германией и Францией после Первой мировой на всем протяжении была обустроена в неприступную линию обороны стационарными огневыми сооружениями. Со стороны Германии линией Зигфрида, со стороны Франции линией Мажино.

Разные принципы лежали в основе морали агрессивного германского фашизма, стремящегося к реваншу, и «миролюбивых» версальцев, стремящихся с помощью мира сохранить завоеванное. Антанта не могла пренебречь нейтралитетом стран Бенилюкса, а бросить войска на ДОТы и ДЗОТы линии Зигфрида было бы актом самоубийства. Генеральные «штабы» Англии и Франции чесали свои затылки.

Мне понятна досада и ожесточенное осуждение нас англичанами и французами за подписание с немцами Пакта. Потому что если бы дипломатические игры Англии и Франции в то время ввергли нас в войну на их стороне, то Гитлер, загороженный от Антанты линией Зигфрида, тоже соблюдал бы нейтралитет стран Бенилюкса, и на Западе обменивались бы артиллерийскими дуэлями через линии Зигфрида и Мажино, а мы бы, находясь с немцами в непосредственном контакте, реально воевали, расплачиваясь кровью, за дипломатический промах.

Так почему же мы осуждаем пакт Риббентропа-Молотова, только за то, что он связан с именем Сталина?

Впрочем, я не знаю подробностей тех дипломатических сражений, которые велись всеми тремя сторонами, и была ли возможность предотвратить войну, и никто никогда этого не узнает, потому что они были в мозгах, а не в бумагах, а вот гадать о том – что было бы «если бы», будут многие и долго.

Ну, а теперь о главном.

Дяде Васе, дяде Пете, бабушке с дедушкой и остальному такому же народу и Мировая революция, и территориальная целостность нужны были «как собаке пятая нога», а жертвы-то понес именно народ.

Любой руководитель государства, решающий какие бы то ни было проблемы военной силой, повлекшей убийство хотя бы одного человека – убийца.

А меня и таких же, как я – молодых (постарше), читающих, эти революционные завоевания радовали.

Между тем, германские войска освободились от военных действий на востоке, и Гитлер мог вплотную заняться Западом. Видя беспомощность союзников, он стал искать дипломатические возможности зафиксировать статус-кво с намёком на свои возможности покончить в этом случае с гнездом коммунизма, одновременно усиливая свои позиции попыткой привлечь Сталина к более тесному взаимодействию. Однако союзники, обжегшись на Мюнхене, принимают решение никаких сепаратных переговоров не вести, и основой переговоров может быть только полный отказ Германии от всех завоеваний.

Гитлер тоже не бросает своих солдат под убийственный огонь огневых точек линии Мажино, а вот в отношении нейтралитета стран стремящихся сохранить мир на своей земле, совесть его не мучила.

10 мая 1940 года, растоптав нейтралитет Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, для формальности озвучив какую-то причину, германские войска молниеносно сбрасывают Англичан с континента, и принуждают Францию подписать признание в поражении в том же Компьенском лесу и в том же самом салон-вагоне, в котором Германия признала свое поражение в 1918 году (не в током же, а в том же!). Это был настоящий реванш – его первый символический шаг. Затем так же молниеносно, где кнутом, где пряником принуждает к подчинению всю континентальную Европу. Тыл был в безопасности, войска и мысли Гитлера были готовы повергнуть ниц и Англию.

Нам вступать в эту схватку было совершенно ни к чему – мы могли ждать возникновения новых революционных ситуаций для продолжения мировой пролетарской революции. Немецкие и Советские войска стояли лицом друг к другу, разрезая Европу на всем протяжении от моря до моря.

Наши газеты печатали сводки и из Берлина, и из Лондона. Но вначале шла сводка из Берлина, а под ней из Лондона. Всё преподносилось как бы нейтрально, но всё же с некоторой, нельзя сказать «симпатией», но победы немцев преподносились, а о войне англичан сообщалось. Впрочем, победы немцев действительно были впечатляющими: Дюнкерк, Франция, Югославия, Греция, Норвегия, воздушные налёты на Англию, а для подростка сильный, если этот сильный не бьёт этого подростка, симпатичнее слабого.

Я запомнил потопление немцами английского линейного крейсера «Худ» – видно так красочно это описывалось, и не помню про гибель германского линкора «Бисмарк», наверное, потому что об этом скупо сообщалось. Я говорю, о чем я помню и не помню, а причину этого сейчас домысливаю.

Когда я в газете прочитал, что какой-то источник (то ли газета, то ли деятель) излагал планы немцев после разгрома Англии напасть на Америку, то я с осуждением воспринял это сообщение, как провокацию с целью вовлечь в войну Америку на стороне Англии. Так меня, читающего подростка, настроили газеты.

Тётя Яня и тётя Геня окончили институт, и тётю Яню направили на работу в город Гродно, в только что присоединённой Западной Белоруссии, а тётю Геню на Дальний Восток, в г. Арсеньев (в то время поселок Семеновка)

Дядя Вячик получил комнату в Ленинграде.

В нашей комнате остались дедушка, бабушка, мама и я. За нами оставалась и коморка, сделанная из бывшего туалета. Когда к нам приезжал дядя Вячик, он в этой комнатке ночевал.

Часть II. 1941—1945 годы

Разгром фашизма.

Отрочество. Блокада, Сибирь, Чечня

А. А. Дейнека. Будущие летчики

Приезд Валика в Ленинград погостить

Сданы экзамены и началось беззаботное босоногое лахтинское лето 1941-го года.

Мальчишки мечтали стать геологами, моряками, летчиками.

Ничто не предвещало беды, которая обрушилась на страну на целых 6 лет (до отмены карточек в конце 47-го года).

Да, в Европе шла война, но мы в неё не втянулись. Благодаря нашей дипломатии мы могли ждать удобного момента, поскольку только разгром фашизма, как такового, мог обеспечить дальнейшее развитие мировой пролетарской революции.

Мы понимали, что являемся врагом всего капиталистического окружения и с момента образования СССР стали к этой войне усиленно готовиться. Стремительная индустриализация в первую очередь служила целям роста военного могущества страны, во вторую росту помощи зарубежным компартиям, для целей мировой пролетарской революции, и только в третью расту благосостояния.

Уже к 38 году европейский театр был подготовлен к войне, война могла начаться в любой момент, Сталин начал готовить к войне и людскую массу. Территориальная армия была преобразована в общесоюзную, рабочий день увеличили с 7ми часового до 8 часов, пятидневку заменили семидневкой, было запрещено увольнение по своему желанию – работников прикрепили к предприятиям, за прогулы и опоздания ввели уголовное ответственность.

Я думаю, особую озабоченность у Сталина вызывали бывшие репрессированные во время коллективизации крестьяне и репрессированные по классовому признаку чиновники. Многие из них уже отбыли свои сроки изоляции и осмелились вернуться в родные места. Сталин понимал, что многие из них из потенциальных противников МЕТОДОВ преобразований превратились в потенциальных врагов самого СТРОЯ. Начался очередной этап большого террора. Я читал, или на радио слышал, что на места была спущена директива: рассортировать вернувшихся бывших репрессированных и какую-то часть из них вновь отправить в лагеря, а какую-то часть из них по решению местных троек даже расстрелять. Много невинных людей было расстреляно только потому, что они местным чекистам показались подозрительными. Десятилетия и столетия будут родиться авторитетные размышления ученых: большой террор Сталина увеличил или уменьшил армию врагов советской власти. Армия Власова состояла не из бумажных солдатиков.

Из приграничных районов были переселены за Урал жители, которые по национальности совпадали с титульной национальностью приграничных зарубежных стран. В сибирском колхозе мне довелось работать с немцами, переселенными с Северного Кавказа. Они в колхозе жили и трудились с немецкой добросовестностью, как рядовые колхозники, а часть немцев Поволжья, читал я (Новая №2352) попала на север Енисея с ужасающей в 42 году смертностью от голода и холода.

В надвигающейся войне мы пытались предотвратить поражение, которое влекло за собой ликвидацию советского строя, и сделать все возможное для победы с дальнейшим развитием мировой пролетарской революции, в развитии которой «верный Марксист – Ленинец» видел единственный смысл своей жизни. (Это уже мои совершенно не авторитетные домыслы).

В то время я о мировой революции не думал. Для меня всё было ясно: нам война не нужна и с немцами мы заключили договор о дружбе. В результате они воюют, а мы освободили от буржуев Молдавию, Западную Украину, Западную Белоруссию, Литву, Латвию, Эстонию.

У нас самая сильная армия, нам нечего бояться – они между собой… и ещё не ясно кто кого, а у нас мирная жизнь. В ленинградских магазинах – «что угодно для души»: и пирожные в корзинках, и твёрдая Московская, и нежная Чайная, и икра, и виноград, и будет так во всем Союзе, а не только в Ленинграде. Были бы деньги – так добивайся трудовых успехов. Жизнь в СССР наладилась, было устойчива, и только работай и учись.

Всё мне – в мои почти 14 лет, было ясно.

От тёти Яни приходили спокойные письма с самого Дальнего Нашего Запада. От тети Гени с самого Дальнего Нашего Востока, где у нас город Владивосток, а на самом Дальнем Нашем Юге у нас город Владикавказ. В Нашей Средней Азии был город Верный, который мы назвали Отцом яблок – Алма-Ата

Всё было подвластно России.

Очевидно, такое впечатление о нашей жизни было не только у меня. За 12 дней до войны к нам на лето приехал Валик. Приехал к бабушке с дедушкой, чтобы пожить в городской среде и не потерять, живя в совхозе, городского стиля поведения и восприятия мира. Родившаяся в Петербурге тётя Люся, скитаясь с Макаром Семёновичем по совхозам, хотела, чтобы её дети выросли городскими. Они и росли городскими, потому что в совхозе были еще такие же, как у них, дети совхозной интеллигенции. Надо сказать, что персонал дирекций совхозов существенно отличался от персонала правлений колхозов, и всё же надо было поддерживать привычку свободно себя чувствовать на городских улицах и в городском транспорте, которых, разумеется, в совхозе не было. Но, главным был отдых, смена обстановки. Валик кончил четвёртый класс и сдал первые в жизни экзамены. И приехал купаться и загорать на чудесном Лахтинском взморье – мелком и тёплом, как лягушатник.

В Алпатове, где они жили, купаться было негде. Недалеко был Терек, но мутный, быстрый Терек с илистыми, заросшими кустами берегами у Алпатова, ни в какое сравнение не шел с Лахтинским взморьем. К тому же, как тогда говорил мне Валик, в лесу у Терека русского могли поймать, зарезать и, как барана, подвесить за подбородок на суку чеченцы. Так или пугали детей, или были на то основания, но это говорил подросток – подростку, т. е. Валик мне.

До Москвы Валик ехал с отцом, который ехал в Министерство совхозов, а с Москвы до самой Лахты один. Доброжелательные проводники, доброжелательные пассажиры, доброжелательные кондукторы, доброжелательные прохожие. На улице можно подойти к любому милиционеру, и он достанет из сумки справочник и объяснит, как добраться туда, куда тебе надо (я этим и в Ленинграде, и после войны в Москве неоднократно пользовался). Было безопасно, можно было отправить в путь ученика четвёртого класса одного – его не украдут и не измордуют.

Вволю накупавшись и навалявшись в песке в первые дни, после его приезда, мы стали регулярно ездить в город.

Я помню, что мы посещали все музеи подряд, а музеев в Ленинграде бесчисленное множество. Из тех, которые я посетил впервые, в памяти у меня зарубки ставили музей почв, где в ящиках со стеклянной стенкой были разрезы почв на метровую глубину различных климатических и ландшафтных зон, и этнографический музей, где были выставлены одежды разных народов.

Разумеется, мы посещали и зрелища, и аттракционы, и музеи, которые по определению интересны – такие, как военно-морской, художественные и зоологические. У Валика самое большое впечатление, а в последствии и след в жизни оставил военно-морской музей.

Начало Великой Отечественной войны

В разгар лета дядя Вячик получил из военкомата повестку, обязывающую его явиться 22 июня на переподготовку. Такие переподготовки были в то время для молодых людей его возраста обычны. Дядя Вячик перед отъездом приехал к родителям, переночевал и утром 22-го пошел на залив искупаться. Был прекрасный солнечный день.

Нас с Валиком послали за батоном. Вернувшись, мы увидели у окна, из которого был выставлен радиоприемник, плачущих женщин. Передавали выступление Молотова о воздушных налетах немцев на наши города. Не дождались мы удобного момента, чтобы присоединиться к победителю – немцы начали войну раньше, исходя из своих расчетов удобного для них момента, наплевав на все договоры и договоренности.

Это моё личное мнение, основанное на рассуждениях в СМИ об известных историкам документах, по которым они делают порой, на мой взгляд, на удивление нелепые выводы. Естественно, мои умозаключения для таких историков еще более нелепы.

После того, как Гитлер понял, что Сталин его надул с Пактом Риббентропа Молотова, он не оставил попытки посеять непримиримую вражду между нами и Антантой, и предложил Сталину создать «Ось Берлин – Москва – Токио». Сталин с готовностью согласился на условии, что в сферу нашего влияния войдет Болгария («Цена победы» Эхо Москвы 2011 год). Гитлер завыл от досады – Сталин замыслил получить в руки клещи, губками которых, сомкнув их с севера и с юга, он, встав на сторону Антанты, оторвет от Германии нефтяные скважины Румынии и положит её на лопатки. Сталин в своих притязаниях не называл Румынию, но замысел и так был понятен. Наше присоединение к Антанте было возможным. Быстрой победы Германии над Англией не получилось. Десант на острова не состоялся. При неограниченных ресурсах английских колоний, перспектива для Германии вырисовывалась весьма неопределенной. Предстояла затяжная война.

Сталин, трезво оценивая обстановку, ошибся, полагая, что Гитлер, наткнувшись на ожесточенное, равновеликое его агрессивности, сопротивление на западе, не решится в ближайшее время открыть восточный фронт. Сталин, сам склонный поступать расчетливо, не оценил способность Гитлера пойти на риск, так что мы, он думал, имеем время для подготовки, и «тихонько» готовились. Я читал об эпизоде того времени, как солдаты в воинском эшелоне перевозившем их с востока на запад, читали газету с текстом, что «ТАСС уполномочен заявить», что никакой переброски войск с востока на запад мы не осуществляем. Мы старались все делать так, чтобы не провоцировать немцев. Посол Германии в России искренне не желающий войны с нами, сообщал в Берлин, что Сталин нацелен на мирные годы, и настрой в стране и в армии мирный. Посол своими силами старался предотвратить войну, а получилось наоборот – Гитлер понял, что Сталин к немедленной войне еще не готов, и пока на западе сухопутной войны нет, решил бить поодиночке. Молниеносно разгромив Красную армию (Блицкриг), как это ему удалось на западе, приобрести промышленные районы, недоступные английской авиации, и ликвидировать угрозу с востока. А, в конечном счете, захватить вожделенные «Восточные территории».

Было решено ускорить разработку «плана Барбаросса», а мы ускоренно перевооружались, и за «Тринадцать лет», отпущенных нам историей, сумели создать промышленность способную производить СВОИ самолеты, СВОИ моторы, СВОИ танки, СВОИ реактивные минометы. Мы ожидали нападения, и, всё же, начало войны для нас было внезапным.

Немцы, используя классический прием дезинформации, сливали нашим разведчикам одно за другим ложные секретные сведения о времени нападения, каждый раз убеждая: «вот теперь-то уж самое достоверное», таким образом, дезавуируя эти сообщения. Демонстрируя «истинное» миролюбие до последнего дня немцы продолжали по согласованному графику поставлять нам станки и оборудование для производства вооружения, а мы в ответ зерно и ферросплавы (ЭХО Москвы). Разумеется, мы, стремясь как можно дольше не вступать в эту империалистическую схватку, дожидаясь революционной ситуации, не могли произвести превентивный удар. Даже когда и посол Германии, рискуя жизнью, сообщил нам о предстоящем нападении, Сталин решил, что это провокация.

Мы не привели войска в состояние готовности ответить на нападение незамедлительным ответным ударом, и даже начали работы по консервации, что фактически в это время вывело из строя артиллерию. Это была стратегическая ошибка Сталина – наша авиация была уничтожена на аэродромах, наши танки не успели вступить в бой. Летчики не сидели в самолетах, танкисты не сидели в танках. Самолеты и танки не были снаряжены к бою.

И, как пишет в своих мемуарах (Новая Газета 2013 год) сотрудник германского посольства Густав Хильгер: «Отсутствие малейшей психологической готовности в русском народе к возможности этой войны с Германией было одной из причин отсутствия боевого духа, проявленного Красной Армией на первом этапе войны», от себя добавлю: и массовой сдачи в плен, полагая, что через день очнемся и будем освобождены.

Роль внезапности, конечно, велика, но она не оправдывает бегство нашей армии за первые 19 дней на 600 км, пробежав более половины пути до Москвы.

Я согласен с теми, кто говорит, что одной из причин катастрофы первых дней войны является проведенное Сталиным обезглавливание армии. На мой взгляд, это обезглавливание армии блокировало у оставшихся в живых способность к самостоятельности, к активному самостоятельному мышлению и действиям.

Анализ героического сопротивления пограничных войск и разгрома строевых частей наводит на мысль, что Сталин и Генеральный штаб не изучили, и не проанализировали в достаточной мере действия германской армии при покорении Европы, а в результате не ориентировали нашу армию на ведение маневренной войны. Это было четвертой причиной наших неудач.

Да, навязанное Гитлером время схватки было внезапным для Сталина, но равновесия он не потерял. В доступном историкам журнале рабочего дня Сталина зафиксировано, что в первые же сутки Сталин принял 18 человек, получая от них сведения и направляя их деятельность. Некоторые из них были в этот первый день не единожды. В первые же часы был составлен текст сообщения о нападении Германии, с которым было поручено выступить Молотову. Выступление Сталина в этот момент носило бы оттенок легкой поспешности, для его выступлении требовалась глубокая оценка всей военно-политической обстановки.

Уже через день Сталин понял, что фронт рухнул, и 24 июня был создан комитет по организации эвакуации промышленности, в первую очередь военной и самолетостроения, за Волгу, куда не могли долететь германские бомбовозы. И не надо путать Сталина – изувера, велевшего перед расстрелом своего верного слуги Ежова еще и помучить его избиением, Сталина прохлопавшего начало войны и Сталина организатора предвоенной индустриализации страны и реального Главнокомандующего в войне.

В этой связи мне вспомнился «93 год» Гюго. Там, сорвавшуюся во время шторма с места корабельную пушку, которая могла проломать борт, остановил и закрепил с риском для жизни матрос, которого за это наградили орденом, но пушку эту до этого плохо закрепил этот же матрос, и его за это расстреляли. Так и Сталина за организацию победы отметили высшим образом, поместив его рядом с Лениным в Мавзолее, а затем, за творимые им превентивные репрессии, выволокли из Мавзолея и бросили в яму, и «стреляем», «стреляем» – стреляем, опасаясь, что он выйдет из могилы и приведет к власти «Рабочих и крестьян».

Но не так это было, потому что Хрущев сам был бойцом Мировой революции и не мог он её осудить, и репрессии были против личностей, а модернизация для всей страны, так что из Мавзолея его вынесли и положили в могилу рядом с Мавзолеем. Пережившим войну было наплевать на Ежова, Мандельштама и иже с ними – немца прогнали, карточки отменили, хлеба можно есть вволю, а там глядишь и заживем – вон у нас теперь сколько союзников…. Искусство руководителя в том, чтобы вызвать у подданных чувство удовлетворения «хоть таким» настоящим и посеять надежду и веру в лучшее будущее. С этой надеждой мы и жили.

Слушавшие Молотова женщины поняли, что это не финская кампания и не освобождение Белоруссии. Это новая германская война, фронт от моря и до моря и поток похоронок.

Со времени окончания Гражданской войны прошло всего 20 лет, у них Гражданская слилась с Германской в одно многолетнее бедствие. Физическое бедствие голода, холода и изнурительного труда и бедствия души в страхе за жизнь мужей и сыновей.

Нас подростков настолько убедили в нашем могуществе, что первой мыслью у меня было: «Ну, немцы дураки, теперь им конец».

Почему только «теперь»? Да потому, что до этого, для читателей моего уровня понимания, газеты представляли дело так, что война идет на равных, но с некоторым перевесом немцев. «Но, теперь-то уж Германии конец. Он (Гитлер), не смотря на перевес, с одной Англией не смог справиться, вот дураки».

А за нами разгром японцев на озере Хасан, на Халхин-Голе, прорыв линии Маннергейма, слухи о победоносных стычках с немцами, когда они в Польше пытались зайти на территорию, занятую нашими войсками.

Какими жертвами, и каким перевесом сил достались нам победы – даже задавать такие вопросы было предосудительно. Все победы были благодаря храбрости красноармейцев, умению командиров и моще нашего оружия. Мы насмотрелись фильмов: «Три танкиста», «Если завтра война», «Истребители».

С хорошим настроением после купания пришел с взморья дядя Вячик и узнал про выступление Молотова. Последний раз на долгие годы пообедал в доме родителей, попрощался с ними и уехал. Ушел на войну. Я не помню слез. Дедушка с бабушкой пережили Японскую, Германскую, Гражданскую, Раскулачивание, Финскую. На эту войну ушел единственный сын. Что можно было ждать? Да, всё.

В 2013 году, говоря о моем повествовании, Неля Николаевна Фёдоровых поведала мне про сцену, которая ей запомнилась, хотя ей было всего три с половиной года. Это было в Кировской области в селе Топурово. Только что началась война, естественно мужчины затаив дыхание, в напряжении ждали грозных повесток, и когда повестки пришли, разряжая напряжение, они так набрались, что падали после первого шага. Идти они не могли; тогда их положили на телеги, и на сборный пункт повезли, а следом за телегами до околицы шли и голосили матери и жены, поливая растянувшуюся на четыре года дорогу войны слезами.

Вскоре пришла повестка и Нелиному отцу – он был учителем и, подбросив ее несколько раз, ушел в неизвестность – пропал где-то в Среднерусских болотах без вести. После того, как отца взяли в армию, мать с детьми перебралась в Киров. Их детский садик был рядом со школой, в которой был госпиталь. Школу и садик разделял только штакетник, по одну сторону которого гуляли дети, а по другую ходячие раненные бойцы. Иногда к штакетнику подходил боец и спрашивал: «А кто у вас Петя?», или: «Девочки, а есть у вас Ниночка?» И если такой ребенок находился, то боец просил подойти, и доставал из кармана кусочек сахара. Кусочек был со следами табака, боец его старался очистить, и дети были рады сладости, хотя нянечка говорила, что сахар нужен самому бойцу, чтобы он быстрей поправился.

В конце войны дети давали концерт в госпитале. Не важно, что они там могли зрителям представить, само появление детей в госпитале было для бойцов праздником. После концерта спросили, есть ли среди детей девочка Неля. Неля отозвалась, и ее подвели к раненному, у которого в Сибири была такая дочь. Его голова была сплошь забинтована, в повязке были только два небольших отверстия – для носа, чтобы дышать и для рта, чтобы можно было как-то его покормить. Звуки, которые он издавал, наклонившись к его рту, понимал боец, который подвел к нему Нелю. Боец открыл тумбочку и достал кусочек сахара. На протестующий жест девочки, строго прошептал: «Бери».

Прошло еще почти 20 лет. Неля, разговаривая с товаркой, которую тоже звали Нелей, рассказала ей эту историю, и вдруг товарка уронила голову на стол и в голос зарыдала: «Неля, ведь это был мой отец. Ведь мы из Сибири, и похоронку получили уже после войны».

У переживших войну, одна молитва: «Отче наш, яви любую Свою волю земным нашим правителям – «Лишь бы не было войны». Дядя Вячик ушел на войну.

В первый день войны, часов в 5 вечера мы с Валиком пошли к колодцу у шоссе за водой. Раздалась зенитная стрельба со стороны Парголово, низко над лесом шел тяжелый самолет. С началом войны сразу все было приведено в боевую готовность, но информации никакой и стреляли по своему самолету, который шел по направлению к аэродрому в Новой деревне – это окраина Ленинграда.

Через несколько дней, когда мы купались на взморье, со стороны Лисьего Носа, из-за мыса появились 9 самолетиков У-2, которые летели тремя звеньями по три в звене. Т. е. целая эскадрилья. На бреющем полёте они летели в сторону города туда, где у Новой Деревни был аэродром, а вокруг них вилось звено из трех истребителей И-16. Истребители сзади сверху заходили в атаку строчили из пулемета, взмывали вверх и снова заходили в атаку. Нам казалось, что это прямо над нашими головами происходит и мы, стоя по пояс в воде, ныряли, чтобы спастись от пуль.

Скорость У-2 примерно 100 км/час, а скорость И-16 больше трехсот, так что истребители вились вокруг У-2, как вокруг неподвижной цели. Пока над нами летели, сделали два или три захода и все мимо. И этим И-16 предстояло вступить в бой с Мессершмиттами, и вступали. А что делать? Воевали тем оружием, которое было. Наконец у одного У-2 появился огонек на верхнем крыле, и самолетик стал медленно снижаться. Остальные долетели до аэродрома и такие вот букашки днем, на глазах у боевых ассов могли разнести в пух и прах наш аэродром. Впоследствии У-2 с успехом использовались как ночные бомбардировщики и немцы уважительно их называли «ночными ведьмами», потому что летали на них женщины, но ночью.

В кустарнике между Лахтой и Старой Деревней подбитый самолет достиг земли, подмял кусты и встал на попа: носом в землю, хвостом вверх. Вся Лахта бросилась к самолету, а мы из воды на берег. Из кабины выбралась девушка. Народ чуть её не разорвал, но нашлись силы остановившие расправу, а то пошел разговор: не шпионка ли. Даже летчики, базирующиеся около Ленинграда, не имели связи и, вероятно, плохо представляли себе характер немецкой воздушной армии. Вероятно, с какого-то учебного аэродрома эскадрильи учебных самолетов У-2 было приказано перелететь на ленинградский аэродром. Кто-то кого-то не известил, и бесстрашные летчики ПВО бросились в атаку на свои учебные машины.

Позже на домах, на заборах, в магазинах появились плакаты с изображением силуэтов немецких самолетов – нам-то зачем?

Я был свидетелем ещё одного эпизода. Примерно в это же время, т. е. в первые дни войны низко над лесом в сторону города шел тяжелый самолет, а высоко в небе был легкий. Легкий бросился в атаку на тяжелый. С тяжелого ударил пулемет и легкий как летел вниз, так и врезался в землю. Что тяжелый был наш – это бесспорно, а чей был легкий – наш или разведчик немецкий я не могу точно сказать, домыслы есть, но здесь они не к месту. А на нашей общей кухне и домыслы были, и воспоминания и рассказы были, один фантастичнее другого.

Разговоры взрослых соседей шли о предательстве и вспоминались эпизоды из Первой Мировой войны, о которой они сами слышали в таких же разговорах, будучи на 25 лет моложе. Из этих пересказов мне запомнились некоторые.

В Первую Мировую у немцев было много снайперов, да и вообще, только высунешься из окопа, тебя хлоп и нету. А один из офицеров спокойно так выходит из окопа, ещё постоит, высморкается, как бы в насмешку, и идет в другой окоп. И подзуживает солдат, чтобы не боялись. А потом выяснилось (вроде немца в плен взяли), что этот офицер был немецким шпионом, а условным сигналом, чтобы в него не стреляли, был взмах белым носовым платком. Вот он каждый раз и сморкался.

Ещё рассказывали, что мыло солдатам давали, от которого те тифом болели, – и этому верили. Извечное стремление видеть причину своих бед в кознях недругов.

На нашей турбазе был сторож 15-го года, т. е. в 90-м, когда я с ним встретился и уже писал эти воспоминания, ему было 75. Так вот, этот сторож, который действительную проходил до войны, неоднократно мне рассказывал (он уж забывал, что повторяется), как в одной из частей красноармейцы стали жаловаться, что в пище черви. Вызовут командира, – придет, проверит: и правда черви. Среди красноармейцев, значит, недовольство, а командиру грозит трибунал. Был, мол, среди младших командиров один смышленый. Однажды, когда он дежурил на кухне и уже получил все продукты, завхоз дает ему дополнительно баранью ногу, как бы от щедрости. Дежурный сообразил и эту ногу не положил в котёл, а завернул в тряпицу и зарыл.

Подали обед.

Дежурный при командире и спрашивает: «Как, товарищи красноармейцы, есть черви?». Те пошвырялись в мисках – «Нет», говорят. «А теперь, – говорит, – посмотрите одну вещь». Достает ногу, а она надрезана и там полно червей. Значит, надрезали, засеяли червями и опять надрез склеили – он на сыром мясе и не заметен, а черви там уж растут… – завхоз был вредителем, значит!

Спрашивать детали у этого сторожа: когда же завелись черви, и, что же, ногу не разделывали прежде, чем положить в котел – было без толку.

А еще был случай, – рассказывает он в очередной раз, много раз рассказанную историю, – это было уже в Польше, в Западной Белоруссии, значит. Часть стояла на реке, а по ту сторону немцы. И вот один командир попросил хозяйку – местную, у которой стоял на квартире, постирать ему бельё: подштанники, там, рубашку… Она постирала, и пошла полоскать на реку, а уж там всё известно.

– Что известно-то?

– Да там всё, значит, уже знают и сообщают: так, мол, и так.

Между разговорами на Лахте и рассказами сторожа турбазы – 50 лет, а как они – эти разговоры, похожи. Так, в разговорах, в наших поездках в город для нас проходили первые дни войны.

О миллионных потерях не сообщали, наш дом и похоронок не получал, и вообще о них я в то время не слышал. Видно их и не присылали, не до них было, кто их там считал – погибших, хоть бы как-нибудь очухаться – потом разберемся. А пока, чтобы как-то успокоить народ, как-то воодушевить, публиковались фантастические сообщения, как, например, уже 29 июня сообщалось о грандиозной танковой битве, в которой с обеих сторон участвовало до 4000 танков. Я помню две заметки, которые произвели на меня такое впечатление, что я их запомнил. Одна про то, как толковый расчет миномета выбрал позицию в небольшой группе деревьев рядом с дорогой, которая шла через болото, и пристрелялся. Когда по дороге пошла колона немецких танков, они подбили сначала первый танк, а затем последний и после этого расстреляли всю колону. Между прочим, я недавно слышал на радио подобный рассказ о действительном военном эпизоде, только в этом рассказе фигурировал не миномет, а наш замаскировавшийся танк, так что…. В другой заметке рассказывалось, как в бомбоубежище, заваленном во время бомбёжки рухнувшим домом, стоявший у окошка мужчина, чтобы успокоить женщин и детей сообщал им о том, как идут раскопки, о которых он, якобы, получал какую-то информацию через окошко. Когда их и в самом деле раскопали, оказалось, что этот человек не мог отойти от окошка, т. к. обе его руки были придавлены и размозжены рухнувшим сводом окошка, а человек этот был музыкантом, не помню скрипачом или пианистом.

Уже после войны, когда я хоть немного узнал о страшной обрушившейся на нас катастрофе в начале войны, я вспомнил про сообщение о танковом сражении на шестой день войны, и мне очень хотелось убедиться, что такое сообщение действительно было.

Случайно в 20-ю годовщину победы, перебирая старые подшивки из личной коллекции старого правдиста при подготовке юбилейного номера стенгазеты, я наткнулся на эту информацию от сов информбюро и снял копию. Попутно, я наткнулся на сообщение о том, что за год войны людские потери убитыми ранеными и пленными у немцев 10 млн., а у нас 4,5 млн.…Теперь газеты пишут, что мы за первый год войны потеряли много больше 4,5 миллионов, а немцы за первый год много меньше миллиона, но в то время это была оправданная ложь. Война шла страшная и все, что работало на победу, было оправдано.

Многие очень интересные эпизоды из той поры забылись. Вот, например Валик напоминает о таком эпизоде.

Однажды мы пошли в город пешком. Почему пешком – уж не помним. Вероятней всего, долго было ждать поезда. По дороге увидели большое стадо коров, которых угоняли от немцев; сопровождали стадо несколько женщин. Коровы были недоены и призывно мычали.

При входе в город на шоссе стоял военный пост, и мы остановились невдалеке, опасаясь, что нас задержат т. к. документов у нас не было, но на нас не обратили внимания и мы прошли. Кажется в этот раз, мы попали в кино, когда во время сеанса зажгли свет и объявили воздушную тревогу. Часть зрителей вывели из зала в бомбоубежище, но нас оставили, а потом показ фильма продолжили. Перед фильмом показали «журнал»:

Натурная съемка, почта, у окошка очередь. К окошку протискивается рисованный Наполеон и подает телеграмму:

Срочно, Гитлеру.

«Пробовал, не советую». Наполеон.

Бомбёжек ещё не было.

Фронт стремительно катился на восток, а Ленинград оставался как бы в тени нетронутым. В магазинах всё было, исправно ходил транспорт. Но отправить Валика к родителям было невозможно т. к. прямого поезда или хотя бы вагона из Ленинграда мимо Алпатова не было.

Одной из причин, побудивших тётю Люсю и дядю Марка отправить Валика в Ленинград, была некоторая его изнеженность и, как им казалось, нервозность. Для меня это выражалось его «причудами» в еде: он не ел масла и сала и «любил» шоколадные конфеты. Когда он ел колбасу, то выковыривал из нее кусочки сала. Для меня это было непонятно – кто же не любит конфет, да ещё шоколадных? Любая колбаса – это колбаса, зачем же из нее что-либо выковыривать?

Валику, как гостю, старались угодить. Питались мы с ним хорошо, нас выделяли и вот первое «военное» новшество: Валик признал, что если сливочное масло смешать с какао порошком, да добавить сахара, то оказывается это вкусно и такое масло съедобно! Карточки в Москве и Ленинграде ввели ещё 18 июля с одинаковыми нормами, но ещё была коммерческая сеть, где было всё по повышенным ценам, а нам с Валиком приходили денежные переводы.

Я вот сейчас думаю: почему правительство сразу не ввело жесткую экономию? И считаю, что это было, пожалуй, разумно. Само по себе, начало войны было для народа жестким ударом, – нельзя было его добивать ещё и жестким незамедлительным нормированием. К войне надо было привыкнуть, войти в войну, а, с другой стороны, введению нормирования должна была предшествовать большая подготовительная работа.

Приближалось время начала занятий в школе. Меня послали в город купить себе зимнее пальто. Взрослые понимали, что это надо сделать незамедлительно, но ехать со мной, кроме Валика, с которым мы повсюду ходили вместе, было некому. Мама была на работе, дедушка с бабушкой по тем представлениям были стариками: дедушке было 64 – т. е. меньше, чем мне сейчас, а бабушке ещё на 10 лет меньше, т. е. она не достигла ещё пенсионного возраста, но даже мысли не было, что они должны меня сопровождать.

Мы ходили по магазинам. В одном из скверов между домами снимались «документальные» кадры кинохроники, в которых артисты изображали пленных немцев.

Пальто я, помнится, купил в Гостином Дворе.

Я собирался в 7-ой класс и, кроме пальто, купил ещё учебник истории.

Блокада

Приехали домой, а дома всё вверх дном – жгут документы, письма и все, что может свидетельствовать о нашем лояльном отношении к Советской власти. Нам приказали немедленно выбросить в уборную каску, штык и другие военные вещи, которые мы натаскали, бегая по бывшей погранзаставе, чтобы сражаться с немцами. Мы даже ямку глубиной по колено вырыли, в которую можно было лечь лицом в сторону немцев, и которую мы считали окопом. В первые дни мы прибежали в какую-то администрацию, чтобы нас взяли сражаться, но им в то время было не до нас, а потом нам было не до игры в войну.

Пока мы ездили в город, немцы на Карельском перешейке за один день от Выборга до старой границы дошли и при таких темпах уже завтра могли дойти до Лахты, а я Советский учебник истории купил. Бабушка бросила мне полный отчаяния упрек.

Как раньше они жгли письма из Белоруссии, так теперь жгли грамоты за добросовестный труд. К счастью, на Карельском перешейке фронт так и остановился на старой границе у Белоострова.

Через несколько дней в тихий солнечный осенний день мы играли на убранном совхозном поле, между нашими домами и берегом залива. Я даже помню, как играли. У нас были «луки» – согнутый прутик, концы которого стянуты тетивой – толстой ниткой. Мы махали этими луками, и вокруг нас вились стрижи, полагая, вероятно, что около нас много комаров, а мы старались тетивой сбить их, и впервые увидели бомбардировку Ленинграда. Солнце клонилось к западу, и Ленинград был виден нам, как на ладони. Над городом появились самолеты – их было много. Они на что-то пикировали. Над противоположным от нас краем города поднялся густой черный столб дыма. Позже говорили, что это горели Бадаевские склады продовольствия. После этого бомбёжки стали ежедневными, – Ленинград в одночасье стал фронтовым городом, уже была отменена коммерческая торговля, и наши поездки в город прекратились. Началась блокада.

По литературе я восстановил хронологию:

29-го августа пал Выборг, и немцы дошли до Белоострова. (Я купил пальто и учебник истории).

30-го августа немцы захватили станцию Мга и перерезали последнюю железнодорожную линию в Ленинград.

2-го сентября первое снижение норм, отмена коммерческой торговли и прекращение изготовления пива, пирожков, сладостей…

8-го сентября массированная бомбёжка и выход немцев к Ладоге.

Занятия в школе откладывались. Нас возили на аэродром в лесу, где мы этот аэродром очищали от камней. Недалеко от аэродрома была сооружена ложная зенитная батарея из бревен, так что я не знаю, настоящим был аэродром, на котором мы работали, или ложным, но зачем ложный очищать от камней. Взрослых возили строить настоящие оборонительные рубежи.

С началом бомбардировок Ленинграда, война пришла и на Лахту. Жители нашего дома на время воздушной тревоги прятались в бетонном сарае. Толщина стенок этого «бомбоубежища» была 3—5 сантиметров, так что спастись там можно было только от осколков, от которых спасал и дом.

Я считал всё это глупостью и пытался убедить окружающих, что на Лахте бомбить нечего.

И вот однажды вечером во время объявления воздушной тревоги, когда все ушли в этот бетонный сарай, я продолжал делать уроки – занятия в школе уже начались, и ещё было электричество, окна были затемнены. Во всём доме я был один. Мне помнится, что я «делал математику», когда в грохот пальбы зениток ворвался вой падающей бомбы. Казалось, она падает на наш дом, или совсем рядом. Я невольно сжался. Раздался взрыв.

Я вышел на крыльцо. Над Лахтой висела «свечка» – осветительный заряд на парашюте. Было всё вокруг видно, следов взрыва видно не было.

На следующий день мы были у воронки. Вернее у воронок. Две бомбы упали на поле у края кладбища. На кладбище прятались два аэростата воздушного заграждения, а с противоположного от воронок края кладбища была железнодорожная станция, так что не ясно на что немцы бросали бомбы. В любом случае промазали.

В обороне Ленинграда широко использовались аэростаты воздушного заграждения. Со стороны Финского залива их разместили на деревянных баржах. На некоторых баржах поставили зенитные батареи. Век барж был не долог. Немцы днем стали их бомбить, они загорались и сгорали до уровня воды, при этом перегорали якорные канаты, и баржи ветром медленно гнало к какому-нибудь берегу. Спасались ли люди с этих барж, – я не знаю, ни одной лодки я не видел.

Днем над Лахтой несколько раз разгорались воздушные бои. Позже в Сибири мальчишки просили меня ещё и ещё раз рассказать про такие бои, изображая бой звуками.

«Вот наши истребители атакуют немецкие самолеты: Ы…Ы…Ы… ТаТаТа.… Как только истребители отлетают в сторону для очередной атаки, бьют зенитки: пА, пА, пА и в небе появляются облачка рвущихся снарядов: По, По, По и опять в атаку бросаются истребители».

Начальнику почты, который вышел или посмотреть бой, или по делу, падающим с неба осколком зенитного снаряда срезало нос.

Как-то поздним вечером раздался страшный грохот. Все выскочили во двор, воздушной тревоги не было, сплошная темень и вдруг все осветилось, как днем, вспышкой и вновь раздался невообразимый грохот. Это бил из главного калибра линкор или крейсер, который встал между Лахтой и Стрельной. Днем на этот корабль непрерывно пикировали немецкие самолеты, а он отстреливался из зениток, а затем куда-то ушел.

Стрельба из главного калибра линкора оставила у меня неизгладимое впечатление. Ни в какое сравнение, она не шла со стрельбой зениток, или дальнобойных пушек, стоящих на Лахте. Из ствола главного калибра выбрасывается снаряд весом в тонну и вырывается такое объемное и такое яркое пламя, что за несколько километров от орудия (или орудий одной башни) на Лахте становилось на мгновение светло, как в яркий солнечный день. И грохот.

Когда я уже после войны, где-то прочитал о том, что в дни обороны Ленинграда наша разведка засекла на небольшом поле между лесами немецкий танковый кулак, для броска на Ленинград, и нашим командованием было принято решение в ночь перед намечаемым немцами броском ударить по площади, где было это скопление танков, из всех орудий главного калибра кораблей Кронштадта, то я подумал, что стрельба, которую я видел, это и был тот удар, который смешал немецкие танки с землей.

В последние два, три года, уже после написания этих строк, в печати замелькали публикации, что немцы не собирались врываться в город, но стрельбу-то главного калибра я сам видел. Может быть, немцы отказались от оккупации после этой стрельбы?

Когда фронт подошел вплотную к Ленинграду, начался артиллерийский обстрел города. Борьбу с артиллерией немцев вели наши дальнобойные батареи. Одна из них была установлена между Ольгино и Лисьим Носом в лесу на специально проложенной железнодорожной ветке.

Как только немцы начинали обстрел Ленинграда, наши батареи открывали огонь по немецким батареям и немцы переносили огонь на наши батареи. Иногда дуэль между батареями велась упреждающе, ещё до обстрела города.

Немцы как-то били по нашей батарее шрапнелью. Мы были во дворе, и увидели, как за километр или более от нас над лесом появился дымок шрапнельного разрыва. Увидев его, дядя Вася, который служил еще в Первую, повернулся к взрыву спиной, пригнулся и инстинктивно закрыл затылок руками.

Стреляли немцы и по Лахте.

Били по железнодорожному мосту между Лахтой и Старой Деревней, но не попали. Два снаряда пустили по нашему белому самому высокому дому, возможно в предположении, что на нем есть наблюдательный пункт, или в нем располагается начальство. Первый снаряд не долетел метров на семьдесят, а второй метров на пятьдесят в сторону ушел. Я как раз шел к Сухоруковым на второй этаж. Один осколок, который пробил стену дома, лежал на лестничной площадке второго этажа ещё тёплый, а когда вошел к Сухоруковым, они мне показали пробитый вторым осколком стул, с которого, перед самым разрывом, поднялась старшая дочь Сухоруковых. Наша бабушка при обстрелах пряталась под клавиатуру пианино, чтобы уберечься от осколка, который мог пробить стену, – пианино у нас было с металлической доской. Я выбегал во двор – было интересно, куда немцы бьют.

Потом нашу дальнобойную батарею – это две длинноствольные, наверно, пяти или шестидюймовые пушки на железнодорожных платформах, перевели, можно сказать, в центр нашего селения – в рощу между Ольгиным и Лахтой, считавшуюся парком, где до войны проводились праздничные митинги. Вот теперь я увидел наблюдательный пункт, который устроили на высоком дереве недалеко от нашего дома, на Морской улице. С наблюдательного пункта корректировался огонь нашей батареи по противоположному берегу залива. С противоположного берега нам были слышны и выстрелы немцев и разрывы наших снарядов. Вот выстрелила немецкая пушка и через несколько секунд где-то на нашем берегу, далеко от нас разрывается немецкий снаряд, а вот наша пушка выстрелила и через несколько секунд слышен разрыв нашего снаряда на том берегу. Между прочим, если послышался свист снаряда, то это означает, что разорвется снаряд где-то от тебя далеко, а снаряд, который летит поближе к тебе, иногда очень коротко свиснет уже после разрыва.

Позже, (я не заметил когда – не до этого тогда было), нашу батарею перевели в другое какое-то место. Скорее всего, это было сделано весной, а летом мы с Валиком были в парке на месте, где стояла наша батарея. Там были разбитые сосны и осколки немецких снарядов, которыми они стреляли через залив по нашей батарее. Осколки были размером в локоть, т. е. от кончиков пальцев до локтя моей руки того возраста. Сейчас я об этом пишу, не для того, чтобы сказать о величине осколков. Я пишу о нас, о том, что я посчитал нужным их замерить, чтобы кому-то когда-то о них рассказать. Вот и рассказываю.

С закрытием коммерческой торговли, люди стали искать дополнительные источники питания. Мы с Валиком перекапывали уже убранные совхозные картофельные поля в поисках оставшихся картофелин. И находили, занятие это мы превратили в игру, отмеряя найденные клубни какими-то единицами времени. Когда ходили за грибами мимо совхозного скотного двора, еще можно было выпросить кусочек жмыха, которым кормили скотину. Жмых – это твёрдые остатки масляных семян, из которых это масло выдавлено. Например, масло, выдавленное из какао бобов, это шоколад, а оставшийся жмых это какао. Так вот, вначале мы считали хорошим жмых, который оставался после отжима масла из очищенных от скорлупы, чуть поджаренных подсолнечных семян (семечек). Однако это лакомство быстро исчезло. Потом приемлемым стал жмых и со скорлупой, но он был опасен, его надо было старательно пережевывать, чтобы острые скорлупки не поранили пищевод. Вскоре и этот жмых стал лакомством, за ним и конопляный, и мы рады были и хлопковому жмыху.

У нас не было никаких запасов. Я не могу сказать почему. Я думаю, что надеялись на сносное снабжение Ленинграда. Я думаю, вернее я знаю, что денег не было. Мы с Валиком питались отменно, но жили от получки до получки. Всё же, я задним умом думаю, что если бы были немножко поумней, то пшена, перловки пока работали коммерческие магазины, запасти можно было. Про Майоровых говорили, что они запасли целый мешок отрубей.

Я помню, как поздней осенью мы съели последние картофелины, добытые нами при перекопке совхозных полей. Их было несколько штук: крупных, ровных, красных, шершавых. Их вымыли, не очищая, истерли на терке и сварили суп с картофельными клецками. Это было изумительно вкусно.

Пока писал, вспомнил ещё одну вкуснятину. Это были котлетки из конины: тверденькие с румяной корочкой. Таких вкусных котлеток не удавалось сделать ни моей бабушке, ни моей маме, ни моей жене за все послевоенное время. По этому поводу бабушка мне рассказала притчу.

Король поехал на охоту, увлекшись, оторвался от группы и заблудился. Долго плутал он по лесу, пока на него не наткнулся лесник. Лесник привел его к себе, накормил голодного короля гороховой кашей и вывел из леса на дорогу к замку. Для короля началась обычная королевская жизнь. Как обычно повара старались угодить королю и готовили блюда одно изысканнее другого. Король был доволен, но однажды вспомнил про вкусную гороховую кашу, которой его накормил лесник, и приказал приготовить такую же. Повара очень старались, но такой вкусной коши не получалось. Нашли и привели лесника. Встал лесник перед королем и сказал, а вот что он сказал королю, я забыл: то ли, что для того, чтобы еда была вкусной, есть надо, когда проголодаешься, то ли, что голодному человеку всякая еда вкусна.

О том, что война оказалась страшной, я (лично я) понял, когда почти одновременно пришли сообщения о падении Курска и о падении Орла. Два сообщения одно за другим. Я помню то ощущение грозности, которое испытал я тогда – полвека тому назад. Война стала не где-то там – далеко на западе, а здесь в центре страны – в гражданскую до Орла доходили белые.

Осенью стало ясно, что с дровами будут проблемы неразрешимые, и мужчины, которые еще были в силе, спилили большую березу в углу нашего двора. До этого посаженые березы пилили только в гражданскую войну и в период разрухи. Были теплые дни, и в своих комнатах еще не топили. Экономили дрова, искали общения и жались в предчувствии бед друг к другу. Дом собирался на общей кухне (т. е. у нас) и говорили, говорили. Говорили о том, что нормы на рабочую карточку такие большие, что даже не выкупишь – денег не хватит. В нашей семье рабочей карточки не было и пошли разговоры и советы, как и куда можно в городе устроиться мне на работу, кто в этом деле может мне помочь – дядя Вася, дядя Петя.

Говорили о том, что кто-то умер, наевшись хлопкового жмыха, от закупорки кишечника ватой, т. е. хлопковый жмых еще не был, безусловно, желанной едой. Из «исторических» разговоров на тему голода, который где-то маячил, но еще не наступил, я запомнил жуткий рассказ о голоде в 32-м году. Вот он.

Поехал один из города к брату в деревню. Он знал, что там голодают, и набрал из города колбасы, масла, хлеба, крупы разной, чтобы как-то помочь семье брата.

Приезжает, идет по деревне, а деревня пустая. Нет ни людей, ни скотины, ни собак. В то же время чувствует, что не вся деревня вымерла, – кто-то смотрит на него. Заходит в избу к брату, а тот сидит у стола. Жутко приезжему стало, спрашивает он, а где же жена, мать, дети. Брат откидывает одеяло, а там кости лежат. Вываливает гость на стол колбасу и всякие продукты, а хозяин не смотрит на продукты, будто бы уже не понимает, что это такое и начинает точить нож.

Понял все городской и бросился бежать, а деревенский за ним, да тут же у избы и свалился. Больше не виделись братья. Таким был рассказ.

Людьми овладевали суеверия, все стали верующими. Все стали верить снам. Я не помню значения снов, что-то было к смерти, что-то было к болезни, помню только, что сырое мясо во сне и сено – это плохо. Все сны старались расшифровать.

Сейчас вот пишу и думаю: народный фольклор не требует логики. Берется зацепка из жизни и сказывается, и получается сказка. Да какая впечатляющая – до сих пор помню. Народ инстинктивно, эмоционально готовился к голоду.

Рано наступила зима, уже в первых числах ноября начались морозы и выпал снег.

Прекратилась подача электричества, прекратил работу пригородный транспорт, нормы на продовольственные карточки стремительно покатились вниз и уже 20 ноября достигли минимума: 125 гр. хлеба для иждивенцев и детей.

Лебедевы и Майоровы перебрались в город на завод, чтобы получать рабочие карточки и не тратить сил на дорогу. Кузнецовы и семья дяди Васи, у которых дочери были продавцами, позже, по ледовой дороге, эвакуировались. Вымирали в первую очередь худощавые и те, кто плохо питался в мирное время. Старшую дочь Сухоруковых мобилизовали, а остальные вымерли, вымерла и семья уборщицы. Куда делись остальные, я не помню. Много погибло. Вымирали, все без исключения те, кто, не владея собой, съедал свой хлеб на неделю вперед. В магазинах постоянно кто-либо стоял и просил выдать хлеб вперед, ну а когда карточка кончалась – они умирали. В нашем доме, пока еще встречались и говорили, то говорили, что совхозный дом вымер целиком именно по этой причине. Разговор начался с того, что кто-то там, поднимаясь на второй этаж, на лестнице умер. Кто знает…. Умирали и прямо на улице, на ходу. Передвигается человек, падает на колени и откидывается навзничь – так с согнутыми коленями и застывает. Я раза два видел еще не убранные, замерзшие в таком положении тела.

Зимой каждое утро улицы Лахты объезжали дровни, на которые собирали с улиц трупы. Лошади тоже были обречены. Я видел, как по улице вели лошадь и несколько солдат с обеих сторон её поддерживали, чтобы не упала она раньше времени. Но, некоторые лошади должны были быть сохранены непременно.

Трупы свозили на кладбище и складывали в штабель. Ближе к весне, когда массовый мор кончился, Взрывчаткой вырыли для них общую могилу.

Когда весной сошел снег, мы с Валиком увидели в канаве остатки двух трупов, разделанных на мясо, – кисти рук, ступни ног, кишки, остальных внутренностей не было, и, почему-то, только одна девичья голова. Под окошком одного из домов на Лахтинском проспекте обнаружили, зарытый в снег труп упитанного человека. Зимой было людоедство. На меня сильное впечатление произвело то, что одна из известных мне женщин оказалась каким-то образом связанной с людоедством – я уж не помню каким. То ли торговала мясом, то ли сама ела, то ли её убили.

Людоедов отлавливали и сажали в камеру при милиции. Мама рассказывала, что её знакомая, которая работала в милиции, говорила, что людоедки в камере следили между собой за теми, кто умирал и, пока труп не унесут из камеры, старались вырвать и съесть у трупа печень. Людоедов не судили и не отпускали, – они сами вымирали. Сколько здесь правды я не знаю, но правда то, что она это рассказывала.

Те, кто торговал людским мясом, трупы на улице не брали, это были трупы дистрофиков последней стадии истощения – кожа и кости. Те, кто промышлял людским мясом, охотились на упитанных, а упитанные были. Я видел в магазине, увешанную золотом продавщицу: золотые кольца на пальцах, браслет на запястьях, серьги, брошка и еще надо лбом золотая диадема – вся в золоте. А перед ней стоит полутруп и предлагает ещё золотую вещичку за «кусочек хлеба».

Перед кем она вырядилась? Очевидно, было перед кем. Об этом пишет Крон в повести «Дом и корабль». А может быть, девчонка была из нищей семьи, а перед войной устроилась на работу продавцом и не может теперь отказаться от соблазна.

Катя Кузнецова была продавцом и, пока зимой не эвакуировалась, много жуткого страха натерпелась, когда, идя вечером с работы, слышала за спиной откровенные рассуждения о том, что из неё отменные котлеты бы получились. Торговали не мясом, а студнем, котлетами, пирожками. Рассказывали, что изловили торговца пирожками, когда покупатель обнаружил в пирожке человеческий ноготь. Такой торговли на Лахте не было. Это я по рассказам вспоминаю, а разделанные на мясо трупы я сам видел.

Недавно (году в 98 или близко к этому) по телевиденью рассказали о том, как в Андах, выше вечных снегов совершил вынужденную посадку пассажирский самолет. Аппаратура вышла из строя, и экипаж не мог сообщить, где они находятся. Самолет не могли найти, пока двое из пассажиров не добрались до селения. Выжившие при аварии, но не способные вырваться из снегов, были долго в снежном плену, продуктов не было и они стали есть погибших. Общественность, узнав о спасении несчастных, вначале их превознесла, как героев, а когда узнала подробности, то отвернулась от них. Но католическая церковь, ввиду необходимости содеянного ради спасения жизни, отпустила им этот грех. Простила их и общественность.

Это уже было на рубеже второго и третьего тысячелетий, т. е. через полвека после Ленинградской блокады.

А совсем недавно я в майском номере «Новой газеты» за 2003 год прочитал воспоминания мобилизованной в армию в 1941 году девушки, которой пришлось служить в лагере для немецких военнопленных офицеров. Прибывшие в лагерь офицеры не теряли жизнерадостности, свое пленение они восприняли с юмором, и шутили, что пройдет немного времени и разгромленная русская армия сама окажется в плену у этих немцев. Прошло какое-то время, кормили их в лагере не лучше чем своих (академик Вавилов, Николай Зиновьевич Бич умерли в заключении от истощения), и из-за голода среди немецких офицеров были случаи людоедства. После того, как это обнаружили, людоедов расстреляли, и паек для оставшихся чуть-чуть увеличили.

Во всех трех эпизодах людоедами ради спасения стали цивилизованные, образованные, культурные люди нашего времени.

Для девушки моральная нагрузка при службе в этом лагере была тяжелей, чем нагрузка от физического труда, но к счастью она заболела и её демобилизовали.

Дедушка все время был худощавым, жира на нём не было ни грамма, а продукты в семье делились поровну. Дедушка быстро угасал. Сложившейся обстановки он не мог понять и даже написал письмо своим знакомым на кондитерскую фабрику, где он когда-то работал, с просьбой прислать хотя бы крошек. Мама, конечно, письмо не отправляла.

В день перед смертью, а это был день Конституции – 5 декабря, мама принесла дедушке кулечек конфет – грамм тридцать. Он прижал их к груди, но так и не съел. Ночью дедушка захрипел и умер. Мама добыла бутылку политуры (спиртовой мебельный лак – шёл за водку), и дедушку похоронили в могилу.

Мама все время что-то доставала. Как-то мама нашла, у кого купить не меньше килограмма колюшки. Это та самая рыбка, про которую рассказывают на первых уроках зоологии. Рыбка три-пять сантиметров длиной с тремя громадными колючками. У нас на взморье, где мы играли, водились только пескари, примерно такого же размера, как колюшка, и колюшки. Но, если пескарей мы пытались поймать с помощью маек, а поймав несколько штучек, запечь и съесть, то колюшка доставляла одни неприятности – мяса нет, а колючки громадные, и на эти колючки дохлой рыбешки в тине можно было пребольно наколоться босой ступней.

Так эту, добытую мамой рыбешку, мы пропустили через мясорубку. Ни одной чешуйки или колючки, ни одной другой частицы не пропало. Всё перемололи и сделали рыбные котлетки.

Когда вывозили финнов, мама что-то выменяла и у них – в частности, белые модельные лодочки (туфли) на несколько картофелин.

На декабрь у нас остались дедушкины карточки. В воспоминаниях Павлова говорится, что были нечестные люди, которые не сдавали в администрацию карточки умерших. Не представляю, кому могла придти в голову шальная мысль сдать не использованные карточки. Павлов не голодал. Недавно я прочитал, что хлеб был плохой, что он был горький. Господи, какой это был вкусный хлеб. Это был ХЛЕБ. За кусочек этого хлеба отдавали золото. Может быть, это была сережка, снятая с умирающей, или умершей дочери или жены, может быть, это было свое обручальное кольцо. Горьким был этот самый вкусный хлеб. Не помню я никакой горечи, не знал я, из чего его пекут, я знаю только, что никакое лакомство не может сравниться с тем, каким был тогда этот хлеб.

Все продукты мы делили на весь месяц. На день в декабре получалось рюмка крупы и чайная ложечка хлопкового или конопляного масла на кастрюлю супа. Карточки в декабре отоваривались не полностью. По одной картофелине, разрезанной на четыре части, конечно, в кожуре, мы варили в супе с этой рюмкой крупы. В конце декабря норму хлеба уже немножко повысили. Но, тем, кто был на грани смерти, это уже не помогло и они оказались за этой гранью. Самая большая смертность была в январе и феврале.

В январе, когда нормы повысили, свои 200 грамм хлеба мы с Валиком делили еще на три части и эти маленькие кусочки поджаривали на малярной олифе, олифа пахла керосинном, но это не снижало ее ценность. Очевидно, на каком-то малюсеньком складе, в каких-то подсобках было какое-то количество неиспользованной до блокады олифы для разведения густотертых красок, и те, кто имел к ней доступ, потихоньку её продавали, может быть, чтобы что-то другое купить. Продавали её по 150, 200 грамм в бутылочках из-под лекарств. Олифу покупали у вокзала, где образовалась небольшая толкучка. Это было, конечно разумнее, чем на те же деньги купить маленький кусочек хлеба.

К декабрю стало очевидным, что дрова, которые мы запасли для плиты и голландки, кончаются, а добыть еще, уже стало невозможным. Надо было искать выход. В ноябре, когда начались морозы, дедушка за какую-то плату кому-то сделал буржуйку. Это была настоящая с дверками буржуйка. Одну ли он буржуйку сделал, я не помню. Дедушка умер. Себе сделать буржуйку он не успел, а я сам настоящую буржуйку сделать не мог – не было ни умения, ни материала, но в дедушкиных заготовках был кусок трубы, там же я нашел обыкновенную 20-ти литровую жестяную банку из под машинного масла. Одно дно я вырезал, и это была дверка в топку, а в другом дне по диаметру трубы я сделал радиальные прорези, отогнул концы клиньев и на них надел трубу. Трубу я вывел на вход в топку голландки через отверстие по диаметру трубы в куске жести, закрывающей вход в голландку, так что сооружение получилось очень экономичное. Горячий газ из буржуйки не выбрасывался в окно, а отдавал свое тепло голландке, поэтому в комнате, когда буржуйка не топилась, было не совсем холодно, но пианино от стены пришлось, все же, отставить – стены промерзали. Топили в основном старой обувью. Растапливая печь дощечками и дровами, которые были у нас в сарае. Обуви было много. Обувь в те времена была кожаная и горела отлично, нескольких дощечек и пары ботинок было достаточно, чтобы сварить суп. Дедушка чинил обувь не только нам, но и соседям. Старая обувь шла на заплатки – ни один опорок не был выброшен, все валялись в сарае.

Можно только посочувствовать тем, у кого было паровое отопление и трубу от буржуйки приходилось выводить в форточку. Тепло в помещении было только тогда, когда топили, и совсем не долго после сгорания дров. А уж те, у кого не было и буржуйки, были почти обречены, потому что из того мизерного количества калорий, которое поступало в организм по карточкам, значительную долю съедал холод.

Варили мы на моей буржуйке, конфорки на ней сделать было невозможно, да и не нужно, т. к. толщина стенок этой банки была две – 3 десятых миллиметра. Банка раскалялась докрасна. Бабушка из дома не выходила, а мы с Валиком выходили только в магазин за ежедневным пайком. Морозы были сильные, и купленное зимнее пальто оказалось очень кстати. Остальное время мы лежали рядом на лежанке у голландки и давили на своих пухлых животах вшей. Мы были в тепле. У нас была только первая стадия дистрофии – мы опухли (кстати, после повышения нормы, а до этого постепенно худели).

Однако в ноябре и декабре, когда уже отключили электричество, я еще посещал школу, потому что на новый год обещали дать обед. Занятий никаких не было. Приходило в класс человек пять. В нетопленом, неосвещенном классе собирались у учительского стола, на котором стояла малюсенькая коптилка, и о чем-то говорили. Может быть, Учитель в это время давал нам главные Знания о Жизни, но я не помню детали и темы бесед.

Однажды ранним утром, еще в темноте идя в школу, я увидел, что на товарной ветке из товарного вагона военные разгружают хлопковый жмых. Выгружали жмых на снег. Кучу охраняли красноармейцы, которые стояли вокруг кучи плечо к плечу, а за солдатами собиралась детвора. Красноармейцы стояли лицом к куче, спиной к детям, чтобы не ловить их просящих взглядов. На просьбы детей: «Дяденька, дай кусочек», красноармейцы не отвечали. Слишком много было детей.

И вдруг вся эта толпа детей бросилась на кучу. Я схватил круг жмыха, прижал его к груди, меня поймал солдат и стал тереть лицо варежкой, но я не отпускал добычу. Он бросил меня и поймал другого, а я счастливый запихал этот желтый круг в портфель. Как я сейчас узнал из книги Павлова «Ленинград в блокаде», на Лахте из торфа с добавлением хлопкового жмыха приготавливали корм для лошадей, и что жмых был с ватой, потому что не было машин, которые семена хлопка от этой ваты бы очищали.

Мы этот круг разделили на маленькие кусочки, чтобы на дольше хватило, так что вата через нас проскочила.

На новый год в школе нам дали по тарелке супа с маленьким кусочком свинины. С надеждой смотрели дети в тарелку, надеясь, что слой сала будет потолще, но повара постарались разделить всё равномерно, а кусочек-то был с четвертую часть спичечного коробка.

После этого в школе я появился только весной, когда сошел снег и стало сухо. Получил я справку, о том, что учился в 7-м классе. Семилетки я не кончил, разумеется, т. к. никаких экзаменов, да собственно и занятий не было.

Во время блокады, мы с мамой два раза были в городе.

Один раз осенью, когда еще можно было выехать из кольца, отец прислал телеграмму о том, что он нас вызывает в Архангельск. С этой телеграммой мы пошли в облисполком, но там чиновник, к которому мы попали, сказал, что это «липа».

Потом мы были уже в блокаду. Дядя Марк написал, чтобы мы сходили к его брату, который был каким-то начальником, может он чем-либо поможет. Николай Зиновьевич /отец Жени и Инны Бич/ вышел к нам из какого-то административного здания и дал немного продуктов и лошадиную голень. Семья Николая Зиновьевича была в эвакуации. Голень мы порубили на небольшие кусочки и добавляли её в суп, так что суп некоторое время был с наваром. Позже Николая Зиновьевича арестовали – то ли кто-то выслуживался, то ли кто-то подсиживал. В письме жене он писал, что перед партией он чист. Когда тётя Люся читала об этом письмо жены Николая Зиновьевича, дядя Марк прервал чтение и вышел из комнаты, чтобы скрыть слезы. По навету дядя Коля был осужден и вывезен в Ярославскую область, где в заключении умер. Семья вернулась в Ленинград, но квартира была уже занята каким-то энкавэдэшником. Когда жена Николая Зиновьевича пришла «домой», новый жилец вышел и пригрозил, что если она еще раз появится, то ее с детьми отправят «куда следует». Со слезами на глазах она попросила отдать ей швейную машинку. Подрабатывая шитьем, вырастила детей и дала им образование. При Хрущеве Николая Зиновьевича реабилитировали, но, ни жизни, ни квартиры не вернешь. Есть в русском языке такая присказка: «от тюрьмы, да от сумы не зарекайся», в России она всегда актуальна – защиты не было, и нет.

Ранней весной, как только появились ростки крапивы и лебеды, голод для нас кончился. В день мы съедали до семи вёдер свежесобранной крапивы и лебеды. Варили щи, пекли лепешки. Животы спали, вши пропали, лица из опухших стали розовыми. На Первое Мая нам выдали по чекушке водки. Одну чекушку мы оставили себе и добавляли по чайной ложечке в стакан чая. Остальную водку мы обменяли у солдат на хлеб. Помнится чекушку за буханку.

На денек пришли из города проведать свою квартиру Лебедевы. Нам с Валиком на Валю и Катьку было уже жутко смотреть. Мне было стыдно за свои розовые щёки. На лицах Кати и Вали еще был отпечаток голода. Это было вторая степень дистрофии: череп обтянутый синей кожей, но они с матерью выжили, их худощавый отец умер еще на Лахте сразу, как только начался голод.

Из дворовой детворы эту весну во дворе я встречал один – кто разъехался, кто погиб.

Одним из наших сверстников во дворе был Гога. Полного его имени я не знаю, мы его звали, как звала его мать. На фото жильцов он сидит крайний слева, рядом с ним крепыш Сухоруков.

Каждому из мальчишек изредка перепадает, но Гогу мать лупила, возможно, на нем срывая свою горечь существования. Был он худенький, тоненький какой-то, да к тому же еще и рыженький. В играх участвовал тихо, но мы его никогда не обижали – жалость к себе он вызывал. Когда у меня родился сын, то я был озабочен тем, чтобы не дать ему такое имя, по которому его могли бы звать «Гогой» и назвал сына Егором, но обошлось.

Когда прекратил работать пригородный транспорт, Гогина мать, отправляясь в город на работу, везла с собою на санках и сына, а вечером обратно на Лахту. Так по дороге в санках он у неё и застыл. Сама дотащилась до дома, поведала об этом кому-то из соседей и на следующий день ушла, – больше мы её не видели. Поговаривали, что она объедает сына, но зачем же она тратила силы на то, чтобы возить его?

В нашей семье все делили поровну, хотя было очевидно, что дедушка на таком пайке долго не протянет. Что делать было маме? Голод еще только начинался, а дедушка уже умирал. Усиленного питания в отведенном нам кругу природы, физически не существовало. Могло быть только внутрисемейное перераспределение.

Был принят «справедливый», а потому жестокий принцип: карточки детей, иждивенцев и служащей смешивались в общий котел, и делилось все поровну.

Прошло много лет; читая воспоминания Ленинградцев, видишь, что описание судьбы конкретной семьи, двух семей, десятка семей, не охватит описанием всей картины. Это будут только фрагменты громадного полотна. Судьба следующей семьи будет отличаться от всех уже описанных.

Типичной судьбы нет.

Есть героические судьбы, вроде семьи Лебедевых, которые спаслись благодаря работе на заводе, и есть иждивенческие судьбы, вроде нашей семьи, которая спаслась благодаря пребыванию в неподвижности.

Эвакуация

Вскрылся лед на Ладоге. Через Ладогу началось регулярное сообщение на самоходных баржах, заранее специально для этого построенных на ленинградских заводах из стальных плоских листов. Это были простые посудины метров 10—15 длиной и метра 3—5 шириной, оснащенные моторами. Они везли в Ленинград все необходимое, а обратным рейсом вывозили из Ленинграда неэффективное население. В частности семьи, где было больше двух иждивенцев.

Не все поехали. Лебедевы тетя Клава, Валька и Катя (по возрасту иждивенцы) остались. Они все трое работали на заводе – участвовали в обороне города, получали рабочие карточки. Как-то устроились, самое страшное пережили. Куда поедешь, что там ждет?

Мы были нахлебниками, а мама конторской служащей, и удирали. Бабушка и мама чувствовали ответственность за жизнь Валика, можно представить, как переживали родители Валика, а бабушка переживала за свою дочь – тетю Люсю. Мы думали, что едем к Бичам. Никто еще не знал, что немцы доберутся до Алпатово.

Стали собираться в дорогу.

Когда решился вопрос об эвакуации, мне захотелось оставить память о том, какой прекрасной, как мне казалось, было наша комната до войны и как мы сгрудили все от холодных стен блокадной зимой. Видна и моя буржуйка. На стене мои акварельные рисунки на ватмане. На рисунке довоенной обстановки в квартире виден чей-то портрет, но я не помню чей.

В дорогу нужны были деньги. Мама в городе продавала с наших грядок салат, свекольную ботву. Я салат пытался еще добывать на совхозном поле, которое мы – дворовая шантрапа считали своим. Меня поймали, мама бросилась на выручку и упросила отпустить. Кто поймал – милиционер ли, военный ли, или совхозный сторож я не помню. На огороды друг друга никто не покушался.

Собираясь в дорогу, мебель меняли на одежду. Помню, что пианино отдали за мужское осеннее пальто и примус. На что променяли 24 тома Толстого с маленькими барельефными портретами из фольги, я не помню, но что-то дали – или вещь, или услугу. Все, что можно было увязать, – увязывали в тюки.

В июле настала наша очередь. Пригородное сообщение уже восстановили. От дома на Старой улице до вокзала не так далеко. Тюков было много, может 12, а может, и больше. Перетаскивали тюки мы с Валиком. На одном конце отрезка, по которому тюки надо было перетаскивать, их охраняла мама, на другом – бабушка. Так же перетаскивали тюки и на городском вокзале.

На Финляндском вокзале выдали сразу по буханке хлеба на человека, сразу на три, вроде, дня, чтобы быстро без волокиты пропустить через Ладогу и отвезти от фронта. При выдаче хлеба предупреждали, чтобы не наедались сразу, что это опасно.

В Ленинграде с наступлением весны засеяли все газоны – семян завезли достаточно. Функционировали базары, уже был весомый паек, и для большинства, можно было сказать, что смертельный голод они перенесли. Голодно было до конца войны и не только в Ленинграде. Но для некоторых голод еще свирепствовал. Они не посеяли на газоне – не было сил, не было места. Им не было чего нести на базар, и денег не было. В середине лета они еще были дистрофиками. Получив на вокзале сразу целую буханку хлеба, они не могли с собой совладать и съели хлеб. Два человека в нашем эшелоне умерли от заворота кишок, не доезжая до Ладоги.

Когда мы погрузились на баржу, немного побухали зенитки и все. Мотор на нашей самоходке вышел из строя, и нас на буксире тащила другая баржа. Благодаря этому на нашей барже качка была умеренная, и морскую болезнь испытали не многие, а вообще эти маленькие посудинки качает на ладожской волне прилично.

Я сейчас поражаюсь четкости организации, которая управляла этой массой иждивенцев с колоссальным количеством тюков. Ведь надо было дать возможность этим иждивенцам перетащить эти тюки из вагонов на баржи, и для этого надо было возможно точнее предвидеть необходимое на это время. Эти тюки были необходимы для жизни эвакуируемых. Это было их валюта для обмена на продукты. Конвейер был продуман и отлажен.

Утром, эвакуируемые со всего города собираются на Финляндском вокзале. Днем получают паек, происходит регистрация фактически прибывших на вокзал и организуется эшелон. Во второй половине дня эшелон отходит и к вечеру прибывает на берег Ладоги. В сумерках, но еще засветло грузятся на баржи. Короткой летней ночью плывут и утром их сразу отвозят от берега на станцию, где уже формируется эшелон для дальнего пути. Там блокадников кормят, им на часть пути выдаются продукты и в путь.

Сейчас вот пишу и не могу писать, просто сообщая о событиях, я о них думаю.

Подойдя к Ладоге с севера и юга, немцы не смогли прервать пунктир, соединяющий восточный и западные берега.

Ныне, в связи с юбилеем снятия блокады, в печати и на радио проявились авторы (некоторые с мировым именем), обнаружившие, что Ленинградское пароходство имело такое количество барж, что ими могли завалить Ленинград продуктами, и на основании этого делятся с читателями и слушателями подозрением, что Сталин не проявил достаточных усилий для предотвращения голода в Ленинграде. Я не знаю, были ли эти баржи в распоряжении Ладожской флотилии, но эти громадные деревянные баржи не имели моторов, и их должны были тащить буксиры, т. е. нужны были и буксиры. Эти буксиры тащили баржи со скоростью примерно 5 километров в час. За короткую летнюю ночь он не могли пересечь Ладогу, и стали бы добычей немецкой авиации. Для погрузки и разгрузки таких барж (в особенности разгрузки) требовались капитальные портовые сооружения с подъемными механизмами и местом складирования. Вспоминая Ладогу, мгновенно сооруженные деревянные причалы, железнодорожные ветки прямо на эти причалы, чтобы с судна прямо в вагоны без подъемных кранов, я восхищаюсь руководством Ленинграда, организовавшим в условиях не только продовольственного, но и энергетического голода производство к началу навигации достаточного количества легких самоходных судов. Немцам не удалось ни взять Ленинград штурмом, ни задушить его голодом. А мы уже в 42-м по этому пунктиру проложили от Волховской ГЭС электрокабель. ГЭС в темноте, свет не зажигают, она как бы брошена рядом с фронтом, а одна оставшаяся турбина крутится, и пошел ток в Ленинград, и заработали станки его заводов. Позже проложили под носом у немцев по дну озера трубопровод, и пошло по трубе топливо. Суда, которые прокладывали кабель, маскировались под рыболовные, а немцам было не до них.

Война стала мировой

Сейчас, вспоминая историю XX века, подумал о том, как немцы быстро истощили свой наступательный перевес. Их успех не мог быть обеспечен «блицкригом». Рассчитывать на блицкриг можно было, только закрыв глаза на существование Урала, Кузбасса и машиностроения всего Заволжья вплоть до Владивостока. Меня очень занимает этот вопрос. Ну, Александр Македонский, ну Чингисхан – это можно объяснить. Они завоевывали отдельные государственные образования, каждое из которых покорялось полностью. Мировая практика и этика вплоть до ХХ столетия предполагали завоевания и покорения, завоеваниями гордились. Человечество находилось в стадии становления. Шло Великое расселение народов. В XVI столетии мы завоевали и стали заселять русскими Поволжье и Сибирь. В ХIХ столетии покорили многолюдную Среднюю Азию, тогда же завоевали, но не покорили Северный Кавказ. Но, вот Наполеон? На что он рассчитывал, направившись в бескрайнюю Россию? Это была гениальность, переходящая в тупость?

А Гитлер? Ему что, было мало опыта Наполеона и опыта Первой Мировой войны? Большей частью тяжела судьба подданных тех стран, руководят которыми гениальные полновластные правители.

Сейчас я рассуждаю, располагая знаниями настоящего времени. Рассуждая, я исхожу из того, что и Император Японии, и Черчилль, и Гитлер, и Рузвельт, и Сталин, и Муссолини были и людьми со своими страстями, и были хозяевами, в данный момент, своей собственной страны, всем сердцем болеющими за её судьбу, потому что судьба страны это была и их судьба.

Когда Гитлер напал на нас, Черчилль сразу определил, какую роль сыграем мы в этой войне. Он отбросил к черту «Красную опасность», и оружие широким потоком пошло в нашу страну. Мы стали той мясорубкой, которая из немецкой армии готовила фарш для котлет на Английский стол ко дню Победы.

Если Гитлер надеялся на помощь Японии в оккупации Сибири, то зачем Япония, увязшая в миллиарде китайцев, направила против себя и Америку, в которой сильны были настроения невмешательства, кроме помощи Англии оружием. Был ли общий согласованный план действий государств тройственной оси: Берлин, Рим, Токио? Если он и был, то был ущербным.

События сложились так, что окончательно определились активно действующие участники разыгравшейся мировой трагедии в несколько первых дней декабря 41-го года.

5.12.41-го Красная армия начала контрнаступление под Москвой. На смену измотанным в оборонительных боях частям пришли свежие части из Сибири. Из данных разведки Сталин знал, что в планы Японии не входит открытие Сибирского фронта, у нее были другие планы. Гитлер «глянул на карту» и понял, что ни о какой молниеносной войне теперь не может быть и речи. Свое отступление от Москвы Гитлер отступающим солдатам «объяснял» вступлением в бой сибиряков. Громадность Сибири понял не только Гитлер в кабинете, отделанном дубовыми панелями, но и отступающая от Москвы действующая армия, одетая в шинелишки.

Японские руководители в кабинетах, отделанных кипарисовыми панелями, провозгласив лозунг: «Азия для азиатов» и бросив в жертву ради идеи живые торпеды и бомбы – камикадзе, оказались, как и Наполеон, и Гитлер, заложниками сумасбродной идеи. Война в осуществление этой идеи сначала шла тоже очень успешно.

Японское правительство полагало, что, продемонстрировав Америке силу, оно побудит США воздержаться от активного участия в войне.

Разведка Англии узнала о намерениях Японии, но Черчилль, во имя интересов Английского народа, скрыл эту информацию от своего ближайшего союзника. Черчиллю очень хотелось вовлечь Америку в активную войну, и Япония сама дала этому предлог.

7.12.41-го (через два дня после начала нашего наступления) в Пирл-Харборе американский флот на некоторое время действительно был выведен из строя, но это только ускорило полный разгром Японии. Времена македонских, аттил и чингисханов, когда победа достигалась могучей армией, прошли. В этой войне победу мог обеспечить только могучий тыл. Как можно было хотя бы в мыслях допустить сравнение японской (как и германской) индустрии, даже очень сильной, которая героически трудилась под градом американских бомб, с индустриальным титаном Америки (и нашим Заволжьем), недоступным для нападения ни с воздуха, ни с моря, ни с суши.

На следующий день, 8.12.41-го США и Великобритания объявляют Японии войну.

Гитлер, побуждая Японию двинуть Квантунскую армию в Сибирь, хватаясь за соломинку, 11.12.41-го, в качестве союзника Японии, вместе с Италией объявил войну Америке, но Япония не решилась еще на один фронт и войска в Сибирь не послала.

Всё. За 6 дней декабря все основные участники грандиозного сражения определились, война стала мировой.

Мы, отзывая войска с Дальнего Востока, знали от Рихарда Зорге, что Япония не планирует войны с нами, возможно, знали и почему, но надо было обезопасить себя с востока, и мы, как и англичане, возможно, скрыли это от американцев.

Недавно в какой-то газете прочитал, что и американское правительство об этом знало, если можно верить газетным уткам, но её руководители в кабинетах отделанных панелями из красного дерева, решили пожертвовать своими матросами и кораблями, если верить словоохотливым толкователям прошлого, ради получения согласия конгресса на начало войны. Корабли-то они мигом отстроили.

Пелагея Ивановна Брагина в воспоминаниях «Повесть о семнадцати спасенных», изданных в Туле в 1965 году, оставила для истории бесценные свидетельства о поведении наших людей и военнослужащих немецкой армии на оккупированной территории. Эти воспоминания более ценны, чем воспоминания военачальников или политиков, которые в мемуарах проводят заданную линию. Пелагея Ивановна никакой линии не проводит, но, конечно, редактирование было. Пелагея Ивановна рассказывает, как она на оккупированной территории организовала самодеятельный госпиталь для раненых бойцов, оставленных нашей отступающей армией. Рассказывает, как в избу, где был этот госпиталь, при нашем контрнаступлении заскочили отступающие под ударами сибиряков немецкий офицер с пистолетом в руках и солдаты с автоматами: «Сибирь?» Они готовы были нажать на спусковые крючки, но женщина кое-как сумела объяснить немецкому офицеру, где и когда были ранены бойцы, и немцы не тронули их. Может быть, они сами участвовали в тех боях, где были ранены наши бойцы. Может быть, они и ранили этих солдат. Так, что они даже посочувствовали им, как раненым на равных, один их них даже сигарет оставил. А если бы не понял офицер, если бы увидел он в этих раненых сибиряков? Но понял офицер, и не нажали на курки немецкие ребята, мужики, солдаты, которых Гитлер бросил в эту мясорубку.

Нас повезли в далекую безопасную Сибирь, которая спасла Россию.

Эшелон

Эшелонный быт – это особые нормы поведения и особый уклад. Сформирован эшелон из товарных вагонов с нарами. Мы расположились в переднем правом углу по ходу поезда. Я и Валик расположились на нарах, бабушка с мамой внизу на тюках.

От фронта нас отвезли быстро, чтобы не мешались, а дальше эшелон пускали в «окна» – ехали почти 2 месяца.

Поезд мог мчаться много часов подряд, минуя без остановок населенные пункты. Кому было невтерпеж – оправлялись на ходу, выставляя в дверь то, чем оправлялись. Если останавливались после долгой езды на перегоне, то все, кто терпел, выскакивали и садились вдоль полотна. Впрочем, в поезде практически не было мужчин. Были женщины и дети, ну а тем редким мужчинам, которые были, немощь, освободившая их от фронта, позволяла быть незамечаемыми.

На станциях не любили эшелоны с эвакуируемыми, потому что, если перед станцией долго ехали, то на станции некогда было искать туалет, да еще, чего доброго, стоять в очереди. Садились между вагонами. Я слышал сетование станционных рабочих: «Как прибудет эшелон с эвакуируемыми, так всю станцию «засерут».

В цепочке обмена веществ так же не регулярно и непредсказуемо было и первое звено – потребление.

Были базовые станции, где кормили и выдавали продукты. На эвакоудостоверении сохранились (не выцвели) некоторые отметки о получении продуктов. Сохранилась отметка о выдаче обеда и сухого пайка на два дня. По воспоминаниям Валика, на станциях, где было организовано питание, в кастрюлю накладывали кашу, был и суп иногда, сухим пайком выдавали сахар или конфеты, хлеб, селедку, топленое масло, маргарин, бывала даже тушенка.

На станциях бегали за кипятком. Но важнейшее значение имело самообеспечение и приготовление пищи. Что-то получали, что-то меняли, что-то воровали.

Если эшелон останавливался на перегоне между станциями рядом с картофельным полем, то находилось несколько человек, которые выходили на поле и рылись под кустом (подкапывали), надеясь нащупать более-менее крупный клубень. Кусты не вырывали, и все равно, хорошо если это было колхозное или совхозное поле, а если это был огородик железнодорожной рабочей, то была у нее причина сокрушаться и проклинать этих эвакуированных.

К счастью вероятность того, что больше одного эшелона за лето остановятся в одном месте, мала, и поля после нас на вид оставались не разоренными.

Варили на остановках в чистом поле и на малолюдных разъездах. Варили на маленьких костерках между двумя кирпичами.

Вот остановился поезд. Оправились, и начинает народ соображать – на долго ли остановились. По каким-то приметам решают – надолго. И все, кто запасся всем необходимым: кирпичами, дровами, котелками, продуктами, и есть вода, начинают готовить варево. Но, бывает, и часто, что ошибаются. Поезд дает гудок, и все хватают свои горячие котелки, горячие кирпичи, заливают огонь, хватают обугленные дымящие дрова и бегут к своему вагону. Поезд очень медленно трогается, и посадка продолжается на ходу с насыпи, друг другу помогают, друг друга подсаживают. Надо обязательно в свой вагон, потому что неизвестно, сколько поезд будет идти без остановки.

В. Астафьев рассказывает, что когда он работал на железнодорожной станции в Сибири, зимой в сильный мороз к ним на станцию пришел эшелон, который долго шел без остановок. Вагоны не были переоборудованы под теплушки, т. е. в них не были установлены печурки и в вагоне, который велели им разгрузить, были только оледеневшие трупы.

Ощущение тыла пришло на подходе к Уралу. Появились встречные и обгоняющие нас составы, которые вели паровозы ФД. Громадный котел, маленькая труба, чтобы вписаться в габариты мостов и восемь пар ведущих колес. Эти паровозы водили составы через Уральский хребет. Уханье эжектирующего пара из трубы, чтобы увеличить тягу в котле. Ух, Ух, Ух, вызывало ощущение силы.

Немцы еще наступали, а здесь уже чувствовалось дыхание грядущей победы. От этого паровоза прямо исходило сияние и поступь мощности. Ни бомбежек, ни обстрелов, ни затемнения, мощные паровозы и уже варится броня танков для Сталинградской битвы.

В Тюмени дали возможность сходить на базар. Деревянный город, по улицам жидкая грязь, вдоль улиц деревянные тротуары. Тюмень старейший сибирский город. Вероятно, есть в нем памятники истории, и в дополнение к ним в тупичке рядом со станцией оставлен в качестве экспоната паровозик. Пройдет тридцать лет, и по Великой сибирской магистрали побегут электровозы, а тюменская детвора будет иметь возможность посмотреть на настоящий паровоз.

За Уралом необозримая Западносибирская равнина. Самая большая, самая ровная в мире равнина. Всем равнинам равнина. Железнодорожная колея, прямая, как стрела, ни вверх, ни в низ, ни влево, ни вправо не отклоняется.

Поезд мчит. Теплый летний вечер, двери в вагонах настежь открыты, полыхают вдали зарницы. Что-то ждет нас впереди…. Мчит поезд все дальше и дальше и через почти два месяца прибыл на станцию Асино. Конечную станцию на ветке от Великого Сибирского пути из Томска дальше на север, вглубь тайги.

Сейчас, в пору, когда выискивается хоть какой-либо еще не оплёванный эпизод нашего прошлого, один из слюноизвергателей писал о вопиющем попрании свободы личности во время эвакуации т. к. эвакуируемые не могли сами выбрать себе место, где они хотели бы пережить войну у родственников в тепле и «сытости». Их, не спросив их желания, развозили по всему Уралу, Зауралью и по Средней Азии, направляя не только людей, но и по 500 гр хлеба на каждую эвакуируемую душу.

Можно себе представить, к какой закупорке всей транспортно-снабженческой системы привело бы столпотворение, возникшее, если бы каждый ехал туда, куда ему вздумается. В этом случае уж определенно наводить порядок пришел бы Гитлер со своим пониманием свободы личности.

Кстати, организуя эвакуацию из Ленинграда, правительство пыталось отправить эвакуируемых в те регионы, где требовались рабочие. В Ленинград поступали заявки. Стремясь попасть ближе к родителям Валика, мама завербовалась на Астраханский какой-то рыбный завод, и на эвакоудостоверении есть запись о том, что она командируется в Астрахань. А летом началось стремительное наступление немцев на юге, и путь на юг был закрыт. Да и вообще, я не представляю, как эту смесь можно было бы рассортировать. Не стоило на это тратить силы, а рабочие руки и в деревне были нужны.

В каких-то учреждениях, какие-то служащие, распределяя поток эвакуируемых, направили какие-то эшелоны в Кемеровскую область, а область, распределяя эшелоны по районам, двинула наш эшелон в Асино. Области заранее были предупреждены о направленных к ним эшелонах. Районы заранее были предупреждены о количестве людей, которых им надлежало распределить по колхозам. Колхозы были заранее оповещены и направили на станцию Асино к определенному сроку столько подвод, сколько было надо, чтобы вывезти со станции заданное районом количество людей с их тюками. А в Асино с такого-то по такой-то вагон в такой-то район, а там кто на какую подводу попадет.

Сибирская деревня

Так мы попали на подводу колхоза имени Карла Маркса из деревни Беловодовка Зырянского района, (56 градусов, 36 минут северной широты, 87 градусов, 5 минут восточной долготы) примерно, судя по карте, в восьмидесяти километрах от Асино. Зырянский район до войны был в Томской области, во время войны в Кемеровской, а сейчас опять в Томской.

Со станции выехали с рассветом и утром доехали до паромной переправы через речку Яя. До этого паромы я видел только в кино. Раннее утро, над рекой туман. Тишина, река, как зеркало, вроде бы и нет течения, но паром ставится наискосок к реке и его течением ведет вдоль паромного каната от одного берега к другому. На ночевку остановились в поле. Ночи были прохладные и мы с Валиком забрались в стог, где в тепле так разоспались, что нас пришлось искать. Вокруг поля, по которым разбросаны рощицы – по местному – околки. На опушках околков цветы, желтые, синие, громадные красные свечки конского щавеля, громадные красные пионы, которые бабушка знала по Белоруссии.

Представление о «далеко» и «близко», «старый» и «молодой» – понятия относительные. По дороге нас обогнала старушка («старушка» в нашем с Валиком представлении), которая шла за несколько десятков километров в гости. У сибиряков, расселившихся по громадной территории, это не вызвало удивления.

В колхозе, распределяя приезжих по избам, на мой взгляд, смотрели на внешний вид и состав семьи и на количество тюков, которые были у семьи.

Одну очень холеную дамочку с двумя ухоженными детишками и громадным количеством тюков поселили в избу крестового сруба, где было три комнаты и кухня. В колхозе она не работала и жила ни в чем не нуждаясь, оплачивая продукты и услуги содержимым своих тюков.

А другая, очень плохо выглядевшая женщина с двумя детьми и очень маленьким багажом, была направлена на край деревни в такую же бедную четырехстенную избу, т. е. в одну комнату, если эту избу можно назвать комнатой, где они с хозяевами, а зимой и с теленочком, должны были ютиться вместе. Зимой эти бедные эвакуированные пошли нищенствовать, надеясь, что дадут картошенку, капустки на приварок к пайку хлеба.

Что ж, в этом у председателя была своя хозяйская мудрость, напрочь отвергающая христианские и коммунистические утопии: «отдай последнюю рубашку» или «всем поровну».

Конечно, председатель мог поставить четыре семьи в тяжелейшее моральное положение. Если бы он бедных приезжих поселил в богатую избу, то плохо бы себя чувствовали и те и другие, потому что один – два раза накормили бы, а потом давились бы своим куском, а приезжие все равно вынуждены были бы пойти нищенствовать. Найти в деревне работу за деньги было негде. Заработать в этой деревне можно было только трудодни, а на них картошки не купишь. И богатые приезжие, поселенные в бедный дом, вынуждены были бы искать себе другое место, потому что невозможно блаженствовать, когда на тебя смотрят голодные глаза хозяев.

Нас поселили к крепкому хозяину в пяти стенную избу, в которой было две комнаты. Хозяева спали на печке в большой передней комнате, а нам выделили горницу. У хозяев были крепкие надворные постройки с маленьким хлевом и баня, которая стояла вдали от дома, в огороде. Каждому колхознику разрешалось иметь в личном пользовании 40 соток земли. На этой земле выращивали в основном картошку. Кроме картошки выращивали овощи, табак и лен или коноплю. Зимой коноплю или лен теребили. Лен шел на одежду, а конопля на веревки, которые даже в городе бывают нужны, а уж в деревне без них не обойдешься. Помню, что как-то использовали и жир льняного или конопляного семени, но как не помню (что-то вроде в начинке для пирога – нет, не помню, врать не буду).

У дяди Пети Стародубцева с тетей Кирой было двое детей. Вася не на много моложе меня и Лена чуть моложе Валика. Дядю Петю по болезни в армию не взяли.

Мы с мамой сразу пошли работать в колхоз.

Осмотревшись, поняли, что надолго наших вещей не хватит, поэтому собрали большую часть оставшихся, включая осеннее пальто, полученное за пианино, и мое новое зимнее пальто, купленное в первые дни войны, и выменяли собранные вещи на старую корову «Зорьку». А я зимой стал ходить в полушубке, вывезенном ещё из Загорья. Кормили «Зорьку» соломой, которую можно было брать на колхозных полях, но надо было работать, чтобы в колхозе давали лошадь для поездки за соломой. Я в Беловодовке работал с первого и до последнего дня.

Зорька никогда не давала больше 3-х литров молока, но к тем 500 гр. хлеба, которые давали эвакуированным из Ленинграда, это обеспечивало нам настоящее полноценное питание. Как-то, даже, выменяли на что-то меду в сотах, а у забивших овцу соседей – мяса.

Картошку и капусту в первую зиму мы выменивали на вещи. Среди эвакуированных прошел слух, что в 10 км от нас в татарской деревне, где был леспромхоз, можно выменять на одну и ту же вещь больше, чем в нашей Беловодовке. Мама, взяв саночки, пошла со мной в эту деревню. Я не помню, что мы там выменяли, я помню только часть дороги по льду замерзшей реки и дорогу за рекой через сосновый лес. У Беловодовки сосен не было.

Дядя Петя поместил нашу Зорьку в сеновал под навес, который был с трех сторон закрыт стенами, так что Зорька была защищена от дождя, сквозного ветра и снега. Солому большей частью привозил я, и она было общая, ограничений на неё в колхозе для тех, кто работал, не было. Купили для Зорьки в первую зиму и воз сена.

Телиться Зорьку пустили в хлев, считая, что так для коровы и теленочка будет лучше. Весной, когда теленок перешел на выпас, мы его отдали хозяевам коровы. Так было оговорено при покупке. Иначе у нас вещей на обмен не хватало.

А были в этой деревне дворы, где не было надворных построек. Коров в таких дворах хозяева держали на привязи у дома. Телиться таких коров вводили в избу, и в избе потом держали теленка, но бывало, и не редко, что корове удавалось избавиться от привязи, она убегала в поле и пряталась между двумя рядом стоящими скирдами соломы. Там и телилась. Еды (соломы) там было достаточно и было относительно тепло, но это не устраивало хозяев, которые лишались молока, корову отыскивали и возвращали к дому, а теленочка вводили в дом.

Однако крестьяне не могли съесть этого теленка, не могли выпить все молоко. Каждый двор обязан был сдать государству определенное количество мяса, яиц, молока, картошки, и шерсти, если были овцы, а ещё и деньги. Было бы понятно, если бы этот налог брали во время войны – во время войны в городах было голоднее, чем в деревне. Но такой налог брали и до войны, и после войны. И уйти из колхоза было нельзя – колхозники, как крепостные, не имели паспортов.

Зимой 42—43-го к одинокой женщине, у которой муж был ли уже убит, или не был ещё убит, но был на фронте, и которая была не в состоянии выполнить все эти налоговые обязанности, пришли за недоимки отбирать корову. А чем детей кормить? Она завела корову в избу, а сама стала с топором в дверях: «Не пущу! Не отдам! Зарублю! Всё одно погибать!»

Дядя Петя рассказывал, как до войны то ли председатель колхоза, то ли председатель сельсовета потерял печать. Кто-то её нашел, и много колхозников воспользовавшись этой печатью, понаписали себе справок, что их из колхоза отпустили, и удрали из колхоза в город – в основном в Красноярск, – к нему тяготели.

Только Хрущев после 53-го года отменил этот налог и начал выдачу колхозникам паспортов.

Во время войны крестьяне в город не стремились.

В соседней избе в семье был сын всего на год старше меня, но если я был «мальчик», то он был «парень» – он за плугом ходил. Моих сорока килограммов было мало, чтобы плуг удержать в земле.

Крепкий красивый юноша, его по разнарядке организованного набора мобилизовали на строительство домны в Кузбассе. К победе мы шли, планомерно наращивая свою мощь. Строились рудники, шахты, домны, заводы. Работали строители по 12 и, даже, по 15 часов, с утра и до вечера таская тяжелые носилки с бетоном и кирпичом по строительным лесам. Вечно голодные, мокрые, холодные. «Все для фронта, все для победы».

Керсновская пишет, что на таких стройках среди мобилизованных бывали случаи членовредительства – они устраивали нарывы на руках, грозящие гангреной, чтобы хотя бы несколько дней отдохнуть в госпитале. Очень это страшное время – война. За все послевоенное время, вплоть до нынешних дней, я знаю только один лозунг, воспринимаемый всеми безоговорочно – это «Лишь бы не было войны».

Соседский юноша не выдержал этой новой для него жизни и сбежал. Но, куда убежишь? Пришли, забрали и отправили обратно на стройку, и там за побег отдали под суд. А суд в родном Зырянском районе.

Осенней грязной дорогой (ведь дороги были только проторенной среди полей и лесов полоской – ни кюветов, ни, покрытия), под дождем прогнали колонну из Кузбасса в Зырянку через родную деревню – это более двухсот километров. Не один он был – сбежавший, да и по другим статьям, может быть, были. Может быть, и через другие деревни прогоняли для острастки. Осудили их и погнали обратно на стройку, только теперь они будут жить за колючей проволокой и похлебка будет еще жиже.

Мы в это осеннее время еще были «в поле» в общей избе.

Отношение к его побегу не было осуждающим. Просто рассуждали:

– И чего бежал? Куда убежишь?

– Зато на фронт не пошлют.

– И то верно, ну, сколько ему дали? Перебьется.

Кто-то в темноте посчитал, что лучше отработать на победу на каторге, чем быть убитому на фронте в 17 – 18 лет. А вот будущий писатель Астафьев добровольцем на фронт ушел. Кому что. Я читал, что многие заключенные просили отправить их с каторги на фронт в штрафную роту. Всякие разговоры были у нас на полевом стане после работы перед засыпанием. Говорили и про «сибулонцев». Так до войны называли скрывавшихся в тайге убежавших из сибирских лагерей заключенных. Теперь к ним добавились дезертиры, призванные из ближайшей округи. Местные боялись встречи с сибулонцем, я думаю, что и сибулонцы не меньше боялись встречи с местными.

Фронт подошел к Сталинграду и прошел слух, что когда немцы возьмут Сталинград, то колхозы распустят. Перед сном, лежа на полу в избе полевого стана, начались мечтания: «Перво-наперво поставлю стан, буду вкалывать день и ночь…». Стан – это небольшая избенка рядом с полем, где во время страды живут по несколько дней, чтобы не тратить время и не гонять лошадей для каждодневных поездок домой. В деревню приезжают, чтобы помыться в бане и набрать продуктов на неделю. Мечтали-то молодые парни – допризывники.

Со времени коллективизации прошло всего с десяток лет. Каждый знал свое поле, и утром, распределяя на работы, поля называли именами прежних хозяев: «Ты, Иванов, пойдешь на Петрово поле, там надо…».

Поле дяди Пети было через лог напротив дома. Было у него 40 гектаров – такие наделы до революции давали переселенцам. Деревня была крепкая. Хлеб на продажу возили в Мариинск.

При коллективизации 40 гектаров отошли в колхоз, а для прокорма оставили 40 соток, но 40 гектаров все равно надо было обрабатывать (минимум трудодней), иначе могли отнять и 40 соток.

Декларировались-то колхозы, как кооперативные хозяйства, где крестьяне, используя машины, удобрения и содержа скотину в общих стадах, сообща работают, добиваясь высокой производительности труда, с государством расплачиваются по плану определенным заранее налогом, остальное делят между собой пропорционально трудовому вкладу. Увлеченные этой идеей, в нее, верно, поверили и руководители государства, на первых порах обобщили все – и землю и скотину. В первый после коллективизации год зерна дали так много, что дяде Пете пришлось засыпать зерном горницу. В своем хозяйстве до коллективизации молотили не в раз, а тут все разом выдали. Попутным следствием коллективизации было то, что коллективом, как и стадом легче управлять. Коллектив собирается и голосует (кто же будет против, если все голосуют) за принятие социалистических обязательств по сверх плановой сдаче урожая своему, родному государству, На второй год поменьше дали. Быстро дошли до 500 гр. за трудодень, а потом и вовсе, просто стали спускать указание: сколько оставить (по 100), а остальное сдать. П. А. Малинина пишет, что и в Костромской области они по столько примерно получали. Фактически вместо твердого налога вернулись к продразверстке, но т. к. на 100 гр. не проживешь, вернули крестьянам коров и приусадебные участки для выращивания картошки и овощей (40 соток), обложив и личное подворье налогом. Соцобязательства ни в коей, даже в самой маленькой мере не были результатом самодеятельности колхозников, навязанные сверху, они воспринимались как насилие, тем более противное, что они лживо преподносились как инициатива самих колхозников, а тут еще и навязанный сверху председатель колхоза, за которого тоже надо было поднять руку, погубили колхозный социализм. Колхозники поняли, что они ни какого отношения к управлению колхозом не имеют.

Дописываю, перечитывая написанное. В 2013 году, я, как блокадник лежал в госпитале, и в нашей палате лежал Иван Антонович, которому было 90 лет, был он умен и практичен – как он говорил, за всю жизнь ни одной книжки не прочитал, в войну был шофером, а после войны пожарником. Так он рассказывал о том, какие трудодни были в их колхозе перед войной. Он был уже юноша, и фрагментарно кое-что помнит. Из его воспоминаний сложилось у меня впечатление, что были варианты планирования «от достигнутого». После хорошего урожая на следующий год спускается высокий план сдачи хлеба, и если следующий год оказывается неурожайным, то на трудодни ничего не остается, и зубы на полку. Зато, если год был неурожайный и план на следующий год был небольшим, то в этом следующем году трудодни, в случае хорошего урожая, оказываются очень весомыми. Он говорит, что в 37 году дали по пуду на трудодень. На мой взгляд, это фантастика, но он помнит, что хлеб засыпали на чердак и потолок прогнулся так, что родители боялись, не провалился бы. Я допускаю, что он мог напутать с «пудом» на трудодень, но подростковое впечатление от чердака, засыпанного зерном, в силу не политизированного мышления подростка, сомнению не подлежит. Насколько такое планирование было массовым, я не знаю. Недавно прочитал у Эльвиры Горюхиной, что в деревне, где она работала учительницей, на трудодень по 200 грамм давали. За целый день работы 100, ну пусть, 500 грамм зерна – такая вот зарплата была у колхозников. У меня не научный труд со статистикой, а встречающиеся мне фрагменты из жизни в какой-то мере отображающие жизнь. Кстати, о «голодоморе», сейчас, некоторые политизированные публицисты говорят, что не было в 32 году засухи, что это был сознательный политический акт Сталина, чтобы уморить население. Чего в этом утверждении больше – дурости или подлости, я не знаю, но знаю, что колхозников прикрепили к земле, лишив их права иметь паспорт, чтобы не уменьшить сельское население, и что при Сталине были запрещены аборты, чтобы увеличить прирост населения, – ему нужны были рабочие руки, и он не делил их по национальному признаку. И вот свидетельство подростка – очевидца (Ивана Антоновича): в их местности засуха была такая, что даже трава не выросла. Земля голая была. Если бы не было засухи, то если бы и вывезли весь хлеб – голода бы не было. Не на трудодни (колхозные 100 грамм), жили крестьяне, кормил их свой огород и своя скотина, а засуха была такая, что все погибло.

Голодомор был, но он заключался в том, что умирающим от голода не завезли хлеб (картошку) из других областей.

В Беловодовку еще до ленинградцев завезли белорусов и с Северного Кавказа немцев. Местные очень хвалили немцев за трудолюбие, азарт в работе, за добросовестность. Живя уже в Куйбышеве, я слышал рассказы о поселках немцев в Поволжье. Не знаю почему, но у немцев кирпичные дома, тротуары, сады, а рядом деревни из хибар с непролазной грязью на улицах, и ни одного дерева. А когда есть отдача от труда, то и труд в охотку. «Охотка» и «Неохотка» как бы сохраняются какое-то время по инерции, так что и в Сибири немцы трудились с полной отдачей. Я подозреваю, что немцы в Поволжье отстояли большую самостоятельность в самоуправлении, от того и дела у них шли до войны неплохо.

Когда я пришел в правление колхоза с желанием начать работу в колхозе, то, чтобы как-то меня использовать, – все-таки, грамотный, меня назначили учетчиком, и я был сразу направлен на полевой стан. С позиции председателя это было удачное решение. Он не ожидал от городского пользы на полевых работах, а благодаря этому назначению он освобождал для работы в поле рабочие руки.

Но, «начальник» из меня не получился – ума не хватило (и до конца жизни не прибавилось). Я сам включался в работу, стараясь заработать как можно больше трудодней. Как учетчику мне начисляли 1,25 трудодня, а я еще работал там, где мог; например, на уборке гороха и у меня выходило по 2,5, по 2,75 трудодня. С одной стороны я не мог бездельничать от одной операции учета, до другой, а с другой стороны считал справедливым получать плату за работу. Очевидно, я выходил за рамки общепринятого. Я не помню, не обратил я внимания на то, как меня сняли с учетчиков, – я просто с азартом работал.

Научившись управляться с лошадью, я стал возить на «дармезе» снопы с поля на скирдование.

Бабушка скептически пожала плечами, услышав, что простую телегу называют дармезом: «Дормез это большая карета», но это знала только бабушка. Я долго не мог привыкнуть к тому, что местные говорили: «даржи» вместо «держи». Я сразу принял, как должное, что рощу называют «околок», а долину ручья «лог», потому что эти понятия мне не приходилось до этого применять в обиходе.

Спали на полевом стане вповалку на полу. Как-то кто-то спросил, может я песни, какие новые знаю. Я «грянул»: «Ой, вы кони, вы кони стальные, боевые друзья трактора…», но дальше первого куплета не знал, и из темноты послышалось: «Не начинал бы, если не знаешь».

Поздней осенью, после завершения основных полевых работ, начинается молотьба.

В нашей деревне середины ХХ века можно было увидеть всю историю земледелия в эпоху начала индустриализации сельского хозяйства.

Половину полей вспахивали тракторами, половину лошадьми. Три колесных трактора на металлических колесах с зубьями и три пары лошадей вспахивали одинаковое количество гектаров, потому что тракторы постоянно ломались, а лошади пахали и пахали. В Беловодовке в плуг впрягали по две лошади.

Особенно была видна эволюция в уборке зерновых. Часть полей женщины жали серпами, как при Пушкине. Часть полей мужчины косили специальными косами, к которым, в отличие от обычных кос, параллельно лезвию приделаны палочки, укладывающие скошенные растения колос к колосу, чтобы их было удобно собирать для вязки снопа. Часть хлебов косили конными крылатыми жатками самосбросками, как у Льва Толстого. Крылья прижимали растения к режущему инструменту, так что они ложились на лафет колос к колосу, а одно крыло сбрасывало их с лафета, как сноп, который идущая следом женщина связывала (так у папы поле убиралось). Часть хлебов жали комбайном, который тащил по полю трактор (самоходных еще не было).

Некоторое количество снопов свозили на сохранившееся гумно, а большую часть скирдовали прямо в поле.

На гумне молотили и вручную цепами и конной молотилкой. Цеп – это длинная палка с привязанной к ней на короткой веревочке короткой палочкой. Длинной машут и молотят по колосьям короткой, вымолачивая из них зерно. Как при Пушкине.

Конная молотилка – это два чугунных барабана с шипами. Барабаны, вращаясь, вымолачивают зерно шипами. Как у Льва Толстого (и у папы).

Зерно от половы и мякины отделяют вея. Веют или подбрасывая зерно деревянной лопатой на легком ветре, или механической веялкой, в которой или вручную, или трактором приводят во вращение вентилятор, создающий ветер. У папы привод к веялке был конный.

Хлеб, сложенный в скирды, молотят, когда нет дождя, обычно зимой, – сложками. Сложка – это сложная молотилка – громадный агрегат на колесах, в котором молотилка объединена с веялкой, таких в Х1Х веке еще не было. Сложку трактором подтаскивают к скирде и приводят в действие через ременную передачу от трактора. Женщины подтаскивают снопы от скирды к сложке и подают их наверх, где двое эти снопы принимают, развязывают и подают их в приемную горловину. С другого конца сложки выбрасывается обмолоченная солома.

Я попал в команду для работы на волокуше. Волокуша – это жердь, оба конца которой длинными веревками одинаковой длины привязаны к хомуту. Жердь, таким образом, лежит на земле поперек хода. Ты направляешь лошадь на кучу выброшенной из сложки соломы, так, чтобы солома оказалась между лошадью и жердью. После этого становишься на жердь, которую продолжает тащить лошадь, и копна основанием упирается в жердь, а вершиной в твою грудь. Держась за вожжи, управляешь лошадью и удерживая себя на волокуше, направляешь лошадь на длинную кучу соломы, стараясь загнать ее как можно выше. Получается некоторое подобие скирды, чтобы зимой солому не совсем занесло снегом. На вершине этой скирды соскакиваешь с жерди, лошадь продолжает идти, жердь переваливается через кучу, ты за ней, и бегом направляешь лошадь к новой копенке соломы, образовавшейся под сложкой.

Работа веселая и азартная, требующая некоторой ловкости. Обычно на эту работу назначают подростков, но меня и считали подростком. Хотя зимой меня на медкомиссии уже освидетельствовали как допризывника.

Скирды были километров за пять от деревни. На молотьбу тех, кто работал на молотилке, везли на телеге или на санях, а те, кто работал на волокуше, ехали на своих лошадях.

В первую же молотьбу я попал на одно из дальних полей, а лошадь попалась костлявая. Хребет, как нож, выступал из её спины, а я до этого не ездил верхом. Может, и были в колхозе седла, но не помню, чтобы я видел кого-либо в седле. Наверное, были, но, разумеется, не для пацанов. В общем, обе ягодицы я сбил в кровь. В довершение на обеих ягодицах, напротив друг друга вскочило по чирью.

Так что я несколько дней лежал на животе, а мама к чирьям прикладывала половинки печеного лука. Потом я освоил лошадь без седла.

После того, как хлеб обмолотили, я стал работать, как и остальные подростки, на конюшне. Возили солому на скотный двор и в конюшню.

Лошадей за нами не закрепляли. Конюх сам решал: кому какую лошадь дать, а лошади, как и люди, различаются и по силе, и по характеру.

Лошадь, как и человек, тоже заранее предвидит, что предстоит трудиться, и ей очень не хочется покидать конюшню. Когда выезжаешь из деревни на пустых розвальнях, лошади идут понуро и никак не хотят бежать. Ни кнут, ни кнутовище иную не заставят бежать, и тогда мы начинаем палкой ковырять ей заднепроходное отверстие под хвостом. Лошадь, пару раз лягнув по передку саней, начинала трусить, с неохотой думая о предстоящей работе. Но вот сани нагружены, и солома притянута бастрыгом – так называется жердь, прижимающая солому к саням. Мы забираемся наверх и устраиваемся в углублении, образованном бастрыгом в соломе. В обратную дорогу лошадь можно не подгонять – домой в конюшню она сама бежит трусцой с загруженными санями. Можно и не управлять – дорогу домой она знает.

В качестве шика, в углублении над бастрыгом ложимся. Шик заключался в том, что мы отдавались на волю случая, который, впрочем, почти всегда был предсказуем. Зимняя дорога это не асфальтированная гладь или железнодорожная колея, – в том месте, где дорога идет по небольшому склону, сани начинают соскальзывать со склона, сгребая в сторону снег. Когда снега становится достаточно много, сани перестают соскальзывать и возвращаются на колею. Неоднократное соскальзывание сглаживает склон, а снег, который сгребли со склона полозья, образует твердый бордюр. Образуется, так называемый, «раскат». Раскат проезжают шагом, но мы-то шиковали! И кому-то на раскате не везло. Сани на раскате скользят в сторону, ударяются полозом о бордюр, опрокидываются и лежащий в соломе шутник летит в придорожный сугроб. Смех, веселье, сани становят на полозья и работа, превращенная в игру, продолжается. А солому скотине надо подвозить и сани для этого надо соломой загрузить, не только при легком морозце в солнечную погоду, но и при жестоком морозе и в пургу, тогда уж, не до игры. Не так страшен мороз, как пурга. Сильный ветер срывает с саней только что положенный навильник соломы, трудно сложить солому на возу ровно, чтобы сани не опрокидывались на любом сугробе, которые ветер наметает в каждой низинке. Ветер со спины задувает под полушубок, когда нагибаешься, чтобы поднять вилы, а если к ветру лицом, то он выворачивает вилы и солома ложится комком, вот и крутишься то так, то так. Но мне запомнилась солнечная погода и работа в удовольствие – это уж свойство характера и возраста.

Когда у меня были чирьи, я, разумеется, не работал, хотя ни каких больничных листов, конечно, не было. Я мог вообще не работать, трудодни практически веса не имели. Да нет, конечно, какой-то вес имели – в конце 43-го года мы с мамой получили около двух пудов зерна. Но, не только трудодни были целью.

Ну, во-первых, не стоял даже вопрос: работать или не работать, конечно, работать, а как же не работать-то, ну и попутный результат был важен – это возможность получать лошадь, чтобы привезти соломы для коровы и дров для себя.

Холеная дамочка, поселенная в крестовую избу, с хозяевами за услуги расплатилась вещами.

Когда дрова кончались, а лошадь не могли дать, в случае, например, когда в районный центр ушел обоз с зерном, мы с дядей Петей отправлялись с саночками в ближайший лог за дровами. Рубили березки в руку толщиной, брали и осинки. Крупней деревьев около деревни не было – все вырубили. Не вырубали только березы на кладбище.

Обычно для поездки за соломой или за дровами лошадь давали. За дровами, мы с дядей Петей ехали или в ближайший околок, где брали стройные осинки диаметром сантиметров 20 – 30, это возраст 30 – 50 лет, или отправлялись километров за 5 и рубили стройные березы – ближе березок не было.

Никогда не шла речь о том, что надо что-то поберечь. Речь шла только о том, где взять.

Как-то, в 80-х годах мы на машине поехали севернее Самары за дикой земляникой (клубникой), которая в изобилии росла на склонах оврага. Овраг выходил из леса, а на его крутых склонах и в степной части кое-где росли осины и березы. В поле, недалеко от оврага, где мы были, росли две молодые березки, сантиметров по 15—20 диаметром, т. е. им уже было лет по 20, а может, учитывая сухость местности, и значительно больше. Плуг их обходил.

При нас подъезжает местный житель верхом на лошади, срубает одну березку, обрубает у нее ветки, привязывает эту охапку веток к седлу и уезжает. Он так по-варварски заготовил для бани веники. Никакие доводы не помогут. Ему надо, вот и вся аргументация. «Чего ж я на дерево, что ли, полезу?».

А когда-то у Беловодовки росли и лиственницы. Они еще стоят одинокие в несколько километрах или десятках километров друг от друга. Какое это величественное зрелище! Среди полей, перелесков, у небольших лесочков берез, осин и прочих обычных взрослых деревьев высотой с 4-х, 5-ти этажный дом, стоит дерево в 16 этажей! Какой-нибудь ясень ствол у основания имеет в 4 обхвата, но уже через 2 метра этот ствол расходится на могучие ветви, а те на ветки и всего высота дерева метров 15. А у комля лиственницы ствол не больше метра, но тянется этот ствол на 50 метров и только на вершине небольшой конус, поэтому впечатление такое, что стоит лиственница среди других деревьев, как среди травы.

Если конюх не оговаривал время пользования лошадью, и у дяди Пети возникало желание поехать за дровами подальше, чтобы заготовить березовых, а на дворе был приличный мороз, то дядя Петя поверх полушубка надевал доху. Доха – это аналог российского овчинного тулупа, который тоже надевают на полушубок. Доху шьют из собачьих шкур, но в отличие от тулупа, мехом наружу. Как поясняет дядя Петя, если нужна собачья шкурка, чтобы починить доху, то заводят новую собачку, а прежнюю в петельку и через перекладину над воротами. Он так и говорил: «Собачка», «Петелька». Если надо сшить новую доху, а это бывает крайне редко, потому что в дохе не работают, а только пребывают в санях, и она служит многие годы, то шкурки накапливают постепенно. Не будешь же держать стаю собак.

Нормальные люди относились к собакам, как к нормальным домашним животным. Не хуже, чем к курице, и не лучше, чем к лошади.

Как путешественник, я восхищаюсь планированием похода на Южный полюс Амундсена, который использовал собак не только, как тягловую силу, но и как источник свежего мяса и для себя и для собак, забивая лишних собак, по мере уменьшения перевозимого груза при расходовании топлива и продуктов питания себе и собакам.

То ли в Японии, то ли в Корее собак употребляют в пищу. При проведении какой-то Олимпиады европейцы протестовали против приготовления в ресторанах блюд из собачины. Может быть, кто-либо из европейцев может сказать, что японцы или корейцы духовно менее развиты, чем мы? Что ж вы тогда все бросились знакомиться с воззрениями восточной философии?

Когда колхозу зимой не требовались мои трудовые усилия, а дома были дрова и солома. Если дрова были напилены и наколоты, вода из колодца, который был в логу, принесена, корова накормлена и напоена (домашние работы мы с Валиком делали вместе), мы были свободны.

В свободное время мы играли в снежки, ловили птиц и даже катались на лыжах. Лыжи сделал дядя Петя из прямослойной, без сучка и задоринки осины. На этих лыжах мы съезжали с доступного по крутизне склона ближайшего к дому лога. Спускались только по прямой, никаких поворотов. Лыжи в деревне, даже среди детей, не были распространены как средство развлечения. Хозяйский сын на этих лыжах ходил проверять и ставить проволочные петли на заячьих тропках в мелколесье не далеко от дома. При нас ни одного зайца не попалось.

Из домашних работ помню пошив себе и Валику рукавичек из старых лоскутков меха и кусков сукна и ремонт обуви. В соседней избе жил сапожник, и я к нему приходил, чтобы при нем с его подсказкой чинить свою обувь. Сосед – сапожник был мне рад, я ему не мешал, а вдвоем сидеть за такой работой веселей. Разговор такой работе не мешал, и мы беседовали. Ему было приятно, что есть слушатель, которому интересны его рассказы о деревенской его жизни, и самому было интересно меня послушать, о нашей жизни. Показывая мне, как чинить обувь, он шутил, что сапожником можно назваться, если научился «загонять свинью в коноплю». При подшивке валенок вместо иголок пользовались свиной щетинкой, которую надо было соединить – срастить с льняной дратвой, так, чтобы образовалось как бы одно целое. Это и называлось: «загнать свинью в коноплю», хотя пользовались мы не конопляной, а льняной дратвой. Я научился этой операции. Кожаную обувь чинили самодельными березовыми гвоздиками в три ряда, как это издревле делали. Рукавички я шил самостоятельно. Продолжал их шить из старых суконных брюк и в Самаре для зимних лыжных походов. К сукну не пристает снег, и, надетые на шерстяные, суконные варежки надежно защищают руки от холода.

О том, что делается в мире, в колхозе узнавали из «Правды», которая приходила в правление, а как-то был и лектор. Из смеси лектора и газет за две зимы, мне запомнилось сообщение о новом гимне и о том, как мы безуспешно пытались по нотам определить мелодию, – это первое. Второе – это восторг лектора по поводу того, что в Югославии, после освобождения, спорят в колоннах демонстрантов по поводу того, какой флаг принять для страны – Советский или свой. Очень, очень редко попадала газета к нам в дом, а не втянувшись, я не испытывал и влечения.

Из чтения мне в руки каким-то образом попала толстая книга про насекомых. Я ее прочитал с огромным удовольствием, и что-то из жизни насекомых осталось в памяти. Это совершенно отрывочные, никак между собой не связанные факты, но читал я книгу, ничего не пропуская – все было интересно. Других книг не помню, но они были. Читали мы, вдвоем склонившись над коптилкой.

Однажды я был на деревенской вечерке. На вечерке, приплясывая, пели частушки, в исполнении женщин постарше; некоторые частушки были нецензурными. «Пашка – твоего возраста по девкам ходит, а ты первый раз на вечерку пришел» – заметили мне девчата. Я не помню, был ли я еще на этих вечерках, скорей всего не был – не дорос еще. Мне было интересней читать про насекомых.

Помню о своих мечтах. Я все время мечтаю – фантазирую, даже сейчас, когда уж казалось бы поздно мечтать. Конечно, те мечты были связаны с едой. Не с тем, как ее добыть, а с тем, как из нее сделать запас. Я мечтал, что буду жить на хуторе в пригороде. У меня будет легковой автомобиль с грузовым кузовом – пикап. На этом пикапе буду из города завозить крупы и сделаю ЗАПАС! Из разговоров взрослых услышал, что жирное мясо вредно, а вот топленое свиное сало не вредно, и я размечтался, фантазируя в деталях, как я буду его заготавливать и хранить.

Питались мы не хуже деревенских, а по отношению ко многим и лучше, но сильны были воспоминания о блокаде, так что все мои мечты сводились к запасам, чтобы не повторилось то, что было.

Пастух колхозного стада

Планируя работы на лето 43-го года, правление предложило маме определить меня пастухом колхозного стада. Мы согласились.

В детстве дедушка говорил: «Эдик, учись играть на пианино, будешь пастухом». Мама показала мне, где какие ноты на клавишах и на нотной бумаге, и на этом курс обучения был завершен. Моцарт из меня не получился, и пророчество дедушки сбылось.

В стаде было 34 коровы, вместе с годовалыми телятами. Пасли мы вдвоем с мальчиком, который был моложе меня года на два. Пропасли мы стадо от первого и до последнего дня.

Начали пасти со скотного двора у деревни, как только с полей сошел снег и появились зеленые озимые хлеба, – начали «пасти по озими». Целый день приходится месить оттаивающую землю, раскисшее поле; в околках еще снег и вода. Я не помню, какая в это время на мне было обувь. В сухую погоду мы пасли в лаптях, которые сами плели. Кто-то этому нас научил. По сухой погоде это очень удобная обувь, но видно и в сырость выручали. По крайней мере, я не помню ужаса сырых ног, если они и были мокрые, я не запомнил этого, как удручающе особенного. Как-то не запоминается мне плохое, не симметричные у меня мозги, только хорошее в памяти остается. Может быть, не живу я в холодные дождливо – снежные осенние дни и в затяжные дождливо снежные весенние дни. Я, приспособившись, их переживаю, и зимой, нагружая соломой сани в пургу, я не помню унынья – я помню борьбу. А живу я только в яркие солнечные летние дни и в яркие солнечные зимние дни.

1 Мая начинается как бы официальное лето. Колхоз устраивает праздничный обед с куском свинины в отваренной картошке. После праздника бригады отправляются на свои полевые станы. Отправляется на летний скотный двор и все колхозное стадо: коровы, овцы, свиньи, молодняк. По словам местных, до летнего лагеря 9 километров, но, судя по карте, все расстояния местные увеличивают раза в полтора, так что и про расстояние от Асино до Беловодовки они говорили, что это свыше 100 км.

Лагерь устроен на высоком берегу громадного лога. Другого берега лога не видно – он сливается с лесом другого берега, и тайга простирается до горизонта. Торец лога смыкается с долиной Кии.

Между высоким берегом, на котором мы расположены, и тайгой на дне лога сенокосные луга, луг выходит на наш высокий берег, а на высоком берегу в километре от лагеря одинокая лиственница. Наверху поля и околки. Место такое красивое, что я пытался зимой по памяти его нарисовать. Но не получилось.

Летний скотный двор – это огороженные площадки, где грязь перемешана с навозом и есть навес, чтобы скотина могла спрятаться от дождя и позднего или раннего снега, но, главным образом, для дойки коров во время дождя.

Для колхозников рядом с загонами были баня и дом. Дом продолговатый со сплошными общими нарами вдоль одной стены, достаточно большими для размещения на них всех работников, спящих на нарах вповалку, не раздеваясь. Под нарами, под своим местом мы хранили приготовленные с вечера дровишки, чтобы утром на костерке быстро приготовить еду. Каждому скотнику в счет трудодней выдавали какое-то количество муки, а на повозке, которая приезжала за бидонами с надоенным колхозным молоком, каждое утро привозили из деревни домашние харчи; мне – молоко и хлеб. Мы с напарником из муки каждый себе в своем ведре варили затируху – разболтанную в воде муку. Валик пишет, что и картошку иногда варили. Тратили ли муку на затируху взрослые колхозники, не знаю, не интересовался. Я был сыт.

Только один раз, мы попользовались колхозным добром, – это был день кастрации. Приехал фельдшер из района, проделал операции и всем, кто был на стане, дали по несколько штук бараньих, свиных и бычьих яиц. Яйца мы сварили. По виду они напоминают рыбную икру, а по вкусу мясо с привкусом почек, т. е. вкусно. Яйца нельзя было сохранить и увезти, поэтому и раздали.

Не запрещали ранней весной искать в оттаявшей земле, оставшуюся с осени неубранной, колхозную картошку. Ее тоже невозможно сохранить и увезти. Тетя Кира напекла из этой картошки чудесные белые булочки по виду как сдобные – с завитушками и румяные, а по вкусу нам тоже, видно, понравились – особенностей не запомнилось.

А вот собранное на токах после зимы зерно, выпавшее из колосьев, когда снопы таскали от скирды к сложке, отбирали на входе в деревню, отлавливая тех, кто покусился на колхозное добро. По всей стране были организованы школьники для сбора колосков, но в Беловодовке я не видел школьников, вероятно, были только начальные классы, старших учеников в соседних домах я не видел, а организовать неорганизованных было невозможно. Несмотря на запрет, все, в том числе и мы, ходили на тока искать в соломе зернышки, потому что за это не сажали, а только отбирали набранное, и отчитывались ими, как организованно собранными. Нам тоже что-то доставалось. Не всех удавалось отловить, да и не старались отлавливать – так, только для порядка. Зерно-то все равно пропавшее – не соберем мы, так перепашут его и все. Видел я кучку отобранного зерна – с полмешка на весь колхоз.

А с милиции требовали выявления хищений, чтоб доказывали, что недаром хлеб едят. Дело было зимой, я был на работе. Валик пошел за водой к колодцу в логу, метров за двести от дома. Возвращаясь, он из избы услышал громкий крик тети Киры и причитания, как по покойнику. Посредине избы стояло полмешка муки. Тетя Кира металась по избе: «С голоду помрем! Это на трудодни получено! Не губите!» Вооруженные люди молча делали обыск, но ничего кроме этого мешка с мукой, намолоченной из зерна, полученного на трудодни, не нашли и оставили хозяев в покое.

В самой деревне милиции не было, это делала рейд по деревням районная милиция

Коллектив на скотном дворе в основном женский. Женщины и молодухи. Телятницы, доярки. Я не помню, кто пас свиней и телят, а вот старик, который пас овец – запомнился.

В бане этот дед моется по-богатырски.

Баня натоплена так, что все дерево в бане раскалилось и высохло – «аж звенит». Старик залезает на верхнюю полку и командует: «Поддай». Мы плещем на камни воду. Сухой пар обжигает, мы не можем привстать и моемся на полу, а он хлещет себя веником на верхней полке. Мы тоже хлещем себя веником, но на самой нижней ступеньке. После того, как дед отберет с камней первый жар, в баню идут женщины, ну а мы мылись попутно с дедом, как довески.

Между тем, еще интересней, чем в бане, дед был на поле со своими овцами.

Раннее утро. Наши коровы, утоляя первый голод, мирно выщипывают траву в стерне. Мы тихонько идем за ними. Издали послышалось блеяние овец, но их еще не видно, еще не ясно, откуда они появятся. Вскоре из-за одного из дальних околков показываются и овцы. Они идут плотной толпой, низко нагнув голову, и почти касаясь друг друга. Быстро – быстро семеня ногами, овцы почти бегут, не поднимая головы, и на ходу хватают траву. За ними громадными шагами спокойно идет высоченный дед с большим посохом и в такт своим шагам и посоху гудит басом: «Кудааа, кудааа?», за дедом бежит внук лет одиннадцати. Я не видел и не представляю, как они эту отару бегущих с опущенной головой овец, в конце концов, останавливают и поворачивают к скотному двору.

Милое дело, как нам казалось, пасти коров.

Разнообразя этот труд, мы разнообразили орудия труда. То это был длинный настоящий пастуший кнут, который мы свивали себе изо льна или конопли, то это были короткие кнуты, с которыми мы бегали за коровами, нахлестывая их с близкого расстояния. Порой мы пасли, вооружившись палкой, которую бросали в провинившуюся корову, стараясь попасть по рогам или по ногам. Длинным пастушьим кнутом мы так овладели, что могли на достигаемом расстоянии срезать верхушку иван-чая при этом громко, как выстрел, хлопнуть.

Мы стараемся выбрать место, где хорошая трава и, если погода теплая, но не слишком жаркая, то коровы старательно ее выедают, пока вожакам стада не надоест это пастбище. В нашем стаде были три блудливые коровы, даже имена их помню. Это Валька, Манька и Рыжуха.

Почему Рыжуха, не понятно – она вроде и не рыжая совсем, а скорей каштановая, но видно теленочком была рыженькая. Эта корова крупная спокойная, но из вожаков. Манька из себя не видная, не крупная, но самая беспокойная – вроде как бы все время голодная. Ну, так ешь. Так нет, ей куда-то все время надо, и в результате, когда пригоняем коров в лагерь, у всех бока полные, а у нее хоть чуть-чуть, но впалый. Однако доярка этой коровы нам не выговаривает, зная ее характер. Валька – красавица, почти белая, как и Рыжуха крупная и кажется спокойной, но корову, которая стала на ее пути, может и рогами поддеть. Т. е. претендует на роль настоящего вожака.

Пока коровы спокойно пасутся, мы не стоим и не лежим, смотря на них, – мы играем. Во что? Да уж находили во что, лишь одним глазом посматривая на стадо.

Но вот мы видим, что стадо пошло. Впереди три вожака. Кричишь поочередно в том порядке, в котором идут заводилы: «Манька, куда? Мать твою так, перетак…», Манька отходит в сторону, пропуская Рыжуху, и начинает щипать траву. «Рыжуха, так тебя перетак…. Куда?» Рыжуха уступает тропу Вальке. Когда и Вальку остановишь, все стадо собирается около них и начинает мирно пастись, пока кому-либо из вожаков не придет идея вновь куда-либо двинуться.

Предыдущие пастухи приучили коров слушаться только мата. Если по отношению к людям мат – это выражение крайних чувств, – и походя, им на скотном дворе не злоупотребляли, то по отношению к коровам сдерживающих мотивов нет и выразить свою досаду по поводу их поведения можно, не стесняясь. Так и приучили. Между прочим, сейчас некоторые писатели и артисты, ради денег, зарабатываемых на дешевой популярности среди специфичной средне денежной публики, очень даже, нецензурщиной злоупотребляют (как среди коров). Для коров слова не имеют содержания. Их приучили повиноваться такому сочетанию звуков. Без привычного сочетания звуков, можешь кричать сколько тебе угодно, надрывая горло, – коровы будут идти своим путем.

В этой связи вспомнилось исключительное атмосферное явление, которое мне довелось наблюдать.

Мы со стадом отошли далеко от лагеря. За полями и околками его не было видно. Я не могу сказать, какое расстояние было до лагеря, но не одна сотня метров – пожалуй, с километр, а мы слышали спокойные разговоры между собой доярок, позвякивание ведер, как будто они были рядом. Было слышно каждое спокойно сказанное слово. Мы были поражены до крайности, но стадом управляли, используя привычную для коров коровью лексику.

Когда же мы под вечер вернулись в лагерь, девушки – доярки, с некоторым удивлением сказали: «Эдик, а мы думали, что ты не материшься». Я среди людей и не матерился – в моем представлении, материться было стыдно.

Если у коров появилось очередное желание к перемене мест, а мы, заигравшись, этого не заметили, то коровы скрывались за каким-либо из околков, и обнаружить их бывает порой не легко. Но, обычно мы догадываемся, что они направились к ближайшему полевому стану грызть у крыльца избы землю, обильно смоченную мочой, выходящими ночью на крыльцо мужчинами. У крыльца с обеих сторон коровы выгрызли уже ямы, а т. к. земля просолилась у крыльца и под домом, то они становятся на колени, чтобы добраться до нее. Травоядным нужна соль. Не знаю, как в мирное время, но при нас соли им не давали.

А однажды наши коровы улепетнули от нас через лог в соседний район, но обошлось – по следам на дороге поняли, куда они от нас скрылись и нашли их в чужой деревне, по которой они разбрелись. Чтобы собрать их в стадо, пришлось прочесать всю деревню. Домой гнали их бегом, не обращая внимания на впалые их бока. Нам всегда удавалось пригнать их к дойке вовремя. Хотя не однажды нам приходилось их искать. Коровы находили момент, когда мы отвлекались от присмотра за стадом. То игра, то забава, то малина, то смородина. Ягод, для того чтобы набрать, было мало, но достаточно, чтобы поесть. Мы постоянно рыскали в поисках еды или забавы. Когда ранней весной наступил сезон гнездования маленьких птичек, мы два раза набрали по миске крошечных яичек.

Зимой мы с Валиком поймали несколько маленьких птичек, сварили суп и съели их. Местные удивились: разве птичек едят? А сами едят яички этих птичек, хотя белок этих яичек и после приготовления прозрачный, как студень. Я удивился, но ел.

Более безобидной с позиции охраны природы, были наши нападения на гнезда крупных птиц: рябчиков, куропаток, тетерок.

Тот, кто заметит слетевшую с гнезда птицу, замечает место и на следующий день приходит с капканом. Большую часть яиц снимает сразу, до постановки капкана, а затем с птицей и остальные, если они не разбились капканом, при поимке птицы.

В разгар лета, когда появился овод, на коров почти каждый день, как говорили, нападал «бзык».

При появлении звука летящего овода, первыми начинают проявлять беспокойство годовалые телята. Они поднимают хвост трубой и бросаются в бег вокруг стада, а затем и все стадо срывается с места и устремляется к ближайшему околку, где животные забираются в чащу и ветками, как бы, соскабливают с себя насекомых. Панику в стаде можно вызвать искусственно, если подойти к стаду и имитировать звук летящего овода: «Бззз…». Отсюда и название: «Бзык напал».

Разнообразя свою жизнь, а заодно и пастбища для коров, мы для интереса иногда пасли не только среди полей.

В глубине лога, у ручья, на котором стояла мельница, среди тайги был небольшой сенокосный луг; мы раза два – три гоняли стадо туда. Я в пруду перед плотиной купался, ради этого к мельнице и гоняли, У Беловодовки купаться негде, так что неудивительно, что солдаты, призванные из таких деревень, не умели плавать, и мальчик, с которым я пас, плавать не умел, я видел его удивление тому, что я плыву. От нашего лагеря на этот луг дороги не было, через тайгу скотиной туда был протоптан широкий путь, т. е. не было травы, кустов и подлеска. Путь этот там и сям был завален иногда громадными стволами, обойти которые было очень трудно т. к. кругом была тайга.

Так вот, эти наши колхозные коровы нисколько не были смущены этими завалами и, смотря по тому, что удобнее для той или другой особы, или с ревом перелезают через ствол, иногда буквально переваливаясь животом, или становятся на колени и пролезают под стволом. Мы их не гнали – коровам самим, видно, было интересно сходить на новое место.

Зимой мы с Валиком были на мельнице, и заглянули туда, где работает мельничное колесо – картина феерическая. На дворе лютый мороз, а здесь в укрытии от ветра и снега живая вода бежит по лотку и крутит это колесо в сказочно красивом убранстве громадных сосулек, намерзших на потолке, стенах и на всем, что не движется.

Один из эпизодов нашей пастушьей жизни оставил не только невидимый след в памяти, но на мне и след видимый.

Мы со стадом остановились среди тайги на довольно большом лугу, через который проходит дорога с мостом через таежную речушку на краю луга со стороны деревни. Время было обеденное, и мы с напарником принялись за еду. Некоторые коровы легли на отдых и начали мерно жевать, а некоторые пасутся, и их явно смущает дорога, так что они нет, нет, да и предпринимают попытку уйти в ту или другую сторону. Мы за ними следим и по очереди возвращаем их на пастьбу, но в какой-то момент прозевали, спохватившись, когда уже половина стада была за мостом по дороге в деревню.

Я побежал, повернул их и погнал через мост обратно на луг. Мост узкий – в одну колею, коровы, спасаясь от меня, сгрудились, подпирая друг, друга туловищами и подняв головы над крупами впереди идущей, а я бил последних, орудуя кнутовищем, как палочкой.

Мост не выдержал этой плотной массы, рухнул, и я вместе с коровами полетел в воду, ударился о круп какой-то коровы и сломал два передних зуба. Коровы из воды на берег к лугу, я от коров на другой, но одна из коров подмышкой передней ноги повисла на свае среди речушки и жалобно мычит.

Кнут у меня длинный, речушка не широкая и я оказал единственную, возможную с моей стороны помощь этой корове – я стегнул ее. Корова из боязни кнута и от боли дернулась всем телом, свалилась со сваи в воду и выбралась на берег.

Все коровы, кроме одной выбрались из воды. Последняя оказалась у невысокого, но твердого и скользкого берега, дно перед которым было илистое, так что у коровы только голова была над берегом. Корова рывком выбрасывала передние ноги на берег и, опираясь на них, пыталась вылезти из воды, но соскальзывала и нижней челюстью билась о твердый берег. После нескольких попыток у бедняжки на губах появилась кровь. Мы ничего не могли сделать. При наших попытках отогнать ее от этого гиблого места, она еще судорожнее пыталась преодолеть это препятствие. Надо было дать ей успокоиться.

В это время со стороны деревни подъехал кто-то из другого колхоза нашей деревни (в деревне было три колхоза), увидел разрушенный мост, развернулся, а через некоторое время приехали уже двое с инструментом, напилили из деревьев рядом с дорогой бревен и жердей и сделали новый настил на старых сваях. Наша корова к этому времени уже выбралась из воды, и мы перегнали все стадо.

Бывали ситуации, когда я или мой напарник не могли пасти, в этом случае нас заменяли в самых разных сочетаниях или его младшая сестра, или Валентин. В основном это было связано с домашними обстоятельствами, например, с копкой огорода.

Для капусты нам дядя Петя выделил участочек на своем огороде, а для картошки нам выделили 20 соток на краю деревни. Часть земли вскопала мама, а часть мы с Валиком. Вскапывали землю под картошку мы с ним вместе. Стадо пасли в это время напарник с сестрой. Запомнился мне из копки совсем пустяшный, но весьма характерный эпизод.

Мы копали и разговаривали, делясь своими впечатлениями о пастьбе, вспоминая драматичные и комичные случаи, и вот, разговаривая о поведении телят, мы стали на четвереньки, изображая как забавно телята изгибают спину.

И расхохотались оба одновременно, представив, что подумают о нас местные, увидев, стоящих на четвереньках, и изгибающих спину, двух городских инфантилов.

Готовясь к следующей зиме, я накосил два маленьких стожка сена для нашей Зорьки.

Мы с мамой работали. Летом все «мужские» домашние работы лежали на Валике: отогнать корову, пригнать корову, принести воды, наколоть дров.

Пасти коров надо в любую погоду: и в позднюю весеннюю порошу, и в раннюю осеннюю, и в обильный летний дождь и в нудные весенние и осенние обложные дожди. Обильный не бывает продолжительным, поэтому, если он попадал на время выхода в поле, то пережидали, а если уж вышли, так деваться некуда – только под дерево. И удивительное дело, я не помню, что мы надевали в непогоду, как мерзли или мокли, ведь никаких пленок тогда не было, не было у нас и плащей – но помню я только хорошую погоду и веселые ситуации. Может быть, сейчас, доводись мне пасти коров, я бы запомнил только непогоду, а в том возрасте нам все было нипочем. Возраст, конечно, в оценке ситуации очень важен, но еще важней характер человека. Один всю жизнь себя чувствует несчастным, а другой постоянно восхищен тем, как прекрасно создан божий мир.

Так что же является истинным? А важно-то не то, как сейчас это я оцениваю, а как это я ощущал тогда. И сейчас мне говорят: «Да ты не понимаешь, как ты тогда ужасно жил, и сейчас не понимаешь, насколько лучше стало жить».

– Ну, спасибо, разъяснили.

Истинной оценкой времени является только мировосприятие современников эпохи – счастливыми они себя ощущают, или несчастными. Наша жизнь была украшена самым счастливым обстоятельством – нам некому было завидовать, жили почти одинаково, и всё всем было доступно.

Впрочем, один пасмурный эпизод из жизни в Беловодовке я запомнил. Как-то, когда мне довелось пасти одному, у меня разболелся зуб. Дело было осенью, из низких туч нет-нет, да и просыпался мелкий дождь. Солнце запахнулось этими тучами и не глядело на землю. В такую погоду коровы не стоят на месте, а непрерывно идут, хватая траву на ходу. Я с зубной болью, бегу за ними: «Кудааа? Кудааа?», упаду на кучку соломы из-под комбайна, поплачу, и опять: «Кудааа? Кудааа? А тучи, убегая от ветра, прижимаются к земле, и, увидев нас, бросают свою пригоршню мороси.

На следующий день я отправился в деревню. Мама отвела меня к бабке, которая переговорила с бесплотными силами по поводу болезни зуба «Раба божьего Эдуарда», и зуб прошел. То ли время пришло ему выздороветь, то ли гипнозом без сна организм мой мобилизовала.

О деревенских способах лечения больше воспоминаний осталось у Валика. Он основное время проводил в деревне, и жизнь деревни была больше у него перед глазами. Да и вообще он всегда «болезненно» относился ко всяким болезням, не оставлял их без внимания, и тем более не относился безразлично к способам и методам лечения или преодоления болезней. Так что рассказ о медицине в деревне Беловодовка я дословно привожу по его воспоминаниям, которые он прислал мне в письме.

Во время копки картошки мою маму (тетю Валю) свалил радикулит. Свалил буквально – она не могла ходить. Хозяева сказали, кто в деревне специалист по таким болезням, и этого специалиста позвали. Пришла крепкая бабка, положила маму через порог в нашу комнату лицом вниз, побрызгала водой и что-то пошептала. Потом взяла веник и топор, веник приложила к пояснице, а топором стучала по венику. Затем опять что-то пошептав, схватила тетю Валю за ноги и приподняла их высоко вверх, затем перевернула маму вверх лицом и снова подняла за ноги. И мама пошла, как ни в чем не бывало!

Наша хозяйка – тетя Кира, была специалистом по выниманию соринок из глаза. Делала это она языком и к ней приходили все деревенские. Я тоже видел, как она действовала, и научился от нее выворачивать веко, чтобы вынуть соринку, только соринку вынимал не языком, а носовым платком далеко от Сибири, помогая друзьям и детям.

А помнишь, – вопрошает Валик, – как лечили хозяйского сына Ваську, когда его за живот укусила собака и он начал хиреть. Сначала его сажали в бочку с пихтовым лапником, залитым горячей водой, но это не помогало. Тогда повели его к бабке, снимающей испуг, и действительно после этого он пошел на поправку. Совпадение это, или мобилизация защитных ресурсов организма?

А как лечили тетю Валю при воспалении легких? Или вправляли плечо бабушке? Бабушка сильно кричала, и нас выпроводили из комнаты. Диагнозы без рентгена ставили сами больные, близкие, соседи и, разумеется, лекарь.

Большим несчастьем для нас могла стать болезнь, случившаяся с нашей кормилицей Зорькой. Встала угроза, что ее надо будет забить. Куда девать мясо в этой безденежной деревне? Это была потеря надежды на наше благополучное будущее. Коллективный разум подсказал попробовать прочистить (уж ни я, ни Валик не помним, горло или пищевод) кляпом, смоченном в дегте. Прочистили, и корова выздоровела.

Когда наступила зима, я снова стал работать «на лошади».

Бабушка из двора не выходила. Она готовила еду и вела переписку.

Письма с фронта и на фронт шли бесплатно. Сохранилось письмо с фронта. Это листок, с одной стороны которого пишется письмо, а с другой – адрес. Листок складывается пополам и пошло. На листке штамп о том, что военной цензурой проверено.

Обратная дорога

К концу 43-го года, когда война с Кавказа ушла, мы получили от Макара Семеновича вызов. Надо было собираться в дорогу. В это время, в начале 44-го года к нам в Сибирь приехал мой отец. Просто так во время войны ездить было нельзя, значит, он каким-то образом добился разрешения и получил нужные бумаги.

Приезд его был кстати. Он привез из Архангельска кое-какие вещи для обмена и для того, чтобы одеться при въезде в город, помог деньгами на дорогу, но главное, он помог реализовать наш сохраненный капитал – он помог продать нашу Зорьку. В деревне ее купить было совершенно некому. Они с мамой накинули Зорьке на шею веревочку от маленьких саночек для поклажи, и пошли, по совету местных, на железнодорожную станцию Ижморская, где мог быть базар. Каким разумным было решение мамы и бабушки: приобрести корову. Зорька бесплатно давала нам по 3 литра молока, и обменяла вещи, которые мы за нее отдали, на деньги, за которые мы ее продали.

От мамы долго не было вестей, и бабушка послала нас, ее искать.

Идти надо было за 7—9 км в ближайшую деревню соседнего района, откуда на эту станцию ходили обозы. Зимой дорога одна, заблудиться мы, пожалуй, не могли. Был тихий солнечный день с легким морозцем, раннее утро. Дорога идет, минуя околки, разбросанные то ближе, то дальше от дороги. У одного из околков, на белоствольных березах рядом с дорогой, прямо над головой на фоне голубого неба расселись черные тетерева с красными бровями и лироподобными хвостами. Чистые контрастные цвета. Такое в памяти отпечатывается на всю жизнь, тем более виденное один раз в жизни там, где тетерева не пуганные.

У хозяйки, названной нам нашими деревенскими для пристанища, красавица дочь почти моего возраста и мальчишка дошкольник, который, дразня передо мной мать, пел недозволенные озорные частушки, а мать, смеясь, шлепала его по губам. Обоз вышел в тот же день.

Меня взяли в качестве возчика, а Валентина отправили обратно с попутными санями. Валик рассказывает, что вернулся он в Беловодовку, на ночь глядя. Бабушка сидит, не зажигая коптилки. Остались они вдвоем – жутко так ему стало.

Везли мы горох, с одной ночевкой. На станции с саней на весы мешки мы по двое скидывали, а с весов мешок на подставленную согнутую спину кладут двое, а несет один, и идти с этим мешком на спине надо по доске, брошенной на кучу гороха, чтобы куча была в амбаре побольше. Вес мешка за 70 кг – это значительно больше моего веса. Мешок всей своей тяжестью старался меня свалить, меня пошатывало, но доска была широкая, и я упрямо передвигался вверх, с трудом удерживая равновесие. Пятидесятикилограммовые мешки я до этого носил, но 70 кг. уже были для меня запредельными, но куда деваться…. Нес.

А сам-то я, какой был? Сохранилось удостоверение ГТО (готов к труду и обороне), выданное 12 июля 1944-го года в Хасавюрте, т. е. через полгода после Ижморской. На удостоверении, записанные карандашом, мои параметры из данных замера в призывной комиссии. Рост 158, вес 47, выжал 75. Что значит «выжал 75» это, очевидно, усилие, развиваемое кистью на ручном динамометре, а не поднятие штанги. Через несколько лет, когда я уже весил 52 кг, я не без усилия выжимал одной рукой двухпудовую гирю.

Я нашел дом, где останавливались папа с мамой. Им не удалось продать корову в Ижморке, и они пошли в шахтерский город Анжеро-Судженск – это еще за 70 км. Я с обозом поехал обратно.

На обратном пути мы встретили стаю волков. У нас в деревне рассказывали про два случая нападения волков на людей, но, кажется, не из нашей деревни. Один, из-за своей жуткости, запомнил – за санями, на которых была женщина с младенцем, гналась стая. Женщина, чтобы спастись, бросила с саней грудничка: «Ещё рожу».

Перечитывая и редактируя свое повествование в очередной раз, этот жуткий рассказ привлек мое внимание к газетным публикациям о состоятельной женщине, которую по обвинению в экономическом преступлении посадили в тюрьму. В какое-то время ей за что-то предоставили «отпуск». При свидании с мужем, она не выпила вместо одной таблетки горсть противозачаточных таблеток, они не надели три резинки вместо одной, чтобы, не дай бог, не забеременеть и не обречь своего ребеночка на тюремные условия, когда младенцу больше всего нужно материнское молоко, материнское дыхание, материнское тело. Она ради своего благополучия пошла на обдуманный риск и, жертвуя судьбой своего ребенка, спаслась от тюрьмы. Младенец, слава Богу, не получил грозящей ему на всю жизнь психологической травмы. Адвокаты у нее, и не только платные, но и именитые, были отменные, потому что освобождение от тюрьмы при апеллировании к суду по поводу ребенка, дают только богачам.

Волки, увидев наш обоз, махом отбежали метров на 70 от дороги и остановились на опушке, с любопытством провожая нас взглядом. На обозы и на группы людей волки не нападают. Из деревни, откуда был обоз, я опять шел своим ходом.

Отец, после того, как продали корову, сразу поехал в Архангельск. Мама вернулась одна. Через некоторое время из колхоза в Зырянку шел обоз с зерном, и мы с мамой поехали оформлять дорожные документы. Мне надо было сняться с военного учета. Я в обозе ехал в качестве рабочего извозчика. Ехали с одной промежуточной ночевкой. Доехали благополучно, только в Зырянке недалеко от школы у меня порвался постромок, которым оглобля привязана к саням, и я голыми руками на морозе ладил новое крепление, а в школе в это время прозвенел звонок на перемену. Выскочили дети, среди них были и моего возраста, и стали бросать снежки, кататься с горки. Шум, смех, визг. Ох, как мне захотелось учиться, не школьником быть, а именно учиться: слушать учителя, отвечать!

В правлении колхоза, в день перед нашим отъездом к Бичам, мне сказали, что за лошадью надо идти на полевой стан. И я пошел. Пришел, а там говорят: «Да, что, – мол, – они там не знают, что на стане нет нужной для этого лошади?»

Я пошел обратно. Я был абсолютно доверчив. Я без сомнения принял, что они действительно не знали об этом. И только сейчас, через 60 лет меня иногда посещают сомнения, и вот только сейчас и об этом случае подумал: а, может, это была озлобленная, не злая, а озлобленная жизнью шутка: – «ишь, уезжают», хотя за все время жизни в колхозе я ни разу не чувствовал недоброжелательства

Зимний день короткий, когда я подходил к деревне, уже темнело. На моем пути перед деревней, через лог от деревни, был скотный двор, у которого пошаливали волки. Я миновал последний околок перед полем, за которым чуть пониже должен быть скотный двор, и увидел, что по дороге навстречу мне, со стороны скотного двора движется что-то темное. Волк?

На всю жизнь осталось в памяти это чувство: «Пошел навстречу…» Гибели? Угрозе? Риску? Чему-то…. Увидев это что-то, я замедлил шаг, потом в мыслях пронеслось осознание, что бежать некуда, и я пошел навстречу. Страха не было, была мысль: «Что дальше…» и в это время я услышал: «Скрип, скрип…» Сани! Это сани, это не волк.

В деревне одумались и всполошились: куда послали на ночь глядя? А мало ли волки? И послали за мной сани.

Через день, мы на двух розвальнях выехали в город Мариинск. Когда мы стали паковать тюки в обратную дорогу, наша бабушка «попросила» хозяев помочь нам, чтобы они видели, что мы «богатств» обратно не везем – из Сибири мы везли только постельные принадлежности и минимум одежды. Валик впоследствии переписывался с Васей и тот ему писал, что холеную дамочку, когда она уезжала из Беловодовки, в дороге пошерстили, и золотишко нашли – мудрая у нас была бабушка.

В колхозе мне (Камоцкому Эдику Телесфоровичу) выдали справку о том, что я в 1943 году выработал 185,8 трудодня (при норме не менее 150). Через 50 лет мне не дали удостоверения труженика тыла, т. к. в справке не указано, или того, что я работал весь год, или конкретно – с какого по какое число (вроде, с продолжительностью не менее 6 месяцев, не помню точно), а как ты работал, и заработал ли хотя бы один трудодень, не имело значения. На сколько, председатель колхоза Андреев был умней Матвиенко, которая курировала этот вопрос.

В Мариинске несколько дней, ожидая билета на поезд, жили в гостинице. Гуляя, видели запряженных в беговые санки рысаков конного завода, которых прогуливали по гладкому льду реки. Говорили, что это эвакуированные чистокровные рысаки, может быть, Орловские?

Дорожные документы давали нам право на какое-то питание; чем мы питались, я не помню, но хлеб-то мы получали. Что-то, видно, покупали и на базаре. Необычным для нас был способ продажи молока. Его в Сибири продавали в замороженном виде. Морозили молоко в полулитровых мисках, из которых молочная ледяшка легко выпадала, после того, как миску погреешь голыми ладонями. Покупатели судили о качестве молока по желтому бугорку сливок, которые замерзали позже и собирались в центре поверхности.

В ходу была торговля на лиственничную «серу». За спичечный коробок серы давали яичко. Лиственничная сера – это натопленная в коробок смола лиственницы. Смола эта в Сибири широко используется, как жвачка. Сначала во рту давишь ее зубами, и она растрескивается, как канифоль. После одно-двухминутного жевания смола во рту слипается и, в конце концов, получается резиноподобная масса, похожая на современную зарубежную жвачку. Распространена эта жвачка широко, да практически вся молодежь жует, была бы сера, и мы жевали. Во всяком случае, встретив лиственницу, мы не проходили мимо, не наковыряв смолы, которую потом разжевывали. А те, кто не имел возможности сам добыть серу, готовы были отдать за неё яичко.

Прямого поезда на Кавказ не было. Мы ехали с переправой через Каспий и с двумя пересадками до Красноводска. Пересадки были в Новосибирске и в Ташкенте. Новосибирский вокзал в то время считался самым архитектурно интересным. На этом вокзале нас после эвакуации вернули к действительности – мы на мгновение отвлеклись и у нас стащили один тюк. После этого мы уже не отвлекались.

По Турксибу мы ехали в старинном вагоне, в котором верхние полки, повернутые в положение для сна, доходят друг до друга, образуя сплошные нары, или для того, чтобы пассажир с верхней полки не свалился, или для увеличения числа спальных мест.

На станции Арысь я подошел к газетному стенду и увидел сообщение об изменении Конституции. Там провозглашалось, что отныне все республики будут иметь свою армию, свои министерства Иностранных Дел и еще что-то. На меня это произвело ошеломляющее впечатление. Я был наивен до глупости и увидел в этом фактический распад Союза.

Позже я понял, что это была наивность наших политиков, надеющихся таким образом протащить эти республики в ООН и получить сразу 15 голосов. Все же Белоруссию и Украину приняли в ООН, но это на расклад сил не повлияло, да и 15 не повлияло бы.

В результате изменения конституции, наш Союз декларативно стал полным прообразом нынешнего Европейского Союза (ЕС), где независимые государства объединены единой валютой и над государственным общим парламентом.

Но в ЕС сохранена неограниченная внутриполитическая свобода, которая обеспечивает устойчивость Союза, а в СССР какое бы то ни было проявление свободы, было задавлено неограниченной диктатурой центра, именуемой диктатурой пролетариата, это вызвало внутреннее противодавление (не исключаю, что и с помощью внешнего воздействия) и Союз развалился.

К сожалению, урок не извлекли, и в новом Союзе пытаемся давить, и Союз разваливается (Грузия 2008, Украина 2014).

В Ташкенте обратил внимание на арыки с водой, текущей вдоль всех улиц старой саманной застройки. Я не знаю, чем это тогда было: открытым водопроводом или сточной канавой. До сих пор я думал, что это был водопровод, а сейчас засомневался, хотя знаю, что когда-то это был именно водопровод.

Ташкентский базар того времени надо было видеть. Это о нем сказано, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и все равно надо увидеть.

Вдоль проходов сидят и чем-то торгуют женщины в паранджах, конский волос которых напротив глаз раздвинут. В проходе стоят и торгуются двое: левыми руками они держатся за одни туфли, а правые руки непрерывно пожимают друг другу, громко и радостно восклицая, что договорились, называя каждый свою цену. Цены постепенно сближаются и туфли обмениваются на деньги. Для полноты картины надо бы воспроизвести их слова, но я их не помню, а для сочинения не хватает таланта.

Мы тоже извлекли что-то из своих тюков и принесли на базар, нам нужен был не только натуральный обмен, но и деньги на дальнейшую дорогу. Что-то продали, что-то обменяли, что-то получили.

Поехали дальше.

Железная дорога на Красноводск идет через пустыню. Вдоль дороги пескозащитные щиты, точно такие, как перед Лахтой снегозащитные, стоящие вдоль шоссе. На не частых остановках продают вяленые ломтики дыни, лакомство тягучее и сладкое, как карамельки.

В Красноводске мы засели: кончились деньги, и надо было ждать перевод от Макара Семеновича.

Неделю жили на морском вокзале, спали на драгоценных остатках своих тюков. На дорожные карточки мы, один раз в день обедали в столовой и получали хлеб, а на остальное время дня покупали на четверых прекрасную толстую, жирную, малосольную каспийскую селедку.

Коротая неделю, мы с Валиком посетили музей – тюрьму, где провели последнюю ночь 26 Бакинских комиссаров.

Были на представлении гипнотизера. На мне была шапка ушанка из лисьего меха, похожая на местные головные уборы, и услышал я от подростков презрительное: «Шапка». Взрослые были, наверное, поумней, а дети колонизаторов (не в смысле эксплуататоров аборигенов, а в смысле эксплуататоров природных ресурсов) с презрением относились к тем аборигенам, которые придерживались традиций. Теперь эти бывшие дети, бросая пожитки и прекрасное жилье, удирают из бывших колоний. Причем, что примечательно, советское правительство всеми силами старалось через равноправие привить своим русским уважение к аборигенам. Но высокомерие было заложено самим положением помощников, устроителей, руководителей, покорителей природы. Теперь их никто не гонит, но положение изменилось, теперь пришлым велят определиться: кто они? Граждане России, претендующие на особый статус, или граждане страны их приютившей? Граждане, стремящиеся слиться с народом этой страны, или граждане другой страны, проживающие в чужой для них стране?

Когда я лежал в госпитале в 2013, в нашей палате лежал Василий Григорьевич (Бодун?). Госпиталь этот, как говорили лежащие там старики: «Последний уголок советской власти». Такой отзыв госпиталь заслуживал отношением персонала госпиталя к ветеранам – сестры и нянечки относились к старикам, как к бабушкам и дедушкам.

– «Дедушка, Вам сегодня укол в попу, повернитесь на бочек».

Врачи просили Василия Григорьевича не курить, но как запретишь бойцу, который на войне курил, и тогда нянечка отвозила его в курилку на кресле, чтобы он, будучи очень слабым, сам не ходил,, ждала пока он покурит, и привозила обратно.

Врач обратил внимание на год его рождения – 34. Во время воины он был еще молод, а во время вторжения в Афганистан, уже был для призыва стар. Василий Григорьевич сказал: «Литва». Врач понял: «А, Лесные братья». Тут уж мне стало чрезвычайно интересно: 18 лет ему исполнилось в 1952 году, неужели до 52 года шла в Литве партизанская война. И мне очень захотелось расспросить Василия Григорьевича, как это было, но ветеран был очень слаб, он ничего не ел и когда к нему обращались сестры, молчал, а если сестра продолжала допытываться ответа, он почти выкрикивал односложно: «Да!», или «Нет!». Я надеялся, что лечение поможет, ему станет лучше, и я смогу с ним поговорить. В какой-то момент мне это показалось, и я подсел к нему, понимая, что он может и не захотеть говорить или даже послать, потому что ему действительно трудно, «а тут какой-то – не соображает». Но я увидел, что он откликнулся на разговор, ему стало приятно, что нашелся человек, которому интересна его жизнь, что он может кому-то передать память о себе. Ему было трудно говорить, и речь его была сбивчивой. Но я стараюсь не редактировать его рассказ, чтобы не потерять своими домыслами достоверность

«Когда пришли наши, живущие там местные поляки и немцы вели себя смирно, а литовцы ушли в лес. Целую машину из леса привезли; своих местные опознали и похоронили, а которых не знали, в яму сбросили и зарыли. Литовцы убивали председателей колхозов, они были в основном русские, присланные из России. Я прибавил себе год и записался в ополчение.

– Так Вы там жили… и давно?

– Еще до революции.

Ко всем председателям приставили охрану, меня приставили к председателю, который был литовцем. Было много брошенных лошадей, они бродили по озимым и портили поле.

– Так по озими же пасут скотину.

– Это когда подморозит, а была весна, и поле раскисло, – (а мы в Сибири пасли весной, и никому до этого дела не было).

Председатель решил убить лошадь и выстрелил ей в лоб. Кровища, а лошадь стоит, он второй раз, а она живая. Я приставил ствол к уху, чтобы избавить её от мучений, а по полю бродит еще одна, и он велит её убить. Я вскинул винтовку и попал ей в ухо, так что наповал. Все узнали, что я метко стреляю“. — (Я удивился, что телохранителя вооружили не автоматом, а громоздкой трехлинейкой). — „А однажды отозвали меня на задание, и к дому председателя пришел народ, требуя, чтобы он вышел. Председатель спрятался в погреб, а люди грозят поджечь дом и всех спалить. Но поджигать не стали погрозили и разошлись. Пришел я с задания и спрашиваю, а где председатель. Хозяйка на погреб показывает. Вылез он из погреба и говорит: «Ну, Вася, никуда тебя от себя больше не отпущу».

Я видел, что он устал, и отошел писать дневник, и возникали все новые вопросы, особенно: трупы, вывезенные из леса, были ли окровавленные. Но больше мне не удалось его расспросить, ему становилось все хуже, и его вывезли в реанимацию, а затем забрали из палаты вещи и сказали, что Василия Григорьевича отправили в областную клиническую больницу. Так и осталась недописанной его «наскальная живопись».

Что мне в этом эпизоде показалось значительным – Вася родился в Литве, это его родина – отчизна – отечество, и родители его были гражданами Литвы, они не покинули ее в революционные и военные годы и в немецкой оккупации не покинули свое гнездо, а когда мы пришли в Литву, русский Вася русских назвал «наши». И, не смотря на то, что эти русские принесли в Литву колхозы, он выступил против соотечественников на стороне соплеменников, т. е. он выступил в роли пятой колоны. Впрочем, может быть, я ошибаюсь, может быть, он проникся идеей коллективизации, ведь он защищал литовца от литовцев – от противников коллективизации?

Проблема остается, правительства прибалтийских стран за ассимиляцию «своих» русских, а российское правительство за консолидацию «Русского Мира». Как показывают события на Украине, много бед может принести русскому народу в Прибалтике эта консолидация. Консолидация любого народа нужна его вождю, но ущербна для народа. Человек должен идентифицироваться только как Гражданин, а религия и национальность это его частное дело. Свой язык полезно знать, как полезно знать любой язык, но это зависит от истории возникновения многонациональности и от численного соотношения представителей разных национальностей. В сообществах высокой культуры есть вполне устойчивые многонациональные многоязыковые образования (Бельгия, Канада, Швейцария, Финляндия), но они автохтонны, впрочем, так же, как русские в Прибалтике и на Украине.

Были мы в Красноводске в кино, где смотрели фильм «Синичкин в небесах». Фильм «потрясающий»: по занятой немцами территории идет красноармеец и видит, что немец хочет изнасиловать нашу девушку. Красноармеец всаживает немцу в спину штык, а девушка в благодарность срывает с дерева яблоки и дарит их спасителю. Идет красноармеец дальше, и видит идущее колонной отделение немецких парашютистов, приканчивает последнего, переодевается в его форму и пристраивается к колонне. Садится с немцами в самолет и жует яблоко. Немецкий офицер жестом требует и себе яблоко, красноармеец и ему дает. При десантировании, красноармеец, бросив в самолет гранату, прыгает затяжным прыжком, раньше немцев приземляется и расстреливает их в воздухе, а затем идет в нашем общем строю с бодрой песней. И такая дурь запомнилась на всю жизнь, а ведь видел я замечательные фильмы, которые выветрились из головы.

Немцы широко использовали десанты в начале войны и надо было показать превосходство нашего солдата над немецким, как в дореволюционных журналах времен Первой Мировой войны храбрый казак нанизывает на пику сразу по несколько немцев. Есть у меня такой журнал: «Солнце России».

Бродили мы с Валиком по причалам. Железнодорожные ветки у причалов забиты платформами с зарубежными грузами. Я знал латинский алфавит и читал Валику названия городов, откуда эти ящики к нам пришли. Прямо на рельсах стояло несколько еще не расконсервированных паровозов из Америки. Это были небольшие паровозы.

С Красноводском у меня навсегда связалась песня: «На рейде морском легла тишина…» Хотя порт этот не военный, но стоят корабли у причала, и тихо плещет волна. Не жил я по неделе в морском порту ни раньше, ни позже; утром, и днем и, главное, поздним вечером слушая плеск волны – романтика. Тихая романтика моих фантазий.

На теплоходе у нас билеты были в кормовую каюту третьего класса. Ветер был очень умеренный, но прилично покачало. Днем мы проводили время в центре корабля у кают первого класса, где качка почти не чувствовалась.

Кавказ. Чеченцы

В Махачкале сели в совершенно пустой поезд – в вагоне мы были одни. Естественно, что о причине этого я спросил у проводника. «За шапками едем» – был его ответ. Из жизни в Красноводске я понял, что идет поезд за местными, но не придал этому значения.

Осуждая прошлое, пишут, что чеченцев вывозили в «Телячьих» вагонах. Вывозили, конечно, не только в пассажирских вагонах. Во время войны обычным транспортом были товарные вагоны, в каких мы ехали в Сибирь, и в первый год после войны я в Москву ехал в таком товарном вагоне. Да с вещами и удобнее ехать в товарняке, разве в этом была трагедия 23 февраля 1944 года? Трагедия была в том, что мы ехали, а их везли.

В феврале 2012 года, по случаю очередной годовщины чеченской трагедии, кто-то на радио говорил, что товарные вагоны в эшелонах с чеченцами держали закрытыми, что поезда останавливались и вагоны открывались только затем, чтобы выгрузить мертвых.

Не исключено, что такой эшелон мог быть – это зависело от степени «держимордости» начальника эшелона. Ефросинья Керсновская свидетельствует, что она попала в такой эшелон, когда Молдавию «очищали от классово чуждых элементов». Могло быть и не по злой воле, как пишет Астафьев, рассказывая о замерзших эвакуируемых, после долгого пути эшелона без остановки.

Пишут, что много чеченцев погибло от холода в Среднеазиатской степи в марте месяце. А недавно на радио один говорил, что местные жители всячески помогали переселенцам, и в тот же день другой говорил, что местные жители встретили чеченцев враждебно. И то было, и так было, и такие эшелоны были, и такие: всяко было, одно только общее было – переселение было насильственным, а любое насилие жестоко.

Я пишу только о том, что я знаю. Я знаю, что это говорили на радио, поскольку сам слышал, а недавно я ещё прочитал, что было выслано 387 229 чеченцев, а стало по переписи в 59 году 418 756 (Юрий Нерсесов, «Продажная история», Москва «Яуза-Пресс» 2012.) т. е. их число увеличилось примерно на 8%, что совпадало со средним приростом населения в Союзе за это время.

При ликвидации Чечено-Ингушской республики чеченцы и ингуши на новом месте были не осужденными, а переселенцами, фронтовиков не лишали наград, военных не лишали званий, коммунисты оставались членами партии, чеченцы могли получать высшее образование. Образовывали семьи и увеличивались в числе. Запрещалось только одно – они не имели права вернуться на Кавказ.

В Хасавюрт из совхоза за нами прислали трактор с тележкой. Это было 23-го февраля 1944-го года. Бурное таяние снега. То, что считалось дорогой, было широкой незасеянной полосой, по которой каждый по своему разумению выбирал себе путь. Проехать можно было только на тракторе.

Мы ехали в совхоз, а навстречу нам на таких же тракторных тележках, загруженных увязанным в тюки домашним скарбом, на тюках ехали в основном женщины и дети. Многие плакали. Мужчин было мало, они, очевидно, были на фронте и защищали Родину. Когда мы приехали в совхоз, нам сказали, что это вывозят из Дагестана живущих там чеченцев.

Из рассказов я понял, что Чечня никогда не была покорена полностью. Все время, еще до Шамиля, находились отчаянные головы, которые не считали грехом убить неверного, отождествляя его с покорителями – колонизаторами. Они не пользовались этой терминологией, но считали Терек своей рекой, на которую пришли русские и назвали русские свою крепость «Грозный» – грозной для чеченцев. Я вспомнил рассказы Валика об опасности для русских выхода на Терек из степного совхоза Алпатово до войны, чтобы русские не забывали, что Терек это для них грозная река.

Между тем, правительство, как царское, так и советское все делало, чтобы чеченцы не чувствовали себя чужими. На всех ступеньках власти или первое или второе лицо было чеченцем. И гражданское и военное образование были для них доступны на равных со всеми условиях. Ни экономических, ни политических причин не было для сопротивления. Во время и Первой Мировой, и Второй Мировой чеченцы воевали, как и остальные народы, на стороне России. Были среди них и Георгиевские Кавалеры, и Герои Советского Союза. Но были среди них и те, для кого Сопротивление было принципиальным. Много горя приносят своим народам эти принципиальные борцы за свободу. Не обходилось, вероятно, и без уголовщины.

Рассказывали, что до войны в Хасавюрте, когда надо было изобразить на базаре панику, при съемках какого-то фильма, крикнули: «Чеченцы» и паника началась, т. е. народ знал об угрозе нападения базирующихся в горах каких-то групп.

Во время войны, возможно, нашлись фанатики, решившие активизировать сопротивление.

Сталину было достаточно более чем полувекового опыта покорения Чечни Самодержавной царской Россией и опыта почти тридцатилетних попыток приручить её при Советской власти, чтобы принять решение покончить с этим сопротивлением раз и навсегда, ликвидировав само понятие Чечни, превратив ее в Грозненскую область. Другого выхода у него не было. Отказ от Советской власти в Чечне означал бы отказ от уже достигнутого в Интернациональной Мировой Пролетарской революции, да и выделить её было некуда – она была в середине Советского Союза. От зарубежья её отделяли Грузия, Азербайджан и Армения.

23-го февраля во всех населенных пунктах собрали жителей на митинги по случаю дня Советской Армии, окружили их войсками и всем, включая и Героев Советского Союза, только что пришедших с войны, и военных вдов с малолетними детьми, приказали быстро собрать вещи в дорогу и всех из Чечни вывезли. Рассказов об этом было много, в какой-то мере этот народный фольклор отражает действительность. Рассказывали, что Герой Советского Союза попросил военных подождать у дверей дома, сам зашел в дом и застрелился. Рассказывали, что в Дагестане подбежал к военным кумык – сосед чеченца, которого увозили, и стал кричать, что сосед чеченец хороший. Тогда военные заявили: «Ну, так поезжайте вместе». Читал, что есть документ, свидетельствующий о том, что в одном из оторванных от мира горных аулов стариков сожгли.

Некоторым отчаянным удалось выскользнуть из окружения, и они скрылись в лесах. Их ненависть после этого к завоевателям была безмерна и справедлива, как и во всех странах, ко всем завоевателям.

Мой одногодок, которого в 44-м взяли в армию, попал не на фронт, а в Чечню. В Чечне скрывшихся от высылки разыскивали с помощью собак. Андрея назначили собаководом. Партизаны в первую очередь целились в собаковода, потому что собака без поводыря не работает и боеспособность теряет вся группа бойцов, которых вел собаковод.

У Андрея была отличная собака – преданная, любящая, и вот однажды, когда они с собакой оказались в ущелье на краю громадной пропасти, Андрей, не ожидавшую опасности собаку, толкнул с обрыва.

Жалко, говорит, было до слез, но что поделаешь – иначе самого убьют. Рабочим и крестьянам, да и настоящей интеллигенции чужая земля не нужна.

Для кого «чужая»? Для тех русских, предки которых поселились на этой земле после её ЗАВОЕВАНИЯ еще в 19-м веке, она не чужая, это их родина. Они жили бок обок с чеченцами, и браки были смешанными. Были люди просто «жителями», «населением», но не всем аборигенам это нравилось, и они пытались вытеснить незваных соседей со своей земли. А куда деваться американцам, обратно в Европу? Не надо путать «кислое с пресным», Северокавказские народы показали, что они способны иметь свою государственность, только зачем она им нужна? А ирокезам она зачем? А нам зачем? И вообще, кому нужна государственность? Правителям? Любому Стаду нужно самоуправление, а, следовательно, и вожак.

В 46-м году я зашел к Макару Семеновичу в гостиницу в Грозном и увидел группу вооруженных личным оружием чеченцев. Они вышли из леса и сдались на условии, что их до места высылки семей не будут разлучать и сохранят оружие.

Плененного Шамиля в XIX веке вывезли с Кавказа и поселили в России, дав возможность совершить Хадж.

Как изменилось с тех пор понятие о честном слове, о благородстве. В мае 2004 года «Новая газета» опубликовала статью о пытках и убийствах добровольно сдавшихся и амнистированных чеченцев. Я думаю, требуя от них выдать, где находится президент Чечни, о чем они, вероятно, и не знали. Конечно, не все чеченцы святые, нашелся, всё же, среди них предатель, выдавший Президента Масхадова.

А, может, не предатель, а чеченский патриот, внедрившийся в ряды сопротивления, который был убежден, что сопротивление бессмысленно, пагубно для своего народа, и надо покориться? Кем проявятся теперешние руководители Чечни – квислингами или хаджи-муратами? А может, мудрым правителем, который за демонстрацию любви к правителю России, обложил Россию богатой данью

После высылки чеченцев некоторые местные хозяйственники решили, что вопрос решен окончательно и использовали чеченские надгробья – каменные плиты с изречениями из Корана, для настила полов в свинарниках. Во-первых, для чеченца могила священна, а, во-вторых, свинья – это поганейшее животное, так что большего оскорбления для ныне вернувшихся из ссылки чеченцев, которые кости, умерших в ссылке, привезли, чтобы захоронить в своей Чечне, – придумать было трудно. И среди чеченцев нашлись лидеры, готовые воспользоваться этой ситуацией во вред и чеченскому, и русскому народам. Как говорил один из лидеров Чечни – Ахмат Кадыров, бывший в «первой» чеченской войне активным бойцом вооруженной борьбы против колонизаторов: к независимости надо идти другим путем. (В моем представлении этот путь возможен только после демократизации России, а пока, фактической независимости, при полном отсутствии государственной, добился его сын.)

После Сталинской депортации, а затем возвращения, искреннее примирение чеченцев с вхождением в состав России уже невозможно. 40 лет после их возвращения мечется русское правительство в попытке найти решение этой проблемы.

В Дагестанском краеведческом музее есть большая картина – то ли «Осада», то ли «Защита» Гуниба – это дагестанский аул, где Шамиль принял последний бой. А в Грозненском краеведческом музее хранится бюст Ермолова – завоевателя Чечни. Так вот, в зависимости от взглядов московских правителей, эта картина то выставлялась в зале, то пряталась в запасник; и бюст Ермолова то извлекался из запасника и ставился на постамент на месте землянки генерала в крепости Грозная, то выставлялся в музее, то опять прятался в запаснике.

А окидываешь взглядом историю, и видишь, что всё, все для своего времени правильно делали.

Правители православной Грузии и Армении правильно решили, что защиту от мусульманской Персии и Турции надо искать в православной России. Но между Грузией и Россией оставалась земля, на которой жили чеченцы, занимающиеся грабежом на дороге между Грузией и Россией.

Царь правильно решил, что эту землю надо завоевать, а чеченцев покорить. Завершая военное покорение, он боевых местных руководителей зачислил в офицерский корпус России, надеясь сделать их своими союзниками в покорении народа, но были для народа и другие авторитеты.

После революции революционеры правильно решили, что, исходя из принципов гуманизма, все народы имеют право на самоуправление, и в надежде сделать нашим союзником сам народ, образовали Чеченскую республику.

Во время войны Сталин правильно решил, что сломить сопротивление местных экстремистов можно только ликвидировав саму Чечню.

После смерти Сталина, Хрущев правильно решил, что Сталин поступил негуманно, и восстановил Чеченскую республику.

Когда Ельцин развалил Империю, чеченские руководители правильно решили, что Чечня имеет не меньше прав на самостоятельность, чем Эстония, Латвия, Литва, Грузия, Армения и все другие народы бывшей Империи, и провозгласили независимость. Ельцин, захватывая власть, осознавал, что он совершает преступление, явочным порядком разваливая Империю, и, чтобы искупить вину, начал новое завоевание и покорение чеченского народа. Все правильно, только «паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат» и кровь льется – вот это не правильно.

Рассказы тети Люси и тети Яни

Итак, 23.02.44-го мы прибыли в совхоз Аксай Хасавюртовского района Дагестана. На фотографии та часть дома, где была квартира директора совхоза. Обычное строение, где жил «хозяин» руководивший работами на тысячах гектаров. Удивительно, что предыдущий директор не разбил рядом с домом сад. А может быть, и не удивительно, тогда надо было бы всем разрешить разбивать сады, потому что директор совхоза не имел права, как помещик старой России построить себе дворец и разбить парк у дворца, когда рабочие живут в бараках. Какой уж тут сад разобьёшь под одним окном.

И вот мы дома!

Впервые за три года настоящий обед. Борщ, жареная курица, лишенная головы по случаю нашего приезда, и по рюмке, в том числе и нам с Валиком, местного виноградного вина.

И начались рассказы.

При приближении фронта к Алпатову, Макар Семенович получил распоряжение увести из совхоза скот. Когда грузили тетю Люсю с тремя детьми, Толику было 8 лет, Геночке 5 лет, а Павлику всего год, Макар Семенович услышал из толпы возмущенные крики, что вот своих грузит, а остальных под немца оставляют. Очень разная судьба могла ожидать оставшихся в оккупации рядовых совхозников и оставшуюся в оккупации семью коммуниста, директора совхоза. Дядя Марк понимал это, но люди в страхе перед врагом, ни с чем не хотели считаться: погибать – так вместе, в куче не так жутко, и перекрыли дорогу. Молча, скинул Макар Семенович все свои вещи, и тетя Люся осталась с детьми в совхозе. На совхозе фронт и остановился, так что тетя Люся оказалась на нейтральной полосе. С нашей стороны через них били наши «Катюши», а со стороны немцев били «Ванюши» – так немцы, в противопоставление нашим катюшам, называли свои восьми ствольные минометы. Жители из домов перебрались в землянки. То наши, то немцы пытаются делать вылазки на нейтральную территорию. В одну из таких вылазок немецкий танк шел прямо на землянку тети Люси. Из землянки выскочил Генка – белокурый, чуть-чуть курчавый пятилетний ангелочек – и танк остановился. Остановился, отошел и прошел мимо. Немцы предположили, что землянки могут быть солдатские, и для проверки пустили танк. В ужасе из землянок выскакивали дети и землянки остались. Немцы, узнав от ненавистника, кто такая тетя Люся, ее забрали в предположении, что ее муж – коммунист партизанит. Сидящий вместе с ней под стражей какой-то старик всю ночь бубнил, что их утром расстреляют.

Утром тетя Люся в доказательство того, что ее муж не партизанит, показала письмо от Макара Семеновича из-под Махачкалы о том, что скот он благополучно пригнал в Дагестан. Помогло так же свидетельство работника совхоза, которого немцы назначили старостой, что Бич действительно погнал стадо из совхоза, а не прячется в лесу. И немецкий офицер отпустили мать к совсем маленьким детям. Тетя Люся рассказывала, что этот староста многим помог, за что потом подвергся жестокой каре с нашей стороны. Мирные отношения между местными жителями и немцами считались пособничеством немцам.

Отряд, в который входила Зоя Космодемьянская, был послан за линию фронта, чтобы микро-диверсиями (поджог конюшни) заставить немцев проявить жестокость по отношению к жителям, в надежде, что это вызовет активизацию партизанской войны.

Недавно я услышал рассказ жительницы оккупированной немцами Бельгии.

Немцы в Бельгии чувствовали себя вполне комфортно, как будто никакой войны нет. Какие-то там гетто – так это где-то за стенами домов, за пределами ближайших улиц, за околицей. Характерный штрих: как воспитанные военные, немцы, войдя в ресторан, оружие оставляли на вешалке. Мы попытались разрушить эту идиллию, наш агент застрелил немецкого офицера, и был сразу вывезен в Москву. Немцы в ответ взяли 10 совершенно невинных людей в заложники, и объявили, что они будут расстреляны, если не объявится «террорист». Мы надеялись, что расстрел вызовет взаимную ненависть и ослабление немецкого тыла.

Достижению этой цели помешала жена нашего офицера. Она ценой своей жизни спасла жизнь десяти невинных людей, доказав немцам, зная подробности операции, что это она её совершила. А сколько из-за провала этой задачи дополнительно погибло людей на нашем фронте? Из-за того, что немецкая армия не стала, благодаря этой операции, хотя бы на чуть-чуть, хотя бы на самую малость слабее.

«Земля должна гореть под ногами у оккупантов».

Тетя Люся рассказывает как при отступлении немцев, когда вокруг еще рвались снаряды, она увидела, что по полю к ним идет Макар Семенович. Тетя Люся подумала, что это ей кажется, – мерещится, как мираж – настолько это было невероятно: «Ма… ро… чек» – гора свалилась с её плеч: своим появлением, своей жизнью он все заботы брал на себя. Семья воссоединилась. Макара Семеновича назначили директором Дагестанского совхоза Аксай.

Когда освободили Белоруссию, и о тете Яне мы узнали.

В первые дни войны нам не удавалось навязать немцам позиционные бои. Немцы, концентрируя удары, расчленяли нашу армию на части, и собранная у границы армия должна была бежать, чтобы не попасть в окружение.

Позже появилась художественная литература, критикующая наше фронтовое командование за то, что оно растерялось и не наносило фланговых ударов по вклинивающимся немецким языкам, дезорганизуя немецкие тылы, что замедлило бы немецкий марш-бросок. Ну, это фантазии все понимающих литераторов. Практика войны показала, что окружения недопустимы, и надо всеми силами стараться не допустить окружения. Командование стремилось иметь эти части в своем распоряжении и сохранить сплошной фронт. Руководство страной к бывшим в окружении относилось с подозрением, а уж бывших в плену, вообще, считало, чуть ли не предателями.

Как только началась война, контора, в которой работала тетя Яня, получила команду эвакуироваться, но немцы мчались быстрее, и служащим конторы пришлось вернуться в Гродно. Контора, как бы, продолжала работать. Тетя Яня у нас черненькая, немножко вьющаяся, и ее неоднократно останавливали и проверяли паспорт: «Юден?»

Недавно, когда я в очередной раз перечитывал написанное, дополняя его еще какими-либо вспомнившимися эпизодами, в какой-то газете появилась статья о переговорах между нами и немцами, которые якобы велись весной, 42-го года. Статья была направлена на оплевывание нас, и поэтому трактовка приведенных фактов или сами факты к действительности, возможно, никакого отношения не имели.

Гитлер и Сталин, безусловно, были выдающимися личностями не только нашего времени, но и в мировой истории, так что для таких переговоров (если они были), безусловно, были и с той, и с другой стороны веские причины.

После разгрома немецких войск под Москвой, Гитлер понял, что молниеносной войны не получилось. Перед ним лежали бескрайние просторы России, даже по одному солдату не хватит на квадратный километр. И Гитлер сделал попытку прощупать путь к сепаратному выводу нас из войны, а Сталину тогда была полезна любая заминка в военных действиях – на востоке быстро росла военная индустрия.

Для нас не имело никакого значения, какие условия перемирия выдвигает Гитлер, – мы тянули время. Переговоры были прерваны, Гитлер решил дополнить свои аргументы эффектной прогулкой по Дикому полю и эффектным взятием Сталинграда. Затея провалилась.

Но я-то об этом заговорил не для оценки стратегических решений воюющих сторон, я об этом заговорил в связи с тем, что у тети Яни проверяли национальность. Так вот, Гитлер среди прочих условий заключения перемирия требовал уничтожения евреев на нашей, не занятой немцами территории. Ведутся важнейшие, можно сказать, исторические переговоры и выдвигается условие, не имеющее никакого военно-стратегического значения. Это что? Навязчивая идея? С библейских времен и до наших дней появляются одурманенные головы (голова, которой овладевает идея – любая идея), собирающиеся решить свои проблемы путем поголовного истребления то евреев, то жителей Иерихона. Что это? Мания преследования? Признаки шизофрении у человека выдающегося ума? Но если бы мы допустили хотя бы намек на согласие в этом вопросе, мы бы немедленно стали заклятыми врагами Америки.

Вскоре с тетей Яней связались партизаны, и она включилась в городскую подпольную работу. Сеть было разветвленная, и когда по другим каналам партизанское руководство получило сведения о том, что тетя Яня попала в число подозреваемых, ее переправили в партизанский отряд. Она включилась в полевую партизанскую работу.

Действовать приходилось и в одиночку. Однажды, при выполнении задания, ей, при полном истощении сил, пришлось подумать о ночлеге. Она наугад зашла в деревенскую избу и сказала хозяйке, что если та ее выдаст, то тетя Яня просто так не сдастся, а избу хозяйка потеряет. «Да, что ты, милая, у нас спокойно, да что я враг какой?»

Когда через расположение их отряда прокатывался фронт, отряд затаился в болоте, уж очень не хотелось погибать, когда появилась надежда выжить.

Красивые слова есть в песне: «Раньше думай о родине, а потом о себе» – это о героях. И много было таких, и с этим должны согласиться даже самые оголтелые ненавистники советского периода нашей истории, и много было тех, кто, отказываясь от брони, добровольно шли на фронт и в партизаны.

В основной же массе обыватели – думают прежде всего о себе.

И во время войны героями были партизаны, а простые люди – не герои, старались остаться незамеченными. Они как не ссорились со своей властью, так и с немцами старались не ссориться. Назначенные немцами старосты старались помочь своим людям, свидетельствуя о нейтралитете своих односельчан, за что жестоко поплатились от нашей власти, а были и активные противники партизан. В некоторых селах были организованы отряды самообороны от партизан, чтобы, не дай бог, немцы не сожгли село по подозрению в связи с партизанами, фактически они становились пособниками немцев, и действительно заслужили кару. Таким отрядом самообороны был сдан немцам, как пойманный партизан, генерал Власов («Цена Победы» Эхо Москвы 2012 год); может быть, я зря обобщаю, говоря, что были такие села, может быть, это было одно такое село, куда пришел Власов. Но мало таких героев, которые готовы лишиться своего дома даже ради победы. Местные жители Зою Космодемьянскую проклинали за то, что из-за неё они могли лишиться своих домов, хотя молились о нашей победе – их мужья и сыновья были на фронте, и Зоя для них, и для нас, вне сомнения, герой.

И есть особые герои, и такие герои были и есть, и будут (со временем, даст бог, не будут), а пока – были, есть и будут. Это дореволюционные герои народовольцы, революционеры, японские камикадзе, исламские шахиды. Разную оценку мы даем поступку в зависимости от того совершен ли он ради победы над врагом твоего народа, или ради победы над врагом твоего бога, или ради торжества воодушевившей тебя идеи. К жертвенности ради защиты своего народа, все относятся с почтением, в том числе и противник. А вот жертвенников ради религии или идеи, те, против кого они отдают свои жизни, называют террористами и бандитами. Эти террористы и бандиты отдают свою жизнь, фанатично веря в свою правоту, – они бандиты со стороны противника, и герои со своей стороны, так что террористы и бандиты не они – они герои своей стороны, а террористы и бандиты те, кто разбудил в них религиозный или идейный фанатизм, всем несущий горе.

Были и у нас герои, отдавшие свою жизнь ради спасения жизни товарищей, но они не готовились к этому заранее, как камикадзе или шахиды. Их геройский поступок рождался нежданно, как душевный порыв, а герои они стали потому, что их душа готова была, если надо, совершить акт самопожертвования. Есть существенная разница между мотивами геройства наших героев и мотивами поступка шахидов и камикадзе. Наш герой отдает свою жизнь ради спасения жизней других, шахиды и камикадзе отдают свою жизнь ради гибели других.

А у простых граждан, составляющих основу человечества, и основная мысль проста: «Авось пронесет».

Возобновление учебы

Буквально на следующие дни после нашего приезда стали думать о моем устройстве на работу. После моей работы пастухом, для мамы и для бабушки было очевидно, что наилучшим вариантом для меня будет более престижная работа в механической мастерской. Но Макар Семенович определил меня в школу, чтобы я мог получить аттестат хотя бы об окончании семилетки. У меня же была справка, что я уже учился в седьмом классе, и я в самом конце февраля пошел доучиваться в Аксайскую неполную среднюю школу. Так дядя Марк определил мою судьбу. Если бы не он, пошел бы я работать, осенью меня бы на 7 лет забрали в армию, и в 24 года я бы демобилизовался, не имея за плечами даже семилетки.

То, что мне не пришлось служить в армии, вызывает у меня особое отношение к тем, кто был на фронте. После войны в Московском театре Ермоловой я смотрел спектакль, осуждающий тех фронтовиков, которые требовали к себе особого отношения. В спектакле проводилась мысль, что к Победе шли все вместе, и Победа без героического изнурительного труда тыловиков была не достижима, поэтому включайтесь в общую работу и пойдем и дальше все вместе, каждый получая по заслугам. Для меня это был кощунственный спектакль. Всё-таки, для большинства тыловиков было счастьем, что они оказались (а некоторые добились быть) под броней. Да какое может быть сравнение между тыловиком, как бы тяжел не был его труд, и фронтовиком, в которого целились враги, чтобы его убить.

Секретари Обкомов, вся администрация, после войны должны были переселиться в бараки, а квартиры отдать фронтовикам, и жить в бараках до тех пор, пока все фронтовики не получат достойное жилье. Увы, Губернаторы сейчас живут во дворцах, а некоторые фронтовики умирают в лачугах (Новая Газета).

Совхоз Аксай на левом берегу речки Аксайки, расположен в степной части Дагестана, не далеко от аула Аксай. Совхоз русскоязычный. Откуда привезли и поселили в бараках русскоговорящих, не помню, но об этом разговоры были. Не помню я среди работников совхоза и местных жителей. Вполне возможно, что привезенными заселяли пустующие земли. Жители аула и жители совхоза жили, как в разных государствах, не смешиваясь и не контактируя. От аула до совхоза 7 км. Аулы накрыты шапками фруктовых садов. В совхозе вдоль бараков тутовник, и была попытка иметь совхозный фруктовый сад, но, вероятно, в войну его забросили, и при мне не помню, чтобы там были фрукты. В совхозе я жил меньше года, так что в том, о чем рассказал, не уверен.

Ровная полупустынная прикаспийская степь словно создана для орошения. Совхозные поля поделены на участки искусственными, до двух метров высоты, гребнями, по вершинам которых проложены канавы – арыки.

Вода из реки забирается в горах и самотеком течет по этим арыкам. Арык выше поля, так что на поле вода из арыка тоже выливается самотеком. Основной магистральный арык шел по правому берегу Аксайки. На совхозные поля на левом берегу Аксайки вода перебрасывалось в деревянном желобе через каньон, в котором течет река, по мосту – акведуку. Сама Аксайка у совхоза течет в глубоком глиняном каньоне. Высота яра над рекой до четырех метров, на противоположном берегу между обрывом и водой малюсенький пляжик. Это было любимое место для купания и загорания. Вода в реке быстрая, желтая, мутная. По утрам водовоз развозит эту воду к домам жителей и наливает ее в стоящие у домов бочки. Вода в бочках отстаивается и становится чистой и прозрачной, как горная река, пока она течет среди скал.

Речку кое-где можно перейти по колено, а в некоторых местах под обрывом она вымыла глубокие омуты, в которые мы с обрыва ныряли солдатиком, достигая при этом дна. Каждый день купаясь в быстрой глубокой Аксайке, я обрел в себе уверенность в воде. Несмотря на быстрое течение, река зимой замерзала, и мы по ней катались на коньках. По гладкому без снега льду мы порой добегали почти до аула Аксай, который был в нескольких километрах выше по течению, но уверенности на льду я не обрел.

Летом 44-го в горах бурно стал таять снег, и Аксайка из глубокого каньона вышла в степь, но и здесь ей мало было места между арыками. Она на нашем берегу перелилась через арык и устремилась на ячменное поле, размывая промоины.

Люди бросились кольями, плетнем и мешками затыкать прорывы, стараясь спасти урожай. Сознание общности дела вызвало к действию самые лучшие качества людей.

Работали азартно, самозабвенно, дружно, весело.

За каждым из этих эпитетов конкретное содержание.

Азартно – не стали рассуждать, возможно, или невозможно остановить воду. Бросились останавливать – а вдруг и в самом деле остановим.

Самозабвенно – забыли про холод в горной воде, про усталость, рисковали.

Дружно – помогали друг другу сразу без команды и просьбы.

Весело – веселость шла от азарта, от дружности, от сознания собственной значимости в общем усилии.

Старшие заметили, что, стоя по грудь в холодной воде, я уже посинел, а топор, которым я забивал колья, уже вываливается у меня из рук. Мне дали повозку, чтобы я что-то подвозил.

Стоя в телеге, я с гиком проносился мимо дома девушки, в которую был влюблен, а вечером я был на единственном свидании с ней. Мы стояли под тутовником рядом со школой, я держал ее за локоть и говорил, озвучивая только ее имя: «Эля……. Эля……. Эля…». Я повторил его с десяток раз, не произнеся ни одного другого слова, пока она, сославшись на маму, не убежала.

Тем летом в совхозе случилось еще одно ЧП. Во время уборочной кампании, в совхозном клубе был выездной суд над комбайнером и шофером, которые в сговоре похитили из бункера комбайна центнер зерна. Дали им по пять лет, и поехали они, как контингент ГУЛАГа, восстанавливать разрушенные войной города и заводы

Присутствующие в клубе совхозники не чувствовали по отношению к попавшимся ни осуждения, ни жалости: «Не повезло мужикам», и всё. Очень жалею, что не вслушивался и не запомнил, что говорили преступники, и что говорил защитник.

После суда в клубе осталась молодежь, и девушки пели военные песни, вроде: «На позицию девушка провожала бойца» или «На рейде морском». В клубе постоянно проводили какие-нибудь мобилизационные собрания и после них оставались и пели. Мне очень нравилось, как они поют. Стоит перед глазами картина: пять, семь девушек сидят в пустом зале и поют. Клуба самого не помню, а помню только эту картину. И школу помню.

Школа была в небольшом саманном домике. В нашем классе было человек двенадцать.

Школьники по выходным постоянно привлекались к работам на совхозных полях. Мы пололи хлопок, кукурузу.

Пололи мы с Валиком и свой огород, на котором были посажены кукуруза, арбузы, картошка.

Седьмой класс я окончил успешно. Подготовка в шестом классе Ленинградской школы дала крепкий фундамент, да и несколько недель, проведенных в седьмом классе, позволили мне по всем предметам, кроме русского и английского, получить пятерки. Но, как мне до сих пор казалось, при заполнении выпускного табеля было допущена ошибка, и по русскому мне в табель поставили пятерку, а по истории или по географии что-то пониже. По английскому я не был аттестован.

После школьных экзаменов семнадцатилетних допризывников отправили в военный лагерь. «Лагерь» располагался в одной из школ Хасавюрта. Формы нам не выдавали, мы были в своей самой плохой домашней одежде, чтобы не испортить ту, что могла еще послужить дома. Оружия нам тоже не выдавали.

Учили соблюдать строй, ползать, знакомили с уставом, и все. Абсолютная бессмысленность.

Вот стоим мы в степи под палящими лучами прикаспийского солнца, а командир в полной форме прохаживается перед строем и зачитывает нам устав. Мы изнываем в пропотевших рубашках, а некоторые и без кепок. Один из мальчишек, стоящих в строю, падает в обморок, а командиру жара нипочем. Может быть, юноша был без кепки. Может быть.

Изредка, во время полевых занятий на окраине Хасавюрта, раздается команда, я уж не помню какая, и мы бросаемся в реку прямо в одежде. Река быстрая, вода желтая мутная с илистой взвесью, глубина не выше колена. В воде лежат буйволы, и мы плюхаемся между ними и пьем. Буйволы не обращают на нас внимания и спокойно жуют свою жвачку, а мы среди них лежим, пока не будет подана новая команда. Вот коровы бы, наверное, вскочили, увидев бросившихся к ним 40 человек, а буйволы даже не пошевеливались.

На ночь выставлялись часовые – это входило в программу обучения, часовым выдавалась винтовка, но без патронов. Ой, как трудно не заснуть, когда знаешь, что охранять нечего, что это игра, но не с тобой, а над тобой. Я был один из тех, кто этого не ощущал и относился к этому серьезно, но удержать глаза открытыми, сидя в два часа ночи на посту в классе за партой – неимоверно трудно.

Рано утром, перед подъемом, «стоя на часах», я увидел, как местный из аборигенов пошел в уборную во дворе школы со специальным кувшинчиком (комган) для подмывания, как того требует исламская этика. Это, между прочим, хороший, полезный обычай. А как же он будет в армии? Да мало ли от каких полезных и нужных обычаев приходится отказаться в армии.

На одном из занятий по программе обучения было положено продемонстрировать нам психологическое воздействие на противника звука взорвавшейся гранаты. На этом занятии присутствовало несколько тыловых офицеров – им это тоже было интересно. Нас вывели на обрыв над рекой, и офицер бросил гранату, а она не взорвалась, и упала в воду на глубине сантиметров двадцать, тридцать, но в мутной воде ее было не видно. Оставить ее в реке было нельзя – ее могли найти дети.

В числе добровольцев, сделавших шаг вперед, был и я. Добровольцев на весь лагерь нашлось трое. Мне повезло – гранату нашел я, и мне объявили благодарность. Оказалось, что офицер забыл снять взрыватель с предохранителя. Теперь он сделал все, как надо, бросил гранату, и она взорвалась. После этого старший офицер объявил, что надо сбегать туда-то и найти того-то, чтобы тот пришел. Спросили добровольца, я опять вызвался и побежал, но того там не оказалось, и я пришел и сказал, что задание не выполнил. На что старший офицер сказал:

– Ну, как же не выполнил? Выполнил.

Из всех команд, которые мы должны были усвоить за время обучения, наибольшее впечатление оставила команда: «Запевай!».

Кормили нас в одной из столовых города. По городу в столовую мы должны были идти с занятий или из «казармы» бодро и с песней. Мы плетемся, и раздается команда «Запевай!», а взвод молчит. Раздается команда: «Взвод!» – это значит, что мы должны поднять головы, расправить плечи и печатать шаг. Шаг стал немного тверже и раздается команда запевать, а взвод молчит. Тогда раздается команда: «Воздух!» – мы прямо на улице ложимся в дорожную пыль. Через некоторое время слышим: «Отбой, становись, шагом марш» и все повторяется сначала. Мы несколько раз проходим мимо столовой.

Столовая городская, для нас отведено определенное время, так что гонять до бесконечности офицер нас не может, поэтому результат получается разный, но чаще мы сдаемся и запеваем.

После школы и лагеря опять встал вопрос: что дальше?

Мы с другом решили идти в летное училище. Взрослые не возражали, полагая, вероятно, что конец войны был уже не за горами, пока учимся, смотришь, и кончится война.

Направление в училище давал областной военкомат в Махачкале. В Хасавюрт мы шли пешком. Дорога – та же широкая непаханая полоса, по которой нашу семью привезли в совхоз. Там, где весной земля была потверже, и где могли пройти трактора, теперь была глубокая колея с рытвинами, а там, где весной было мягкое, вязкое поле, теперь была гладкая, как асфальт, покрытая толстым слоем пыли дорога, по которой, поднимая густые клубы этой пыли, мчались с пшеницей из совхозов и аулов американские форды.

Ничего не стоило молодым семнадцатилетним юношам пройти налегке 30 км. Мы бахвалились, что, если захочется пить, мы можем по пути в ауле попросить: «су бар?». Местным для работы вне аула надо было учить русский, а русским, поселившимся на этих землях, не надо было учить язык этой земли.

Отправляясь в Махачкалу, я в своей головке фантазировал, сочиняя сцены приема и разговора в военкомате, и был уверен, что на результат повлияет мой «геройский» поступок в «военном» лагере по извлечению из воды гранаты. Вот и сейчас, вспоминая об этом, я расфантазировался, что в моих руках срабатывает взрыватель, я бросаю гранату в воду и кричу: «Ложись!». Т. к. граната взорвалась в воде, то осколки полетели только вверх. Это смешно, конечно, так фантазировать в семидесятилетнем возрасте. Ну, что ж. Ничего уже не поделаешь. Таков.

В военкомате, посмотрев на нас после того, как мы проговорили нашу просьбу, сказали, чтобы мы подошли к шкафу. «Вот дорастете до той метки, тогда и приходите». Друг, с которым я поехал в Махачкалу, был одного со мной роста.

Дядя Марк, будучи в Грозном (наш совхоз входил в Грозненский трест совхозов), разузнал, что Грозненский нефтяной техникум дает освобождение от армии, и узнал, что с моими отметками меня туда принимают без экзаменов.

Только сейчас я подумал, что пятерка в табеле по русскому была заботой обо мне. Если бы была тройка, то мне пришлось бы сдавать экзамены, и не было никакой гарантии, что я не получу двойки. Тогда бы техникум лишился своего будущего отличника и дезертира.

К началу занятий меня отвезли в Хасавюрт, дали с собой курицу, помидоров, хлеба и денег и посадили на поезд.

В Грозный я приехал вечером. Нашел техникум. Двери в техникум были закрыты и из-за дверей мне сказали, чтобы я приходил завтра.

Идти мне было некуда, постелил я поперек этой двери на пол пиджачок, под голову положил котомку и у этой закрытой двери спокойно заснул.

Начало самостоятельной жизни

Так в 44-м году началась моя самостоятельная жизнь.

Утром пошел в парк у Сунжи, позавтракал на скамеечке и явился в техникум. Оформление было быстрым и меня, уже в качестве учащегося, направили в общежитие. Таким образом, дядя Марк уберег меня от призыва в армию, а мои одногодки прослужили по 7 лет, чтобы поддержать необходимую, по мнению Сталина, численность армии в мирное время. Дело в том, что после войны фронтовиков демобилизовали, а малолеток призывать перестали.

В 2014 году мне довелось лежать в одной палате с двумя фронтовиками. Николай Григорьевич 26 го года рождения в конце войны в Венгрии был ранен, В части что-то напутали и родителям прислали похоронку с указанием конкретной венгерской деревни, где он похоронен, а он 4 месяца пролежал в госпитале в Югославии, а потом еще 4 года служил, уже после войны. То есть не всех фронтовиков демобилизовали – далеко не всех.

Василия Ивановича 19 го года, тоже не демобилизовали, а после войны использовали в качестве живой модели при атомных испытаниях сначала на Семипалатинском полигоне, а затем у нас здесь на Тоцком. На Тоцком их расположили в пределах видимости взрыва, и он видел взрыв.

Я не историк, я только собираю факты, не анализируя и не обобщая их, но представляю, как обрадуются некоторого сорта историки этим фактам, хочу только им напомнить, что Сталин в то время очень боялся войны, в которой не исключалось применение атомного оружия. Мы покорили половину Европы, и надо было быть такими сильными, чтобы у защитников свободы не возникало даже мысли о попытке её освободить.

Наше общежитие помещалось в 6-ти или 7-ми бараках, в которых было по 12 комнат на четыре кровати. В дверях комнат были глазки – говорили, что раньше в бараках была казарма, теперь глазки были забиты. Комнаты отапливались печками голландками с топкой из общего коридора. Во дворе туалет, водопроводный кран, турник и спортивное сооружение в виде буквы П, на котором сохранились кольца. Вокруг был невысокий заборчик.

Комендант общежития жил с семей здесь же. Не все бараки были заполнены.

Для поселения в общежитие в первую очередь надо было пройти санобработку. Я еще и еще раз восхищаюсь тем, как во время войны было все четко организовано. Страшным явлением Первой Мировой войны был «сыпняк» и вообще тиф. Сыпной и брюшной тиф. Во время Второй Мировой (Отечественной) войны не было ни брюшного, ни сыпного тифа. В блокадном Ленинграде, где в пищу шло все, похожее на еду, на улицах продавали газированную воду, которую приготавливали из слабого раствора марганцовки с крупинкой сахарина. Крупинка сахарина вреда не приносила, а марганцовка служила антисептиком.

Во всех городах, на всех перевалочных пунктах были организованы пункты санитарной обработки. Их устроили при банях. Приходит человек в эту баню, раздевается, и его одежда помещается в камеру, где она выдерживается какое-то время при высокой температуре – прокаливается. Разносчики сыпного тифа – вши при этом погибают. Сам человек в это время может помыться. Справка о прохождении санобработки была обязательна во всех местах скопления людей.

В Мариинске справки о санобработке мама добыла за несколько картошин, которые у нас остались от дороги в Мариинск. В Новосибирске мы с Валиком пошли в баню, но в бане было холодно, вода была чуть теплая и мы с остальными мужиками сидели голые в предбаннике, пока шла пропарка одежды. В Ташкенте справки купили, а в Красноводске с удовольствием после поезда все сходили в баню.

Я прошел санобработку, принес со склада матрас, получил постель с одеялом, занял койку и стал учиться. Посредине комнаты для занятий стоял большой стол, и у каждого была тумбочка. На стене общая вешалка, под кроватью свой чемодан.

В общежитии я стал регулярно делать зарядку, – сначала только подтягивался на кольцах, а потом стал и кувыркаться. По утрам в любую погоду стал под уличным краном обливаться до пояса. В мороз вода на волосах замерзала сосульками. С тех пор я не только ни разу не болел воспалением легких, но и вообще болезнь стала редким явлением в моей жизни.

Питаться приходилось по-разному. Обедали на карточки в столовой, иногда давали дополнительные талоны на кашу. Присылали продукты из дома. Но были периоды и не редкие, и не кратковременные, когда, получив пайку хлеба, я нес ее на базар и менял на банку кукурузной муки крупного помола. Варил кастрюлю мамалыги (кукурузной каши) и, делая домашние уроки, по ложке, по ложке съедал ее всю – и так до следующего дня.

Домашние уроки делал регулярно, учился с удовольствием. Диктантов не было. Успешно и с удовольствием решал задачи по физике девчонкам со II курса, которые жили в соседней комнате.

Для конспектирования лекций покупали дешевые политические книги на хорошей бумаге. Конспект по физике я писал между строчек одного из томов Ленина. Кое-что при этом прочитал, восхитился логикой в какой-то работе Сталина, познакомился с Энгельсом и проникся! В комсомол я, как мне тогда казалось, вступил сознательно.

Жили весело и беззаботно. Ума была палата. Во время каких-то практических занятий на заводе «Красный молот» я в кузнице хотел отковать нож, но получилась просто острая железка. Мы с этой железкой развлекались, кидая ее, как «пираты» от окошка, через всю комнату в дверь. Нож – железка была настолько тяжелая, что она многослойную фанеру двери пробивала насквозь. Однажды, когда я кинул этот «пиратский нож», открылась дверь, но нож уже успел долететь до двери и пронзить ее. Если бы я кинул на доли секунды позже, или Катя открыла бы дверь на доли секунды раньше, нож раскроил бы ей череп. По горячему следу решили, что при «тренировках» дверь надо закрывать на крючок, но потрясение было настолько велико, что всякое желание играть в эту игру пропало.

Беззаботны мы были в отношении своего имущества – его не было. Очень скоро мы потеряли ключ от комнаты и, услышав звон трамвая, закрывали дверь изнутри на крючок, а сами выпрыгивали в окно, перепрыгивали через забор и вскакивали на подножку трамвая. После занятий дверь с крючка срывали. Зимой крючок ставили в такое положение, из которого он, при захлопывании двери, сам попадал в гнездо.

Когда начались холода, стали изредка топить наши голландки. По инициативе девчат из соседней комнаты, шли с ними в кино на последний сеанс (билеты были очень дешевые), а идучи из кинотеатра, ломали по пути чужие заборы и топили свои голландки. Нагреть их было невозможно – мы, сидя в коридоре, часто с тихой песней, наслаждались огнем через открытую дверку печи. Дровами нас не снабжали.

С наступлением зимы, девчата купили козла – это керамическая труба на четырех длинных ножках, на которую намотана нихромовая электрическая спираль. Задумался об электричестве и я. У коменданта оказалась целая бухта простой тонкой проволоки из мягкой стали. Зачем она могла быть у него в то время, или хотя бы, когда здесь была казарма, я до сих пор не могу придумать. Но была, и я от нее отмотал несколько витков. Ни ее диаметра, ни удельного сопротивления металла, ни законов электричества я не знал, и стал, как в детстве изобретать и экспериментировать.

Вначале у меня перегорали пробки – пробки заменил толстым «жучком», тогда стала перегорать сама проволока, из которой я собирался сделать «козла». Первый, примерно метровый, кусочек сразу, как только подсоединил к розетке, перегорел, а потом увеличивая время работы, по мере увеличения ее длины. Больше я решил не экспериментировать, а сразу сделать спираль. Из спинки кровати выдернул пруток и согнул его в виде заводной ручки для автомобиля. Перевернул табуретку и эту ручку положил на перекладины ножек. Проволоку к этой ручке протянул вокруг ножек стола, чтобы создать натяжение и, вращая ручку, мы стали на нее накручивать проволоку. Получилась спираль.

В углу комнаты без глины сложили кирпичи, на один из которых намотали спираль, – получилась электропечь. Но, низкоуглеродистая проволока, накаляясь до красна, быстро окислялась, превращаясь в окалину. Служили наши спирали не больше недели. Нам надоело их крутить, и тогда я натянул проволоку вокруг всей комнаты на гвоздях, вбитых в стены. Проволока, под которой мы спали, нагревалась до красного каления, а мы лежали как бы внутри гигантского раскаленного витка.

Когда от соседей требовалась какая-либо помощь, то или мы их, или они нас звали стуком в стену. Однажды я натянул проволоку зигзагом на косяки двери, вставил концы в розетку и постучал в стену. Кто-то из девчат открывает нашу дверь, а перед ней красная молния. Девушка смеется: «Эдька, так же напугать мог! Ну, чего тебе?» А мне ничего не надо было, мне и хотелось её напугать.

Электричеством обогревалось всё общежитие и не только наше. В общежитии нефтяного института, куда я зашел, как «агитатор» по случаю каких-то выборов, я тоже увидел «козлы». Расход электроэнергии был чудовищный, и для всего квартала электричество отключили совсем. Нам в качестве топлива стали выдавать то ведро керосина, то ведро угольной пыли, а то и ведро настоящего нефтяного кокса. На Грозненском нефтеперегонном заводе из нефти выгоняли все, что могло быть жидким топливом: бензин, легроин, керосин, мазут, так что оставался только твердый осадок – для нас это было самое желанное топливо. Для голландки ведро угля на один раз. Холодно было неимоверно. Освещались коптилками. В нашей комнате остались мы с Костей вдвоем – остальные сказали, что они уже научились по горло. Общежитие наполовину опустело.

В надежде найти какое-нибудь горючее мы зашли в пустой барак, и увидели валяющуюся чугунную плиту от разрушенной печи и кирпичи. Глину можно было в этом бараке накопать под полом, которого уже не было. Решили себя спасать сами. Про то, что для кладки в глину надо добавлять песок, нам не было известно, но я слышал, что в глину, чтобы она не трескалась, добавляют навоз.

Пока перетаскивали к себе плиту и кирпичи, стемнело, но терпеть холод мы уже не хотели. Пошли по улице, собирая замерзший конский навоз. Во что класть навоз не взяли, да и нечего было взять. Оооо, как мы старались из голых замерзающих рук не растерять драгоценные ледяные конские котяхи и бежали, потому, что руки уже отваливались.

Колосники мы нашли, а дверки не было, топливо загружали через конфорку, дым отвели в голландку через отверстие для ее чистки.

И наступило блаженство.

Зимний вечер, только что пришел из техникума, растопил печку и сварил мамалыгу. На большом столе горит коптилка, разложены чертежи и стоит кастрюля с мамалыгой, а в углу топится наша печурка. У печурки стоит ведро с мокрым угольным порошком. Я черчу при свете коптилки и время от времени то съедаю ложку мамалыги, то отодвигаю конфорку, и потолок освещается бликами живого огня. А я леплю из мокрой угольной крошки комочки, как для игры в снежки и эти самодельные брикеты кладу в раскаленное чрево на уже спекшиеся комки и закрываю конфорку. Опять остается свет только от коптилки, а плита раскаляется докрасна.

Хуже, если нам выдают ведро керосина, потому что тогда приходится выдергивать вату из матраса, макать ее в ведро с керосином и бросать через конфорку в топку. К концу зимы мы с Костей спали на одном матраснике без ваты. Чтобы было теплей, спали вместе на полутора спальной кровати с дощатым настилом (была одна такая в нашей комнате), из остальных матрасов вату вытащили еще раньше. Но, никакого уныния в нас не было. А через некоторое время и свет дали, но к проволочной экзотике мы уже не вернулись – топили печурку, и ни одного праздника не пропускали. Отмечали и светские, и церковные, религиозные, и революционные.

Большей частью отмечали с девчатами из соседней комнаты. С девчатами жила и молодая женщина-фронтовичка, демобилизованная по беременности. Ее ребенок сейчас был у ее родителей, учиться ей надо было только два года. Однажды я с ней пошел на базар покупать «водку» – разбавленный водой спирт. Фронтовичка, прикладываясь к горлышку, оценивала качество спиртного, а я слышу за спиной голос торговки: «У…, мальчишку за собой водит», хотя по возрасту, Люба была всего года на три старше меня.

На радостях по любому поводу мы, с Костей, обнявшись, ходили по баракам и пели во весь голос: «Вдоль по улице метелица метет…», в общежитской стенгазете нарисовали этот дружеский шарж.

Особенно ждали Новый Год. Задолго перед новым годом мне прислали кусок сала, но мы его не ели, а положили в тумбочку в предвкушении новогоднего веселья, – питались только тем, что нам страна выделяла.

Перед самым новым годом, 31-го отправились с Костей искать выпивку. Обошли множество подвальчиков, но было уже поздно – уже все накрывали столы, а мы еще что-то искали, в результате купили то, что другие не взяли. Вернулись раздосадованные с мыслью: «Ну и черт с ним, сейчас сала с этой досады поедим». Открываем тумбочку, а сала нет. Бухнулись поперек (наискосок) кровати и заснули. Заснули, сраженные этим ударом. Никогда нам в голову до этого мысль о воровстве не приходила. Бросали мы комнату условно закрытой и вот такое дело.

А следом еще одно дело. Девчата из соседней комнаты тоже оставляли дверь своей комнаты только условно закрытой. Как-то не найдя у себя кастрюли, мы открыли условно закрытую дверь у девчат и взяли кастрюлю, а на следующий день Люба сказала, что у нее пропал отрез, выданный профкомом техникума в качестве помощи, и заявила об этом в милицию. Такой вид помощи в годы войны и в первый год после войны был широко распространен. Удостоившийся такой помощи, отрез или другое что-то получал по государственной цене, и нес его на базар, где продавал по рыночной цене. И я такую помощь получал, не помню в техникуме или в институте на первом курсе.

Пришел милиционер, стал интересоваться у соседей, т. е. у нас: не заметили ли мы чего-нибудь подозрительного. Мы сказали, что ничего не видели, и в комнату к ним заходили за кастрюлей, и там ничего не заметили

Как, заходили?

Так, открыли дверь и зашли.

Мы пошли с милиционером в милицию давать объяснения и нас поместили в камеру предварительного заключения – КПЗ, в подвале под милицией. Некоторое время были там вдвоем, а позже привели еще двоих, помоложе нас. Эти двое в таком месте были не новичками.

Им сразу захотелось закурить. Мы не курили. Эти друзья поскребли в карманах, наскребли табачку, нашли обрывок газеты и свернули самокрутки. Спичек у них не могло быть – их при задержании изымают. Они выдернули из телогрейки клочок ваты, как-то свернули его особым образом, послюнявили, и стали перевернутой табуреткой катать по дощатым нарам; вскоре вата задымилась, и они прикурили.

Ночью нас вызвали на допрос. Когда мы поднимались из КПЗ, мне показалось, что из милиции вышел человек похожий на Макара Семеновича, но как он мог узнать о том, что я сижу в милиции? Вероятно, мне это показалось – дома это не вспоминалось.. Сидим в коридоре. В кабинет вызвали парнишку лет четырнадцати. О чем-то его спрашивают, а затем велят подбросить дров в печку и, когда он это делает, прижимают его руку раскаленной дверкой печки. Раздается дикий вопль. Допрос продолжается, а в это время одна за другой слышатся команды: «Ограбление на такой-то улице, наряд такой-то на вызов». «Домашняя кража на такой-то улице, наряд такой-то, с собакой на вызов…». Одни наряды выбегают, другие возвращаются. Сигналы идут непрерывно. Не предполагал я, что в милиции такой калейдоскоп событий. Всю ночь милиция ловит воров и грабителей.

Во второй половине ночи нас вызвали в кабинет и предложили подписать протокол. Ни допроса, ни расспроса. Протокол был противоречив, в нем стояло: «Вошли в комнату, якобы!!! за кастрюлей», а кончался протокол словами: «отреза не брали». Мы расписались.

А в общежитии девчата, взволнованные случившимся, ожидая нас, не спали. Было три часа ночи, видно только к этому времени следователь выкроил время, чтобы написать протокол. Много дней мы ломали головы, пытаясь хотя бы предположить, кто же «спёр» отрез. Мы даже устраивали «сеансы» спиритизма и водили по столу блюдечко. Блюдечко упорно нам называло имя Шурова из тандема эстрадных артистов «Шуров и Рекунин» (уж не помню, как звали Шурова), пока у девчонок не возникло подозрение, что потерпевшая, таким образом, хотела получить второй отрез.

После зимней сессии поехал домой. Я не помню, как обстояло дело с билетами на поезд. Ездили мы самыми невероятными способами. На перроне безбилетников отлавливали, так что те, кто не имел билетов или становились на заднюю площадку паровоза, или садились в вагоны на ходу за перроном у стрелки, где поезд шел еще медленно, а то и на крыше вагона ехали. Я испытал все способы, не помню уж, когда какой. А вот первую обратную дорогу помню.

Из совхоза в Грозный шла машина, (грузовик, разумеется), и я был отправлен на нем. Запомнилась дорога через горы между Грозным и Гудермесом. Широченная просека – не менее ста метров, шоферы на глазок, оценивая обстановку, пытаются определить, где можно проехать. Конец зимы, то тут, то там застрявшие или в громадных лужах, или в непролазной грязи машины. Все зависит от чутья шофера. Мы, то рывком, то ползком переваливаем через хребет и по дороге вниз одна гайка, крепящая колесо слетает, а остальные отворачиваются и колесо начинает выписывать восьмерку, но шофер это замечает и останавливается прежде, чем колесо, а может быть, и машина с нами не срывается в ущелье. Порывшись у себя в ящике, находит запасную гайку, но она почти не держится на почти сорванной резьбе. Чтобы ее закрепить, он на резьбу накручивает медную проволоку, а затем уже на эту проволоку ставит гайку и затягивает и ее, и остальные гайки. Доехали.

Приближались майские праздники, уже отметили 8-е Марта, Пасху и вот теперь 1-е Мая. Пошли разговоры, что к 1-му Маю возьмут Берлин.

Сейчас, спустя более полувека, я думаю, вернее, вижу, понимаю, возмущаюсь и сострадаю. Какое это было жуткое преступление – брать Берлин к празднику!!! Берлин окружен. Где будут стоять после победы наши войска и войска союзников, давно договорились Бей, добивай из пушек, из Катюш, бросай с самолетов многотонные бомбы, но не дай убить ни одного нашего солдата, которому довелось дойти до Берлина. Не лишай еще сотни, тысячи, сотни тысяч семей мужей, отцов, сыновей.

А тогда об этом не думали, хотелось радости, хотелось поскорей Победы.

Но, ведь в Политбюро были не мальчишки и не рядовые обыватели, которые не могли соизмерить результат с ценой, но правители, видно, мыслили другими категориями, а народ считали быдлом. Задержка на финише могла обернуться пессимизмом населения: «Что уж они там?». А предстояло еще восстановление страны. Надо было сохранить победный дух народа – «все преодолеем», и посчитали, видно, они, что горем сотен тысяч семей можно заплатить за радость миллионов. Не догадались, что ли они, что наша пропаганда могла быстро объяснить народу, что к чему, и представить Верховного радетелем о жизни Советских людей. Или не посчитали нужным, – самим, как мальчишкам, хотелось подарка к празднику?

И маршалы бросали солдат пачками. Только за один Кенигсберг бросили в братские могилы до ста тысяч, хотя исход войны был уже определен. Понятна спешка в Будапешт, Вену, Прагу – под лозунгом освобождения от фашизма, мы уже в рамках Великого Эксперимента вершили Мировую Пролетарскую революцию. Но, Германию уже в Ялте поделили на зоны оккупации. Союзники с радостью согласились с пожеланием Сталина, чтобы Берлин брали мы.

Впрочем, подлостей по отношению к народу много было со всех сторон. После оккупации Польши немцами, польское правительство перебралось в Лондон и оттуда руководило польским сопротивлением, создав в тылу у немцев боевые отряды. А после того, как немцы напали на нас, то и мы у себя организовали польскую армию, которая участвовала в боях. Когда наши войска подошли к Варшаве и были уже на берегу Вислы, лондонское польское правительство подняло в Варшаве восстание, только для того, чтобы к приходу в Варшаву наших войск, там уже было представлено это правительство – нам это было совсем не нужно, у нас уже было заготовлено свое польское правительство. Ведь не ради помощи нашим войскам было поднято это восстание. Немцы подавили его. И не имеет значения, были ли наши войска к тому времени готовы форсировать Вислу, или не были готовы, гибель польских патриотов ради политики – на совести Лондона.

Мы с Костей 1-го Мая отметили, как могли и, будучи заметно хмельным, я чернилами нарисовал на руке от локтя до кисти нефтяную вышку. Мне это казалось так красиво, так романтично. За пояс я и Костя воткнули, подражая Маяковскому, по редиске корнем вверх и пошли гулять. И надо же так случиться, что нам встретился завуч техникума. Остановился, поговорил, ни слова не сказав, ни по поводу нашего полупьяного состояния, ни по поводу вышки, ни по поводу редиски. Как талантливый педагог, он своим разговором как бы успокоил нас, притушил наше возбуждение. А мог бы возбудить, если бы выговаривал, а, возбудившись, пошли бы мы искать возможности добавить.

Памятник Победы

После падения Берлина, сообщения о конце войны ждали со дня на день. В ночь с 8-го на 9-е мы спали, когда в коридорах начался шум, началась беготня и стук в двери: «Вставайте! Мир!» Кто-то не спал, кто-то услышал на коротких волнах из приемника, который был в какой-то комнате, в другом бараке о том, что сейчас будет важное правительственное сообщение.

Часа в 4 ночи раздается: «Дорогие соотечественники и соотечественницы…».

Мне запомнилось, что это говорил Сталин, но позже я нигде не мог найти этому подтверждения. Ну, может быть, не в четыре, а позже, но не позже шести, потому что было еще темно.

А когда стало светло, все пошли на площадь. Какая это была неподдельная радость. Кончились опасения, что тебя убьют, что убьют твоего родного, от которого только что пришло письмо с фронта. Наконец-таки кончатся карточки, и кончится все военное.

Незнакомые обнимались, целовались и все, все улыбались. То, что еще недавно было таким долгожданным и невообразимым – свершилось! Вот она радость! Война кончилась, и в этой войне победили мы! Победа!

Победа! Но не это главное, главное: Война кончилась!

Мне и сейчас еще раз хочется написать большими буквами:

ВОЙНА КОНЧИЛАСЬ!

Это событие достойно памятника. Страшная была Война, и Победа была Величайшая. Из всех рассказов участников боев мне особенно запомнился своей незатейливостью рассказ соседа по лестничной клетке – инвалида войны Кузьмы Степановича Шабаева.

В Инзе сформировали эшелон. В Москве гречневой кашей накормили. Потом в Ленинград, из Ленинграда в Гдов. Там на эшелон налетела авиация, а мы еще не обмундированные – кто в лаптях, кто в чем. Городские – посмышленее к эвакуированным пристали, и в тыл, а мы ищем – кто нас возьмет. Сказали нам идти в Лугу. Дошли. Нашли коменданта. Определил он меня в санбат. Дали мне телегу двуколку и велели мертвых собирать в одну кучу, а живых в другую, чтобы сподручней было в машины класть.

Одна лошадь смирная, а другая, как снаряд рядом рванет, падет на землю, бьётся, бьётся, а потом вскочит и несет. Удержу нет. И другую тащит, и ничего не могу сделать. Хоть бы, как у нас дуга была – я бы прикрутил.

Однажды сел раненый командир с медсестрой и велит: «Вези в госпиталь», а лошадь как понесет. Он мне: «Что ж ты такой неаккуратный, за лошадью не следишь», а я говорю: «Вот берите вожжи, а я посмотрю, как Вы управитесь». Он как выхватит револьвер: «Как ты смеешь…», но обошлось, сестра перепугалась, держит его. А то был случай: налетели самолеты, ну кто куда. В яму значит. Один солдатик через кусты, а винтовка зацепилась. Он её дерг, подерг, да бросил и в яму. А тут командир какой-то: «Чья винтовка?», солдатик говорит: «Моя», «Встать!». Он встал – такой, ну совсем мальчик, «Как же ты будешь воевать без оружия?» Достает револьвер, хлоп, и застрелил мальчонку.

В Луге мы из госпиталя вывозили обмороженных еще в финскую. У кого рука, у кого нога – прямо кости голые и почему не отрезали…

Отступили мы в Ленинград, а из Ленинграда по воде вывезли. Госпиталь развернули под обрывом. Как-то ночью баржа шла из Ленинграда и развалилась пополам недалеко от нас. Кто говорит: «Вредительство», а кто говорит: «Не болтай, – мол, – перегрузили и все». Меня и ещё двоих посадили в лодку, спасать велели. Хорошо те двое с лодкой знали, как управляться. А другие подъедут, люди уцепятся за борт, лодку перевернут и все под воду. А ноябрь – морозище. Мы подходили одним носом (вероятно – кормой), веревку бросим и вытаскиваем.

Ещё два самолёта были на поплавках. Они подъедут люди за поплавки и за веревки уцепятся и их тащат к берегу.

Говорят, на барже было полторы тысячи, а я почем знаю. Много утонуло, а многих и вытащили. А на берегу мороз. Много и на берегу померзло. Говорили, что студенты медицинские были.

И мы все промокли, а меня и еще одного (Кузьма Степанович назвал фамилию, но я сразу забыл, потом спрашивать, подумалось, неудобно, а сейчас уж и не спросишь, – это я в 84-м записывал) поставили в караул и начали мы замерзать. Напарник говорит: «Не буду замерзать, чего мучиться, все одно убьют» и застрелился, а я перетерпел.

Потом меня бронебойщиком сделали. На курсах учился. Дали мне противотанковое ружье и двух помощников. Один раз только пришлось.

Лежим мы, а на нас три танка. Я спрашиваю, что, мол, будем делать: стрелять или гранатами? Молчат. А танки вот они. Я один с двух выстрелов поджег, он развернулся, уходит. Я второй поджег, а третий с боку зашел, разглядел, что к чему, да как шарахнет. Напарника, который сумку тащил, пополам снарядом разделило. Снаряд дальше пролетел и взорвался. После этого я уж не воевал. По госпиталям, а потом домой. Глаза опаленными остались, да пальцы на одной руке скрючило. В колхозе вожжи к этой руке накручивал на эти скрюченные пальцы, а уж на пенсии, как пойду за молоком бидончик на эти пальцы, как на крючок вешаю.

Безропотным солдат был во всем. Как все просто: призвали на войну – надо воевать. Послали танки останавливать – надо останавливать. Вопрос только: гранатами или стрелять. Гранатами надо ждать, когда подойдут, – боязно до жути. Стрелять сподручней.

Перед смертью забываться стал Кузьма Степанович. Вдруг раздается крик с шестого этажа: «Куда?…Куда?…Куда? Мать вашу так…» И спросит житель соседнего подъезда или соседнего дома: «Что у вас там?» «Да это Кузьма Степанович стадо гонит» – пояснят прохожему сидящие на скамеечке женщины.

Не на войну вернула Кузьму Степановича сбившаяся с настоящего времени память, а в колхоз: к мирному крестьянскому труду. И все это так ясно ему представляется: «Смотри, смотри, – делится он с женой, – Пеструха опять стадо уводит. Куда? Куда, Пеструха? Мать перемать…. А Никитка, черт леший (мальчишка – подпасок), опять убёг, вот я ему задам». Он машет руками и кричит на коров, которые вот они, норовят убежать. Жена старается его успокоить, но куда там, он мечется по комнате и все гонит, и гонит свое стадо.

Война была и прошла. Война это перерыв в жизни, а жизнь она только в мирное время возможна.

На месте Поклонной горы в Москве небольшой холм. На нем женщина, прижав к себе ребенка, с ужасом и надеждой смотрит вниз, где у подножья в непримиримой схватке вцепились друг в друга два солдата, а к ногам матери прильнул еще ребеночек.

На поле по дороге к победе со штыками наперевес устремлены друг на друга две шеренги, за этими шеренгами шеренги падающих убитых, за ними павшие, за ними почти ушедшие в землю, а дальше и с той, и с другой стороны ряды могильных холмиков.

А в конце парка Победы на высокой стеле вознесена копия памятника, который стоит в Берлине – там, где война закончилась. Тот памятник в Берлине пусть там и стоит, как точка в страшной войне, а здесь изображение этой точки. Советский Солдат с ребенком на руках.

Фигура выполнена из материала, который светится днем и ночью, и видна она от входа в парк, где стоит женщина с ребенком на руках, как отображение начала бедствия.

У подножья стелы жертвенный огонь под решеткой, на которую бросают цветы, и их не убирают затем, как мусор, а они сгорают и возносятся к погибшим.

Часть III.

1945—1952 годы

«Народная демократия» в «Социалистическом» лагере.

Отмена карточек.

Послевоенная студенческая юность

Н. П. Богданов-Бельский.

Воскресное чтение в сельской школе

Попытка носить бескозырку

В техникуме начались весенние экзамены. В это время Костя принес известие, что в Моздоке идет прием в Рижское Авиаморское училище, и начал меня агитировать: «Ты же мечтаешь сделать самолет с машущими крыльями. Вот тебе первая ступенька приобщения к авиации». Уговорил, вернее, соблазнил. Косте просто не хотелось учиться, а мне хотелось «вперед».

Но, для поездки в Моздок, нужно было направление из военкомата. Вероятно, сам военкомат и отправлял кандидатов из Грозного в Моздок. Для путевки из военкомата нужно было, безусловно, согласие техникума, учащиеся которого находились под бронею от военного призыва.

О, господи, писать-то смешно и стыдно. Ясно было, что согласия нам не дадут. Хоть это было нам ясно. А дальше…. Мы решили подкупить!!! завуча техникума. Чееем? Как говорят: «Дари то, что тебе самому хочется иметь», и мы купили две бутылки полудешевого «Терского шипучего»!!! Ходим мимо кабинета завуча. Не достало у нас наглости и хватило ума рот не открывать. Завуч входит и выходит, не обращая на нас внимания. «Ну, что же он? Наверное, не видит». Прорезаем бритвочкой марлю!!!, в которой носим бутылки, чтобы высунулось серебряное горлышко одной из них. Завуч опять ходит, не обращая на нас внимания.

Сейчас, когда я узнаю о глупейшем поступке какого-либо подростка, я вспоминаю нас – юношей вполне законопослушных, которые всю жизнь старались не совершать противозаконных поступков, но могли пытаться совершить совершенно анекдотичную противозаконную глупость.

В пять часов вечера, когда рабочий день в военкомате закончился, потухли наши надежды. Пошли мы в общежитие, выпили мы «Терское шипучее» сами, а утром, даже не закрыв комнату, не убрав с вешалки одежду, пошли на вокзал. Залезли на крышу вагона пассажирского поезда и поехали в Прохладную, а в Прохладной залезли в пустой вагон товарного поезда, который трогался в сторону Моздока. Нам повезло: поезд в Моздоке остановился, и мы пришли в школу, где проводился прием в училище.

В училище без всякой волокиты взяли документы, а нас пропустили через санпропускник и сразу одели в морскую форму, но бескозырки были без ленточек. Ленточки выдают только после принятия присяги. Но, и без ленточек гордость распирала. Мы ходили строем по городу в столовую и на экзамены и охотно звонко пели: «Бескозырка, ты подруга моя боевая, и в решительный день, и в решительный час, я тебя, лишь тебя, надеваю, как носили герои, чуть-чуть набекрень…»

Прибывшие ранее сказали, что для поступления в Высшее училище надо сказать, что окончил 9 классов, и сдать в этом объеме экзамены. (За 10 классов требовался аттестат, а менее 9-ти классов брали только в среднее училище).

Экзамены я сдал успешно. Правда, я не знал что такое «момент», но задачу на момент решил без запинки, как задачу на рычаги.

И вот медкомиссия. На этот раз по росту я прошел, видно, за год, прошедший после Махачкалы, я подрос. Уже пройдя все этапы, я уходил от хирурга, когда он, повернувшись к двери, чтобы посмотреть на очередного входящего, бросил взгляд на меня и сказал: «Ну-ка вернись». Я подошел, Он взял сантиметр и обмерил мои ноги. Нога, которую я порезал в детстве, оказалась на сантиметр короче и тоньше другой.

На плацу построили 9 человек и зачитали приказ о нашем отчислении, как не прошедших медкомиссию. Нам вручили пакет для передачи в военкомат Грозного, сухой паек на три дня и железнодорожные билеты до Грозного.

В вагоне поезда от Прохладной было просторно. Первым делом мы съели весь трехдневный сухой паек, потом вскрыли пакет и прочли письмо о том, что мы направляемся в распоряжение Грозненского военкомата. Письмо и пакет мы разорвали на мелкие клочки и выбросили на ходу поезда из окна вагона, а по приезде в Грозный разошлись.

Интересно, что самой большой досадой для меня в этой истории было то, что я не буду носить морскую форму. Ой, как мне она понравилась, и я еще долго и часто буду ее вспоминать.

Я сразу пришел к завучу за разрешением сдать экзамены, пропущенные за время поездки. Завуч встретил меня спокойно: «А, явился, беглец». Экзамены с другими группами я сдал на пятерки, а после экзаменов всех юношей отправили в военный лагерь.

Этот лагерь не шел ни в какое сравнение с лагерем после 7-го класса в Хасавюрте.

Только что кончилась война. Нашим взводом командовал старший лейтенант, откомандированный из действующей армии. Для него служба при военкомате была санаторием по сравнению с послевоенной войной против северокавказских горцев, или против украинских бандеровцев, или даже с мирной службой в строевой части. Нам он объяснил, что от нас требуется только хороший строй и хорошая песня при выходе из лагеря в поле и при возвращении в лагерь на обед и вечером. В основном на занятиях мы проходили тему: «Сон и боевое охранение».

Старший лейтенант отводил нас подальше куда-либо, где были деревья, выставлял охранение, чтобы не застал нас врасплох какой-нибудь проверяющий, если такой будет, и засыпал. А мы в тенечке болтали, мечтали и спали, и затем с песней возвращались в лагерь. Формы нам не выдавали, но на этот раз у нас были винтовки, и мы их тщательно чистили и смазывали. Не помню, чтобы нам пришлось стрелять..

Второй год в техникуме

После проведенных в совхозе каникул я к началу учебного года вернулся в свою комнату. За отличную учебу меня наградили фотографией.

Костя не вернулся. В Риге он тоже не удержался. Последнее, что я слышал о нем, это то, что он стал певцом в оперном театре города Орджоникидзе – при царе это был Владикавказ, после революции стал Орджоникидзе, потом Дзауджикау. Дзауджикау это город солнца, или солнечный город – что-то в этом роде, а сейчас вновь Владикавказ – и ни каких сомнений!

В комнате появился новый жилец – Василий. Он был всего на год старше меня, но….

В Ленинграде он остался сиротой. Их детдом вывезли в Среднюю Азию. Жили в юрте, работали в совхозе, в котором была свиноферма. Наличие в среднеазиатском совхозе свинофермы было страшным насилием и надругательством над мусульманами, работающими в этом совхозе и вынужденными иметь дело с нечистым животным.

Для детдомовских подростков по случаю какого-то праздника, забили свинью. Наелись они «от пуза», а в углу юрты еще осталась свиная голова. После такого сытного ужина подъем на работу проспали, и утром к ним зашел бригадир, чтобы разбудить. Входит в юрту, а на него из угла в полутьме юрты смотрит свиная голова. Он закрыл лицо руками и с возгласом: «Чушка!» выскочил от них.

На фронте Василия основательно изранило. Впалая грудь, без части ребер, изувеченная рука и один глаз. Это был человек высочайших моральных качеств. Честность, правдивость и откровенное признание того, что такое хорошо и что такое плохо.

Народу в общежитии стало много. Жизнь в общежитии изменилась принципиально. Прилично кормили в столовой, но и сами, конечно, варили. Был свет. Часто были танцы, а, следовательно, и посторонние. У кого-то был аккордеон, и я любил издавать на нем басовые звуки, напоминающие орган. Среди новых учащихся был моряк, который плакал, когда я на гитаре, прижав ее к столу, играл «Гибель Титаника», а кто-либо шевелил гриф и звук был, как у «Гавайской». Таланта игры на гитаре у меня нет, я просто заучил с помощью друзей несколько пьесок.

Часто были танцы и в техникуме. Однажды, когда я поздно шел с техникумовских танцев, в темном переулке недалеко от общежития меня останавливают, хватая за руки, двое парней, срывают с головы американский кожаный летный шлем, который папа привез в Сибирь, и, тыкая в руку ножом, приказывают: «Молчи» и, видно, сами не знают, что дальше делать, а я говорю: «Да вы что, я же свой из общежития», т. е. голь перекатная – шантрапа.

– Божись! – я матерюсь, одновременно, взяв ноготь большого пальца в зубы, выдергиваю его из зубов в сторону и промахиваю в обратном направлении им по горлу.

Клятва принимается, и шлем возвращается.

Матерились мы виртуозно, демонстрируя удаль, но никогда не матерились при наших или при незнакомых девушках, при женщинах и в общественных местах.

Первые месяцы после войны – наступило чувство раскованности: «Свобода!». Хулиганство и озорство за гранью закона разгулялись, сорвиголовы почувствовали облегчение – не пригибала голову война. Осмелел и бандитизм.

Фронтовик Василий под мышкой носил шило, на случай, если нападут, чтобы было чем защищаться. Я, конечно, ничего не носил – я в принципе не мог ударить человека, я этого боялся.

Много позже, мне сослуживец – Виктор Резник рассказывал, что после освобождения Харькова для борьбы с бандитизмом на ночные улицы вышли вооруженные комсомольцы под руку с девушкой и пристрелили нескольких бандитов на месте. Город моментально освободился от этой чумы.

Я не помню в Грозном разгула бандитизма, но ведь Василий не зря ходил с шилом. Впрочем, почему «не помню», а когда с Костей сидели в КПЗ? Но это был не бандитизм, а воровство, в том числе и квартирное и уличное, но уличное это и есть бандитизм, но все равно, осадка бандитизма не осталось.

Общежитие, где сконцентрирована молодежь, всегда притягивает, но, в какой-то степени, избирательно. Посторонние в нашем общежитии отличались от «гостей» в общежитии института. В нашем общежитии постоянно околачивались от нечего делать еще не взрослые парни, но уже и не подростки – ребята на год-два моложе меня. Учеба для них была обязанностью, от которой они всеми силами старались избавиться. Меня они, вероятно, удивляясь постоянным пятеркам, как-то выделяли. Уважали. Надо сказать, и я к ним относился с уважением за недоступную мне их способность поступать необдуманно – смело. Жильцы общежития знали о нашей взаимной симпатии. Был случай, когда после одного из визитов, у жильца нашего барака пропала рубашка, так он пришел жаловаться ко мне.

Я пошел домой к парню, который бывал в нашем общежитии и в какой-то степени был из зачинщиков всяких ситуаций. Был он и накануне. Юрка жил в частном домике недалеко от нас. Такими домиками были застроены кварталы рядом с общежитием. Зашел я к нему, а он еще в постели, видно в полудреме, мой приход вывел его из полудрема – я его разбудил, и говорю: «Слушай, нехорошо – надо отдать рубашку». Он лежа обвел глазами комнату: «Да, вон она на стуле, отнеси, хрен с ним». Это было или поздней осенью, или ранней весной, а позже, уже летом по пути в техникум вижу проезжающий по улице грузовик, в котором сидят на полу кузова спиной к кабине заключенные, а у кабины, прислонившись к ней спиной, стоят и смотрят в спины заключенным два конвоира с оружием. Вдруг с машины раздается: «Эдька!». Я невольно дернулся вслед машине, глянул, а там этот Юрка сидит. Он шел к этому и своего добился. Мы успели на прощание приветливо помахать друг другу руками, и его повезли перевоспитываться трудом на какой-нибудь стройке лагеря ГУЛАГа.

В контакт, как сейчас принято говорить, с силовыми структурами я оказался вовлеченным с другой стороны. Так сказать, по другую сторону баррикады.

Я сексот.

Секрет атомной бомбы

Это было после того, как я стал комсомольцем и довольно активным. Я был в каком-то комитете общежития, помню, в частности, что ходил по организациям и добивался, чтобы в общежитии провели радио. И провели – общественная работа воспитывала в молодежи такие полезные качества, как активность, настойчивость, ответственность и чувство коллектива. Так вот, как-то заводит меня к себе в кабинет начальник спецотдела и говорит, вроде бы спрашивая меня, согласен ли я с ним, в том, что я, как комсомолец, должен стоят на страже советского строя. Что тут возразишь? Конечно, это самый прогрессивный строй, потому что он за рабочих и крестьян – в этом я был убежден.

А если так, то мне надо смотреть в оба, и, если я увижу или услышу, что кто-то выступает против советской власти, то я обязуюсь прийти к нему и об этом рассказать.

В этот день я первый раз не в виде баловства, а по внутреннему состоянию на выходе из техникума купил сигарету и закурил, и с этого дня, можно сказать, стал курить. Я вышел от него обалдевшим, разбитым, придавленным. Его доводы были безупречны – «если увижу или услышу!», если передо мной враг. Он специально предупредил, чтобы я сам таких разговоров не заводил, как я сейчас понимаю, не провоцировал, только пассивное наблюдение. Вроде бы все правильно, и всё же, нехорошо я себя почувствовал, потому что окружавшие меня ребята и девчата были свои.

К счастью этот работник спецотдела оказался порядочным человеком. Через некоторое время зазывает он меня к себе и на повышенных тонах вопрошает, не жду ли я когда там, на кран, под которым мы умывались, залезут и начнут призывать к свержению советской власти? И предлагает описать настроение в коллективе.

Уж который раз я начинаю абзац с восклицания: Ооо…. Я пришел в общежитие и сел за стол. Я был решителен, я расписал, как в колхозах у колхозников все отбирают, как на трудодни ничего не дают. Я был еще под впечатлением сибирской деревни, а по рассказам своих товарищей я знал, что и в донских, и в кубанских колхозах тоже отбирают у колхозников и мясо, и молоко, да и деньги еще требуют. Я писал, что так жить невозможно, что надо давать крестьянам на трудодни хлеб и т. д. и т. п. – на нескольких страницах я учил партию и правительство, как себя вести.

Революционные страсти тогда бушевали как раз во мне. Я помнил, как в Беловодовке, куда мы были эвакуированы из Ленинграда, у фронтовой вдовы отбирали корову, и она с топором в руках защищает свою жизнь.

Громадное впечатление на меня произвел в то время фильм «Петербургские ночи». В этом фильме хозяин, понимая, сколь талантлив его крепостной скрипач, отпускает его в столицу. В столице крепостной играет драматические мелодии, которым аплодирует галерка, а партеру нравится веселая музыка, с которой выступает, становясь на цыпочки, артист, любезно улыбающийся публике. Талантливый крепостной сникает. Никаких приключений, только печальное жизнеописание. Таких фильмов требовала тогда моя душа, потрясенная тяготами чужой жизни.

Спустя годы в Харькове глубокую скорбь и негодование вызвал у меня в знаменитом фильме «Сказание о земле Сибирской» эпизод со свадьбой на тройках. А мне виделись наши беловодовские лошади, которых кормили соломой и ковыряли палкой под хвостом, чтобы они хотя бы трусцой бежали. Да и сейчас отзвук, и даже увлажнение глаз во мне вызывает Некрасов «…чей стон раздается…», а не Пушкин, у которого господа от безделья стреляются. Ну не надо все воспринимать абсолютно; и у Пушкина есть «во глубине сибирских руд» и интересные материалы по истории Петра, и симпатичный Пугачев, но «Мцыри» он не написал.

«Ни в коем случае не следует задаваться вопросом: зачем создатель сотворил человека, потому что не человек у него получился, а тварь поганая, которая изобретает атомные бомбы, чтобы испепелять себе подобных. Даже волки на волков не охотятся, а человек высшей заслугой считает уничтожение себе подобных». Это я писал в конспекте, во время скучной лекции на одном из последних курсов в институте, (когда я попал на секретное предприятие, я этот листок вырвал и уничтожил).

Ничего не сказал уполномоченный спецчасти, не дал, видно, хода делу, не стал меня губить. Да он и сам не хуже меня знал о положении в деревне, но с дураком решил больше не связываться. Видно, догадался, что мое сочинение не случайно, что я честный комсомолец, но, как бы это деликатней по отношению ко мне сказать, – несмышленыш.

Кстати о шпионах. Еще одна сторона этой баррикады, к которой я, однако, в отношении шпионажа не имею никакого отношения, но которая по теме не прошла для меня бесследно.

После только что брошенных на Японию американских атомных бомб на всех предприятиях и в учебных заведениях – и у нас в техникуме – прошли лекции, чтобы рассказать советским людям, что нам боятся нечего. Что устройство атомной бомбы нам известно и, если надо будет, дадим отпор.

Лектор рассказывал, что в бомбе заряд урана защищен от нейтронов свинцовой оболочкой, за которой находится порция радия. Когда приходит время взрыва, свинцовая перегородка между радием и ураном расплавляется, радий облучает нейтронами уран, начинается цепная реакция и уран взрывается.

Когда мы создали атомную бомбу, американцы обвинили в шпионаже двух своих граждан – мужа и жену и казнили их.

Спустя несколько десятилетий дети казненных обратились в американские органы с ходатайством о реабилитации их родителей, поскольку по уровню образования они не могли быть виновными. Уровень образования их родителей не мог их обеспечить достаточными для такого шпионажа знаниями. Советские ученые по уровню знаний в этой области были не ниже американских

Сами осужденные не имели доступа к секретным материалам, а чей-то из них брат, на которого ссылается американское обвинение, был простым электриком на объекте. Ну что может простой электрик такое сообщить, что бы могло составить интерес для Советских ученых? В болтовне со своими родственниками он нарисовал овал бомбы и два куска урана, которыми стреляют друг в друга. Для простого электрика было интересно, что двумя кусками взрывчатки еще стреляют друг в друга, а для физика это «секрет» на уровне школьного образования.

Я больше ничего не знаю, но могу предположить, что это является классическим примером того, как иногда гениальное действительно бывает очень, ну просто до абсурда очень простым. Наши физики, конечно, знали о критической массе. Это действительно уровень школьного образования. А вот как массу большую критической изолировать от нейтронов, блуждающих в самой массе, а в массе, меньше критической инициировать цепную реакцию? Считать они умели и, я думаю, получалось у них, что никакая броня из свинца заряд, больший критической массы от цепной реакции не спасала, и никакое облучение в массе меньше критической цепную реакцию не инициировало. Казалось очевидным, что американцы нашли секрет такой «брони», поэтому в популярных лекциях можно было говорить о принципе атомной бомбы, идея которой казалась школьно-бесспорной.

И вдруг так просто: критической массой заряд становится только в момент взрыва, а до взрыва он состоит из докритических порций, которые и защищать-то не надо. Вот тебе и смехотворно простой рисунок простого электрика.

Сейчас много пишут о том, что симпатизирующие нам физики бескорыстно информировали наших ученых, и в частности, Курчатова, о работах американцев. Я могу предположить, что это касалась обогащения урана, и были эти сведения, возможно, нам полезны, Но американским друзьям и в голову не могло прийти, что наше затруднение настолько простое. Что такое затруднение может быть. В таких случаях я всегда вспоминаю тысячелетнее отсутствие колеса у развитых цивилизаций Нового Света и тысячелетнее отсутствие руля на судах Старого Света.

Впрочем, все это от начала и до конца всего лишь мои домыслы и предположения через полвека после события и ничего больше.

Аттестат зрелости

Вернувшись в техникум после неудачи в Моздоке, я не успокоился в поисках нового пути. Раз, начав, я, как бы, приоткрыл двери и теперь старался протиснуться в них. Сильней всего меня манил институт тем, что в институте изучают философию!

Я стал ходить на подготовительные курсы Нефтяного института. Лекции были очень интересные, всё мне было понятно, но проучился я на этих курсах не долго. Преподавателем одного из предметов оказалась жена завуча техникума. Я решил, что завуч найдет способ вернуть меня на путь истинный, и после первого же урока, проведенного его женой, курсы бросил.

Занятия в техникуме были интересными, многое было из программы средней школы, но появились и специальные предметы. На меня произвели впечатление занятия по металловедению, которые вел пожилой учитель старой школы. Мне нравилось, как он поэтически рассказывал нам о сплавах железо-углерод. Диаграмму он, видно, сам когда-то нарисовал, она была размером с классную доску, надписи на ней были выполнены красивым каллиграфическим почерком с завитушками. В начале ХХ века к чертежам относились, как к иконе. Таинственный для непосвященных чертеж давал возможность изготовить стальную или бронзовую деталь, которую можно было взять в руки. Мысль воплощалась в плоть. Из деталей по чертежам можно было сложить машину, которая служила человеку. Он с почтением и трепетом произносил, как волшебные заклинания: аустенит, перлит, мартенсит….

Ближе к весне я узнал про заочную среднюю школу, которая давала возможность без всяких документов сдать экстерном 11 экзаменов и получить Аттестат Зрелости. Было проведено несколько занятий – консультаций по ведущим предметам. В группе было 28 соискателей. Мы немного между собой перезнакомились и узнали, кто, в чем силен.

Первым экзаменом был русский – предстояло написать сочинение. Я знал уровень своей грамотности и понимал, что этот экзамен может стать для меня убойным. Мы нашли друг друга с девушкой, которая писала грамотно, но в ужас приходила от мысли, что ей надо будет что-то сочинять. Мы договорились объединить свои усилия. Я брался за содержание, она за правописание. Конечно, в моем сочинении не могло быть и речи о литературной теме – никаких «образов» я не знал. Запас моих литературных сведений по школьной программе ограничивался шестым классом. Я мог писать только на свободную тему и я «блеснул». Свободной темой было предложено написать сочинение о том, что наука призвана не только познавать, но и преобразовывать мир. Наука это, конечно, только что сброшенные на Японию атомные бомбы. Но, атомная энергия это не только атомные бомбы. На 11-ти страницах я расфантазировался о том, как атомная энергия будет во всех областях деятельности служить человеку. В моих фантазиях меня ограничивало только время – надо было оставить время девочке, чтобы на основе моего она могла написать свое и «заодно» исправить мое.

Девушка исправила у меня 20 ошибок. 5 осталось, но, учитывая объем, мне поставили тройку. Девушка получила четверку. Первый порог из 28-ми писавших проскочило около десяти.

Я никогда не изучал тригонометрию, и не помню, как я проскочил этот порог. Помню только, что я очень бойко, стоя у доски, делал преобразования в громадном алгебраическом уравнении, так что принимавший экзамены учитель, когда я кончил эти преобразования, рекомендовал мне поступать в университет на математическое отделение физмата. Сильно он ошибался.

После русского и математики из 28-ми нас осталось четверо. Я, та девочка и еще двое. Экзамены продолжались.

Одновременно легко, как бы между прочим, я сдал на пятерки весенние экзамены в техникуме. После экзаменов нас направили на производственную практику, которая была практически в черте города – на Новых промыслах. Туда ходил трамвай. Из сдаваемых в это время экзаменов особые хлопоты доставила мне химия. Я ни разу в жизни не видел учебника по органической химии. На подготовку 4 дня. Еду на Новые промыслы в трамвае, трамвай полон, я стою, держу перед собой учебник и учу; еду с промыслов и учу, приезжаю в общежитие и учу, учу, учу. Проскочил и этот порог.

Во время первой части практики мы ремонтировали глубинные насосы. Доставали их из скважины, перебирали и опускали в скважину. Во второй части была «эксплуатация». Надо было подойти к качалке и, остановив ее, подняться по лесенке и смазать подшипник, затем спуститься, перейти на другую сторону, подняться по другой лестнице и смазать другой подшипник, после чего спуститься и включить насос. И так скважина за скважиной.

Первый день так мы и делали. Потом перестали выключать насос и смазывали на ходу. Ну а затем и между смазыванием одного и другого подшипников спускаться и переходить на другую сторону качалки по земле перестали. Перебираться с одной стороны качалки на другую стали на ходу под качающимся коромыслом.

Вначале всё это делалось осторожно, осмотрительно, а затем как бы автоматически. Человек, как известно, освоив дело, теряет осторожность. На одной из качалок к коромыслу качалки была приварена железка, которая почти вплотную подходила к плите, на которой крепились подшипники. Я на это не обратил внимания и, как обычно, ухватившись за плиту, перелез с одной стороны качалки на другую. В это время коромысло наклонилось, а между коромыслом и площадкой был большой палец левой руки. Между движущимся железом оставался небольшой зазорчик, в который могла поместиться косточка крайней фаланги большого пальца. Палец раздавило, но кость осталась.

Когда рабочие, сидевшие у вагончика, увидели этот палец, они уверенно заявили, что палец удалят. Замотав палец бинтом из производственной аптечки, я поехал в поликлинику. Там отрезать палец не стали, оторвали, краем висевший на пальце, ноготь, обработали рану, перевязали и дали освобождение, а к этому времени и практика кончилась. (А экзамены на аттестат еще продолжались). Не смотря на усилия медиков, на все их мази и перевязки, палец зажил только к зиме. Уже из-под снега далеко от Грозного я сорвал лист подорожника, замотал им рану и, наконец-то, она перестала гноиться.

Сразу после практики нас послали в военный лагерь на очередные сборы – это входило в курс обучения, т. к. выпускникам техникума присваивали какое-то воинское звание. С размятым пальцем я был признан нестроевым, и меня назначили зав. «Ленинской комнаты». После утреннего построения все отправлялись в поле на занятия, а я в ленинскую комнату, где обкладывался учебниками и занимался. Вот и суди после этого, повезло мне или не повезло, когда мне качалкой палец раздавило.

Если мне надо было посетить школу, я докладывал, что мне надо в Обл. военкомат за литературой. Я действительно что-то привозил, и начальник лагеря был доволен моей активностью.

Перед экзаменом по истории, я сказал нашей директрисе, что ни разу не видел учебника по «Новой» истории, она сказала, что разложит билеты так, что с правой стороны вопросов по новой истории не будет. Входит преподаватель и, обращаясь ко мне, говорит, что сейчас здесь будут экзамены.

В это время школу ремонтировали, а на мне была только грязная белая исподняя рубашка с большим декольте без воротника – такие рубашки с кальсонами были нижним бельем до середины ХХ века, и черт те какие, заляпанные на практике нефтью, штаны. В классе для проведения экзаменов очистили только небольшой пятачок. Преподаватель, на фоне чисто одетых для сдачи экзаменов других учеников, принял меня за рабочего, ведущего ремонт. Я сказал, что тоже сдаю экзамены. Экзаменатор подходит к столу, сам тасует и раскладывает билеты и говорит: «Подходите». Деваться некуда, я взял билет. В билете, кроме прочих, и фундаментальный вопрос по новой истории: «Венский Конгресс об устройстве Европы после низложения Наполеона».

Который раз мне повезло – я опять блеснул. Дело в том, что в тот короткий промежуток времени, когда я посещал подготовительные курсы в Нефтяном институте, там было прочитана лекция о Венском Конгрессе. И это был не урок, не пересказ учебника для школьников. Это было лекция институтского преподавателя с кафедры политэкономии: и политика, и экономика, и Талейран, и, в общем, я получил полный балл. Полновесную пятерку. И преподаватель-то, как я видел, получил удовольствие от моего ответа, тем более что это так контрастировало с моим костюмом.

11 экзаменов сданы. По остальным предметам у меня не было никаких документов и мне, с моего согласия, по ним в аттестат поставили тройки. Я, например, в глаза не видел учебника астрономии, Дарвинизма и прочих, по которым не было экзаменов.

Мы четверо получили Аттестат Зрелости. Каждый раз, бывая в Грозном, я навещал директрису. Она рассказала, что один из нас стал моряком и привозил ей подарки из заграничных поездок, (я приносил конфеты), девушка после этого длительного напряжения заболела нервным расстройством, а четвертый кончил техникум т. к. ему надо было быстрей становиться на ноги, чтобы помогать родителям. Ему тоже, к сожалению, пришлось иметь дело с психиатрами, я не знаю, по какой причине, и не знаю, чем это кончилось. Однако еще до экзаменов было заметно, что он несколько «не от мира сего». Он хмуро философствовал, рассуждал о политике, анализировал международную обстановку. А в то время только один человек мог для поиска истины философствовать, рассуждать и анализировать, остальные должны были работать, т. е. производить материальные ценности, или служить, чтобы нести в массы эти, уже найденные этим человеком, истины.

Мы тоже искали истины и в трёпе вольно философствовали, рассуждали и анализировали, а этот юноша философствовал, рассуждал и анализировал всерьез. А того, кто говорит всерьез о том, что остальные считают предметом трёпа, эти остальные считают или не от мира сего или шутом, а это прямая дорога к психиатру, когда о тебе так думают – он всерьез, а с ним, как с шутом. Но это опять мои домыслы. Мы-то об этом не думали – не до этого было. Мы четверо относились друг к другу с самым доброжелательным вниманием.

После лагеря нас отпустили на каникулы. В то время, когда я учился на втором курсе, Макара Семеновича перевели из дагестанского совхоза «Аксай» в Грозненский совхоз №4. Оба совхоза принадлежали одному тресту совхозов в г. Грозном.

Макар Семенович сам попросил перевести его поближе к Грозному, чтобы была возможность учить детей в городе. Кроме того, слегка хотелось из национальной республики перебраться в чисто русскую Грозненскую область. Я уже бывал в этом совхозе во время зимних каникул.

Совхоз находится на правом берегу Терека в Горячеисточненском районе. Станица Горячеисточненская – это курорт у подножья Терского хребта со стороны Терека недалеко от аула Старо Юрт, позже (в 90-е годы) переименованного в Толстой Юрт.

Терек, вырвавшись из гор недалеко от Прохладной, течет вдоль Терского хребта – первой складки Кавказского хребта. Он течет вдоль предгорья высотой метров 100 – 200, которое тянется между Терским хребтом и Тереком, а левый берег это бескрайняя Ногайская степь. У Червленой Терек разлучается с предгорьем Кавказа и течет по Прикаспийской низменности. Совхоз расположен недалеко от Червленой, выше по течению, на высоком берегу. Его поля простираются от Терека до Терского хребта. Терский хребет не высокий – метров пятьсот.

Вдоль хребта, по его склону со стороны Грозного проложен арык, орошающий расположенные ниже поля. Интересный оптический эффект создается взаимным расположением арыка, текущего к югу вдоль хребта, верхней кромкой хребта, высота которого к югу понижается, и тем, под каким наклоном по отношению к арыку и верхней кромке хребта проложена дорога, пересекающая хребет. Кажется, что вода в арыке течет в гору.

В один из дней (я в это время был в совхозе) на склоне хребта разбился военный самолет Ли-2, говорили с генералами на борту. В это утро туча накрыла вершину хребта, и летчик при заходе на посадку на грозненский аэродром врезался в хребет.

Теперь, когда Терский хребет, Червленая и Толстой Юрт часто упоминают в военных сводках современной Чеченской войны, когда вспоминают, что при захвате Кавказа здесь воевали Лермонтов и Л. Толстой, эти места стали для меня особенно интересными.

Домой я приехал с Аттестатом Зрелости, что вовсе не свидетельствовало о моей зрелости, но открывало путь к дальнейшему обучению. За полгода я сдал 21 экзамен; 5 в зимнюю сессию в техникуме, 5 – в весеннюю и 11 за среднюю школу. И еще намеревался сдать вступительные в институт.

Рады взрослые моему приезду, заранее уверенные в моих пятерках, рады братья и тут я заявляю, что намерен ехать в Москву, чтобы поступить в институт, и показываю аттестат.

Дома не знали, что я экстерном сдаю экзамены за среднюю школу. Мама и бабушка очень не обрадовались этой новости. До конца учебы в техникуме оставалось два года, после чего они ожидали увидеть во мне кормильца – специалиста нефтяника. Наверное, предполагали, что я буду каким-то начальником – учился-то я отлично, а они полагали, что успехи в учебе предполагают и успех в жизни.

Дядя Марк одобрил мое намерение продолжить учебу. Снабдил меня деньгами (700 р.), салом, сухарями и адресом Шафрановичей, живущих в Москве (семья сестры жены брата дяди Марка).

В институт

В Грозном я сел на 500-веселый. Так называли пассажирский поезд, сформированный из товарных вагонов, оборудованных в два этажа нарами, на которых спали рядком человек по десять, так что в вагон помещалось человек сорок.

Только год прошел с окончания войны. Вагонный парк разбит. За 5 лет не пополняясь, он и без войны сильно бы износился, а к концу войны, в добавление к износу, еще и прямые военные потери сильно его уменьшили. В то же время людской поток был больше довоенного – кто-то возвращался домой, кто-то искал новое место для выживания. Человеческая масса, перерытая войной, заново утрясалась. В этих условиях в качестве пассажирских и пустили товарные поезда. Надо было любым способом обеспечить людям возможность найти место для жизни. Поезда эти ходили по расписанию, останавливаясь для жизнеобеспечения достаточно часто и на достаточное время. Местные жители торговали прямо у вагонов. Это были не эшелоны, это были пассажирские поезда такого вот уровня комфорта. В расписаниях они имели номера, начиная с пятой сотни, и народ тут же их окрестил: «Пятьсот веселые».

На нарах лежали все подряд. С обоюдного согласия я лежал рядом с девчонкой, которая отправлялась в железнодорожный институт Ростова-на-Дону. Мы болтали, и ехать нам было не скучно. Остальных пассажиров я, естественно, не видел.

После Ростова на одной из остановок в вагон взобрался музыкант. Он сел на принесенный с собой ящичек, положил на колени цимбал, взял в руки палочки-молоточки, и полилась музыка. Кто стоит, кто сидит, кто лежит. Кто-то смотрит на артиста, кто-то смотрит в открытые двери, кто-то смотрит в себя. Обе двери товарного вагона полностью открыты, мимо проносятся поля, деревья, селенья, холмы, перелески и звучит музыка в полной гармонии с миром, мимо которого мы мчимся, каждый со своей надеждой.

Кто-то обошел слушателей, что-то собрал и отдал музыканту. На следующей остановке он перешел в следующий вагон.

Сейчас по пригородным поездам ходят как несчастные, так и нахалы, как инвалиды, так и притворяющиеся ими. Большей частью они так поют под гармошку «жалостливые» песни, что пассажирам хочется, чтобы они поскорей убрались в следующий вагон.

У Красного Лимана поезд шел через сосновый бор. Сосны почти вплотную подходили к полотну. В Сибири вокруг Беловодовки не было сосен. В Дагестане, в степи у Аксая не было леса, а в самом Аксае был только тутовник и белая акация. В Грозном вдоль улиц росли абрикосы (абреки). Сосны у Красного Лимана сразу напомнили мне Лахту, родной север и слезы навернулись на глаза. Север и в Сибири, и в Архангельске, но колыхнул Лахтинский север. Сейчас, повествуя о прошлом, я вспомнил строчки из песни, которую иногда транслируют по проводному радио, на стихи Светланы Смолич:

Родительский дом, начало начал,

Ты в жизни моей надежный причал.

Конечно, места, с которыми связано детство, оставляют в душе неизгладимый след.

Недавно (2013 год) я мельком слышал по проводному радио, что, вроде бы, в каких-то властных структурах прорабатывается закон о родном очаге, который нельзя отнимать у человека ни при каких обстоятельствах. Вообще-то, это противоречит мировым тенденциям, где люди постоянно мигрируют в поисках лучшей доли, но для нас, для России прорабатываемый закон настолько духовно близок, что его принятие станет актом естественным.

В Москве я пришел к Шафрановичам, они взяли карту Москвы у соседей и определили, как от них добраться до Московского Авиационного института. В тот же вечер я поселился в общежитии института.

Первый экзамен – сочинение. Здесь я уже не мог надеяться на чью-либо помощь, свою группу я увидел только на этом первом экзамене. Надеяться я мог только на чудо. Объем «сочинения» 3 – 4 страницы. Я не помню, на какую тему я писал, но свой пыл я четко ограничил минимальным объемом, и ни фразы больше. И в этом коротком сочинении мне удалось уложиться в четыре ошибки, и я получил заветную тройку.

Математика. В школе я до тригонометрии не доучился, а в техникуме были элементы высшей математики, а вот тригонометрии не было. За несколько дней подготовки к сдаче экстерном я, конечно, не мог освоиться в разнообразии тригонометрических задач.

Одна из экзаменационных задач было тригонометрическая, но тройку я получил.

Устный экзамен был один или их было два, математика или физика, или и то и другое – я не помню, но сдал я их легко и хорошо. Он, или они, хоть немного вытянули мой балл.

Последним экзаменом был иностранный язык.

В школе я начинал учить немецкий, но помню из него только: «Анна унд Марта баден» и «Фарен нах Анапа». В техникуме мы учили английский, но от этого изучения даже таких фраз не осталось, только «бэп, мэп».

Среди сдающих экзамены в МАИ было не мало таких, которые, как и я, не могли получить систематическое образование. В седьмом классе мне просто поставили прочерк – не изучал. В то время перешел из школы с изучением одного языка в школу с изучением другого языка, вот тебе и прочерк.

Среди таких, как я, была распространена информация, что надо знать английский в объеме тридцати параграфов по учебнику Корндорфа. Немецкий надо было знать в объеме средней школы, т. е. говорить. Я засел за учебник Корндорфа.

В это время был праздник воздушного флота. Мимо МАИ по Ленинградскому или по Волоколамскому шоссе должен был проехать Сталин, но окна мы не закрывали. Многие поехали на праздник. Мне было не до праздника. Я изучал теорию английского языка до тридцатого параграфа.

На экзамене я уверенно перевожу текст, уверенно разбираю предложение и иду к столу.

Начинаю читать. Через некоторое время экзаменатор меня останавливает и говорит: «Вы, знаете ли, читаете по-немецки. Чтобы не портить Вам карьеры я поставлю Вам тройку, но и в институте Вы идите в группу, изучающую английский, т. к. английский там изучают с начала, а немецкий как продолжение школьной программы».

Экзамены я сдал, но с тремя тройками на заветные самолетный или двигательный факультеты меня принимали только без места в общежитии, а с местом в общежитии мне предложили экономический факультет. Но, я-то хотел быть инженером, а не экономистом. О том, что важно зацепиться за Москву, а потом при успешной учебе можно будет перейти с факультета на факультет, я не подумал.

Я, было, задумался о квартире, но это была абсолютно не достижимая для меня задумка, и я взял из МАИ документы и пришел к Шафрановичам.

Их в семье было трое: Геннадий Максимович, Лидия Пантелеймоновна и Эльвира. Эльвира училась в третьем классе, Лидия Пантелеймоновна занималась домашним хозяйством, а Геннадий Максимович работал в министерстве в Госстрое. Жили они в 9-ти!!! метровой комнате коммуналки на три семьи. Трудно придумать что-либо более стесненное, и все же они не решились отправить меня на вокзал – они положили меня на сундук в общем коридоре. Я пошел в Министерство Высшего образования и стал выбирать дорогу, по которой мне предстояло идти дальше. А Шафрановичи не только приютили меня, но еще и кормили, хотя, как я сейчас понимаю, каждая копейка у них была на счету, а тогда я отождествил их с Бичами и с отношением ко мне Бичей. На всю жизнь я остался им благодарен.

В министерстве, узнав, что я сдал вступительные в МАИ, предложили мне широкий выбор. Справка о сдаче экзаменов в МАИ была хорошей аттестацией. Я выбрал Ленинградский Горный, сдал туда копии документов и получил вызов. Копий Аттестатов Зрелости и справок из МАИ я заготовил несколько комплектов и еще раз зашел в МВИ (Министерство Высшего Образования). На втором этаже в коридоре сидела молодая женщина за столом, на котором лежал плакат с описанием факультетов в Харьковском Механико-Машиностроительном Институте (ХММИ). Среди описаний специальностей, которые получали выпускники института, было и приглашение стать специалистом в области атомной энергии. Ого!

Но, атомная физика и Харьков, недавно освобожденный от немцев?

С этим вопросом я обратился к представителю института. Она рассказала про УФТИ, который еще до войны играл заметную роль в атомных исследованиях, и теперь их продолжает. Находится УФТИ (Украинский физико-технический институт) через забор от ХММИ. Этот забор меня сразил, я отдал ей очередную стопку копий документов и получил от нее очередной вызов. Так я очередной раз столкнулся с атомной темой. Горный институт мне нравился – геология, руда, романтика. Ну, а атомный – большая наука (к которой, как я потом убедился, у меня не было способностей), мода, новые открытия, перспектива. Победила мода – я поехал изобретать атомную бомбу.

Первое, что меня поразило в Харькове – это обилие пекарен. Пока ехал на трамвае, чуть ли не на каждой остановке пекарня – «перукарня», «перукарня». Уже через день я знал, что это не пекарня, а парикмахерская. А через несколько месяцев я свободно читал украинские газеты, понимал радио и просторечный разговор на базаре. Но, украинское произношение я не освоил. Мое чтение вслух украинской газеты вызывало в общежитии смех. Не освоил я и украинскую лексику, я все понимал, но сам подобрать подходящие слова для выражения мысли затруднялся. Украинец и русский могут свободно говорить друг с другом каждый на своем языке, и будут понимать друг друга, может быть, лишь изредка спрашивая о значении отдельных слов. В институте на экзамене по химии при мне девушка спросила экзаменатора, можно ли ей сдавать экзамен на украинском языке. «Да, конечно», – сказала экзаменатор.

Соотношение украинской и русской речи на Украине для правителей Украины является неразрешимой проблемой. Для народа такой проблемы нет – каждый говорит на том языке, который для него удобнее, и все друг друга понимают. Проблемы для народа создают правители – то, усиливая украинизацию, то, борясь с националистическим уклоном, то, принуждая людей отдавать детей в украинские школы, то, предоставляя в этом вопросе свободу.

По случаю то ли конкурса самодеятельности, то ли какого-то праздника наш драмкружок выступал на сцене оперного театра. Мы готовились к выступлению, а в это время еще готовили театр к намечаемому действию, в котором мы должны были участвовать. На полу сцены лежал лозунг, который предстояло повесить над сценой. Лозунг был на украинском языке, и какие-то начальники стояли над лозунгом и, с помощью рук на своих затылках и на лбах, пытались между собой выяснить: правильно ли написано какое-то слово.

Мать моего товарища, которая была каким-то преподавателем в Харьковском университете, дома разговаривала на украинском языке. В её представлении, раз она считает нужным говорить на украинском, то и все на Украине должны говорить на украинском, и для этого позволительно принуждать людей отдавать детей в украинские школы, но в разговоре ее сына среди нас, я ни разу не слышал украинских слов.

Нехорошие правители (бяки) во всем мире стараются подмять народ под себя, чтобы все говорили на одном языке и все одинаково молились. Оставили бы они нас в покое, позволили бы нам говорить на любом языке и молиться, как бог на душу положит, а сами бы только следили, чтобы мы между собой не дрались, а строили бы школы и храмы. А для просвещения ввели бы во всех школах курс «ИСТОРИЯ МИРОВОЗЗРЕНИЙ».

Харьковский механико-машиностроительный институт, раньше назывался Технологическим, основан он еще в ХIХ веке. Это один из старейших технических вузов России (первый вроде). После революции в связи с ростом числа студентов его разбили на несколько институтов. Студентов в ХММИ было около пяти тысяч. Позже, уже, когда я там учился, пошла мода на укрупнение и институт вновь объединился в Харьковский Политехнический институт – ХПИ, с числом студентов около двадцати тысяч.

В первый послевоенный год поселили нас в аудиториях «Главного» корпуса. Общежития для первокурсников не было. Трехэтажный главный корпус старинной постройки со стенами чуть ли не полуметровой толщины из красного кирпича – в плане замкнутый прямоугольник с перемычкой и двумя внутренними дворами. Одна из его длинных сторон разрушена. Похоже, прямое попадание большой бомбы или взрыв большой радиоуправляемой мины. Мусор от взрыва уже вывезен. В годы учебы шутили, что Харьков «скверный город», потому что на местах разрушенных зданий разбили скверы, и скверов было много.

Первокурсников поселили в аудиториях оставшейся целой части корпуса на втором и третьем этаже. При заселении надо было сходить на Холодную Гору в другом конце города и пройти санпропускник. Но кто-то изобретательный из картофелины изготовил печать со змеей на вазе и надписью по окружности печати «Врач Халтурин». Бланков нашлепали сколько надо, а расписывался за Халтурина каждый сам.

Я попал в аудиторию, где разместили 40 человек. 20 вдоль одной стены – кровати торцом к стене, 20 вдоль другой стены. Между каждыми двумя кроватями – тумбочка на двоих. В середине, вдоль всей комнаты, длинные столы для занятий и несколько табуреток. Заниматься можно было и в читальне во время ее работы.

В общаге занимались круглые сутки. Одни занимались сразу после лекций, некоторые вечером, а некоторые сначала высыпались, а потом ночью занимались. Каждый, кто как хотел. Никакой очередности и договоров, уговоров не было. Кто хотел заниматься, тот находил и время, и место для занятий. Через проход от меня спал Вениамин Стешич, с которым у меня были дружеские отношения. Красивый интеллигентного вида молодой человек. В нашем кругу это был энциклопедист. Он всё знал. Он всех учил. После занятий в институте, часов в 5 вечера он принимал таблетку, чтобы быстро заснуть. Действительно, после занятий надо отдохнуть и лучший отдых это сон. Я о существовании таких таблеток не знал, а узнав, никогда не пользовался. Часов в 9 вечера он вставал, принимал таблетку, чтобы не спать, варил еду, ел и опять ложился, «потому что таблетка начинает действовать через час». Он все знал. Чтобы переждать этот час он засыпал и уже до утра. Дальше первого курса он не пошел. Правда, администрация института, очарованная его интеллигентным видом и хорошо подвешенным языком, зимние экзамены перенесла ему на весну. Потом и зимние и весенние экзамены за первый курс перенесла ему на осень. За лето знания у него не появились. Технический ВУЗ был не его санями. Осенью он приехал, забрал документы и уехал домой в Сумы. Там он стал работать в райкоме комсомола и высоко пошел по этой линии. Там он сел в свои сани.

Если выбросить войну, то только десять, пятнадцать лет прошло с тех пор, как кончились поиски новых «коммунистических», «социалистических», «революционных» методов учебы рабочих и крестьян. Лев Израилевич Штейнвольф рассказывал про студента, который на заключение экзаменатора, что этот студент ничего не знает, начинал шуметь, что экзаменатор преследует московского пролетария. Преподаватели, опасаясь такого обвинения, ставили ему тройку и таким образом этот горлодёр дошел до третьего курса, пока его всё-таки не выгнали. Сам Лев Израилевич еще застал «коммунистическую – групповую» форму обучения, когда группа из своей среды выделяла одного, который сдавал экзамен за всю группу.

Голодный год. Экзекуция

По приезде на Украину, по сравнению с Грозным, наиприятнейшее впечатление произвела на меня институтская столовая. Прекрасный Украинский борщ с мясом и сметаной. Хлеб прямо на столе. На второе биточки «По-селянски» – это котлетка с вкраплениями кусочков сала.

Однако вскоре все это кончилось. По радио сообщили, что хлеба из-за засухи собрали мало и возможно будут жертвы от голода. Услышав это, я, уткнувшись в подушку, заплакал – неужели опять? Засуха прокатилась примерно по тем же черноземным областям, что и в 32 году. Сват, которому в 46 году было 12 лет, рассказывает, что они в Поволжье хлеб пекли из муки наполовину с молотыми желудями.

Отец, узнав, что я поступил в институт, стал регулярно присылать мне деньги – примерно в размере стипендии. В начале каждого месяца я стал на базаре покупать хлебную карточку, и, таким образом, имел двойную порцию хлеба, да и норму не уменьшали, так что голода для меня не было. Было голодновато, но это был не голод.

Некоторые покупали на базаре хлеб, а буханка хлеба стоила, почти, как и хлебная карточка – сравнимо со стипендией. Чтобы покупать хлеб, надо было или иметь много денег, или быть настолько голодным или глупым, что купил, съел, а там хоть трава не расти.

В столовой стали кормить баландой. Чтобы повара не воровали, установили студенческое дежурство. В мое дежурство мы с поваром отвесили килограмм масла и положили его в котел. Я спокойно пошел от котла, а затем оглянулся, в ожидании повара, которая должна была идти со мной, и увидел, как она одним движением черпака выхватила, из котла это масло в каше и бросила его в небольшую кастрюлю. Я стремительно отвернулся, мне стало за нее стыдно, и мне было стыдно уличить ее в настоящем воровстве. Я понимал, что я подонок – слюнтяй, мне стыдно было сказать ей, что она воровка. Что это – стыд, или отсутствие мужества: подлецу в глаза сказать, что он подлец?

Да и сейчас, несмотря на объявления в магазинах и в сберкассе: «Проверяйте деньги, не отходя от кассы», мне стыдно это делать. Но иногда пересчитываю, и был случай, когда кассир ошиблась не в свою пользу, и благодарила меня.

Я отказался от дальнейших дежурств, ведь меня считали честным и правдивым.

Питания в столовой, чтобы быть сытым не хватало. В столовую ходили завтракать и обедать, а ужин стали варить сами.

Жизнь в нашей комнате стала походить на табор. Кто-то занимается, кто-то варит, кто-то спит, кого-то нет. И ночью и днем варят, решают задачи, чертят, пишут рефераты. Круглые сутки на электрических плитках булькает в котелках варево и тихонько играет музыка. Я проснулся глубокой ночью и сквозь еще не ушедший сон слышу тихую мелодию и тихое пение. До сих пор звучит у меня в ушах: «отцвели уж давно хризантемы в саду». И опять заснул, почти не проснувшись. Хорошо так.

На первом курсе я не запомнил каких-либо студенческих вечеров, но они наверняка были, хотя бы по праздникам. Просто я их не помню.

В общежитии в этот голодный и холодный год мы сами устраивали танцы. Нам очень хотелось танцевать, но не всем. Большинство к танцам относилось равнодушно.

Самодельную радиолу, которая услаждала нас музыкой во время приготовления домашних заданий, хозяин радиолы Витя Юровский в воскресенье вечером вытаскивал в пустую аудиторию, смежную с нашей комнатой, и мы танцевали.

Девчата жили этажом ниже и тоже на танцы ходили далеко не все. Танцевать просторно – в громадном зале кружатся несколько пар. Как-то я танцевал вальс Хачатуряна к «Маскараду». В моем восприятии в этом вальсе, как ни в одном другом соединились вальс и симфония. Да, Штрауса исполняет симфонический оркестр, но он только исполняет, а исполняет он танцевальный вальс. Замечательный вальс, но это только танец. Вальсы балетов Чайковского выполнены в ритме вальсов, но это симфонии. Да, под них можно танцевать, и танцевать с огромным удовольствием, но это музыка не для танцующих, а музыка о сюжете, в котором участвуют танцующие. Хачатурян написал симфонию вальса. Эта симфония как бы вздергивает танцоров, как в водовороте их закручивает, и рассказывает им, как прекрасен танец, который они танцуют. Она живет вместе с танцорами, рассказывая о каждом движении, рассказывая о том, как прекрасна возможность, купаться в этом танце. Это изумительный вальс, но ребята решили пошутить и с конца пластинки иголку переставили на начало. Мы с девушкой не сдались и продолжали танец. Весь вальс от начала до конца мы прокрутились 7 раз! Пока не упали.

В этой же пустой аудитории я каждое утро делал зарядку, а потом в умывалке плескал на себя до пояса воду из-под крана. Хлопчатобумажные брюки после утреннего плескания промокали насквозь, и когда я бежал на занятия по морозу, штанины замерзали, становились твердыми, как ледяшки, и колотили по голым коленкам.

Укрепляя себя, я даже стал ходить в гимнастическую секцию, разумеется, не для спортивных достижений, а для развития. Однако с едой становилось все труднее и труднее и секцию пришлось оставить.

Когда начали жить табором и варить, мы с соседом, с которым у нас была общая тумбочка, объединили свое хозяйство. Моим вкладом была дополнительная карточка, купленная на базаре, а ему присылали посылки из дома. Я помню фасоль, а как-то было и сало.

Из Архангельска с сослуживицей, которая ехала на Украину через Харьков, мне папа тоже передал несколько банок тресковой печени в масле, но фактически Витя Зотов меня подкармливал. Его отец работал на хлебоприемном пункте железной дороги заведующим складом. Со мной Витя объединился, чтобы не чувствовать себя заброшенным. Я был посноровистей. Для меня было привычным сварить еду, починить плитку, купить спираль, решить задачу.

За мной уже были два года жизни в грозненском общежитии, да еще и эвакуация, а он приехал из родительского дома, где была мама и горячий борщ на столе. Он еще оставался школьником. Он страшно на меня сердился, когда я находил у него ошибку в решенной задаче; как сейчас на меня сердится десятилетний Захар.

Позже и среди уже взрослых я встречал людей, которые сердились на тех, кто указывал им на какую-нибудь их ошибку. Обижались, воспринимая указание на ошибку, как указание на глупость. Я как раз наоборот: досадую и обижаюсь, если кто-либо, заметив мою ошибку, мне не говорит о ней. И не только ошибку, я сержусь, но совершенно беззлобно, и обижаюсь, без всякой злопамятности, если мне не говорят о каком-либо моем недостатке, или изъяне в поведении. Объяснение этому дают только одно: «я боялся», или «мы боялись, что ты рассердишься, что ты будешь обижаться». Меня этим не обидишь.

Если замечание, по моему мнению, ошибочно, я приму к сведению особенность взглядов собеседника на ситуацию. Мне будет интересна эта особенность, как разнообразие человеческих характеров и складов ума.

Мне интересно слушать критику, сказанную в мой адрес. Может быть, это происходит от особенности критики с моей стороны. Я критикую только того, кого я считаю не глупей себя и, в рамках спора, знающим. Оппонент должен быть равным. И получается, что тот, кто боится обидеть меня критикой, или считает меня дураком, или необразованным в обсуждаемом вопросе, отождествляя меня с деревенским персонажем из рассказа Шукшина «Срезал».

Вспомнил я картину Брейгеля Старшего, на которой он картинками изобразил пословицы. Видел я только маленькую репродукцию, из которой ничего не поймешь, но слышал о содержании – на картине высмеяны и осуждены сотни пороков владеющих людьми, и пришел в ужас – все эти пороки без исключения присущи мне.

Всегда найдется любому из нас литературный тип для сравнения – уж столько в литературе типов описано, потому что персонажи, с которых рисуются литературные типы, бесконечно разнообразны, так же как и люди, которые сравниваются с этими типами. Человека невозможно описать фигурой с минимальным числом граней – каждый человек это брильянт с множеством граней, и совершенный человек это брильянт с бесконечным числом граней, а фигура с бесконечным числом граней это шар (эллипсоид). С какой бы стороны не посмотрел на этот шар – на нем нет плоскости – окошечка, через который можно заглянуть в это шар. Но с какой бы стороны не посмотрел на шар, есть точка, в которой поверхность перпендикулярна твоему взгляду, и можно заглянуть внутрь, но размеры этой точки бесконечно малы, и мало что увидишь бесконечно тонким лучом твоего взгляда. А если твой взгляд пошире, то часть этого взгляда падает на наклонную плоскость по отношению к взгляду и взгляд разделяется на два луча. Один луч отражается и попадает в глаз другим людям, так что ты своим вопросом, своим взглядом характеризуешь, прежде всего, себя. А другой луч, преломляясь, проникает внутрь сущности интересующего тебя человека, но ты о нем узнаешь лучом преломленным своим желанием увидеть в человека желаемое.

Совершенный человек с бесконечным число бесконечно малых граней, как жемчужина – светел, но не сверкает. Интересен человек имеющий грани, которые можно отшлифовать – он может засверкать, если ему повезет.

В нашей комнате было 40 совершенно разных человек. Были они разными не только по характеру, но и по обстоятельствам судьбы.

Были среди нас и те, кому ничего не присылали. В комнате стали пропадать хлебные карточки. Что значит, – пропала карточка? Это трагедия. Подозрение пало на парня, который не варит и не уезжает. Его выследили. Выследили, что он прячет карточку в туалете в сливной бачок. Он не отпирался. Ночью был суд. Я с больным зубом спал и проснулся, от шума, когда суд вынес приговор.

Ему велели лечь на длинный стол, на котором занимались, ели и чертили и снять штаны. Никто его пальцем не тронул. Каждый своим ремнем стегнул его по голым ягодицам. Меня к этому из-за больного зуба не принуждали. Да и других слюнтяев тоже. В моем представлении взяли в руки ремень люди с открытой душой. Все считали наказание справедливым, но не все решались свой приговор исполнить, перекладывая эту тяжкую обязанность на других. Я бы больше уважал судью, который сам приводит в исполнение смертный приговор, но сам таким судьей не стал бы.

Это был самосуд. Мы не стали жаловаться администрации, чтобы его выгнали из общежития, мы не стали его, как сейчас пропагандирует телевидение, бить по лицу, дубасить ногами.

За тягчайшее воровство (карточки!) мы его наказали позором.

Возможно не он один не получал никакой помощи. Нормы были такие, что будет очень голодно, но с голода не помрешь. Этот парень не был дистрофиком, но он был очень высоким, очень худым и ему очень хотелось есть. Через некоторое время он не вытерпел и опять украл карточку, и опять он не отпирался. Ребята ему сказали: «Сегодня вечером опять будем сечь, приготовься».

Больше в общежитие он не пришел.

Все бы так и осталось, но от голода и зимнего холода, он где-то упал, хотя и не был дистрофиком. Он еще не успел им стать. Как я помню, в Ленинграде жители соседнего дома умирали в декабре, тоже, не будучи дистрофиками. Дистрофиками становятся от систематического недоедания, а от голода можно умереть и в полном теле. Карточки, видно, он проел в начале месяца, а дальше в здоровом еще теле начались муки голода. Что ему было делать? И уехать он не мог – для этого нужны были деньги. Может быть, и ехать ему было некуда. Но воровать было нельзя – это поставило его против всех. За помощью можно было обратиться в профком, в администрацию, да к нам, в конце концов, собрали бы по рублю на дорогу. Его подобрали и отвезли в больницу. Так стало известно о нашем правосудии.

Нас вызвали в райком комсомола. На бюро вызывали из прихожей по одному:

– Кто бил?

– Все били.

– Ты бил?

– Нет, я не бил.

Дошла очередь до меня. Я заявил, что наказание считаю справедливым и, если бы мог, то тоже бы бил.

Нам всем по очереди выносили решение: «За самосуд и негуманное, противоречащее ленинским принципам поведение из комсомола исключить».

А что значит исключить из комсомола? Это значит автоматически и из института. Это не значит, что все студенты обязаны были быть комсомольцами, совершенно нет, но если тебя исключили из комсомола, то значит, ты совершил что-то не совместимое со своим будущим положением руководителя. Мы понимали, что нас для острастки пугают. Институт не допустит потери сразу такого количества студентов еще до экзаменов. Когда все прошли процедуру, к нам вышел член бюро: «Ребята не волнуйтесь, на вашем месте мы поступили бы так же. Никто вас из комсомола не выгонит».

Так вот сверкнули 40 жемчужин нашей комнаты.

Было у меня этой трудной зимой и несколько настоящих обедов. После основательной тренировки в техникуме, я неплохо выполнял задания по черчению. Преподаватель, держа на вытянутой руке и любуясь, выполненным мною тушью на ватмане чертежом профиля швеллера, сказал: «Хоть в учебное пособие». Товарищ из нашей группы попросил меня помочь ему выполнить задание по шрифту. Для очень многих это задание, как в техникуме, так и в институте, было камнем преткновения. И от меня оно требовало большого труда, но никто никогда никого не решался попросить выполнить эту работу за него, а он это сделал спокойно и я, разумеется, не мог отказать, а потом и делал эту работу с удовольствием. Было тепло и уютно у них в квартире, из большого приемника, стоящего рядом, звучала тихая музыка. Потом были обеды с настоящим гуляшом и компотом. Его отец был директором какого-то большого ресторана. Его сын был постарше меня и разбирался в людях. Он разглядел, что я не способен воспротивиться просьбе.

На Новый Год он пригласил часть нашей группы из тех, кто потом выдержал все экзамены, и каких-то девчат. В нашей группе из более двух десятков, все экзамены сдало меньше половины, и он сумел их разглядеть. А на Майский праздник эти девушки пригласили нас в квартиру дочери какого-то секретаря горкома. Т. е. девчата были одного круга с нашим товарищем. Это я услышал много позже от старших, а меня тогда интересовали только танцы и веселость компании.

Экзамены за первый семестр я сдал на пятерки. В знак поощрения получил удостоверение, разрешающее мне пользоваться столовой вне очереди. Один раз я воспользовался этим правом, и у меня хватило ума больше этим не хвалиться и, как все, стоять в кассу столовой в общей очереди. Но, какой наградой это удостоверение было для папы!

Поездка к папе

На зимние каникулы я поехал в Архангельск. Продажа билетов была организована в институте. Для студентов в поездах выделяли вагоны, и в наш вагон от Харькова до Москвы билетов продали столько, что и на второй полке мы тоже сидели, упершись ногами в полку напротив. Поезд до Москвы шел примерно сутки, спали по очереди на всех трех полках, на первой и второй за спинами сидящих. Бодрствующие пели и болтали.

В Москве билеты надо было компостировать в общей живой очереди. Когда я спал на скамейке Ярославского вокзала в Москве, милиционер проверил у меня документы. Одежонка на мне была – хлопчатобумажная фуфайка и такие же штаны. На прямой поезд до Архангельска я не сумел попасть и поехал до Ярославля. В Ярославле перешел с вокзала «Ярославль» на вокзал «Всполье», мне очень понравилось это название – какое-то спокойное и как бы пришедшее из древности. Там попал на поезд, который вез с Дальнего Востока в Архангельск моряков рыболовного флота. Их на время путины кеты бросили из Архангельска на Дальний Восток, а теперь они возвращались в Архангельск на тресковую путину. Ребята молодые и шел треп. Я узнал, что дальневосточные рыбаки архангельских зовут «Трескоедами», а архангельские дальневосточных «Кетоедами».

На одной из остановок, где я зашел в вокзал, чтобы посмотреть, что там продают в буфете, меня задержали и опять проверили документы – студенческий билет. Мой вид вызывал подозрение.

Отец был горд мною. Еще работали лаборантки, которые помнили меня школьником и вот теперь студент, да еще круглый отличник. Было от чего папе – санитару гордиться. Рад был он и тому, что я стал здоровым, что по утрам у него я принимал холодную ванну. И, что немаловажно, сам пробился в институт. Наверное, подумал он, и дальше буду двигаться.

Была у меня сцена с отцом, которую я запомнил на всю жизнь. Я чувствовал себя «взрослым», мы с отцом перед обедом принимали по рюмочке. Меня распирало от своей взрослости, и говорю папе:

– Давай выпьем и поговорим откровенно.

– А если мы не выпьем, то мы не сможем поговорить откровенно?

Я не помню, что я промямлил, но запомнил это на всю жизнь. Еще я помню, что мне очень хотелось показать свою взрослость и назвать папу отцом, но этот порог, пока был недорослем, я так и не сумел преодолеть, а когда стал взрослым, то и желания такого не возникало.

Папа меня одел. Купил на рынке пиджак, брюки, американские солдатские ботинки – непромокаемые, на толстой подошве, полуботинки, бушлат, кроличью безрукавку, которую до сих пор иногда ношу, и кожаное полупальто времен гражданской войны, к которому пристегивалась белая цигейка и белый цигейковый воротник, так что оно стало меховым полупальто.

Изменил он и меня самого. Зубы у меня были щербатые, поломанные еще в Сибири, когда я с коровами в речку летел. Он меня отправил к своему знакомому дантисту, и она мне сделала из золота высшей пробы такие ровные и толстые четыре передних зуба (один зуб и три коронки), что они мне несколько десятилетий служили.

Так и хочется сказать: «Я стал неотразим», но на танцах я всегда умудрялся пригласить ту девушку, которой со мной не хотелось танцевать.

Костры

Не все после каникул вернулись, а те, кто вернулся, привезли из дома кое-какие продуктишки и котелки в комнатах закипели с новой силой. Розеток не хватало, и, пожертвовав яркостью света, находчивые нетерпеливцы замкнули провод у абажура под потолком накоротко, а провода у выключателя стали использовать для подключения электроплиток.

Варить хотелось всем и немедленно, и однажды к этим проводам подключили столько плиток, что замкнутые у абажура провода перегорели и абажур грохнул на длинный общий стол, как раз на то место, где проводилась экзекуция. Абажур выкинули, а провода замкнули получше. Плитки перегорали и спирали укорачивали, мощность плиток возросла, и перегорели пробки. Пробки заменили «жучками», но потребление электроэнергии продолжало увеличиваться и, в конечном счете, сгорела сама проводка – обуглилась и провисла на роликах, но кирпичные оштукатуренные стены не загорелись, так что пожара не случилось, однако предохранители вырубились где-то вне нашей досягаемости и мы лишились света.

А варить-то надо!

И вот вдоль всей нашей комнаты зажглись костры. Это перевернутая обыкновенная деревянная табуретка, на перекладины ножек которой положена палочка и на ней весит котелок. Под котелком, на обратной стороне сидения, горит малюсенький, чтобы не сжечь саму табуретку, костерчик из лучинок и щепочек, которые непрерывно в огонь подкладываются. Табуретка постепенно прогорает, и тогда ее пускают на «дрова». Жгли костры очень аккуратно. Не много табуреток сожгли.

Длинная – длинная темная комната, в темноте не видно дальнего конца. Вдоль комнаты горят три, четыре костра. Окна, чтобы выходил дым, открыты. На улице мороз. В темноте, освещенные только огоньками под котелками, у костров сидят, большей частью на корточках, в пальто и шапках, как в тайге, охотники за знаниями. Костерчики, конечно, ни тепла, ни света не дают, но варить можно.

Колышущиеся язычки огоньков располагают к беседе. Что нам дает учеба? Как показывает опыт, материального благополучия диплом инженера не обеспечивает. Квалифицированный рабочий получает больше, а уж какой-нибудь завхоз или работник торговли будут обеспечены и уважаемы несравненно больше, чем рядовой инженер.

Диплом, при удачном стечении обстоятельств, может обеспечить интересную работу и административный или научный рост по линии техники. Булькает варево в котелках, в ожидании похлебки беседуют будущие творцы технического прогресса.

В общежитии остались те, кто мечтал об интересной работе, или надеялись на восхождение по служебной лестнице. Половина жильцов заявили, что они уже сыты этой учебой, и уехали. Оставшиеся стали спать между двумя матрасами, укрываясь матрасами сбежавших.

Через несколько недель электропроводку заменили и свет дали, окна закрыли, уроки опять стали готовить, сидя на кровати, возобновились воскресные танцы, розыгрыши и шутки.

Некоторые «шутки» были не по мне.

У нас в комнате был парень, который ночью вскакивал и бежал в туалет по малому. Вскакивал он стремительно и бежал в туалет босиком. Лапы большие – шлеп, шлеп; вернется и иногда мимоходом глянет на сидящих за столом, а иногда, не глядя, ныряет под одеяло.

Это не могло остаться незамеченным инициативными шутниками. Однажды они накрыли его волейбольной сеткой, и сетку прикрепили к кровати. Спал он крепко, и все это делалось под бурное обсуждение и смех и исполнителей шутки, и тех, кто в это время не спал.

Как всегда парень внезапно проснулся и осознал свою обреченность. Ни слова не говоря, он просунул руку сквозь сетку, дотянулся до тумбочки, достал нож, разрезал путы, сбегал в туалет и опять лег, положив нож под подушку.

«Шутники» не унимались и придумали новую шутку. Бежать в туалет надо было через зал, в котором мы устраивали танцы. Ночью там света не зажигали. На выходе из зала, по дороге в туалет, они поперек двери поставили скамейку. Парень в темноте, во время стремительного перемещения с кровати в туалет, не заметил скамейки, наткнулся на нее голыми голенями и со всего маху грохнулся. Сейчас вот пишу, и жутко становится от такой «шуточки», вызвавшей дикое ржание его товарищей. Ведь это делали его друзья.

Но были шутки, которые я разделял и проявлял изобретательность.

Покинули общежитие и те, кто не способен был к самоорганизации. Оставшиеся занимались днем и вечером, а ночью спали. За зиму ребята перезнакомились с девчатами и весной то тот, то другой возвращались с прогулок, когда комната уже спала. Для запаздывающих мы устраивали сюрпризы.

К примеру, у двери, ручкой на пол, ставили половую щетку, а на щетку ведро с водой. Когда дверь открывалась, на входящего опрокидывалось ведро. Раз попав под воду, стали открывать дверь так, чтобы не облиться. Придумывались новые ловушки и находились способы их обойти. Это было веселое безобидное соревнование, и беззаботная юность.

Я продолжал усердно заниматься, а между тем оказалось не ясным, чему же нас – нашу учебную группу будут учить. Дело в том, что институт не смог организовать обучение атомщиков, и нам еще осенью предложили рассредоточиться по другим факультетам на наш выбор. Мы наотрез отказались. Тогда нам сказали, что раз добровольно не хотим выбрать себе специализацию, то нас всех зачисляют на специальность «сельхозмашины», а так как уже такая группа была, то нас назвали «сельхозмашины два». Мы это восприняли, как шантаж и не стали придавать этому значения.

Со своей стороны институтская администрация видела, что состав этой группы выше среднего уровня. Терять такую, уже сформировавшуюся, группу было бы расточительно.

Был организован новый факультет: «Инженерно-физический» в составе двух групп: «Динамика и прочность машин» и «Металлофизика». Наша группа стала называться «Динамика и прочность машин» – мы не возражали, было интересно. Сформировали такие группы и на втором курсе, так что мы уже шли как бы вторыми, а первый курс для всех факультетов ХММИ проводился по единой учебной программе.

На втором курсе к нашему факультету уже начали предъявлять повышенные требования, и все, кому это не понравилось, покинули группу. За одного из них я сдавал какой-то экзамен в сельхозинституте. Некоторые в других группах и институтах становились отличниками. Тот, кому я вычерчивал шрифт, перешел в другую группу и после окончания института остался в институте преподавателем на кафедре черчения. Из 28, поступивших на первый курс нашей группы, в группе осталось 11.

Философия

Уже после первых экзаменов, число студентов первого курса сократилось примерно вдвое. Соответственно учебные группы стали состоять из студентов более близких друг другу, как по способностям к учебе, так и по интересу к учебе и окружающему миру. Произошла консолидация духовности.

В нашей группе интересно проходили семинары по общественным наукам. Никто к ним не готовился, полагаясь на общую эрудицию. Когда преподаватель ставила вопрос – тему для обсуждения, обязательно находился кто-то, у кого на этот счет было какая-то своя озорная трактовка, которая расходилась с газетно-книжными трактовками, и ему хотелось послушать, а что другие по этому поводу могут выдумать. Разгоралась дискуссия, в которой переплетались канонические и еретические трактовки и домыслы. Сейчас уж не вспомнишь тех парадоксальных «мыслей», но помню, что на семинаре по теме идеализма, прозвучало примерно такое:

– Зачем мы все это изучаем? Мне кажется, Юм ради смеха разрабатывал свой субъективный идеализм, ну нельзя же всерьез такую чушь нести, – начинает Богомолов.

– Я думаю, Богомолов прав. После Роджера Бэкона было смешно говорить о непознаваемости, – присоединяется Ямпольский

– Великие философы Богомолов и Ямпольский считают, что Кант и Гегель, насмехаясь над своими почитателями, просто поддержали шутку Юма. А я думаю, что были великими философами Юм, Кант и Гегель, а не Богомолов с Ямпольским. Не надо забывать в какую эпоху они жили, каким был уровень науки в то время. Если бы это было на уровне шуток, то не стали бы этому придавать значения Маркс и Энгельс.

– Уровень науки, как раз, был величайший. Уже были Коперник, Галилей, Ньютон! После них спор Канта с Юмом выглядит, как дискуссия о том, сколько чертей может разместиться на булавочной головке. Господам делать было нечего, вот они и упражнялись в остроумии.

– Просто два направления мысли шло параллельно. Физики познавали мир и развивали науку, а философы прыгали вокруг них, изображая науку.

– И Маркс с Энгельсом прыгали? – Когда спор в запале подходил близко к пропасти, вмешивалась преподаватель, которая вела семинар.

На переменах мы рассуждали о вечном. Краеугольное положение философии о движении (развитии), как движение от простого к сложному, имеет локальный характер во времени и пространстве. Понятие «простого» подразумевает начало – а что было до начала? Начало может возникнуть только на месте разрушенного сложного, т. е. единственным всеобъемлющим законом развития, может быть закон цикличности. При этом многообразие сложного и вариантов его разрушения, и многообразие простого и вариантов его появления априори предполагает, что цикличность не диктует повторяемость формы и содержания в данном рассматриваемом континууме. А с другой стороны, вероятность события в данном континууме стремящаяся к нулю, в бесконечном количестве континуумов за бесконечное время стремится к неизбежности. Так мы в трёпе приходили к выводу, что существование планеты и жизни на ней подобной нашей вполне возможно. Осталось только понять – можем ли мы это узнать. Известные современному человечеству средства коммуникации транслируют сигнал со скоростью, не превышающей скорость света. При такой скорости обмена информацией с неземными цивилизациями, этот обмен информацией становится бессмысленным. Но может быть, есть другие, неизвестные нам способы коммуникации. Представим себе металлический стержень многометровой длины, если ударить по стержню с одного конца, то на другой конец сигнал пойдет со скоростью звука в металле этого стержня. А теперь возьмем другую информацию и другие приборы улавливания этой информации. Теперь тихонько сдвинем один конец вдоль стержня на некоторое расстояние – микрометр на другом конце, с точность нам необходимой, отметит перемещение другого конца. Может быть, существует какая-то разновидность коммуникации, которая весь мир воспринимает как абсолютно жесткую субстанцию, и тогда для этого вида коммуникации любое расстояние будет преодолеваться мгновенно.

Дискутировали мы не только на семинарах; в беседах между собой мы старались понять – в чем же преимущество нашего строя, в чем его принципиальное отличие от капиталистического. Такие шаблоны, как «прибавочная стоимость» и «эксплуатация трудящихся», мы даже не рассматривали. Нам было ясно, что без прибавочной стоимости организм общества не жизнеспособен, а личное потребление хозяина и управленцев, как мы тогда думали, извлекает из производства не столь много, чтобы это имело принципиальное значение. По нашим рассуждениям выходило, что единственным преимуществом нашего общества была плановость хозяйства. Наше общество без помещиков и капиталистов с разумным планированием казалось нам естественным, более того, единственно нормальным, предполагающим равенство всех перед всеми, и целенаправленное развитие в интересах государства.

Если в быту чья-то просьба или давление выходили за какие-то границы, то в ответ он мог услышать: «У нас нет господ». Это выражение в разных жизненных ситуациях я слышал в общении между разными людьми, в разных общественных слоях в продолжение всей жизни вплоть до 90-х годов. Господ у нас не было.

Мы на семинарах, на переменках в общежитии могли болтать о чем угодно, потому что наша болтовня не была враждебной, мы искали пути совершенствования нашего самого совершенного по замыслу общества. Камня за пазухой мы не держали, и это, вероятно, понимали те, кто следил за нашей болтовней.

Нам, безусловно, повезло, что семинары вела преподаватель, которая не боялась наших дискуссий. Ей нравилось живое обсуждение, и она нам позволяла думать. Не бесполезны были для нас такие семинары, но это заслуга преподавателя, позволявшей нам и себе такую вольность. Когда кончалось время урока, она в нескольких фразах подводила итог спора, излагая каноническую трактовку по предмету обсуждения.

В курсовой стенгазете был помещен дружеский шарж. Был нарисован кусочек физической аудитории, где проходили семинары. В аудитории, построенной еще в XIX веке, ряды для студентов располагались в виде дуги амфитеатром, отделяясь верхний от нижнего пюпитрами. Сидения тоже были сплошными без подлокотников. На сидениях в свободных позах сидят седовласые мудрецы – философы. Сразу несколько стоят и, поддерживая свои аргументы жестами, пытаются переспорить оппонентов, а один, уже обессилев, перевалился через пюпитр – парту и лежит на нем, как тряпка.

Нравственность

В этой же аудитории проводились комсомольские собрания. В памяти осталось бурное собрание, на котором разбиралось персональное дело.

Сейчас много говорят о падении нравственности, об отсутствии нравственности, и ищут истоки безнравственности в нашем прошлом.

Я сейчас вспоминаю свою комсомольскую юность и поражаюсь тому высокому уровню стихийной, т. е. народной нравственности, которая господствовала в нашей среде. Эта нравственность основывалась на совести, идеалом которой была честность, доброжелательность и бескорыстие, и исходила она из нашего равенства.

Нравственность наша основывалась на стыде перед людьми, а не на страхе перед адом в загробном мире.

Нет, мы не были во всем честными. Пользование шпаргалками было наименьшим грехом, но честность была нашим идеалом, и обвинения в личной нечестности по отношению друг к другу боялись. Я (наверное, не только я) старался быть честным и по отношению к секретарям парткомов и райкомов, которые были нашими товарищами. В нас теплились некие моральные обязательства в соблюдении честности, но, пожалуй, только теоретически, и по отношению к государственной политической машине, как дань уважения к памяти революционеров, посвятивших себя борьбе ради свободы от эксплуатации.

Государство же, словами пропагандируя стремление к честности и высоким моральным устоям, на деле в общественные отношения вносило уроки лицемерия, начиная от «свободных» выборов и продолжая до «добровольной» подписки на заем, деньги на который само государство и давало, включив их в зарплату и стипендию. Ведь государство само, а не какой-то хозяин, назначало расценки и нормы, премии и оклады, в том числе и себе в лице высших руководителей особенно не выскакивая за средний уровень по стране.

Через наши пожертвования в виде займов Государство хотело в нас воспитать доброту, бескорыстие, самопожертвование и патриотизм. Это была государственная глупость, потому что нет для человека более обидного и оскорбительного чем поведение властвующего хозяина, господина или разбойника, сначала дающего тебе деньги или свободу, а потом отнимающего. Нет, конечно, никто ничего не отнимал – нас побуждали это сделать добровольно, по велению сердца и разума. Но отказ хотя бы одного из студентов от подписки на заем в размере месячной стипендии, а работающих в размере чуть больше месячного заработка, расценивался как неумение партийной организации вести работу по разъяснению и воспитанию, поэтому с отказывающимся беседовали до тех пор, пока он, плюнув на все, не соглашался.

Мы расценивали заем как налог, как побор, хотя обещалось, что по истечении срока деньги государство вернет, но тут война случилась, сроки проходили, деньги не возвращали, и, как озлобленная насмешка над «честностью» государства, некоторые этими облигациями обклеили свои туалеты (как оказалось, зря).

Другим видом навязываемой добровольности были Социалистические обязательства по перевыполнению плана.

Если виртуозный и сметливый токарь сделает много деталей, то в следующий отчетный период «по его инициативе» повысят норму выработки и зарплата останется прежней, если повышение зарплаты не предусмотрено планом. Какой бы крестьяне не вырастили урожай, в конце года они вынуждены, демонстрируя трудовой энтузиазм, «добровольно» всё сдать сверх плана государству. Можно сказать, что охватывающая все сферы деятельности Советских людей сверхплановость, не дающая повышения личного заработка, была одним из решающих факторов гибели Советской власти.

Вот я говорю «государство», но ведь Россия до сих пор подчинена самодержавной власти. Абсолютно всё, что делалось в России, делалось по указанию и под контролем Сталина.

Естественно, что мы всё это обсуждали, и не было среди нас ни одного, кто бы понимал, зачем эта глупая клоунада добровольности творится. Но при этом имя Сталина никогда, ни при каких обстоятельствах не называлось.

Народ с этой добровольностью смирился, считая это такой же процедурой, как отправление естественных потребностей. Процедура не эстетична, но необходима. Моральное принуждение в общественных отношениях, направленное на демонстрацию нашей преданности партии и правительству, было органической составляющей нашей жизни. Мы считали это досадным изъяном в нашем самом справедливом, самом разумном обществе, где мы стремились к честности в людских и гражданских отношениях на своем уровне.

Гражданские отношения, где требовалась искренность, и общественные отношения, где искренность не подразумевалась, находились на разных берегах реки жизни.

Насильно навязываемая добровольность давала в воспитании результаты прямо противоположные желаемым.

Еще один вид добровольности заключался в том, что все студенты состояли в добровольных обществах. Общества были самые разные (помню ДСО, ДОСААФ, Красный крест), никто в них не состоял, а членство заключалось в уплате членских взносов. Взносы были копеечные, и, не вступая в конфликт с комсомолом и профсоюзом, которые должны были обеспечить заданное число членов общества, все их платили. Иногда, попортив нервы сборщикам этих «налогов». Когда в коллективе было людей меньше, чем спущенная квота на сумму сбора, то общую сумму делили на весь коллектив. Так мы помогали низшим чиновникам обманывать высших чиновников, перед которыми они отчитывались, что нас они воспитывают и организуют.

Сборщиков этого «налога» назначало комсомольское или профсоюзное бюро, в зависимости от принадлежности «общества».

В обычной группе, сборщица взносов «Красного креста» стала собирать взносы. Все добродушно ругаются и, понимая неотвратимость акции, деньги отдают, а один вдруг возмутился: «Да что это за дурость, не хочу я состоять в этом обществе. Общество-то добровольное. Отцепись, не буду платить»

Деньги хоть и маленькие, но это деньги, особенно если каждая копейка на счету. У меня сохранился билет «Красного креста» – два рубля за год платили, а это 1% от месячной стипендии первокурсника, т. е. 0,083% за год. Слово за слово и она сказала ему такие обидные слова, что он дал ей пощечину.

Амфитеатр физической аудитории, разделенный на три сектора проходами, был заполнен полностью. Внизу за кафедрой президиум собрания. Начались выступления.

Она оскорбила человека, назвав его жмотом.

Он поступил подло, ударив девушку.

Она добросовестно выполняла комсомольское поручение.

Он мужественно заявил, что не хочет лицемерить.

Мужество…. Ударил женщину?

Злой язык страшнее пистолета.

Аргументы охватывали весь спектр мнений, суждений и, соответственно, предлагаемых решений: от обоих выгнать из комсомола, до предложения прилюдно помириться.

По мере накала страстей, мнения консолидировались, горячность выступлений нарастала, и зал разделился на три «фракции». Произошло классическое «толпотворение», когда меньшинство подчиняет себе толпу, а толпа подчиняет себе индивидуумов. Так что находясь в толпе – помни, что ты раб толпы.

Один крайний сектор, поддавшись красноречию своих выступающих, стал на позицию: его выгнать, ей выговор.

Центральный сектор, то ли случайно, то ли играя в парламентаризм, а скорее, находясь между двумя крайними позициями, старался выйти на компромисс и предлагал и ей и ему вынести по выговору.

Другой крайний сектор стоял на позиции: ее выгнать, а ему вынести выговор.

Гвалт стоял уже несколько часов. Все желающие не могли выступить, и сектор хором кричал: «Дайте слово такому-то!» Т. е., когда фракции сформировались, то очередной оратор уже от имени всего сектора выступал, а не от себя лично.

Мы все были нечестны, отдавая взносы, а он, можно сказать, выступил борцом с принципиальных позиций, но при этом совершил подлость, ударив по щеке девушку.

И мы это горячо обсуждали.

Я не помню, чем кончилось собрание, которое продолжалось за полночь, я помню только нашу горячность и искренность – уж не важно, ошибочных или правильных суждений.

Другой характерный взгляд на мораль вообще, и на метаморфозы морали до, и после перестройки порождены у меня в связи с занятиями боксом.

Бросив гимнастическую секцию, но продолжая по утрам делать зарядку, я не оставил намерения заниматься спортом и весной стал ходить в городскую спортивную школу в секцию бокса. Разумеется, бесплатно, не считая копеечных взносов члена ДСО «Спартак».

Я никогда не дрался (в Сибири с Васькой раз подрался и был страшно удивлен, что он царапался – это же не благородно). Теперь я хотел быть способным себя защитить.

После занятий в этой секции, я провозглашал, что надо всех мальчишек пропустить через секцию бокса, и тогда юноши не будут драться, потому что они будут чувствовать такую силу своего удара, что будут считать неудобным, стыдным такой удар обрушить на Человека. Так думал я…. Прошло 50 лет, и я понял, что для большинства сознание своей силы является не сдерживающим моментом своей агрессии, а наоборот провоцирующим желание ощутить эту силу; и меры проявления звериной силы нет – и царапаются, и ногами бьют, и калечат.

Сейчас (после 1993г) типы, которые покупают травматическое оружие, невольно хотят его применить.

Раньше в драках было непреложным правилом: «лежачего не бьют», а сейчас сшибут с ног и бьют ногами.

И все это показывается и, следовательно, пропагандируется по телевидению.

Бурный первый год обучения подходил к концу.

Наступили теплые дни и окна вновь открылись, но теперь уже навстречу лету и в эти теплые дни чуть не закончилась моя учеба и жизнь.

На уровне окон третьего этажа по периметру вокруг всего внутреннего двора архитекторы заложили карниз, как продолжение подоконника. Девчата, с которыми я общался, жили на втором этаже в дальней комнате торцевого крыла здания. Чтобы не идти по проходным комнатам, а, скорее, из детского озорства, не знающего страха, я к девчатам ходил, прижавшись к стене, по карнизу нашей длинной стороны, потом опять по карнизу вдоль торцевой стороны до пожарной лестницы, хватался за лестницу и по ней спускался до стержня, которым лестница крепилась к стене как раз на таком уровне, что я достигал ближнего подоконника.

На этот раз на мне были новые, купленные папой, полуботинки на кожаной подошве с каблуками, прибитыми стальными гвоздями с выступающими шляпками. Как только я двумя ногами ступил на подоконник, полуботинки соскользнули с подоконника вниз, а за ними и я, инстинктивно выдвинув назад локти. Этими локтями грохнулся на деревянную часть подоконника и повис на нем с болтающимися за окном ногами. Потолки в здании были очень высокие (больше 4м), рассчитанные на пребывание в них большого числа людей, третий этаж был очень высоко, а двор был весь вымощен булыжником.

Довелось мне побывать в Харькове через 56 лет (2003г) с внуком. Поводил я Захара по городу, и, главное, по территории института. Зашел во внутренний двор Главного корпуса и посмотрел на карниз, с которого сорвался. Если бы я сейчас увидел юношу идущего на такой высоте по узкому карнизу, то подумал бы: «Ну, и дураак… Идиоот»! Разное восприятие жизни у стариков и молодых, и не должны старики навязывать молодым свои взгляды, но обязаны делиться: «А я бы так…», без навязывания.

На весенних экзаменах я потерпел поражение, произведшее на меня ужасное впечатление.

На экзамене по механике – любимом мною предмете, в моем билете оказался вопрос: «Способ расчета ферм методом веревочного многоугольника». Я о таком методе ни разу не слышал. Не помню, почему я не был на этой лекции, почему не столкнулся с ним на практических занятиях при решении задач. На два первых вопроса ответил без изъяна, а по этому вопросу решительно ничего не мог сказать. А профессор Бабаков не терпел незнания и вкатал мне тройку.

После четырех сессий в техникуме и успешной зимней сессии в институте, я не сомневался, что в институте у меня будут только пятерки. Пришел с экзамена в общагу, лег на кровать и, как при объявлении о возможных жертвах голода прошедшей зимой, пустил слезу. В дальнейшем я еще получал тройки, но слез уже не было, а диплом получил с отличием.

Летние каникулы в совхозе

На летние каникулы поехал в совхоз. В институте опять была организована продажа билетов, и опять в вагон набилось студентов сверх всех расчетных норм и все-таки мы еще везли в нашем купе девчонку без билета. При появлении контролера, она ложилась на третью полку, а мы ее заставляли сумками и чемоданчиками.

В молодости, а в студенчестве особенно, удивительно быстро комплектуются компании. Поезд был до Ростова, и в нашем вагоне скучковалась компания человек 10 из тех, кому надо было через Тихорецкую ехать дальше на восток. Этим шумными молодыми потоками железнодорожники как-то управляли, плотно набивая ими емкости на колесах, а нам-то и надо было только ехать. Ехать и все. Объявили время, когда отправят всех без исключения, и нам не надо было околачиваться на вокзале, создавая там толчею.

Организованная отправка должна было состояться вечером следующего дня. Для ночевки нашли в городском саду площадку с травкой среди кустов и на этой травке переспали. Утром пошли бродить по городу. Восхитились чистотой центральных проспектов – им. Будёнова и им. Ворошилова. У каждого столба, у дверей каждого посещаемого места стояли урны, и бросить окурок и всякий другой мелкий мусор на тротуар было просто неудобно.

В Грозном, конечно, прибежал в родное техникумовское общежитие. В техникуме тоже каникулы, но многих и застал – встречи были самые теплые. С Василием сходили в фотоателье. На фото Василий в профиль, чтобы не демонстрировать уничтоженный фронтом глаз.

Зимой в совхоз не ездил, а летние каникулы большей частью проводил в совхозе. Там мы от первого до последнего дня в основном купались на Тереке. До реки с километр, у реки плоский берег, на котором раньше был абрикосовый сад. Совхоз на высоком берегу – метров 200 над рекой. Берег реки у совхоза голый, обрывистый. Мы ныряли, валялись, плавали на другой берег, заросший камышом. К обеду шли домой, обедали и валялись на полу в прохладной комнате. Вечером в клубе устраивали танцы. Спали на сарае. Однажды проснулись, почувствовав взгляд фаланги. Фаланга сидела на плече спящего. Кусаться она не стала, а, почувствовав движение, прыжком скрылась в соломе, на которой мы спали. Укус фаланги очень болезненный, но редко бывает смертельным, а вот укус тарантула бывает смертелен, но он среди людей не живет. Нам было интересно, как поведут себя «пауки в банке». Мы посадили в полулитровую банку фалангу и тарантула. Они сидели по разным сторонам банки, и вели себя не «как пауки в банке». Стали их подталкивать палочками друг к другу. Для них это было сигналом: «на меня нападают». Тарантул угрожающе поднял лапку, а фаланга бросилась и своими громадными клешнями откусила ее. Это происходило при каждом подталкивании, пока тарантул не остался без ног. Это была оборона, сами они, в отличие от людей, не спровоцированной агрессии не проявляли.

В какие-то из каникул, мы, разнообразя отдых, сходили с ночевкой на Терский хребет, который был от нас в семи километрах, чтобы посмотреть, что собой представляет этот хребет. Лес по склону хребта только со стороны Терека. И там, в полосе шириной несколько километров, в 93-м и в 96-м воевали. Вот уже более полутора сотен лет мы стараемся покорить «Мцыри». Нет, не поработить, а приручить их быть нашими друзьями. А они все эти полторы сотни лет «схватив рогатый сук» сражаются с хищником.

Ну что они сопротивляются, мы же не виноваты, что нам хочется Владеть Кавказом, ведь, не для того же мы покорили черкесов, чтобы носить черкески. Ну, хочется нам собственные снежные горы иметь, хочется землицы кавказской.

В совхозе сложилась хорошая компания, с которой мы купались, танцевали и иногда устраивали под несколькими деревьями, оставшимися от абрикосового сада, пикники с легким виноградным вином. В самом совхозе тогда совхозники винограда не выращивали.

Несколько раз Макар Семенович позволял мне взять лошадь в конюшне и покататься верхом – разумеется, в седле. Иногда он разрешал нам с Валиком по совхозным полевым дорогам вести машину, на которой он объезжал поля.

В город он теперь ездил не на лошадях, а на «Москвиче», который выделили на совхоз. Дорога от Грозного до Червленой была спрофилирована, но без твердого покрытия, так что в сырую погоду езда по ней была искусством. Шофер сам выбирал, где ехать по дороге, выбирая колею, а где, следом за другими, объехать непреодолимые рытвины по утрамбованному участку поля.

Домашнее хозяйство вели тетя Люся и бабушка – весь день у плиты, чтобы накормить 8 человек. Естественно, что уход за огородом в поле и около дома был нашей обязанностью. В конце дня в хозяйственные работы включалась мама. Как эта фотография контрастна в сравнении с ее логойской фотокарточкой, а лиса эта для украшения молодой женщины была куплена еще до войны. Как-то мне мама вспомнила о своей радости трикотажному платью, которое я привез ей в первый отпуск после окончания института. Я не помню, сообразил ли я как-либо отметить свой второй приезд, кроме подарка в виде собственной персоны. Через 50 лет мне стало стыдно.

В хозяйстве были утки, куры, гуси. Была и корова. Однажды эта корова чем-то объелась, и ее стало «пучить». Чтобы вышли газы, стали гонять ее бегом, бегом, а потом вставили в анальное отверстие бутылку без дна и выпустили газы. Спасли корову. Телят выращивали до полуторагодовалого возраста и потом молились, чтобы мясо на базаре в Грозном было подороже, чтобы можно было справить одежду детям директора совхоза, который обладал правом, т. е. был хозяином, и был обязан организовывать работу сотен рабочих на 10 000 гектаров! Имение как у Троекурова, а достаток… теоретически выше, чем у совхозного рабочего. Для себя Макар Семенович, когда забивали скотину для совхозной столовой, мог выписать немного мяса по себестоимости, но только на еду. Для продажи – ни, ни. И дворец его из четырех комнат располагался в бараке. И кукурузу для своей живности растил в поле на выделенном совхозом участке. Нашей обязанностью во время каникул в совхозе была прополка этого участка. Такие участки выделялись для всех рабочих. Такие вот были «красные помещики» в Советское время. В наследство детям он мог оставить только почетные грамоты.

Сам выбрал – и в трущобе рай

Вернувшись после каникул в институт, узнали, что «Главный корпус», в котором мы жили на первом курсе, восстанавливается как учебный, а нам предлагается поселяться на частных квартирах, снятых для нас институтом. Полтавские ребята из предложенных институтом вариантов выбрали домик на Журавлевке, рядом с институтом, а так как там было семь мест, а их было шестеро, то они пригласили и меня в свою компанию. Я ничего не выбирал, ребята мне нравились, среди них был мастер, наладивший музыку и танцы для нашей большой комнаты, и я согласился. Но, жили мы в этом домике не долго. Я не помню, что и кому там не понравилось; и вот они, и я за компанию, переселились за речку в комнату, где размещалось всего четыре кровати – две вплотную друг к другу и к ним в торец еще две. Вдоль кроватей, между ними и стеной оставался примерно метровый проход. С одного конца этого прохода было окошко, а с другого дверь. У окошка небольшой столик. Комната на втором этаже, общий для всего двора туалет в одну ячейку во дворе. Во дворе же и одна на всех водопроводная колонка.

Ни одной администрации мира даже в голову не могла бы прийти мысль предложить кому-либо такой вариант поселения. Как никто никогда не согласился бы на такой вариант, а вот сами – пожалуйста. Не говоря уж о том, что негде заниматься, так ведь даже спать негде. Странна человеческая психология. Великая сила и стимул – свобода выбора!

Нет, не могу ни вспомнить, ни понять, что нас заставило влезть в эту трущобу, а мы в ней даже танцы устраивали. Приглашали девчат с этого двора, все залезали на кровати и сидели на них поджав ноги, а две пары по очереди в метровом проходе танцевали.

Занимались тоже на кроватях. Столом пользовался тот, кому это было более других необходимо. Я помню на чертежной доске, положенной на стол, тушью на кальке вычерчивал заднюю бабку токарного станка.

И все спали. Кровати были обычные сеточные, было 7 ватных матрасов. На одной паре кроватей четверо спали поперек кроватей, свернувшись калачиком, а на другой трое вдоль, меняясь через неделю – кому спать средним на «ребре жесткости» (я в числе этих троих).

Умывание во дворе под колонкой мне нравилось, т. к. можно было и зимой и летом до пояса как угодно плескаться, не задумываясь о летящих от меня брызгах. Другие умывались из кружки над ведром, а Мишка, просыпая, умывание часто заменял одеколоном. Его полтавские друзья ради шутки переставили на подоконнике флаконы и он, не глядя, плеснул на лицо скипидаром. Ооочень было «весело». Мы смеялись, что он бежал на занятия так, чтобы встречный ветер охлаждал его, горящее от скипидара нежное личико. Это была не только шутка, мы пытались его воспитывать, чтобы он вставал вовремя.

Туалет доставлял общее неудобство. Старались обходиться институтским. В довершение всего, от туалета пропала дверь, а он находился напротив окон другого дома в десяти метрах от туалета. С наступлением темноты отсутствие двери не усложняло жизнь – освещения во дворе не было. Утром по малому тоже можно было обойтись стоя спиной к окнам. В выходные же дни приходилось бежать в общественный туалет на площади Тевелева – это две, три остановки трамвая, но трамвай не ждали, бежали своим ходом. По этому поводу Витя сочинил стихи:

«В минуту жизни трудную,

Когда я с… ть хочу,

В обитель эту чудную

Я соколом лечу».

Радиоприемник, когда мы были дома, не выключался. Это была музыка, но старались послушать и зарубежное радио. В те поры «Голос Америки» глушили основательно, и из-за этого редко возникало желание его послушать, а вот «Би-би-си» можно было слушать вполне сносно. Англия в это время тоже только оправлялась от войны и мне запомнилась передача, где они рассказывали о том, как они питаются. Изображалась в диалоге сцена из семейной жизни. Муж спрашивает: «Что у нас сегодня на завтрак?» Жена говорит, что овсяная каша, и муж начинает восторгаться, как это прекрасно, сытно и полезно – овсяная каша. Мы это воспринимали, как демонстрацию послевоенных трудностей, переживаемых англичанами. Наш завтрак состоял из котлетки с лапшой и чая. Про овсяные хлопья мы не знали, и овсянку воспринимали, как нечто лошадиное.

Музыку слушали на волнах «Маяка». Наш «Рекорд» его ловил хорошо. Тогда Маяк был действительно радиомаяком. Непрерывно передавалась музыка наших пластинок, которая периодически прерывалась тремя, пятью звуками морзянки, чтобы можно было пеленговать тот маяк, который по курсу необходим летчику или капитану. Изредка попадали на зарубежную музыку, но обычно был Маяк.

Не хотелось нам выключать хорошую музыку и тогда, когда уже ложились спать; и мы продолжали слушать музыку лежа. Чтобы выйти из положения, приемник в розетку электросети включался двумя проволочками так, что когда уж ясно было, что пора, в конце концов, и спать, в розетку чем-нибудь кидались, часто, дотянувшись до пола, кидали ботинок, так чтобы проводок из розетки вылетел. Потом Витя привязал к одной из проволочек нитку.

В институт из своей трущобы мы бежали по набережной. Часть набережной была ухожена, т. е. были разбиты клумбы, проложены дорожки, посажены плакучие деревья, поставлены скамейки. Какое-то время весной на этой набережной по утрам стоял в сторонке от реки музыкант и играл на трубе спокойные мелодии, вроде, «Рассвет над Москвой рекой».

Утро, набережная безлюдна, над речушкой туман и чистые нежные звуки трубы, так что бег замедляется, и превращается в полет, и, кажется, листья на деревьях чуть колышутся в такт, или в четверть такта музыке, и я не бегу, а это звуки меня несут на своих волнах.

Послевоенные акции Сталина

В начале второго курса меня избрали в комсомольское бюро.

Общественная работа была постоянным спутником молодежи. Еще никуда не выбранный я был агитатором и старался добросовестно выполнять формальные подотчетные обязанности – как, например, сходить положенное число раз на свой участок.

В обязательные ходки входило:

1. Объявить о дате выборов и о расположении избирательного участка.

2. Рассказать о кандидате в депутаты.

3. Уговорить жителей сходить на свой участок и проверить правильность занесения их в списки избирателей.

К этой работе молодежь относилась по-разному. Как к члену бюро, ко мне попало заявление одного агитатора, старшего в группе, с жалобой на другого, который, по мнению старшего, нерадиво относился к своей работе агитатором, – оно было так до смешного серьезным, что я его сохранил на память о тех забавных временах.

Можно сомневаться в том, что я тогда видел в этом временную нелепость, но, ведь, сохранил этот листок. Однако серьезность этой записки говорит о том, что некоторые наши товарищи видели и в общественной нашей действительности естественность, а может быть, просто считали естественным необходимость соблюдения дисциплины.

В том прошлом, агитаторы и члены каких-либо бюро и комитетов по распоряжению партии будили нас на демонстрации и на выборы. На выборы надо было обязательно идти как можно раньше, а желательно к открытию участка в 6 часов утра, чтобы продемонстрировать народу, т. е. самим себе, и партии, как мы рады выборам, как стремимся в первых рядах «подать свой голос за блок

коммунистов и беспартийных». Неужели в Политбюро это навязанное рвение расценивали, как нашу поддержку этой самой партии, правительства и блока коммунистов и беспартийных? Но в выходной день раздавался стук в дверь: «Подъем!».

Не довольствуясь этим, чтобы мы могли выразить свою «радость», вызванную нашей счастливой юностью нас собирали на стадионах, и мы пели громадным хором и танцевали. Все ОСОЗНАВАЛИ НЕОБХОДИМОСТЬ подчиняться и не чувствовали себя «угнетенными», потому что «свобода – это осознанная необходимость». Нас воспитывали, а мы это воспринимали с юмором, как забаву.

По поводу этой воспитательной работы кто-то – то ли в Харькове, то ли в Москве, то ли еще где-то – пустил среди нас анекдот.

В детские ясли, куда родители на время своего нахождения на работе, приносят детей до трех летнего возраста, пришла комиссия. Комиссия отметила, что в яслях чисто, тепло, дети веселые и кормят их очень хорошо. В числе недостатков комиссия отметила недостаточную воспитательную работу.

Когда комиссия пришла в следующем году, то на стене они увидели написанный крупными буквами лозунг:

«ДЯДЯ ТРУМЕН КАКА, АТОМНАЯ БОМБА БЯКА»

На таком примерно уровне и нас воспитывали. Мы осознали не необходимость «мероприятий», а необходимость подчиняться. Мы были молоды, нам везде было весело, но неприязнь накапливалась. Я помню, как мы между собой в группе и в общежитии радовались, что только что построенный Волго-Донской канал назвали: «им. Ленина», поскольку мы опасались, что и ему присвоят имя Сталина. Не потому, что мы были недовольны Сталиным, а потому что надоела безмерность. И в связи с этим, при случае неоднократно со смехом обговаривали недоумение Фейхтвангера, или Барбюса, или еще кого-то из великих при беседе со Сталиным, по поводу портретов Сталина даже в банях. На что Сталин сказал, что такова, видно, воля народа, запрещать что ли?

И руководителям, и нам, но, судя по той записке агитатора, не всем, было понятна вся глупость этих «мероприятий», но с Олимпом не поспоришь. Если бы какой-либо руководитель областного масштаба выразил, хотя бы малейшее сомнение в правильности отданных распоряжений, он немедленно лишился бы своего поста, и в его понятии лишился бы ВСЕГО. Отступивший от генеральной линии подвергался безоговорочному остракизму. Рядового члена партии могли из партии исключить, что было полным аналогом «отлучению от церкви» в христианстве – человек и в том и в другом случае становился изгоем.

А вот сам Олимп, что по этому поводу думал? Неужели они были беспросветными дураками (в том числе и Сталин), или за дураков принимали весь народ? Этого человечество не узнает. Вернее, человечеству в зависимости от политической конъюнктуры, о том, какими мыслями руководствовался Олимп, будут врать штатные толкователи, уверяя, что они это знают.

В свое время Геббельс утверждал, что если раз за разом народу повторять одно и то же, то народ поверит и проникнется. Не знаю, о каком народе говорил Геббельс, а среди нас два раза повторенное, на третий раз вызывало отторжение.

Мы были на каких-то общественных работах (1949 год), и во время перекура сидели на бревнах, а Сергей Богомолов – член партии и бывший офицер – достал из кармана и стал читать нам «Правду». Не потому, что он должен был читать или проводить с нами какую-то «работу», а просто потому, что он был потрясен до крайности статьей в «Правде» и ему было интересно поделиться ошеломляющей новостью с нами.

«Правда» клеймила Иосипа Броз Тито – коммуниста, возглавившего борьбу Югославского народа против немцев, называя его «Титлером», за отступление от Генеральной линии, начертанной Сталиным. Это было с нашей стороны извращением самой идеи Мировой пролетарской революции, предполагающей самое широкое самоуправление.

Во всех странах, куда в ходе войны вошла наша армия, мы к власти привели наших ставленников, которые, как руководство любое республики в СССР, строго и беспрекословно и во внутренней, и во внешней политике следовали указаниям Сталина. Пытались даже от Греции и от Австрии оттяпать «социалистические» ломтики. Сталин это рассматривал, как дальнейшее развитие Мировой пролетарской революции, которое ему удалось осуществить на волне Второй Мировой войны. Зону нашего управления Сталин огородил от капиталистического мира «железным занавесом».

Страны, не попавшие в зону нашего управления, приняли «План Маршала», предложенный Америкой для послевоенного развития экономики, и быстрыми темпами повышали жизненный уровень населения. Мы в этом отношении явно отставали, что со временем посеяло среди народов стран, попавших в зависимость от России, полное отторжение самой идеи Пролетарской революции, хотя сразу после разгрома Германии авторитет коммунистических партий во всех странах Европы был высок. Теперь идея коммунизма там – за железным занавесом, уступила идее умеренной Социал-демократии, предполагающей классовую борьбу на поле капиталистической экономики, а у нас борьбы между трудом и капиталом быть не могло, потому что труд был, а капитала не было.

После конца войны, из Югославии наши войска вышли. У Югославии была своя сильная армия, сформировавшаяся еще в ходе боев. Коммунистическая ориентация Тито не вызывала сомнений. И вдруг оказалось, что Тито имеет свой взгляд на методы строительства социализма, и не нуждается в указаниях СВЕРХУ!

Тито при строительстве социализма, допускал рыночные отношения, и не окружал Югославию со стороны «враждебного лагеря» Железным занавесом, а разрешал своим гражданам свободно пересекать границу, не боясь того, что они сбегут.

Не лишен был Тито и личных амбиций: он стал исподволь создавать предпосылки для организации маленького Советского Союза на Баланах в составе своих союзных республик, Албании, Болгарии и Румынии, разумеется под своим руководством. Сталин рявкнул, и все «союзники» Тито от него разбежались, но больше Сталин ничего не мог сделать.

Оказалось, что у Тито самостоятельная партийная организация и Сталин не может вызвать его в Москву, а международная обстановка и боеспособность Югославской армии такова, что он не может применить силу. Как это позже было сделано в Берлине, в Венгрии и в Чехословакии.

При чтении мы отпускали шуточные реплики. Статью мы восприняли, как забавную! Мы привыкли, что Сталин приемлет только безоговорочное подчинение с почитанием. Если в отношении технических и военных специалистов, судя по мемуарам, он еще допускал несогласие с собой, то в отношении политических соратников малейшее обнаруженное сомнение в правильности Генеральной линии, большей частью каралось смертью. Личная недоступность Тито повлекла гнев на всю страну. Югославские студенты на следующий год не вернулись в наш институт.

Такова была наша, для нас привычная, политическая действительность, которая к нам, казалось нам, не имела отношения, т. к. мы не предвидели каких-либо изменений в своей стране и в нашей жизни. Хотя были сюжеты, вызывающие недоумение и некоторый дискомфорт. Таким сюжетом были «убийцы в белых халатах». Мы не сомневались, что это надуманный повод для демонстрации «революционной» борьбы. По некоторым документам, которые мне сейчас попадаются на глаза, это было после того, как я окончил институт, но началось, как мне помнится, еще до 52 года. Да это не играет роли в понимании нашими потомками того, что происходило в стране при Сталине,

Сослуживец рассказывает, как он в студенческие годы (значит до 52 года) приболел и пошел в поликлинику. К терапевтам были большие очереди, а в один из кабинетов очереди не было совсем. Там сидела еврейка. Те же больные, которые прежде лечились у нее, теперь теснились в очереди к другим дверям. Почему? Они поверили государственной клевете? Или в стаде боялись косых взглядов? Или опасались проблем с властными структурами? Студенту на все это было наплевать, он был рад, что может попасть к врачу без очереди. Он вошел в кабинет и увидел женщину, которая сидела прямо, всей силой воли демонстрируя свою уверенность в невозможности обвинить её в чем бы то ни было, кого угодно, ожидая на своем рабочем месте. Но, когда вошел юноша, с женщиной случился нервный срыв. Она так была тронута, тем, что нашелся человек, презревший клевету, что расплакалась.

Зачем Сталину это было нужно? Будут ломать историки головы. Не исключали мы того, что ему нужно было постоянно держать струну борьбы натянутой, а для этого постоянно нужны были враги, но, конечно, не среди носителей власти, т. е. не среди рабочих и крестьян. А почему евреи? Исторически привычно?

Уже сейчас, при написании этих воспоминаний, я узнал, что в ходе этой кампании евреев стали где-то исключать из медицинских институтов. А наша институтская группа состояла наполовину из евреев, полно евреев было в авиационном институте. Окончив институт, они работали на предприятиях выпускающих секретную военную продукцию. Было в то время полно евреев среди создателей атомной и водородной бомб, и все эти евреи, в том числе и в нашей группе, уж не знаю, спокойно ли, но по моим тогдашним ощущениям – спокойно учились и работали, как это следует, в частности, из воспоминаний Сахарова. А из медицинского исключали. Так что? Кто-то в верхах поверил провокационному сочинению об «убийцах в белых халатах»? Тогда это психическое заболевание. Но после смерти Сталина весь этот кошмар мгновенно прекратился. Поверившие выздоровели?

Прошло 50 лет.

Бродят по коридорам слухи (по Эху Москвы), что видные евреи, получившие известность благодаря своим заслугам перед родиной (авиаконструктор Лавочкин, к примеру), написали (подписали) письмо с требованием выслать всех евреев в Сибирь. И их тоже? И создателей водородной бомбы, и конструкторов самолетов, и ученых, и поэтов, и писателей? Или только рабочих от станка, шоферов, врачей, педагогов? Но письмо это не опубликовали. Что это было? Кто сочинил это письмо, кто заставил умных волевых людей подписать его? Кто запретил его публикацию, и, следовательно, действие? Что же это было?

Мне кажется, что это была уловка в надежде прекратить преследование евреев гуманитариев.

Поэтов, медиков, школьных учителей, артистов можно выслать куда угодно – от этого военная наша мощь не пострадает, и народу (толпе) от этого ни жарко, ни холодно, а враги тайные и явные этой толпе продемонстрированы – струна борьбы натянута. Чтобы это прекратить, сочиняется письмо – давай уж всех подряд: и из научных центров, и из конструкторских бюро, и из заводов и со строек (а это в основном руководители) извлечем и вышлем.… И всё встанет, а чтобы не встало, надо вообще прекратить эту кампанию.

Сталин наплевал на уловку и подлую практику формирования врагов из евреев – гуманитариев продолжал, а авторов письма трогать не стал – они нужны были народному хозяйству.

А, может быть, этим письмом видные люди хотели выразить свою солидарность с невинно преследуемыми, а Сталин и на эту солидарность наплевал – прокукарекали, ну и сидите на своем насесте, в своих креслах, никуда вы не денетесь.

По прошествии многих лет защитники памяти Сталина поговаривают, что это Берии нужны были враги, чтобы демонстрировать Сталину свою неусыпную бдительность. Когда же Сталин умер, Берия, прекратив эту вакханалию, как бы, говорил: «Это все он, я тут не причем, я не мог ослушаться».

В то время мы об этом письме, разумеется, не знали. А откровенно о медиках говорили только в узком кругу.

В этом же ключе следует рассматривать и ленинградское дело? Соперников, или оппозиционеров у Сталина после войны быть не могло. Его авторитет был непререкаем, доверие к нему было безграничным – это была формула взаимоотношений между народом и партией: «Безграничное доверие к партии и правительству». И это безграничное доверие он сам размывал послевоенными репрессиями. А может быть, не сам, а Берия готовил себе пьедестал, как для борца против репрессий, а пока нагонял на остальных членов Политбюро панический страх? У самого Берии при воспоминании о судьбе Ежова и других предшественников сильнее, чем у многих, тряслись поджилки. Опубликованные обстоятельства смерти Сталина очень на это намекают.

Конечно, мы ни на йоту не верили публикуемым обвинениям, выдвинутым против ленинградских руководителей, и хотя вслух этого не говорили, но из разговоров это было очевидным, – конечно, мы строили предположения. Мы не сомневались в безграничной преданности этих руководителей Сталину – тогда, что это было? (Сейчас я узнал, что они предлагали выделить в отдельную структуру – по типу союзных республик, – компартию РСФСР, что могло послужить основанием для платформы оппозиции. Но зачем надо было расстреливать – достаточно было или с улыбкой, или, нахмурив брови, сказать: «Цыц», – и авторы предложения тут же бы прикусили язык). Или Сталин был вампиром, которому непременно нужна была кровь?

А так называемые «Шарашки»? (Тогда мы о них не знали – это уж я сейчас рассуждаю). Где талантливые ученые и инженеры работали во время войны и после войны над проектами, содержание которых было секретным. Зачем их надо было держать за решеткой, если им доверяли такие работы? И они творили, с полной отдачей сил творили. Они не были врагами СССР. Один из гадателей в современной газете предположил, что, может быть, таким способом Берия спасал интеллектуальный потенциал России от гибели на каторге (он курировал шарашки). А кто их на каторгу отправлял? Нет, господа хорошие, мимо Сталина ничего не проходило – он стремился всё объять.

Вспомним эпизод из биографии Мерецкова. Мерецков незадолго до войны был начальником генерального штаба. Как только началась война, Мерецкова арестовали. В оправдание катастрофы первого периода войны, надо было найти виновного, Мерецков, как бывший начальник Генштаба, подходил для такой роли. Но затем, было решено на жертвенный камень бросить Павлова, а Мерецкова прямо из застенка назначили командующим армией. Кто понес наказание за отрыв от армии в разгар боевых действий офицера с высокими боевыми качествами? Никто! А кто понес наказание за арест Рокоссовского? Никто! То есть, это делалось с ведома самого Сталина, который мог бросить на жертвенный камень человека по своему личному выбору.

Что это было со стороны Сталина? Может быть, это было психическое заболевание? Маниакальная боязнь предательства? Или его ближайшее окружение, в конкурентной борьбе между собой, водило ЕГО за нос и натравливало его на своих личных врагов – конкурентов? Или он такими действиями продолжал натягивать струну, изображающую обострение классовой борьбы по мере приближения коммунизма? Тогда это была глупость, подрывавшая его авторитет и нагнетающая страх, отнимающий волю к проявлению самоотверженных усилий в борьбе за этот самый коммунизм. Недавно (2013 год), из публикаций Радзинского я узнал, что Сталин дружески принимал и беседовал с причастными к Ленинградскому делу Кузнецовым и Вознесенским непосредственно перед тем, как бросить их в пыточную камеру с требованием добиться от них признательных показаний. Да, да, да, присущи были Сталину безграничная жестокость и изощренное иезуитство. Было это в его характере – пришел я к выводу, если Радзинский не сочиняет.

Ни Берии, ни Сталина и никого из его ближайшего окружения нет, так что этого никто никогда не узнает. Сталин ни одного лишнего слова не сказал. Будут только АВТОРИТЕТНЫЕ домыслы, обоснованные умело подобранными архивными материалами, и гаданием на психоаналитической кофейной гуще. Очень обширное поле для творческой деятельности Политиков, Историков, Сочинителей.

А я делаю выводы только из открытых публикаций и своих наблюдений, и, в эйфории борьбы против тоталитаризма, поддался угару этой эйфории и даже создал в воображении отвратительный памятник сталинским злодеяниям.

На выходе Никольской к Лубянской площади, слева, на уголочке, напротив Лубянки и Детского Мира был небольшой скверик. Сейчас на нем стоит похожее на бульдога здание, мягко говоря, не украшающее этот уголок Москвы, а скорее, наоборот. Я на этом месте представил не менее безобразный памятник в виде выполненного из стекла громадного (3—4 метра) осьминога с головой Сталина лицом к Лубянке, щупальца которого загребают и рабочих, и крестьян, и интеллигенцию, и военных. А по всему стеклянному осьминогу волнами меняется цвет от синего, до пурпурного.

Теперь я думаю, что тогда надо и Петру, который, в отличие от Сталина, сам мог рубить головы, поставить памятник с топором в одной руке и с женской головой, взятой за волосы, в другой руке. И на речной стрелке напротив храма вместо парусно-металлического сооружения с Петром-капитаном поставить Петра с громадными ножницами, которыми он отрезает, как бороды у бояр, Россию от прошлого, от русского, превращая нас в шустриков, нацепивших букли, озирающихся по сторонам и бегущих за Европой, пытаясь ее догнать. До сих пор, с петровских времен, все догоняем и догоняем, и никак не можем догнать. Уж устали и плетемся в хвосте. Ну, сколько можно? А нас опять запрягли в брички, в которых сидят разнообразные чичиковы и гонят, чтобы сорвать очередной куш.

А если считать, что можно было Петру работных людей и крестьян месить как глину для строительства величия, то и Сталину, как зодчему самой большой вершины в истории России, надо поставить такой же памятник, как церетелевский Петру, хотя бы как Главнокомандующему в Великой Отечественной войне. Завистники всякому величию говорят, что не Сталин вел полки. Верно, не Сталин. Полки вели Жуков, Рокоссовский, Конев, Василевский и другие талантливые полководцы, но они вели их туда, куда указывал Главнокомандующий, выбирая направление из предложенных Генеральным штабом вариантов. Стратегию и фронта, и тыла держал в своих руках Сталин. Мерецков в своих мемуарах писал, что Хрущев врал, когда говорил, что Сталин войной руководил по глобусу. На столах были разложены не только стратегические, но тактические, если это требовалось, карты. Как руководителю мирового масштаба приходилось пользоваться и глобусом, потому, к примеру, что кратчайшее расстояние на планете между двумя точками можно определить только по глобусу, т. к. нет таких карт, которые сферу могут превратить в плоскость.

В музее авиационного завода я видел телеграмму.

«23.12.41. Директору завода №18, №1.

Вы подвели нашу страну, нашу Красную армию. Вы не изволите до сих пор выпускать ИЛ – 2. Самолеты ИЛ – 2 нужны нашей Красной армии теперь, как воздух, как хлеб. Шенкман дает по одному ИЛ – 2 день, Третьяков МИГ – 3 по одной дв штуки. Это насмешка над страной, над Красной армией. Нам нужны не МИГ – 3. ИЛ – 2 если 18 завод думает отбрехнуться от страны давая по одному ИЛ – 2 день то жестоко ошибается понесет за это кару. Прошу вас не выводить правительство из терпения тчк требую, чтобы выпускали побольше Илов. Предупреждаю последний раз.

Сталин».

Ошибался ли он – да ошибался (1942 год), были ли напрасные жертвы – да были (их было очень много), но была и победа. Россия стала Первой на Евроазиатском материке. Достоин Сталин монумента, если считать, что можно рабочих и крестьян месить, как глину для строительства величия.

А рабочим и крестьянам это величие нужно?

Что будут думать по этому поводу мои потомки, я не знаю, но надеюсь, что они будут стараться быть объективными.

В своих руках Сталин держал все нити управления страной, и не только хозяйственные или военные, и не всегда непосредственно, а зачастую через посредство преданных и умных соратников.

По вопросам культуры с умным аргументированным докладом где-то выступал Жданов. Доклад он иллюстрировал игрой на фортепьяно, что было нам непосильно, и, рассуждая о докладе, мы отметили, что не чужда ему была культура. Все бы хорошо, если бы самим деятелям культуры можно было сказать: «Конечно, Жданов умно отстаивал свою (Сталина) точку зрения. В зависимости от характера человека с ней можно согласиться, или не согласиться – «о вкусах не спорят». Но деятелям культуры сказать так было нельзя. С высказанной в докладе точкой зрения все деятели культуры были обязаны, согласится безоговорочно. А мы на переменках и на общественных работах болтали – нас это не касалось.

Когда на собрании в Ленфильме за что-то громили работников киноискусства, дядя Вячик сидел рядом со знаменитейшей актрисой кино Яниной Жеймо. Янина Жеймо, как и все, голосовала «за», а сама плакала. В этой же обойме, или в это же время, громили Зощенко, Ахматову и Шостаковича. Зощенко громили за рассказ об обезьяне. Я бросился в библиотеку и прочитал этот рассказ – ну, это действительно дурь, и на мой вкус, юмором там или сатирой и не пахнет, т. е. это примитив. Но кому-то надо, может быть, просто глупый смех, хотя там и этого не было (т. е. я поношения одобрил, а о том, что после поношения следуют притеснения, мы не задумывались – нас это не касалось). Однако Сталин, свой безупречным вкус, считал обязательным для всего народа, как образец для подражания, и не считал допустимым воспитание народа на примитивном уровне. Он даже пытался внедрить среди нас танцы своей семинарской молодости – бальные.

Так же и в отношении Шостаковича – его музыку я не считал музыкой. Ну, зачем вот так безоговорочно, и, посему, тупо? Дожив до пенсии, я сформулировал взгляд на музыку Шостаковича. Когда Шостаковичу задан «чертеж здания» сюжетом, допустим, фильма, и указано, где окно, где дверь, то он находит те, что надо, кирпичи и укладывает их мастерски. Например, в фильмах. А когда чертежа нет, а звуки, как у человека по своей природе композитора, роятся, звучат, не дают спать, стучатся в виски, то он хватал их и бросал на нотные линейки, повинуясь мысли, а мысль не всегда оказывалась понятна слушателям.

Вероятно, и Сталину этот сумбур в какой-то симфонии не понравился. А вообще-то, Сталин 5 раз награждал его своей премией, удостоив своим восхищением и одобрением то, как Шостакович выразил в своей музыке драматизм и трагизм – «оптимистический трагизм» построения невиданного доселе «светлого будущего» на нашей планете. А мы – «ценители, знатоки, любители» язвили студенческой припевкой на редкий в симфониях Шостаковича кусочек мелодии в Ленинградской (7) симфонии:

«Я Шостакович,

я гениален,

я получил сто тысяч и отдал на заем все,

вот почему я гениален».

Но Шостакович принят и за рубежом, где займов не было, и он не отдавал сто тысяч (Сталинская премия), но все равно принят (там, в моде примитивы?), а я его не принимал. А уж его «Оратория о лесах» была у нас в студенчестве объектом самых ехидных насмешек. Кстати, тот мелодичный кусочек у Шостаковича заимствован у Бетховена, вернее не заимствован, а использован, чтобы отразить германизм нашествия, но, к сожалению, противопоставить этой мелодии что-либо не менее емкое, самодостаточное, как мне казалось, он не сумел. С появлением у меня седины изменилось мое отношение к его музыке.

Каждому свое: есть и у Шостаковича «Овод»; и не надо всех и всё под одну гребенку. В 2006 году мы с Павлом Бичём в Минске из автобуса увидели религиозное шествие католиков; нас это заинтересовало. Павел предположил, что они идут к Красному костёлу. У костёла мы вышли, а через некоторое время подошла и колона. Это был крестный ход по случаю «дня тела Господня». Началась молитва, меня изумила музыка – это был «Овод» Шостаковича. Я подошел к священнослужителю и тронул его за рукав: «Это же «Овод», – он улыбнулся и развел руками: как видите, затем эта мелодия сменилась мелодией пионерской песни со словами: «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко». Я восхитился католическими иерархами – все прекрасное гребут под себя. Можно ли представить себе православного, молящегося под музыку Шостаковича.

Я бы согласился с партийными оценками, если бы они не навязывались мне, как для меня обязательные. Для нас, потребителей искусства, это были темы для «трепа», нас они никаким боком не касались. На всяких там поэтов и композиторов нам было наплевать. Отберут перо и бумагу у Зощенко – будет писать кто-либо другой, не будет Шостаковича – будет другой кто-нибудь. Свято место в голове пусто не бывает – если музыку захочется послушать, найдем, что послушать – уже столько насочиняли, что по разу все не переслушаешь. Если почитать захочется, найдем, что почитать – уже столько понаписали, что по разу все не перечитаешь. А работников искусства эта, начертанная партией линия в искусстве, касалась не бока, а сердца. Им было приказано осуждать, хотя, вроде бы, никто такого приказа и не давал. Они осуждали, но, осуждая, они плакали, потому что те, кого они осуждали, были люди из их рядов, они как бы сами себя осуждали.

Между прочим, сама эта линия колебалась в зависимости от обстановки. Книги «12 стульев» и «Золотой теленок» в то время, когда сюжеты книг были той действительностью, из которой они были взяты, не переиздавались, поскольку они «возводили клевету» на эту действительность. Перед войной уже вымерли Кисы, нэпманы и Антилопы Гну, и книги после войны оказались полезными, чтобы проиллюстрировать, как изменилась жизнь за прошедшие полтора – два десятилетия, как она далеко ушла от изображенного. Их переиздали, и мы «вырывали книги друг у друга из рук», чтобы познакомиться с недавно «запрещенными». А нынешние ненавистники России кратковременной действительностью, описанной в этих книгах, характеризуют весь советский период нашей истории.

Сталину не нужно было, как его сатрапам, ходить в театр и читать книги только потому, «что товарищ Сталин ходит в театр и читает книги». Сталин сам решал, куда ему пойти, т. е. его интерес к искусству были искренними. И надо сказать его художественное чутье были незаурядными. Недавно мне довелось услышать трансляцию воспоминаний о Московском Художественном театре. Автор рассказывает, что когда какое-то время МХАТ был в творческом провале, Сталин посоветовал им поставить пьесу Горького «Враги». Коллектив театра до этого в своих репертуарных поисках, конечно, рассматривал и эту пьесу, но не нашел в ней того, что увидел Сталин. Игнорировать совет Сталина театр, разумеется, не мог, а когда по его совету вчитался в текст, в «слова, слова», понял их и проникся, то постановка «Врагов» оказалась одной из вершин в ряду вершин творческих достижений театра.

Сталин понимал силу искусства, и когда в 41-ом над Москвой нависла угроза, он некоторых деятелей искусства специальным самолетом вывез из Москвы, в частности Ахматову.

Сталин понимал силу искусства, и в 43 году, в год жестоких боев, создается новый большой музыкальный коллектив – Московский симфонический оркестр. Идет война, а в Новосибирске строится величественный оперный театр на 2000 мест, и на третий день после победы – 12 мая 45 года в этом театре ставится Иван Сусанин и публика встает, когда хор исполняет «Слався», а следом Кармен, Травиата. Сталин приоритетным считал классику, стараясь через классику поднять общий уровень культуры народа.

Сталин понимал силу искусства и следил за тем, чтобы искусство на массы влияло в нужном направлении. Малейшее отклонение от требуемого направления пресекалось неукоснительно. В отношении Зощенко, Ахматовой, Шостаковича и Мурадели у него было неудовольствие качеством, и их «поругали» – жестоко в те времена ругали, на какое-то время лишая заработка, а Мейерхольда и Бабеля, подозревая их в недостаточной преданности, любитель искусства расстрелял. Список расстрелянных и репрессированных деятелей искусства (от 5 до 10 лет, Мандельштам там и умер) займет не одну страницу, и эти списки одобряли другие деятели искусства – одни сквозь слезы, другие – веря обвинениям, а третьи со злорадством. И трон Сталина, и трон Гитлера не висели в воздухе, они опирались на народ. Когда Сталин расстреливал Бабеля, его поддерживала основная масса интеллигенции за успехи в развитии культуры. Когда Гитлер жег костры из книг на улицах Берлина, его поддерживала основная масса интеллигенции за консолидацию немецкого народа. Эх, деятели культуры, как легко из вас сделать стадо баранов. Впрочем, нет – это могут сделать только очень умные талантливые пастухи, ведь не бараны же, в самом деле, деятели культуры. Сталин был законченный талантливый Тиран. Расстреляв в 37—38 годах 700 000 – в основном служащих, он был почитаем толпой, да и интеллигенцией, как безусловный Вождь.

Не знаю, считал ли себя сам Сталин корифеем всех наук, но он твердо знал, что любое его высказывание немедленно станет истиной непререкаемой, и поэтому публиковал свои воззрения по любым, удостоившихся его внимания темам (сам писал!).

На мое удовлетворение от моего согласия с воззрениями Сталина по вопросам языкознания, знакомая девушка лингвистка Броня втолковывала мне:

– Эдик, то, что он написал, элементарно. Лингвисты спорят о другом.

Я сейчас рассказал не о работе Сталина, я не лингвист, я рассказал о разговорах студентов. Не всех студентов. Для большинства философия была формальной дисциплиной, по которой надо получить зачет и ничего больше. Наша группа чесать языками любила и философствовала с интересом. Я имел удовольствие в этой группе учиться.

О чем мы только не болтали. Так, нас очень интересовали Время и Пространство – они безграничны или бесконечны? Мы добалтывались до того, что ни времени, ни пространства нет. Есть отрезки времени и пространства, которые можно измерить эталонными отрезками, а безграничные или бесконечные время и пространство измерить нельзя, «а то, что нельзя измерить, не существует».

Ближе касалось нас то, что относилось к науке и технике, и мы это, разумеется, в группе обсуждали.

Науке и образованию в стране придавалось первостепенное значение. Начав с Ликбезов и Рабфаков, страна многократно увеличила число обучающихся в высших учебных заведениях.

На самой высокой точке Москвы, на Воробьевых горах возвели не дворец Главы государства, не дворец Законодательного собрания, не Храм утверждающий непоколебимость веры, как гарантию неизменности, а Храм утверждающий сомнение, как исходный импульс всех наук, изменяющих мир.

Люди, занятые наукой, лишены непререкаемой веры, они сомневаются, они даже не верят своим глазам. Все люди тысячи лет наблюдали – видели, что Солнце крутится вокруг Земли, а какой-то чудак засомневался, и оказалось, что Земля летает вокруг Солнца. Все люди знают, что расстояние от дома до трамвайной остановки не изменится – будешь ли ты идти на трамвай или бежать, и часы в это время будут идти независимо от того, стоишь ли ты или бежишь. Всем было очевидно, что время и пространство ни от чего не зависят, что они абсолютны, а один чудак засомневался и показал, что время и пространство относительны. Казалось бы, всё (!) – докопались до истины, но вот стали размышлять о Большом Взрыве, и пришло сомнение в универсальности теории относительности.

Сомневающиеся дали людям трамвай, самолет, микроволновку, автоматическую стиральную машину, мобильный телефон и многое другое, в том числе, и сомнение.

И на Воробьевых горах вознеслось величественное здание Университета, распространяющего знания, полученные поиском, порожденным сомнениями.

Ни у кого из нас не возникало сомнения в отношении мудрости Сталина, может быть, у тех, кто был повзрослей и поумней, и возникало, но у них хватало ума и жизненного опыта об этом помалкивать. Обсуждали мы то, что вертелось вокруг «пресловутой генетики» и «лженауки кибернетики». Я не помню содержания наших дискуссий, но они, безусловно, выражали наше недоумение. Понятия о генетике и о кибернетике у нас были на уровне критики Вейсманизма-Морганизма, на лекциях Марксизма – Ленинизма, как противоречащих Дарвинизму, но т. к. это клялось, то у нас возникало сомнение в обоснованности этих поношений. Уже само словосочетание: «буржуазная лженаука», нас настраивало на недоверие к критике и на доброжелательный интерес к тому, о чем мы не имели понятия. «Правильно» отвечая при зачетах и экзаменах, мы об этом вольно болтали на семинарах и на переменках в институтских коридорах.

Уже сейчас я задумался, как же Сталин, понимая значение науки, не понял значения этих наук, которые к XXI веку стали ведущими прогресса.

Эта ситуация является хорошим примером того, каким вредным для познания может оказаться догматизм (вера).. Вызывает изумление, что Сталин проигнорировал то, что в любом движении – а вне движения нет существования – реализуется единство и борьба противоположностей. Наследственность (генетика) обеспечивает сохранение вида, а изменчивость (по Дарвину) обеспечивает приспособляемость этого вида к меняющимся обстоятельствам существования. Уж в чем-чем, а в философских категориях Сталин разбирался безупречно.

Ну, а в отношении кибернетики причина ошибочного представления о ней лежала в принципиальной ошибке Марксизма-Ленинизма, который только человека наградил способностью мышления, а деятельность всего остального царства живого ограничил реализацией условных и безусловных рефлексов. На этом фоне вопиющей глупостью казалось представление о возможности создания искусственных устройств, способных выполнять элементы логического мышления.

Короче, – это была глупость со стороны Сталина, надолго затормозившая развитие и биологии, и математики, и физики.

В наших размышлениях – а юноши студенческого возраста не могут не размышлять – личность Сталина занимала ведущее положение. Причем, часто не называя имени, а как бы абстрактно.

Прошло более полувека, и что бы я сейчас сказал:

Палач он был и физический и духовный, но на самой высокой точке Москвы он поставил не что-нибудь, а университет!!!

Грозный. Петр. Сталин

Графоаналитический метод в демографическом анализе

Разговор начался на перемене между лекциями, после расчета корабельной шлюпбалки на уроке сопромата. Вспомнили о строительстве флота на Дону в Воронеже, и стали вспоминать, сколько километров от Дона до Воронежа, сравнивая расстояния, перешли к планам строительства Метро в Харькове, вспомнили про Москву и дошли до величия страны. В целом, оценивая нашу действительность, мы рассуждали о Петре I. Мы в рассуждениях вертелись вокруг соотношения величия страны и жертвах, понесенных народом ради этого величия.

Прекрасный Петербург с его дворцами строили люди, копошащиеся в болотах, тысячами насильно согнанные и оторванные от семей. Прекрасные дворцы построены на костях этих людей. В этих дворцах устраивались прекрасные балы с танцами на костях этих людей. Так кому прорубил окно в Европу Петр? Анне Иоанновне? Елизавете Петровне? Графу Шереметьеву? Голицыну? Меньшикову? Себе?!!! В таланте правителя государства Петру не откажешь, государство-то стало сильным. А стали ли свободней при этом крестьяне? Зарубежные крестьяне нашим крестьянам стали завидовать?

Уменьшился ли рабочий день работных людей в рудниках Урала? Так зачем им это величие?

Нам? Не надо мне величия ценой угнетения предков моих внуков. Я думаю не надо величия и моим потомкам, достигнутого навязанной нам отверженностью от возможных благ.

Второй раз на вершину, еще большую, чем при Петре, вознес Россию Сталин. И Беломорско-Балтийский канал (но не дворцы) строили, копошась в болотах, заключенные (и не только уголовники), и тысячи других строек возводили заключенные (в том числе и политические), но теперь только заморская Америка могла по могуществу спорить с Россией. Нам в остальном мире завидуют?

Все три великих преобразования России в XVI, XVIII и в XX веках были осуществлены с великими жертвами народа.

Три выдающихся жестоких, безжалостных самодержца: Грозный, Петр и Сталин, не считались с жизнями подданных, прославили Россию. И, не только подданных – все трое ради достижения цели бросили на жертвенный костер и своих сыновей. Грозный в порыве гнева убил сына, Петр сына убил обдуманно, Сталин не мог позволить себе обменять у немцев сына на генерала, когда другие отцы не могут совершить такой обмен, и сын в плену погиб. Пришедшие в 1991 году к власти в России собственники и апологеты собственности славят Грозного и Петра и хают Сталина.

Почему так по-разному.

Иван Грозный, колонизовав Поволжье и Зауралье, превратил княжество в империю, приумножив собственность преданных ему собственников. Петр поднял Россию до европейского уровня, преумножив собственность собственников. Сталин поднял Россию до мирового уровня, лишив собственников собственности. Вот почему нынешние собственники и их идеологические слуги восхищаются Грозным (немножко поругивая за опричнину, лишившую собственности оппозиционных собственников). Восхищаются Петром и со скрежетом зубов проклинают Сталина, справедливо называя его убийцей, хотя при Грозном население уменьшилось, при Петре население страны уменьшилось, а при Сталине население страны увеличилось! Розные головы крушила их жестокость. Сталин посылал на каторгу врагов поименно (в том числе предполагаемых), Петр скопом сволакивал на каторжную стройку в требуемом количестве обезличенные души, для него безымянные, и значимые только числом.

Говоря об уменьшении населения при Грозном и при Петре, я использовал литературные данные о населении, полученном в наследство, т. е. без учета завоеваний.

В отношении роста населения в советское время, некоторые публицисты или по незнанию, или из конъюнктурных соображений говорят, а может, и пишут, что опубликованным в советское время данным о численности населения, верить нельзя. Я поднял эти публикации. Числа для нашего времени приведены в неизменных границах

в 1914 году было 165,7 млн.

в 1926 году было 164 млн.

К началу войны, в границах 1970 года было

В 1991 году Ельцин по накладной под расписку получил от Горбачева людишек 1991 год 147 млн.

А вот после 1991 года численность населения непрерывно уменьшается. 2000 год – население 145 млн. человек, 2010 – 143 млн.

Между данными 1914 года и данными 1991 года, которые не подлежат сомнению, я не увидел, учитывая потери двух мировых войн, разбросанное по печати уничтожение десятков миллионов, которое ни приписать, ни скрыть невозможно.

Я попробовал проанализировать эти демографические данные графоаналитическим методом, исходя из возможной закономерности изменения среднегодового прироста населения для разных периодов времени.

После революции в связи с перетеканием сельского населения в города, развитием пенсионного обеспечения и освобождением зависимости городских жителей от содержания их в старости детьми, среднегодовой прирост стал медленно, плавно снижаться, достигнув в семидесятые годы постоянного, соответствующего уровню жизни и культуры, значения, которое продержалось до конца существования СССР.

Я построил график, соединив точку 1,7% среднегодового прироста, соответствующую периоду с 1897 по 14 год, точку 1,44 для периода с 59 по 70 год, и точку 0,92 с 70 по 79 год, плавной кривой, на которую никак не могут быть нанесены точки с 14 по 59 год.

Кружочками помечены действительные значения в этот период, а стрелочками предполагаемые, которые могли быть, если бы не было войн и революций. О точности предположений не могу судить – это мои предположения.

По-моему, можно предполагать, что если бы не было Империалистической войны, революции и Гражданской войны, то среднегодовой прирост населения в период с 14 по 26 год был бы не меньше 1,7%, и общий прирост населения за этот период был бы не меньше 34 млн., а прироста не было совсем, была даже убыль на 1,7 млн.

То есть Россия на полях Мировой войны, убитыми в гражданской войне (и белых, и красных, и зеленых), покинувшими Россию с белой армией и эмигрировавшими, погибшими от голода, пропавшими беспризорниками и, наконец, не родившихся в эти страшные годы детей, потеряла не меньше 35,7 млн. граждан.

Из графика можно предполагать, что среднегодовой прирост населения в период с 40 по 59 годы в условиях мира был бы примерно 1,61%, и прирост населения мог быть 60 млн., а был 15млн. То есть в эти страшные военные и тяжелые послевоенные годы Россия потеряла убитыми, умершими от голода, погибшими на Колыме и в Норильске, оставшимися за рубежом, бесследно исчезнувшими и не родившимися детьми 45 млн. граждан.

Точка 1,3% за период с 26 по 40 годы тоже не ложиться на плавную кривую. Этому периоду на графике соответствует точка среднегодового прироста 1,69%, при котором прирост населения должен был быть 39 млн., а был 30, т. е. потеряно было 9 млн. Это были годы Большого террора и катастрофической засухи 32 года.

В эти 9 млн. входят большинство из 842,9 тысяч. расстрелянных, большинство из 1,72 млн. умерших на каторгах и все жертвы голода 32 года, во время которого бездушный, безоговорочно убежденный и убедительный Сталин решил, что вовремя оплачивать поставку зарубежного оборудования для новых заводов, чтобы быть готовыми к новой войне, надо при любых обстоятельствах. Даже ценой гибели 7млн, которым он не оказал помощи (эту цифру встречал в печати и график её подтверждает).

Капиталистический мир готовился к новой войне, и мы не стояли в стороне, и эти 7 млн. следует отнести к военным потерям, хотя, на мой взгляд, и не оправданным. Я думаю, поставщики оборудования, чтобы не терять рынок, подождали бы с оплатой год, другой.

Построенный мною график несет в себе элемент сомнения, т. к. нет полных данных о среднегодовом приросте населения в первой половине XX столетия, и возможно, его снижение, обусловленное перетеканием сельского населения в города, началось позже, чем это следует из моего графика. График построен в предположении, что в начале века на семью в среднем приходилось 4 ребенка при смене поколений в 60 лет. Хотя, исходя из дворовых и школьных наблюдений в городе, и впечатления о деревенской жизни в Сибири, можно предположить, что в среднем на семью приходилось до войны, возможно, менее 3 детей (обычно 1—2, реже 3—4, очень редко 5—7). Но уточнить полученные значения на основе умозрительных оценок без дополнительных достоверных данных о росте населения невозможно – велика вероятность грубой ошибки.

Рост населения при советской власти не оправдывает жутких репрессий Сталина, но я считаю преступным злонамеренное искажение в десятки раз авторами и глашатаями потерь понесенных народом в годы Великого эксперимента с целью представить революцию в виде апокалипсиса обрушенного на страну бандой революционеров.

Разве 842995 расстрелянных и примерно 400 000, осужденных по политическим статьям и умерших на каторгах у нас, разве память о жертвах Французской революции не говорят об ужасах революций, до которых доводят народ правящие классы своим преступно корыстным поведением, своей неразумной политикой.

Все три Великих революции: Английская, Французская и Российская были ужасающе кровавыми.

Правда, сама по себе ужасна, не надо ее дополнительно искажать.

Революция ужасна, но она совершается, может быть, ошибочно, но во имя справедливости, т. е. имеет хоть какое-то оправдание.

А большие – несравнимо большие потери несет народ в открытой вооруженной борьбе во время войн, которые совершаются ради славы властелина и увеличения богатства и без того богатых. Аргументом войны является алчность, и она не имеет оправдания. Властелин, по своей прихоти первым посылающий за рубеж отцов, мужей, сыновей убивать и умирать – международный преступник.

Мы – студенты, нашу революцию не осуждали, мы видели, что она подняла страну до победы над Германией, что на полях работают тракторы и комбайны, а не сохи и серпы. Студенческая молодежь не сидит в трясущемся тракторе, не машет киркой в рудниках, и после института ей предстояло заниматься исключительно умственным трудом. Так что нас приятно щекотало сознание, что страна стала ведущей по науке, технике, образованию и культуре, достигнутой трудом, и ученых, и деятелей культуры, и рабочих и крестьян, обеспечивающих нас едой, одеждой и крышей над головой.

Конечно, мы знали, что в колхозах получают по 100 грамм на трудодень, но нам казалось, что будет лучше, что что-то делается для улучшения жизни. Даже цены снижают. Наверно, Сталин считал, что на такой основе можно строить экономику страны, и нам так казалось.

В институте, по случаю 70-тилетия Сталина, в большой аудитории выступала с докладом преподаватель Марксизма – Ленинизма, которая разрешала нам вольное поведение на семинарах. Рассказывая о побеге с каторги Сталина, который в то время был болен туберкулезом, она так воодушевилась, что, казалось, будто она оторвалась от земли и приподнялась над ней:

– Побег был организован в жестокий сибирский мороз, – с глубочайшим придыханием она вознесла руки к небу, – и свершилось ЧУДО, товарищ Сталин выздоровел!

В одну из поездок к отцу я ехал во время каких-то выборов через Москву, и мне захотелось посмотреть: отличаются ли чем-либо участки, где голосуют за Сталина от всех прочих, и я ради интереса специально с вокзала поехал на избирательный участок около Электрозаводской, чтобы проголосовать за Сталина. Участок был обычным.

Сталин был вне критики, но мы будоражили свои мозги дурацкими вопросами.

Кого славят «инженеры человеческих душ» всего мира? Злодеев – душегубов, которые разоряли и грабили. Александр Македонский! Цезарь! Чингисхан! Тамерлан! Иван Грозный! Кортес! Петр I! Наполеон! Гитлер! Сталин! (Сталин – это я сейчас приписал). Их слава тем больше, чем больше загубили они жизней. Славит Библия Иисуса Навина за то, что он уничтожал всех побежденных поголовно, не щадя ни женщин ни детей (Иис. Н. 6, 20). Славят разведчиков Васко да Гама, Колумба, Магеллана, Дежнева, Кука, Хабарова, Ливингстона – славят за то, что они открывали путь колонизаторам. Кто из аборигенов был рад, что их открыли? И что они могли сделать с копьями и луками против сабель и пушек? (2013 год – аборигены просыпаются и вооружаются).

Колумб в погоне за наживой отправился в Индию с востока и по пути неожиданно наткнулся на Америку, и на новый материк завез белую разновидность Гомо Сапиенс, у которой на новом материке не было естественных врагов. Не имея естественных врагов, белая разновидность так расплодилась, что краснокожим аборигенам того же вида – Гомо Сапиенс, осталось место только в резервациях, где их, как в зоопарке, стараются сохранить для поддержания этнического многообразия человечества.

Только, пылкие филантропы, если возникнет у вас желание восстановить справедливость и повернуть колесо истории вспять – будьте реалистами, такое желание может оказаться противоестественным. Теперь уже белая разновидность Гомо Сапиенс на Американском континенте, в Сибири и в Австралии стала коренной.

Таков результат в летописи борьбы за существование.

Стремление человека к познанию и наживе не остановишь, это качество выработалось в ходе эволюции. На какой же вершине поставить групповой памятник отважным землепроходцам, мореплавателям, ученым исследователям, принесшим столько горя человечеству?

Ни один из отважных землепроходцев, ни один из мореплавателей, ни один из ученых исследователей этнографов не принес счастья открытым и изучаемым народам – все географы, некоторые ценой своей жизни, несли и принесли только горе тем, кого они открыли, и несметные богатства тем, кто этих открывателей посылал.

Такова цена прогресса. А это прогресс?

Что такое прогресс? Это появление паровоза, или увеличение числа дней, когда человек радуется, по отношению к числу дней, когда он печалится? Мы жили за крепостной стеной, сквозь которую к нам не могли проникнуть «шпионы и диверсанты», но нам самим было интересно узнать, что происходит за стеной, и мы не таясь – нам в голову не приходило таиться, старались поймать «Голос Америки», но его глушили, и мы почти ничего не знали. Да и надо ли знать? Предки, не подозревающие о возможности потомков пользоваться паровозом, не могли горевать по поводу его отсутствия у них. Но паровоза уже не выбросишь. С появлением паровоза число радостных дней у большинства людей увеличилось или уменьшилось из-за отсутствия возможности пользоваться паровозом? Потом паровоз стал обычен, но появился самолет.

Мы болтали на переменках, в общежитии, по дороге, на свиданиях. В спорах мы искали истину, мы познавали мир. Мы были молодыми, мы были студентами. Сейчас бывают публикации о том, что студенчество было задавлено, что говорили только шёпотом, что кто-то что-то организовывал, и его посадили. Нам повезло – среди нас не оказалось дурака, пытавшегося нас организовать. Почему дурака? Потому что в нашем окружении не было социальной среды для протеста. Она могла бы быть в крестьянстве, но мы были «Страшно далеки от народа», да и в деревне жизнь от уровня военного времени становилась все лучше, а народ живет сегодняшним днем. И мы не организуясь, не призывая к изменению строя, могли болтать о чем угодно.

А сейчас можно призывать к свержению строя?

Грозный, Петр и Сталин тех, кого считали своими врагами, уничтожали нещадно. Звериная жестокость Грозного (Новгород) и Петра (стрельцы) была столь велика, что они в дикой злобе сами участвовали в казнях мнимых и действительных политических противников. Через 200 лет (начало ХХ века) нравы изменились – самодержец сам на курок не нажимал, а еще через 100 лет (сейчас), если политических противников и казнят, то негласно («Новая»№1221—1222).

Ошибочным в теории Маркса было положение о диктатуре пролетариата – оно открывало путь диктатуре одного человека.

Материя существует в движении, а движение это единство и борьба противоположностей.

О том, каким палачом был Сталин (750 000 расстрелянных за один год), можно написать тома – и пишут.

Можно написать тома, и о том сколь своеволен Сталин, как Главнокомандующий, и как Глава государства – и пишут.

Я сообщаю факты, а каков Сталин, пусть читатель решает, и решит, стоит ли забывать героизм народа из-за этого Сталина.

Индустриализацию за «13 лет» сотворил народ, сплоченный в трудовую армию (доля заключенных всего 1,3% – в основном это Воркута, Норильск, Магадан, и не только).

Не о Сталине я пишу – я пишу о Великом Эксперименте.

Культмассовая работа

После избрания в бюро времени стало не хватать, и я забросил занятия боксом. Так до конца института я и занимался общественной работой. После факультетского комсомольского бюро, работал в профкоме института, а потом в комитете комсомола института. Все годы вел секторы культмассовой работы. Занимался организацией культпоходов в театры, организацией самодеятельности, организацией выездных концертов нашей самодеятельности, организацией концертов филармонии в нашем клубе. Познакомился я и с нашей цензурой на самом её низком уровне – всё, что печаталось в СССР типографским способом, должно было визироваться в Гослите, в том числе и пригласительные билеты на вечера самодеятельности, и два экземпляра билета отправлялись для будущих историков во Всесоюзную Книжную Палату.

Как-то приехала в Харьков знаменитейшая, обаятельнейшая, народная Любовь Орлова. Я решил попробовать затащить ее в наш клуб и стал искать пути подхода. Узнал гостиницу и номер комнаты её администратора. В гостинице говорю, что номер администратора Орловой не отвечает. Администратор гостиницы говорит, что он вероятно в таком-то номере. Так я узнал номер, где остановилась Орлова. Стучусь. «Войдите». Вхожу. В громадном номере у окна за круглым столом сидят она и трое мужчин. Сидели они далеко от входной двери. Она встает и подходит ко мне.

Я ей говорю, что денег у нас нет, а послушать ее очень хочется. Она отвечает, что и ей очень хочется встретиться со студентами, но она не уверена, что сумеет выкроить время. Она стояла рядом со мной, и я поразился, что все ее такое привлекательное лицо в результате постоянного наложения профессионального грима покрылось мелкими, мелкими морщинами, уже не видимыми с расстояния в несколько метров. Ей в это время было меньше пятидесяти.

Много лет спустя я разговорился с коллегой по работе, который в студенческие годы тоже занимался в институте культмассовой работой. Им удалось пригласить к себе любимую актрису, и после концерта он ехал с ней в одной машине. Каким-то образом зашел разговор о ее чистом молодом лице, и она поведала, что ей сделали перетяжку, и показала на свою голову. Любознательный молодой шалопай не раздумывал о себе, о своей репутации; его рука самопроизвольно дотронулась до места, где должен был быть шов. Орлова инстинктивно отшатнулась, а затем рассмеялась.

Был еще забавный, но характерный случай, связанный с моим членством в комитете комсомола и профкома института. Было это на пятом курсе. Я до этого, привез от отца отрез очень хорошей шерсти на брюки и теперь пошел с ним в наше институтское ателье. Мастер закройщик-заведующий – все в одном лице – сказал, что отрез слишком мал (1м 5см). С одного метра пяти сантиметров брюки не сошьешь. При этом он ссылался на Ляпунова, на Лагранжа, на теорию сферических оболочек. Ссылки эти мне были не нужны, главное содержалось в отказе взять заказ.

Как-то я сидел в столовой за столом с секретарем парткома. В столовой была отдельная комната для преподавательского состава и членов институтских комитетов партии, профсоюза и комсомола. С секретарем парткома мы были знакомы коротко. Когда я был членом профкома, он был председателем этого профкома, а когда меня избрали в комитет комсомола, его избрали секретарем парткома (офицер, прошел войну). Так что мы сидели и беседовали на общие темы (болтали, если хотите). В это же время, в этой же комнатке сидел и обедал закройщик. Отобедав, он подошел к нашему столу, поздоровался и сказал мне, чтобы я зашел к нему в ателье с отрезом – «Подумаем». Брюки получились отличные.

Организацией культмассовой работы я занимался с удовольствием. Все, кто хотел приобщиться к искусству, имели для этого полную возможность. Постоянно организовывались походы в театры, в институтском клубе каждый учебный год проводился ежемесячный музыкальный лекторий с участием симфонического оркестра, в самом институте была хорошая самодеятельность.

Развить ее мне помогла идея межфакультетских конкурсов. В порядке подготовки к городскому и областному конкурсам, я устраивал институтский конкурс, иногда в качестве жюри выступая в единственном лице. Мои оценки не всегда совпадали с оценками официальных блюстителей нашей духовности. Жаркие споры между нами и городским жюри возникали при оценке выступлений нашего эстрадного оркестра. В нашем оркестре был саксофон, и звучали синкопы. Напрасно мы говорили, что синкопы пришли к нам из негритянского джаза, из музыки американских рабов, что сам Глазунов написал концерт для саксофона с оркестром – ничего не помогало, оркестр с синкопами и саксофоном дальше района не пропускали. Уже расцветала борьба с космополитизмом, и нас укоряли за «копирование буржуазного ширпотреба». Не имели значения никакие аргументы – для них было важно, что в американском джазе есть синкопы, значит, у нас их не должно быть. Если на танцах кто-либо фокстрот начинал танцевать стилем «Линда» – могли прекратить танцы. На танцах звучали вальс, фокстрот, танго, но и это, по мнению Сталина, было тоже не совсем хорошо. И историю попытались повернуть вспять – в институте организовали обучение мазурке, падеграсу, падекатру, падеспани, польке. Для институтских вечеров не единожды снимали помещение оперного театра, где в громадном зале фойе был хороший паркет – ах, как прекрасно там было кружиться в вальсе. История вспять не повернулась. Пришел твист, но это было после меня.

Конечно, если говорить откровенно, то мы во всем подражали и подражаем американскому стилю. К сожалению. Сейчас мы подражаем его самой низкой ширпотребной составляющей – стилю «попса». Но эта «попса» востребована народом, и как тут быть с этим народом?

Непростой нагрузкой в этой работе для меня была обязанность организовывать шефские и предвыборные выступления, но благодаря организованным мною факультетским конкурсам, которые развили факультетские коллективы, я с этим справлялся. Иногда сам ездил, если коллектив был слаб. Порой эти выступления проходили весело, зажигались сами, зажигали зал. Однажды когда наш певец исполнял номер из оперетты «Вольный ветер»: «Вот, что должен знать матрос…» мы за кулисами подхватили, а следом за нами и весь зал запел (заорал), отбивая ритм ногами.

Сам я все годы посещал филармонию, театры. В Харькове было тогда два драматических – русский и украинский, оперный, где русские оперы исполняли на русском, а европейскую классику на украинском, и театр оперетты. Из забавного и сбивающего восприятие музыки была сцена в «Князе Игоре». Дочь половецкого хана была выше княжеского сына и, чтобы придать достоверность любви, рядом с ним стояла и ходила на полусогнутых. Лучше бы она этого не делала – пела бы и пела, пели они нормально.

В театре оперетты от всей души хохотал над пьяной сценой в тюрьме на «Летучей мыши», и над «Необыкновенным концертом» Образцова, когда он был на гастролях в Харькове.

Ну, а глубокое впечатление оставили «Мещане» в русской драме.

На Мещанах я забыл об артистах, было такое впечатление, что я как будто присутствовал там, подсматривая в окошко. Это была школа Станиславского. Если я в драме замечаю артистов, и как они играют, то для меня это уже не высший класс, а так себе. Я театр воспринимал, как откровение, и дважды на один спектакль не ходил – для меня спектакль (хороший) как подсмотренная чужая жизнь, а каждая жизнь индивидуальна и неповторима.

Когда я увидел в «Лебедином озере», как у Плисецкой побежали волны по рукам, у меня мороз побежал по коже.

В моем представлении, в опере должен мороз бежать по коже, в драме надо забывать, что ты в театре, а на оперетте артисты должны играть – не жизнь изображать, а играть в жизнь. Так и воспринимаю театр я.

Реформа 47 года. Зимние дома отдыха. Мат

В начале зимы 47-го года от отца пришла телеграмма: «Выслал деньги целую телесфору» – так телеграфистка восприняла текст: «Выслал деньги целую Телесфор». Пришел перевод на 1000 р. У нас появилась новая единица измерения: 1000 р. – это одна телесфора? Если бы я был поумней, если бы я интересовался разговорами, я бы догадался их потратить на продукты. Ведь папа, простой санитар, «вычислил» реформу, и отослал мне деньги. Через несколько дней объявили о реформе, а у меня на руках 1000р. Бросились мы с ребятами по магазинам и буфетам, но везде уже пусто. Пошли в оперный театр и там в буфете пусто, что за спектакль был не помню. Погода слякотная, ноги промочили, а нигде ничего. Всё подмели, и папины 1000 превратились в 100. Сбережения на сберкнижках правительство не стало трогать, их номинал сохранился: «Не держи в кубышке, а держи на книжке».

Сейчас врут, что это было грабительская реформа со стороны Советской власти. Вот после свержения Советской власти все реформы были действительно грабительские, потому что обесценили все сбережения, в том числе и те, которые были доверены государству в лице Сберкассы, а в реформу 47-года вклады в Сберкассе фактически выросли в 10 раз, потому, что вклады (какого-то уровня) сохранились, а цены в 10 раз снизились.

Одновременно с реформой отменили карточки – последнее формальное напоминание о прошедшей войне.

В зимние каникулы мне, как далеко живущему, да еще активисту, дали путевку в зимний дом отдыха под Харьковом.

Каникулы прошли прекрасно. Утром сытный завтрак. После завтрака становился на лыжи, лыжи я взял в институте, и вдвоем с таким же любителем прогулок по окрестным полям и холмам мы бродили до самого обеда. Чтобы продлить время прогулки, мы записались на вторую смену обеда. В столовую заваливались прямо с лыжами и еще с порога заказывали два первых. Обед был сытным и вкусным. После обеда отправлялись спать. Мне повезло, что в комнате все соблюдали «мертвый час». Спали до полдника. На полдник стакан молока с булочкой, а после полдника болтовня у открытой дверки печки, которая топилась дровами. Иногда чтение или игра в карты, бильярд, домино. После ужина танцы.

В зимнем доме отдыха я был три раза. Один год под Харьковом был практически бесснежным, и мы каждый день катались на коньках – коньки тоже на каникулы брал в институте. Когда я последний раз был в зимнем доме отдыха, уже на пятом курсе, я после окончания смены попросил друзей прихватить мои вещи в общежитие с собой, а сам прямо из столовой с последнего обеда отправился в Харьков на лыжах.

Не все так проводили время в доме отдыха. Были любители кататься с гор и катались с недоступной для меня ловкостью, а некоторые весь день сидели, курили и резались в карты.

Эти дома отдыха работали круглогодично. Отдыхали в них рядовые рабочие и служащие. Путевки в основном оплачивал профсоюз. Во время зимних студенческих каникул отдыхающих было в два раза больше, чем обычно и для их размещения в близ лежащих частных домиках снимали комнаты.

Во время учебы на третьем курсе, нас опять поселили в институте. Для этого выделили второй этаж над столовой. В нашей комнате разместили 19 человек. Возраст студентов был самый разный. Были те, кто до войны успел окончить школу, и со школьной скамьи попали на фронт, были такие, как я, а были школьники, которые во время войны не прерывали учебу, и попали в институт прямо со школьной скамьи. Так эти школяры, возомнив себя взрослыми, и мы в их числе, любой разговор пересыпали таким обильным матом, что один из фронтовиков возмутился: «Салаги, что язык распустили? Даже на фронте не было такого мата. Прекратите это безобразие». Ребята тряхнули головой, опомнились и решили, что каждый, кто выпустит из себя нецензурное слово, должен положить в копилку, которую для этого смастерили из ватмана, 20 копеек. А потом, мол, на эти деньги купим пива и сообща разопьем. И мат прекратился. Набралось всего только на то, чтобы выпить по одной кружке. 20 копеек остановили мат!!!

Почему фронтовик остановил мат, ведь на фронте матерились. Да, но, чтобы исторгнуть из души особую досаду, или восхищение ситуацией. Это был сакральный сектор русской речи для выражения особых чувств избранному кругу людей.

Матерились ли в быту? Да.

На нашем ленинградском дворе еще до войны, забивали ли старшие козла, играли ли, кто помоложе, в рюхи, взрослые пересыпали свою речь легким матерком в своей компании играющих, но во всеуслышание не матерились. Мат мы, конечно, слыхивали и мат знали, но если кто-либо при нас или при женщине матюгнется, то другие на него цыкали: «Ты, осторожней: рядом дети», или «тише, женщина».

Т. е. все слои населения, независимо от образования, рода занятия и места жительства знали и принимали, что в народе определено как дозволенное и недозволенное.

Прошло несколько лет, я еще повзрослел и, сопоставив этот результат с непременной необходимостью употребления мата при управлении стадом коров, полностью исключил коровью лексику при разговоре с людьми, чтобы не уподоблять их скотине. И в нашей компании, в том числе и во время застолий с выпивкой, мат был бы просто противоестественен. За долгие годы работы я ни разу не слышал, чтобы допустил нецензурное выражение академик Кузнецов Николай Дмитриевич (в юности совхозный тракторист), а вот некоторые из его неотесанных замов допускали, но все же только в своем кабинете среди мужчин. Однако, и в этой обстановке, когда один из них уж больно распоясался, Володя Кутумов заметил: «Николай Демидыч, мы ведь с Вами не на рыбалке», «Ты прав, Володя».

Еще прошли годы, в стране произошла реставрация капитализма

По городской улицы, идет молодая пара, ведя за ручку сыночка, и свой разговор пересыпает бессодержательным матом, просто как словами паразитами. В скотный двор уподобляется улица.

Потом эта пара идет на концерт, и там с эстрады, и со страниц книги звучит мат, т. е. это не стыдно, это нормально.

Поэты, прозаики, артисты эстрады, говорят, что они отражают жизнь – ведь молодая пара при ребенке и на улице разговаривает матом. А молодая пара допускает мат, потому что на сцене он допустим – получается замкнутый круг.

Это не нормально. Дети, подростки, юноши знакомятся с окружающим их миром, и литература открывает для них окно в мир, дополняя их непосредственный жизненный опыт. Вспоминаю, как в детстве, интересуясь литературой не только в объеме школьной программы (5, 6 класс), кто-то из нас обнаружил у Маяковского слово «б… дь», что было для нас полной неожиданностью – так значит это не ругательство (?). Но видя, что взрослые при нас и при женщинах не употребляют это слово, мы не переступили принятый на нашем дворе порог недозволенного, а поступок Маяковского восприняли как одну из его футуристических выходок. (У меня и сейчас не поднимается рука написать это слово целиком).

Недавно (2013 г.) какая-то начальница, выступая на «ЭХО», согласилась, что мат в обиходе и на эстраде недопустим, но в художественном произведении для достижения полноты воспроизведения рисуемых сцен из жизни, мат допустим. И, успокаивая совесть, не покушаясь на доходы авторов и исполнителей, повелели на всем, на всем клеить этикетки: «8+», «12+» и т. д., надо бы до «50+». Но, если писателю не стыдно перед самим собой, обмакнуть перо в чернила и написать матерное слово, то никакие этикетки не помогут, потому что дети при такой литературе границ и не ведают, они прорвутся сквозь этикетки – запретный плод сладок, и злорадно будут копировать воспроизведенный в искусстве разговор взрослых.

Этой начальнице не ведомо, что слова мата определены народом как сакральные, которые произносятся только в особых ситуациях интимно, среди допущенных к откровению, и в искусстве, хоть для тех кому за 50+, недопустимо.

Поразительно, но современное искусствоведение считает, что изобразительное или литературное произведение тем современнее, чем больше в нем вульгарности и пошлости, а я полагал, что чем современнее, тем должно быть совершеннее.

Озабоченные агрессивным поведением корыстолюбивых и выпендривающихся матерщинников, интеллигент Михаил Эпштейн в «Новой газете» за №2213 от 14.07.14 предлагает им для описания любовных сцен употреблять, т. е. ввести в современную литературу, аналоги древнеславянского, несколько изменив их, слова ЯРЪ и ЁМЬ, находя в них аналогию с китайскими инь и ян. Что ж, слава богу, если поможет, но Михаил Эпштейн не понял, что звучание слова важно для коров, а для человека важно его содержании. И я вспомнил, как бродя с длинным пастушьим кнутом на плече по полям со стадом коров, я в размышлениях о безысходной необходимости употребления мата для управления стадом, и неприятия мата со своей стороны при общении со скотниками в присутствии девушек на скотном дворе, я конструировал безматерный мат для управления стадом. Вспомнил, что этот пастух – философ, я, стало быть, придумал страшную ругань: «Ятаганом твою мать», но коровы меня не поняли.

Мерзавцы верещат, что и Пушкин написал «Луку». Нет, господа, Пушкин, приняв народное определение, что является матом, «Луку» написал в виде озорства для узкого круга товарищей, и матерные слова он там употреблял содержательно, для определения действий и частей тела, а не в виде эмоционального не цензурного фона. Все психически здоровые люди склонны к озорству, а озорство допустимо в кругу своих друзей.

Пушкин, Шолохов не морализировали, они воспитывали примером. Описывая сцены в лагере Пугачева, или среди казаков, они не воспроизводят мата, тем самым показывая, что воспроизводить мат неприлично.

Толстой, Куприн, Горький описали такие слои населения, где мат был органичен, или живописали сцены любви убедительно простым литературным языком, нормальной лексикой, не переступая очерченную народом границу между дозволенным и недозволенным. Примером своих произведений они показали, что употребление мата в печати, т. е. публично, не прилично – стыдно. Таланта у них на это хватало, а читателям продемонстрировали, что мат не умен в литературе, а значит и в быту.

Так, что случилось, что, или кто сорвал крючок, что запустило этот процесс самоуничтожения.

Дело, вероятно, не только в недостатке таланта и ума, а в том, что употребление мата и со сцены, и в печати увеличивает гонорар. В погоне за золотым тельцом матерщинникам от искусства наплевать на будущее своего народа, и опускают они культуру народа на ступень, а то и на целый марш ниже в направлении оскотинивания.

Так если вменяемые деятели культуры в своей среде не в состоянии остановить бандитов, убивающих культуру народа, и даже подают руку нехорошим людям, так, может, следует употребить силу? Не этикеточный частокол ставить на пути заразы, а стерилизовать сам источник заразы. И для этого ничего не надо придумывать – в уголовном кодексе прописано запрещение мата в общественных местах, т. е. со сцены и в печати.

Надо только законы применять в отношении действительных правонарушителей, а не в отношении политической оппозиции, активистов которой, при уличных акциях нагло лживо обвиняют в сквернословии и сажают на 15 суток.

Но мне хочется обратиться к деятелям культуры не с угрозами и причитаниями, а по-человечески: «Деятели КУЛЬТУРЫ, не материтесь за деньги!»

Бегство отца из Архангельска. Поездка в Минск

В феврале 49 года, на время зимних каникул отец попросил меня съездить в Архангельск, в котором он уже не жил.

Дело в том, что когда на базе Северодвинского завода судостроения решили развернуть строительство атомных подводных лодок, Северодвинск стал страшно секретным, и бывшие заключенные разузнали, что Архангельск станет запретным для их проживания. Их будут принудительно высылать, и в результате в паспорте появится соответствующая отметка. Чтобы этого избежать, «бывшие» стали покидать город сами.

Папе надо было найти знакомого профессора-администратора, который был бы медицинским начальником в городе, не имеющем ограничений на проживание бывших политических. О том, какие это города, бывшие каким-то образом разузнавали. Он списался с ректором Ивановского медицинского института. Директор когда-то работал в Архангельске и хорошо знал папу. Профессор пригласил папу в Иваново в патологоанатомическое отделение областной клинической больницы.

На первое время ректору удалось даже поселить папу в крошечной комнатушке общежития медицинского института. В комнатке помещалась только одна кровать, вероятно, она была аспирантской.

Папа бежал из Архангельска срочно и просил меня поехать, упаковать оставленные им в Архангельске вещи и отправить их в Иваново багажом на его имя.

Тюки, по оценке видевших, как я это делаю, я обшивал искусно. Все вещи пришли в Иваново в целости.

А летом 49-го отец предложил мне поехать с ним в Минск. Я приехал в Иваново, и оттуда мы поехали в Москву. Остановились за городом у Васильевых, у двоюродной сестры мамы.

В Логойске все сестры Фастовичей млели от местного красавца Кости Васильева. В конечном счете, его женой стала Юля Фастович. Васильевы стали москвичами.

Когда из Загорья высылали Фастовичей, родные сумели Юлю уберечь от высылки, она удрала из поместья и скиталась по Минску от одних родственников или знакомых к другим и, таким образом, в ссылку не попала. Как она говорила мне: «Это только рассказать, как я скиталась, а ведь мне было только 12 лет».

После отечественной войны Юлия Петровна приехала в Логойск, нашла могилу деда, поставила на место сваленный крест и в этой же ограде поставила «памятный» крест своему отцу матери и братьям. На фотографии он виден вдали с двумя портретами на нем.

Сейчас за захоронениями в этой ограде кто-то ухаживает – там есть еще могилки.

Я поражаюсь и удивляюсь тому, как папа держал связи. Для него Васильевы – логойские знакомые и родственники далекой жены. Но, ведь списался, знал адрес.

К сожалению ее мужа, незадолго перед этим, парализовало, и Юлия Петровна 12 лет несла этот крест. На снимке она крайняя справа, а крайняя слева ее сестра Лидия.

В Минске остановились мы за городом в малюсенькой деревеньке Малявки, где жила папина племянница, дочь тети Собины – Марина Ивановна, симпатичная молодая женщина, вдова белорусского поэта – Эдуарда Людвиговича Самуйлёнка, получавшая гонорар при переиздании произведений этого поэта. Одновременно с нами жила у нее её племянница Светлана и моя двоюродная сестра, дочь дяди Пети – Лена.

У нее же была и приехавшая из Польши вдова папиного брата – Карла Францевича – Адель Адольфовна с дочерью Марией Карловной. В революционные годы Кароль Францевич, потерявший в Белоруссии состояние, поселился в Польше и занялся в Варшаве извозом. Были у него в конюшне, как слышала, в рассказах мамы и бабушки, Оля (дочь Марии Карловны), отменно хорошие лошади. «Видно это в крови у Камоцких» замечает Ольга.

В 39-м дядя Кароль умер от туберкулеза, остались у него взрослые дети: сын Ян (1920 г.р.) и дочь Мария (1921 г. р.). После освобождения Варшавы от немцев Яна призвали в армию. Ян (художник) после демобилизации поселился в Варшаве. А Адель Адольфовна с дочкой (портнихой) вернулась на родину в Беларусь.

Дочь была болезненного вида, ничего не ела, когда мы с аппетитом уплетали яичницу со шкварками, ей готовили маленькие сырнички – две, три штучки. Говорили, плохое самочувствие было из-за тоски по Варшаве, где можно было ходить в кино и на танцы, что для молодой, выросшей в варшавской семье, девушки было немаловажно. Исправить ошибку переезда было уже невозможно. Место жительства можно было выбирать какое-то время после революции и после войны. В другое время обратной дороги не было.

Жила Адель Адольфовна у своей сестры в деревушке Гребельки, в двух шагах от деревушки Молявки, и пока мы с папой были там, большую часть времени она проводила в Молявках. Они сидели с папой на скамеечке у дома, и все говорили, говорили. Он ей про свои злоключения, она про свою варшавскую жизнь. В обрывках, которые мне запомнились, говорилось о том, что варшавяне хорошо жили, безработным кино бесплатно показывали, а вот сельским тяжело жилось, и они с надеждой восприняли приход Красной армии в 39-м году. Из папиных реплик, я представлял, что варшавяне крестьян считают белорусами. Может, так и было в те далекие времена. Из того, что в семье Кароля знали о безработных, которым бесплатно кино показывают, можно подумать, что жизнь у них в Варшаве не очень удалась, поэтому и вернулись в маленькую деревушку Молявки.

У деревень Молявки и Гребельки были землевладения Кароля Францевича (сохранился план землевладения), папа там бывал и был приятно удивлен тем, что я свободно ныряю и плаваю в глубоком месте той реки, которая в молодости была ему непреодолимо глубока. Сейчас эти деревни затоплены водохранилищем автозавода.

Позже, Мария Карловна вышла замуж за Белановского Федора Иосифовича. У них родились дочь Ольга и сын Юрий. Все, что я пишу о потомках Франца Николаевича, я узнал уже в Третьем тысячелетии от Федора Иосифовича и Ольги Федоровны.

В 2008 году нам с Захаром довелось погостить у Ольги Федоровны. Её родители уже умерли. У Ольги двое детей: Юра на 12 лет старше Захара и Алина на годик старше Захара.

Я привез Оле эту книгу еще, разумеется, без всех эти уточнений, она увлеклась историей Камоцких, поведала мне все, что знала и устроила мне подарок, пригласив из Варшавы своих двоюродных сестер: Ядю и Бажену – дочерей Янека, на снимке они рядом со мной, на стене картина Янека.

А в 2010 году Оля, разбирая бумаги матери, нашла документы, которые Адель Адольфовна хранила в иммиграции, и Юра переслал мне их по интернету. Из них я узнал, что моего деда звали Франц Николаевич, а прадеда Николай Степанович.

Из Минска я поехал в Черновицы (Черновцы), где жил Виктор. Раньше были Черновицы, потом переименовали в Черновцы, как теперь этот ныне зарубежный город называется, я не знаю. Ехал через Львов, и на сутки в нем остановился, чтобы посмотреть город.

Недалеко от города еще шли бои с Бандеровцами с применением авиации. Ночевал я на вокзале, как обычно, лежа на скамеечке. Милиция меня проверила и предупредила, чтобы я был осторожен и, главное, берег документы.

Знакомство с городом или регионом следует начинать с музея. Музей в этот день был закрыт, но меня пустили, узнав, что во Львов я приехал специально, зная о достопримечательностях города, но времени у меня всего один день. По залам я бродил один. Дежурная музея посоветовала посмотреть кладбище и Стрыйский парк

Все я посмотрел. И Стрыйский парк, где разбросанные по холмам уголки дикой природы искусно сочетаются с рядами стриженых кустарников. И кладбище с замечательными скульптурными надгробьями. В Юрском соборе даже попал на дневное богослужение с музыкой, а вечером был в театре, перед которым стоит красивый памятник Мицкевичу. Что за постановка была, не помню.

Черновцы раскинулись на холмах. Застройка, по крайней мере, старого центра, городского типа, т. е. дома каменные примыкающие друг к другу, все улицы мощеные, чистые, некоторые довольно крутые, неширокие.

Витиного отца прислали сюда главным инженером чулочной фабрики. Ему дали очень уютную реквизированную квартиру, оставшуюся или от сбежавшего, или от высланного. Гладкие белые двери и в них толстые, шлифованные «зеркальные» стекла. Уютные комнаты, удобная кухня, балкон. Все это было очень для нас непривычно и удивительно.

Особое впечатление на меня произвел Черновицкий театр. Это был Королевский театр – театр Румынских королей. Я был много раз в харьковских театрах, но, именно здесь я почувствовал себя первый раз в театре – в театральной атмосфере, которая в Ленинграде до меня доносилась из рассказов взрослых и из фильмов. Театр небольшой и очень уютный. Ставили «Лебединое озеро». Видно и слышно было с любого места т. к. все места предназначались для «общества».

Из Черновиц поехали с Виктором вместе. По дороге в Харьков, на несколько дней остановились у товарища в Киеве. В Киеве я тоже был впервые. Как всё было доступно и просто. Студенческая стипендия на последнем курсе была, в среднем, в два раза меньше зарплаты молодого специалиста-инженера, и на эту стипендию можно было раза три съездить из Харькова в Москву и обратно.

Нормальное общежитие

Институт не без нашей помощи, отстроил общежитие. Студенты, как и все без исключения граждане постоянно привлекались к различным работам, требующим неквалифицированного труда. Всем институтом ездили убирать картошку, помогать в уборке хлеба, убирать улицы, строить плотину на Комсомольском озере у парка, и, конечно, что-то делать на стройке общежития – большей частью убирать мусор.

Если нас посылали помогать сельскому хозяйству, то, как рассказывает Валентин Фастович, архангельских студентов посылали зачищать реки после молевого сплава. На снимке Валентин сталкивает на воду бревна, оставшиеся на берегу после половодья и сплава.

В новом общежитии вместе с нами жили и студенты из стран «народной демократии», т. е. стран, из которых мы выгнали немцев и установили послушную нам власть. Подружились с брюнетами болгарами, которые зимой ходили без головных уборов, и венграми, которые, как-то приехав после каникул, с гордостью поделились новостью с том, что и у них в Венгрии, как и у нас, ликвидировали дома терпимости. Вслушайтесь в название – дома, где женщина должна за деньги терпеть.

Общежитие было рядом со старым кладбищем. Кладбище летом служило нам местом подготовки к экзаменам. Это была читалка под открытым небом. На кладбище много дореволюционных скульптурных надгробий, большая часть из них повреждена, а от поздних захоронений остались только холмики. Вокруг кладбища сплошь студенческие общежития: сельхоз., университет, два наших, экономистов и еще каких-то. Из этих общежитий летом жильцы устремлялись на свежий кладбищенский воздух. На некоторых постаментах от памятников были надписи: «Не занимать – группа такая-то».

Зимой во всех общежитиях устраивали танцы, и все ходили то в то, то в другое общежитие. А летом мы старый «Рекорд» выставляли в окно и включали на полную громкость. Окно выходило на улицу, на противоположной стороне которой тротуар образовывал площадку, и на ней по вечерам танцевали. Во время подготовки к экзаменам в комнате днем пластинки ставили по очереди – по пять пластинок. Нас было четверо, пластинка крутится 3 минуты, и режим получался академический: 45 минут занимаешься, потом 15 минут ставишь пластинки, разумеется, и занимаешься попутно. О том, приятно ли слушать этот гром жителям соседних домов, не задумывались. Мне сейчас хочется мысленно перед ними извиниться.

В нашей комнате постановили, что если любой из нас приходит после того, как в комнате легли спать и потушили свет, то ложиться опоздавший должен не зажигая света. Мишка иногда нахально нарушал порядок, и мы в его голову швыряли стоящие рядом с кроватью туфли или ботинки.

Как-то, по дороге в институт, кто-то из полтавских предложил:

– Поехали ко мне в Полтаву, переночуем, а завтра вернемся. Полтаву посмотрите.

Погода была хорошая, настроение веселое, Полтаву посмотреть захотелось, и мы сели на трамвай, и мимо института поехали на вокзал и в Полтаву.

Заночевали на полу у товарища. Про это узнала Мишкина мать и утром возникла под окном со стороны улицы. Нам она видна не была. Мы слышали только её голос:

– Мишка, пферд проклятый….

Она его ругала за то, что он что-то из её посылки в Харьков «заныкал» и не передал сестре. Зашли в музей, посмотрели «Полтавскую битву», и вернулись в Харьков.

Жизнь уже стала вполне мирной, прошло три года после войны. Наладилось питание. Харьковские столовые вновь стали прекрасными. Столовых в городе было много. Мясной обед стоил около 5 рублей, но можно было и на два рубля наесться без мяса (на первое борщ на мясном бульоне, на второе какая-нибудь каша и затем сладкий чай с белым хлебом). Стипендия была от 250 на первом курсе до 450 на последнем; т. е. мясом на первом курсе не побалуешься, но и голодным не будешь.

Приезжал в Харьков Хрущев, он был в то время Первым секретарем Украины, прошелся по столовым и ругал руководителей за то, что в столовых мало дешевых и овощных блюд.

В будние дни питались в институтской столовой, а по выходным из общежития любили ходить в диетическую столовую, где были прекрасные мясные шницели, и все было немного дешевле.

В случаях безденежья покупали на базаре кусок грудинки, капустки, картошечки и варили щи. В магазины не заглядывали, так что не знаю, что там было. В нашей комнате родители всем еще присылали, уж не помню на старших курсах по сколько, но не больше стипендии (вроде бы по 300). Учились мы все хорошо и «наказанием» за удовольствие от полученной на экзамене пятерки была обязанность на радостях купить для общего пользования пачку хорошего табака – «Золотое руно» или «Трубку мира». Мишка таких наказаний не заслуживал.

Часто находили повод выпить, но повод был обязательно. По «черному» никто из нас в рот не брал. Выпивка была не удовольствием от водки, а удовольствием от развязывания психологических пут в общении.

Если без праздничного стола, а так – «по малой», то бутылка на двоих, а может и на четверых – как придется.

Было однажды и так: провожают меня на каникулы. Кто-то раньше уехал, кто-то позже поедет. Вовка вышибает пробку из бутылки ударом руки по дну. Пробки были настоящие, из коры пробкового дерева, залитые сургучом; с белой головкой – московского разлива, с черной головкой – местного разлива. После двух ударов дно отваливается, а его рука по инерции бьет по оставшейся части бутылки. Так что я на вокзал, а Вовка в пункт скорой помощи на Пушкинской.

Если собирались по поводу праздника с девчатами, с праздничным столом, то по бутылке на парня и сколько-то вина на девчат.

Было в нашей комнате и особое торжество. Витя с Володей на кладбище нашли себе невест. Свадьбу Виктора с Симой играли в нашей комнате. Я на свадьбе танцевал вприсядку, одновременно отбивая ритм алюминиевыми ложками, и так старался, что на пальцах содрал кожу почти до крови.

Многолюдные сборища непременно сопровождались нашим пением. В техникуме в Грозном пели Донские и Кубанские казацкие песни, в Харькове и казацкие, и украинские, и русские народные:

Ой, на, ой на горе тай жинцы жнуть,

А по пид горою яром долиною казаки йдуть.

Гей долиною гей, гей

Широкою казаки йдуть

Рэвэ тай стогне Днипр широкий,

Сердитый витэр завыва….

До долу вербы гнэ высоки

Горами хвылю пидыма

Распрягайте, хлопцы, коней, та лягайте спочивать,

А я пиду в сад зеленый, в сад криниченку копать….

Уж забыл все, помню только отдельные строчки:

Ой ты Галю, Галю молодая,

Пидманули Галю, забрали с собою….

По над лугом зеленэньким….

И русские:

Степь да степь кругом….

Бежал бродяга с Сахалина….

Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…

Еще какие-то. Были, вероятно, и военные песни, но не помню.

Горланили мы и озорные студенческие песни:

Коперник целый век трудился,

Чтоб доказать земли вращенье,

Дурак!

Он лучше бы напился,

Тогда бы не было сомненья.

Куплеты про других дураков уже забыл. А, еще: «Колумб Америку открыл, страну чудесную такую, дурак, он лучше бы открыл на нашей улице пивную».

Несколько строчек помню про студенческие веселья:

От зари до зари

Чуть зажгут фонари

Все студенты по улицам шляются.

Они песни поют,

Они горькую пьют,

И еще кое-чем занимаются.

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два

И еще кое-чем занимаются

А Владимир Святой

С колокольни большой

На студентов глядит улыбается,

Он и сам бы не прочь

Прогулять с ними ночь,

Да на старости лет не решается.

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два

Да на старости лет не решается.

Но соблазн был велик, и решился старик,

С колокольни своей он спускается.

Он и горькую пьет,

Он и песни поет, и еще кое-чем занимается.

Через тумбу, тумбу раз,…………………………

А Архангел Гавриил

Все на небо доносил

Что Владимир Святой совращается,

Он де горькую пьет,

Он де песни поет и еще кое-чем занимается.

Через тумбу, тумбу раз

…………………………

Помню, что всевышнему не понравилось поведение Гавриила и в результате

И Архангел Гавриил

По мордасам получил,

И с тех пор доносить не собирается.

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два

И с тех пор доносить не собирается.

И, продолжая тему, вспоминаю, что в Куйбышеве, т. е. во второй половине ХХ века мы пели все больше песни наших композиторов. Но пели под аккомпанемент мандолины и гитары еще хором.

В 50-х, 60-х годах появилось много отличных стихов, на которые была создана масса мелодий, поражающих своим разнообразием и созвучностью с миром природы и мелодиями народных песен. Народные и сочиненные песни мы в это время пели вперемежку. Просто новых было очень много.

Практики. Экскурсии. Военный лагерь

На четвертом курсе нас отправили на какую-то экскурсию в Ленинград, где дядя Вячик меня сфотографировал с Наташей.

Дядя Вячик после войны вернулся в Ленинград и продолжал работать на Ленфильме оператором. Получил звание «заслуженный деятель искусства».

Когда он вышел на пенсию, то прислал список фильмов, в производстве которых участвовал. В этот раз они работали над фильмом об ансамбле Александрова, и дядя Вячик привел меня на студию, где снимался эпизод с хором. Съемка шла на цветную ленту, а студия к этому еще не было готова – не хватало мощности для освещения при съемках цветного фильма. Съемку вели в два приема: сначала осветили задник на фоне неосвещенного хора, а затем осветили хор. Дядя Вячик дал мне прочитать сценарий – сценарий мне понравился, понравился эпичностью, я люблю эпические кадры. Здесь это были сцены хора на фоне большой природы, т. е. с речкой, но фильм почему-то сняли с производства.

В эту поездку зашли к нашим институтским ребятам, которые на старшем курсе (4?) перешли на учебу в Морскую академию. Им сразу присвоили офицерские звания, одели в морскую форму и поселили в меблированную квартиру с креслами покрытыми белыми чехлами, как в кино. Ну, никакого сравнения с нами…. Офицеры! Да еще морские! Да еще с кортиками.

Между прочим, в Ленинграде мы отрастили усы на спор – кто дольше их проносит. До сих пор ношу. Так же как в детстве, дав обещание друг перед другом, не играть на деньги ни в какие игры; до сих пор не играю и не играл. А многие в общежитии ночи напролет играли в преферанс. Т. е. лоб у меня крепкий.

В конце четвертого курса нас направили на практику на Харьковский завод транспортного машиностроения. Там я влился в группу, экспериментирующую с тепловозным двигателем ДТ-500. Завод этот далеко от общежития и вставать приходилось очень рано – часов в пять. Я так удачно включился в работу, что с чувством нетерпения и радости утром спешил к проходной. Мне не было в тягость такая ранняя побудка. Я понял, что можно мечтать о такой работе, когда хочется бежать на работу, что такая работа бывает (так в жизни у меня и получилось). Во время практики был эпизод, в котором проявилось мое чутье гидравлики. Заводские никак не могли наладить циркуляцию жидкости, а я течение как бы вижу, и я стал командовать: «Эту пробку откройте, а сюда лейте, теперь здесь… теперь здесь…», и циркуляция заработала.

После пятого курса на преддипломной практике я был на Ленинградском Металлическом заводе. Там мне свои теоретические изыскания дозволялось проверять экспериментально. Они не подтвердились – я в своих изысканиях оперировал с абсолютно жесткими объектами, а в технике их нет, и эта абстракция в данном случае оказалась недопустимой. Во время практики встретился с Витей Майоровым – он жил на Лахте в своем доме рядом с местом, где был наш большой дом, и работал в автомастерской. С Лебедевыми Катей и Валей, тоже встретился – они работали на заводе и жили в городе. Дядя Вячик знал их адреса. Наш большой дом во время войны сгорел.

В Ленинграде и с других факультетов нашего института проходили практику, и сложилась хорошая компания. Путешествуя по пригородам, перекусывали мы обычно кефиром. Кефир густой, из «цельного» (не обезжиренного, не порошкового) молока, сытный; мы разрабатывали способы как его извлечь из бутылки. Самым простым было долгое покручивание и встряхивание бутылки между ладошками.

После практики повез дочь дяди Вячика четырехлетнюю Наташу, в совхоз к дяде Марку на поправку.

Отправили меня Фастовичи самолетом. Пассажирские авиаперевозки в СССР только что начали развивать, пассажиров было мало и обслуживание было уважительное. Летели самолетом ИЛ-14. Чемодан я сдал в Ленинграде при посадке на автобус, который вез пассажиров в аэропорт, а получил уже при выходе из автобуса у железнодорожной станции в Минводах. В промежуточных аэропортах посадку пассажиров проверяли пофамильно, чтобы не опоздали, и, при необходимости, пофамильно приглашали в самолет. До Грозного от Минвод доехали поездом.

Перед пятым курсом нас отправляли в военный лагерь. Этот военный лагерь принципиально отличался от предыдущих трех, где я побывал на Кавказе.

Во-первых, нас одели в военную форму, а, во-вторых, командирами отделений были сержанты.

Начальник лагеря наставлял офицеров – командиров взводов, и сержантов – командиров отделений: «Через месяц они (мы) станут офицерами, а солдатской службы не нюхали и курсантами не были. Покажите им солдатскую службу».

Сержанты молодые ребята, вроде меня, а среди нас были те, кто всю войну прошел солдатом или младшим командиром. Сержанты и офицеры это понимали. Командиром нашего отделения был нормальный юноша, а вот соседнего был юный держиморда, который слова начальника лагеря воспринял буквально и старался.

Среди нас тоже были одиозные личности, как тот же Мишка, который лицо скипидаром вместо одеколона «умыл». Он и здесь постоянно опаздывал и выходил из палатки после подъема последним. Сержант решил его выдрессировать.

«Подъем!»

Все вскочили, оделись и выскочили из палатки, а Мишка сапоги натягивает.

«Барский, отбой!»

Мишка раздевается и ложится.

«Барский, подъем!» и так долго, долго, пока у сержанта не кончилось терпение, и тогда он сделал вид, что теперь Мишка одевается быстрей. А что он мог с нами сделать? И все же Мишка продолжал выламываться.

Мишка стоит в строю. Раздается команда:

«Отделение, на месте шагом марш!»

Мишка еле отрывает ноги от земли.

«Отделение, стой! Барский, пять шагов вперед! Кругом!»

Мишка становится лицом к нам.

«Барский, на месте шагом марш!» И т. д. и т. п.

Зачем это было нужно Мишке? Видать нравилось. Я в военном лагере придерживался правила «Ивана Денисовича»: если можно схалтурить, то можно халтурить, но не демонстрировать этого, а исполнительность демонстрировать всегда. Но мне и не надо было демонстрировать – такая игрушечная служба не была мне в тягость. В лагере мне нравилось. Но, однажды нашего командира отделения заменял сержант соседнего – тот самый «держиморда», сержант Куценко. Тут уж я не удержался от озорства.

Наше отделение стояло перед ним в шеренгу. Я выполнял все команды старательно, но смотрел на него и улыбался. Он раз на меня посмотрел, потом еще… и, наконец, дается команда отделению повернуть на право, т. е. встать в колону, и пройти двадцать шагов вперед, а мне скомандовал: «Камоцкий, остаться».

– Что Вы улыбаетесь?

– Да ничего, мне здесь нравится, вот под настроение и улыбаюсь.

– Перестаньте, и больше в строю не улыбайтесь. Встаньте в строй.

Я догнал отделение и встал в строй.

Куценко понимал, что я озорую или даже издеваюсь, но что он мог сделать? Гонять по-пластунски? Да я и после этого буду идиотски улыбаться, изображая из себя Швейка. Мы не были солдатами. А солдат мог так «озоровать» или, тем более, «издеваться»?

До середины семидесятых высок был авторитет командира, была серьезная «губа», а, в крайнем случае, могли и под трибунал отдать. Но главным был авторитет, о рукоприкладстве не могло быть и речи. В царской армии рукоприкладство случалось, но оно в самом офицерском корпусе осуждалось. После революции за это сам командир мог попасть под трибунал.

Еще в шестидесятые годы высок был авторитет командира. В шестидесятые годы в армии на действительной был мой будущий сват, ни о каком рукоприкладстве не могло быть и речи. А нарушение дисциплины пресекалось незамедлительно. Крайней мерой был дисциплинарный батальон, служба в котором могла на несколько лет отсрочить демобилизацию.

В конце семидесятых офицер по обеспеченности перестал быть выше гражданских, и, как и в гражданке, в армии стало практиковаться воровство (хотя бы, использование солдат для личных целей, чему солдаты были очень рады, как, например, брат моей невестки). Авторитет командиров упал. При нищенской зарплате офицер стал «обывателем» и исчезло понятие чести. В этой ситуации в восьмидесятые годы руководство армии не нашло ничего лучшего, как взять курс на самовоспитание солдат через шефство старослужащих над новичками и негласное разрешение на рукоприкладство со стороны офицеров. Я сам видел, как на территории воинской части офицер ударил солдата. Однокашник моей дочери (Тани) окончил военно-инженерную академию, и получил назначение в танковую ремонтную часть на юге Средней Азии. Он рассказывает, что получить запасные части в Москве можно было «только за наличные». Откуда его начальство брало для взяток деньги, он не знает. Зашел разговор о рукоприкладстве.

Он рассказывает: «Стоит перед тобой солдат, я ему объясняю, что и как надо сделать, а он ничего не понимает. Я и так и сяк – ничего не понимает. Врежешь по морде – О! Все понял! Все сделал».

А шефство одних солдат над другими, вылилось в дедовщину.

Ну как с такими типами сладить, как я или Мишка? Или как быть в той ситуации отношений между солдатом и офицером, о которой рассказал Танин однокашник? Конечно, не дедовщиной и не рукоприкладством. Безусловно, если бы мне за то, что я из себя строю «Швейка», сержант или офицер, хотя бы пощечину дал, я бы перестал улыбаться, но в первом же бою этого офицера постарался бы пристрелить. И в бою офицер стал бы думать не о том, как противника победить, а о том, как от пули в спину уберечься. Этот путь загнал армию в такой тупик, из которого она сама не выберется. Поднять авторитет можно только внешней силой. Сейчас вовсю заговорили, чтобы армию комплектовать наемниками.

Я недавно был потрясен откровением президента (Ельцина?) о том, что оклады военных поднимут до уровня штатских! Да они должны были быть много выше! Но и окладами сейчас дело не исправишь, – изменилось содержание военной службы. Армия изменилась после того, как пришло понимание, что, при том количестве атомного оружия, которым располагает Россия, на нее уже никто, никогда не нападет. Благородная задача защиты территории, на которой живет население, заменилась задачей защиты интересов (чьих?), ну а если можно безнаказанно пристрелить афганца или чеченца, то уж «в морду салаге дать» сам бог велел.

Новые задачи действительно должна решать армия наемников при сохранении достаточного – учитывая непредсказуемость некоторых соседних режимов – мобилизационного ресурса через прохождение всеобщей воинской повинности на кратковременных учебных курсах. А таких, которые «не понимают», можно оставлять служить до тех пор, пока не поймут.

Мое частное мнение по этому поводу очень категоричное. Применение силы по отношению к солдату я рассматриваю, как нападение врага России на военнослужащего России, и судить применившего силу надо как противника. А старшего командира, скрывшего факт насилия, судить как предателя, вступившего в сговор с противником.

Ссылка на «мужской коллектив» является гнусной попыткой сохранить в армии атмосферу насилия. В Красной армии ни «дедовщины» ни рукоприкладства не было. Были товарищи – бойцы и командиры, и дисциплина была безупречная.

С драмкружком на Кавказ

Занимаясь культмассовой работой, я зашел на репетицию институтского драматического коллектива. Репетировали большую пьесу, которая шла на столичных сценах. Руководил коллективом заслуженный артист Украины Виктор Владимирович Золотарев. Он попросил меня побыть на сцене в качестве статиста, т. к., мол, исполнителя нет, а для репетиции надо, чтобы кто-то изображал этого артиста.

Я естественно согласился, т. к. должен был со своей стороны по должности демонстрировать поддержку самодеятельности.

Я так удачно, свободно, раскованно держал себя на сцене, что Виктор Владимирович убедительно просил меня сыграть эту роль, чтобы не срывать постановку. Так я стал членом драмкружка и стал в нем одной из центральных фигур. «На дне» я играл Сатина. Виктор Владимирович, глубоко почитая Станиславского, дал трактовку Сатину не в виде полубосяка – шулера, как его играл Станиславский, а шулера в виде такого благообразного философа. Интересно, что на сцене в спектаклях я держался свободно, а вот выступая с трибуны на собраниях, а затем и на работе на совещаниях, я без шпаргалки терял ход мысли после первого абзаца, а уж грубое слово, или передергивание меня совершенно выбивают из колеи.

Наш драмкружок был в числе ведущих в городе. Декорации нам готовили студенты художественного института. Мы ставили платные спектакли на сцене русского драматического театра и в оперном театре (билетами оплачивали аренду сцены), ну и, разумеется, на сцене институтского клуба. На нашей сцене многие пьесы мы ставили по несколько раз («На дне» семь раз). Зал всегда был полон.

Виктор Владимирович, подчеркивая значение нашего коллектива для института, выхлопотал для всего состава драмкружка путевки в институтский дом отдыха на Черном море недалеко от Туапсе. Путевки нам дали в третью смену.

Часть лета я провел дома, а затем совершил турне по Кавказу.

Приехал в Минводы, чтобы хотя бы окинуть взглядом: что же это за курортные города. В Пятигорске был у орла, на месте дуэли и в домике Лермонтова. На Кисловодск время было только между прибытием и отправлением электрички, но в парк заглянул. По Минводам пробежал, обратил внимание на кирпичный обелиск революционерам со стихами, которые кончались словами: «Честь и слава рабочим вождям».

В Дзауджикау переночевал в гостинице и на следующий день по Военно-Грузинской дороге на автобусе поехал в Тбилиси. Интересно, что ж. д. станция в Дзауджикау как была Владикавказ, так и осталась. Автобус – открытая машина. Кузов по грудь, а над головой тент от дождя и солнца. Прекрасный обзор и не жарко. Комфорт. Шофер, как экскурсовод, рассказывает о том, что мы видим, мимо чего едем. Даже легенды пересказывает. И Седовласый Казбек, и Глубокая Теснина Дарьяла, и Царица Тамара, и Мцыри. Для отдыха останавливается у текущего прямо из горы ручейка нарзана. А после перевала, спуск серпантином по почти отвесной стене в долину Арагви. Прекрасная экскурсия.

В Тбилиси остановился в гостинице рядом с проспектом Руставели. Цена за место в общежитии гостиницы, как в Орджоникидзе, так и в Тбилиси, – рубль, т. е. буханка хлеба. Комната была большая – человек на двадцать. Одновременно со мной там было большая группа шоферов – участников какого-то собрания, и я наслушался шоферских рассказов о приключениях на горных дорогах. В памяти остался рассказ, как шофер автобуса, когда отказали тормоза, успел выскочить из кабины и подставить под колесо свою ногу в голени, чтобы автобус не скатился в ущелье.

В гостинице познакомился с такими же, как я «путешественниками» девчатами, и мы пошли по городу. Когда девчата захотели пить, мы подошли к лотку и попросили газированной воды без сиропа, которая в России стоит одну копейку. «У меня 10 копеек». Через некоторое время опять захотелось пить. Подходим к лотку и опять просим воды без сиропа. «У меня 20 копеек». Нас предупредили, чтобы мы не вздумали просить сдачи, потому что тебе могут бросить целую горсть: «Бери». Одновременно нам рассказали о Тбилисской достопримечательности – о газированной воде «Логидзе». Воду эту продают в маленьких магазинчиках: «Газированная вода треста Логидзе». Логидзе – бывший НЭПман – отказался отдать секрет рецепта своей воды, но согласился возглавить трест под своим именем. Вода, естественно с сиропом, продается в маленьких кружках (250 гр.). Стоит кружка воды 95 копеек, и тебе обязательно с рубля дадут 5 копеек сдачи.

На вторую ночь мы перешли в другую гостиницу, в четырех местные комнаты по полтора рубля за место. В Тбилиси я был три дня. Посмотрел и город, и могилу матери Сталина, и могилу Грибоедова в склепах пантеона для выдающихся людей. На фуникулере поднялись на гору в ресторан и там распили бутылку лимонада, чтобы посидеть над городом.

В день отъезда я загулялся и прибежал в гостиницу, когда до отправления поезда оставались считанные минуты. Я схватил чемодан и спрашиваю швейцара как мне мигом добраться до вокзала. Он говорит: «В любую машину за десятку». Выскакиваю из вестибюля и у подъезда со словами: «За 10 минут до вокзала», прыгаю в открытую машину на задние сидения. Машина помчалась. Я даже не садился, а стоял, держась за плечо водителя. Когда наша сторона улицы оказалась занятой машиной и трамваем, он выехал на трамвайные пути встречного движения и успел до встречного трамвая обогнать наш и выехать на свою сторону улицы. При подъезде к вокзалу, шофер не оборачиваясь, спросил: «Какой поезд?», «Батуми». Он, проезжая вдоль станции, крикнул носильщикам: «Батуми»; носильщики откликнулись, и машина остановилась у нужного подъезда, я отдал десятку и побежал. Носильщики со словами: «Быстрей, быстрей», назвали номер перрона. Успел.

Общий вагон был набит до отказа, а надо было обязательно выспаться, т. к. в Батуми поезд приходит в первой половине дня. Я забрался на третью узенькую боковую полку, но сразу заснуть не сумел. Хотелось пить. В вагоне стоял бачок с питьевой водой, к которому была привязана кружка. Бачок стоял не далеко от меня. Когда я спустился, молодые люди у бачка стали кружку передавать друг другу, демонстрируя передо мною очередь. Я молча постоял, наблюдая их с интересом, а потом дружелюбно говорю: «Может, дадите напиться…», в ответ шутливое, демонстративно-вежливое: «Ах, пожалуйста».

Утром сквозь окно вагона посмотрел на Аджарские субтропики и с вокзала отправился в порт. Запомнились дома – квартиры, двери в которые без крыльца открываются прямо на улицу, и составляют с ней как бы одно пространство. Некоторые двери открыты, в дверях сидит женщина занимается каким-то рукоделием, обменивается приветствиями и новостями со знакомыми прохожими. Батумские улицы полная противоположность таким же южным Ташкентским улицам, где дома и жизнь отгорожены от улицы сплошным высоким глиняным забором.

В морском порту у причала стоит большущий теплоход «Россия». Билетов или нет, или они дорогие – уж не помню. Сижу на причальной (швартовой) чугунной тумбе. На пирсе появилась группа юношей моего возраста, остановились недалеко от меня и разговаривают, явно не заботясь о билетах. Я поинтересовался, как они собираются достать билеты, или они у них уже есть? Я, мол, все попробовал. Они ответили, что они курсанты Одесского Высшего мореходного училища, а на «России» проходят практику. «У меня там брат учится – Бич Валентин». «О, так пошли с нами». Так я оказался в матросском кубрике, где помещались курсанты, и доплыл с ними до Туапсе, недалеко от которого был наш дом отдыха.

В Сочи пришли под вечер. Ночью большие теплоходы стояли в портах, говорят, опасаясь мин. Бывалые курсанты повели нас в известное им кафе, где мы пили «Кванч Хара» (в точности написания не уверен), а затем стояли на набережной, курили, «по матроски» сквозь зубы сплевывали и «трепались», отмечая, как знатоки: «Вот, где матросня соберется, все заплюют».

На теплоходе вытащили из кубрика матрасы и улеглись на рабочей палубе среди лебедок. Черная южная ночь, но корабль ярко освещен. Я захотел пить. Увидел «здоровенный» дюйма на два кран, подставил рот и открыл его. В меня хлынула соленая морская вода – это был пожарный кран. Ничего, все нормально, но мне этого было мало. Я подошел к, закрепленному на палубе турнику, подтянулся, потом раскачался и, уж не знаю, что я хотел еще сделать, похоже красиво спрыгнуть, а руки я отпустил в такой момент, что на крепкую деревянную палубу я шлепнулся всей спиной. К счастью зрителей не было – все спали. И я смиренно пошел спать и больше уж не бродил.

Вот читаю сейчас давно написанное, и задумался: что же считать свободой?

В далекие времена сталинской деспотии я на стипендию, полученную за лето, ездил по Кавказу, останавливался в гостиницах, обедал в столовых, но мог состоять только в одной партии – других партий не было – и должен был соблюдать нравственность.

Нынешний студент может быть членом любой из сотен партий, заниматься мужеложством, и не только не стесняться этой своей ущербности, а похваляться ею, но должен недели копить, чтобы на стипендию пообедать, годы копить, чтобы переночевать в гостинице. Стипендии ему хватит, чтобы доехать только до окраины Москвы.

Дом отдыха расположен на прекрасном галечном пляже в устье ущелья, где был родник, снабжающий нас водой. Недалеко был «золотой», т. е. песчаный пляж, но большинство удовлетворялось своим галечным. В доме отдыха, кроме институтских, отдыхали еще и мелкие служащие министерства образования. Лыжи мне здесь заменяло море. После завтрака я бросался в воду и не касался дна до обеда (не совсем так, но близко к этому). У берега плавали утки нырки. Они не взлетали при моем приближении, а ныряли и я по два-три часа гонялся за ними, пытаясь под какую-либо поднырнуть и поймать, но безуспешно.

Два раза ходил с товарищем по горам, выходя на берег далеко от нашего дома отдыха, и возвращаясь берегом. После обеда сон, а после полдника обычные для домов отдыха озорства, танцы и развлечения. Была у дома отдыха лошадь для хозяйственных нужд. Однажды вечером мы решили ее завести в палатку физорга, а лошадь шутки не поняла и сама туда входить не хотела. Мы всей гурьбой стараемся ее в палатку затолкнуть, и обнаруживаем, что вместе с нами ее толкает физорг. Дело кончилось общим хохотом.

Виктор Владимирович, отдыхающий вместе с нами, организовал нашими силами два выступления. Одно в нашем доме отдыха, а другое в соседнем. Он поставил в лицах несколько анекдотов – хохот стоял гомерический.

Дом отдыха организовал экскурсию к дольмену. За нами пришел небольшой морской катер, на борт которого пограничник сажал по списку, заранее направленному на погранзаставу.

Плавание на катере тоже было интересным; мы бурно реагировали на ныряющих под идущий катер дельфинов. Высадились на пляже дома отдыха Совета Министров, видно, среднего звена, потому что никаких ограничений по продвижению по нему не было. Загорали на этом пляже нагишом; мужчины и женщины как бы отдельно. Группы располагались метрах в пятидесяти друг от друга. Мы идем к дольмену через женский пляж, а женщины лежат, стоят, и смотрят на нас без тени смущения. Нет, я их не осуждаю, на мой взгляд, они молодцы. Ведь мы с ними никогда больше не встретимся, а для нас они в этой ситуации, были как прекрасная живопись в залах художественной галереи, но в то время это было необычным. Смелым.

Диплом

И так, учеба кончилась, пошел период отчета – написание диплома. Наш диплом принципиально отличался от обычных институтских. Да, формально мы должны были начертить сборочный чертеж (у меня тепловозный двигатель) и какую-то деталь с проставлением размеров. Это была обязаловка для инженерного института. Сил и времени, по сравнению с самим дипломом, это чертежи много не отнимали, а при защите ни одного слова, ни от меня, ни от комиссии по этим чертежам сказано не было.

Формально руководитель диплома должен был со студентом составить план и расписать в нем этапы и сроки их выполнения, но о каком плане могла идти речь, если ни мы, ни руководитель не знали, что у нас получится. У нас были исследовательские работы. Может, они были элементарны, может быть, выводы в результате исследования были ошибочны, но это, все же, были сочинения. Сочинения на заданную тему, при отсутствии прототипа.

Институт нас к этому подготовил. Все курсы нам были прочитаны в усиленном варианте. Нам показали арсенал инженерной науки, показали, что в нем есть и дали понять, что любую задачу, поставленную практикой, можно решить с той или иной степенью точности. Обучение в нашей группе укрепило во мне бесценное детское качество – всегда задаваться вопросом – почему?

Учителям нравились догадки. Членкору Ахиезеру понравилось, что, когда он излагал нам метод конформного отображения, я подал реплику, что, наверное, этот метод применяют для расчета обтекания крыла, хотя он об этом нам не говорил. Доктору Блоху понравилось, что при сдаче ему экзамена я поставил эксперимент. Я полностью ответил на билет, и он, молча, рисует мне балку и прикладывает нагрузку. Я, молча, рисую эпюру. Он, молча, поднимает плечи. Я, молча, беру карандаш, кладу его на край стола, прикладываю момент и исправляю эпюру. Он, молча, ставит мне жирную пятерку. Этот доктор излагал нам сопромат параллельно в двух вариантах: в общепринятом дифференциальном и в разработанном им операционном, в котором оператор он умножал не только справа, но и слева.

Не ценил меня Иван Михайлович Бабаков, а как раз он мне много дал в смелом подходе к решению задач, но ценил меня его доцент Штейнвольф. Я с ним занимался с удовольствием, так же как и с доцентом по сопромату Черняевым. Мне нравилось решать задачи, и решал я их легко и с удовольствием.

Были и курьезные случаи. По деталям машин меня спрашивают, как рассчитать дисковый тормоз. Предполагается, что я напишу формулу. Я ее не знаю, а чтобы вывести, рисую элемент «dx» и только еще приступаю к интегрированию. «Хватит» и ставится пятерка.

На другом экзамене по этому же предмету, преподаватель спрашивает, что надо сделать, прежде чем трос поставить в лебедку.

– Проверить, нет ли порванных отдельных проволочек.

– Еще?

– Смазать.

– Еще?

– Испытать под нагрузкой.

– Еще?

Меня уже прошибает пот – ну что еще можно придумать? Преподаватель говорит: «Рассчитать надо трос». «Да, не любой же трос берется, а тот, что положен на основании расчетов!» Преподаватель поставил зачет – это было на зачетной сессии. А вот на одном из экзаменов я снахальничал. Преподаватель, с которой мы на занятиях дружески пикировались, в качестве дополнительного вопроса за вольное поведение, просит рассчитать паровую турбину «с конца» т. е. по параметрам на выходе из турбины. Она, видно, вспомнила, как я в свое время «прошел» эту тему, и посадила меня в «глубокую галошу». Я завертелся, пытаясь с ходу что-то безуспешно сообразить, а она говорит: «Ну, вот, этот вопрос как пропущенный Вами зачет. Не ответите, не допущу к экзамену» – это когда я уже экзамен сдал!

«Так если это зачет…» и я достаю из кармана конспект и начинаю ей спокойно рассказывать, как надо рассчитывать паровую турбину по параметрам пара на выходе из нее. «Ну, Камоцкий! – и преподаватель отдает мне зачетку с проставленной четверкой, сопровождаемой улыбкой. – Так и будете с конспектом жить?». «С книжкой», не скрываю я своего облегчения.

Надо сказать, книжками мы, кроме задачников, при обучении в институте и в техникуме не пользовались. Бабаков, Блох, Ахиезер, Филиппов читали свои оригинальные курсы, но были и вполне стандартные курсы, но по всем предметам на экзаменах надо было пересказать содержание конспекта – той его части, которая попалась в экзаменационном билете. Во время лекции профессор на доске воспроизводил из учебника громоздкие выводы каких-нибудь формул. Мы все это переписывали в конспект, заучивали и затем воспроизводили на экзамене. Экзаменом по предмету фактически была только задача, а воспроизведение вывода было экзаменом памяти. Однако когда троим из нашей группы, довелось работать с немецкими инженерами, они отмечали высокий уровень нашего образования. Я, как память о высшей школе, сохранил большинство конспектов. Конечно, лекторы не только воспроизводили выводы формул.

Итак, я пишу диплом. Основную часть анализа я сделал во время практики. Теперь это надо было привести в логически завершенную форму. Руководитель спрашивал только о том, как дела и сколько процентов. Я говорил, что пока вроде пишется, а процентов в его отчете надо проставить столько, сколько надо по минимуму. «Пока я еще не знаю, чем кончу». И все. Он не вмешивался в процесс «творчества», а я с увлечением «творил» без понуканий. Форма преподавания, принятая на нашем факультете, сделала нас исследователями. Штейнвольф говорил, что обсуждался вопрос о том, чтобы в наших дипломах специальность именовалась не «инженер-механик», а «инженер-исследователь», но потом решили, что это вызовет затруднения при устройстве на работу. Исследователи начальству не нужны, им нужны исполнители. Уже на работе, много лет спустя, заместитель Главного конструктора говорил: «Я и сам умный, идей и у меня у самого полно. Кто гирю пилить будет?» («Золотой теленок»).

Погруженный в «творчество», я, глядя в зеркало, нарисовал свой «озадаченный» портрет.

Анекдотичная заминка вышла с главой «Введение». Т. к. наши дипломы были исследовательскими, то в наших дипломах не могло быть раздела с экономическим обоснованием проекта – проекта не было. Мы должны были написать введение под эгидой кафедры «Политэкономия». «Введение» я написал; в нем я порассуждал о том, что испытания лопаток снижают аварийность, а это принесет большой экономический эффект.

Руководитель от кафедры Политэкономии сказал, что все хорошо, но из этого введения не видно, что я СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК!!! Я не стал спрашивать, а он не стал разъяснять, что он имел в виду. Возможно, я не сделал, или сделал мало ссылок на Сталина, не помню, но проблему эту я решил по-другому.

Лекции по Марксизму и по Политэкономии нам читали умнейшие и порядочнейшие люди. В результате мы были, как бы сейчас сказали, «диссидентами» умеренного толка. Мы не были противниками строя, но мы допускали сомнения, что уже было в то время предосудительно, и искали – с искренним желанием найти – преимущества нашего строя над капиталистическим.

Мы понимали, что человечество развивалось только благодаря росту прибавочного продукта. Он необходим для функционирования государства при любом строе. Мы считали, что распределение у нас разумно-справедливое по определению, а при капитализме к середине ХХ века рабочие добились достойного распределения путем борьбы. Однако мы знали, что у них громадные трудовые ресурсы расходуются на удовлетворение прихотей хозяев и руководителей и их жен (брильянты, яхты, золотые унитазы). Там у них колоссальное количество созданных рабочих мест бесполезны для общества, а у нас рабочие места создаются планово для развития производства. (Вот характерная примета нашего воспитания того времени – все для производства, но производство не ради производства ширпотреба, удовлетворяющего потребностей людей, а производство, как самоцель). Следовательно, единственным преимуществом нашего строя является плановое хозяйство. Этого было мало для характеристики советского человека.

Однажды, когда мы по какому-то поводу в общежитии недурно выпили, я сказал: «Вот теперь я напишу введение». Я стал строчить, на меня напало хмельное вдохновение – недаром, видно, большинство поэтов – пьяницы. Слова сами ложились на бумагу. Политэкономический руководитель, прочитав новое мое сочинение, сказал: «Хорошо…. Только вот акулы не воют». У меня была фраза: «Под злобный вой акул империализма». Я сказал, что это поправимо, аккуратно стер слово «акул» и вписал «шакалов».

Введение было принято. Защита на фоне нашей группы прошла как рядовая. Почти вся группа получила дипломы с отличием.

В нашей группе кроме меня был еще драмкружковец Глеб Корниенко, который в «На дне» хорошо сыграл барона, и драмкружок отметил наш уход из коллектива новогодним балом в институтской столовой. Мне подарили шкатулку Палеха «Витязь в тигровой шкуре», (как сказали: в соответствии с характером), с серебряной именной накладкой и прощальный адрес с перечнем сыгранных мною ролей.

Итак, институт закончен, кончилась подготовка к жизни, начиналась жизнь, но мы вынуждены сидеть в Харькове и ждать назначения. Дело в том, что по каким-то институтским соображениям защиту нам устроили за несколько дней до нового года, чтобы мы попали в план 51-го года, а заказ на нас был послан на 52-ой. Два месяца ждали.

Ждали, встречались, болтали, и между нами наметилось принципиальное различие в мировоззрении. Группа наша была, конечно, из ряда вон выходящая. Видано ли, чтобы дипломные работы писали, не имея прототипов, т. к. дипломные работы выпускников предыдущего курса не могли служить прототипами, потому что их работы были так же оригинальны, как и работы выпускников последующих курсов? Видано ли, чтобы практически вся группа получила дипломы с отличием? Естественно, что все о себе были высокого мнения и ценили себя высоко, и соответственно претензии на будущее трудоустройство были повышенными. Я даже на какой-то бумажке написал несколько рифмованных строк по поводу их самомнения, которое я посчитал эгоизмом. Но наши разговоры, конечно, были чистой теоретической болтовней. Я, как мальчишка, проповедовал взрослым людям основы коммунистической марали.

От каждого по способностям, т. е. с полной отдачей сил и таланта на службу всему народу. Да, конечно, всем хочется получать больше, но почему другой должен получать меньше?

Никто не планирует себе своего рождения. Обделенный талантом не может попросить: «Не рожайте меня». Всех одинаково выкидывают в жизнь, и не виноват обделенный талантом в том, что другой талантливее.

Казалось бы, наделенный талантом или интеллекта, или силы, или сноровки, или чувств, духовно должен быть выше обделенных, и делать все, чтобы уж материальными-то благами были в первую очередь наделены те, кто обижен природой. Но, как это ни прискорбно, те, кого природа наделила талантом, требуют, царапаются, дерутся, кусаются, чтобы, если у всех есть по одной комнате, то чтобы у него было две. А если у всех по три, то ему уже мало двух и он требует четыре. И не потому, что это ему нужно, а ради того, чтобы ему завидовали.

Как же так? Родился малыш, еще ничего не сделал дурного, еще ни в чем не виноват, а ему на роду написано, что жить он будет хуже того, кого природа и так уже наградила возможностью наслаждаться интересной творческой работой. Как бы бесталанный ни работал, он не будет знаменитым скрипачом, изобретателем, большим сановником, а, значит, и жить он будет хуже тех, талантливых. Разве это справедливо?

Ни заслуги родителей, ни природные дарования не являются заслугой самого члена общества. Эти качества, подаренные ему судьбой, он отдает обществу, а общество ему воздает за личные его усилия, за старание в труде.

Человек талантливый является только посредником между Творцом и народом, чтобы народу через посредство избранного передать талант Творца.

– Думая о куске хлеба, лопатой землю копать можно, а правильную расчетную схему балки вряд ли придумаешь.

– Такие глотки, как у Шаляпина, такие руки, как у Рахманинова, мозги, как у Ньютона, природа редко производит, они действительно достояние народа, и их надо беречь и лелеять.

– Если и бесталанного природа произвела и заставила его жить, то должна и позаботиться, чтобы он жил не хуже других.

– Вот пусть природа и заботится.

– Природа это мы.

– Успокойся, на заводе рабочий и инженер получают одинаковую зарплату.

Сейчас прочитал написанное, и подумал: какую встряску принесли человечеству такие коммунисты, как я.

Во время этого ожидания со мной произошел курьезный случай. По какому-то поводу мы пили. По какому-то поводу я оказался в общежитии Автодорожного института. Естественно, по пьянке мы сразу стали друзьями, и они вышли меня проводить.

У трамвайной остановки мы глубокомысленно заметили, что мы забудем дорогу друг к другу. Я решил предотвратить такую беду и достал из кармана огрызок карандаша. У трамвайной остановки была оштукатуренная кирпичная стена забора, которая вся вдоль и поперек была исписана именами, стихами, рисунками, адресами и всем прочим. Писали гвоздями, карандашами, авторучками и всем прочим.

Я подошел к стене и стал царапать номер комнаты новых друзей. Вдруг на мое плечо легла тяжелая рука. Оглядываюсь, стоит милиционер и предлагает пройти с ним в отделение. «Пошли», с готовностью соглашаюсь я. В отделении он говорит дежурному: «Вот, на стене писал антисоветские лозунги». Хмель и шуточное настроение мгновенно улетучились.

На моем лице выразилось такое удивление, что дежурный склонил голову, пряча улыбку, и стал записывать мои данные. Записав, сказал: «Разберемся» и отпустил.

К праздникам эта стена забеливалась, и писанина начиналась снова и снова. Конечно, домоуправление просило милицию принять меры, конечно, милиция понимала, что тут уж ничего не сделаешь, но и без внимания живописцев не оставляла. Вот, я и попал под суровую десницу. Попугали.

На комиссии по распределению я заявил, что меня не заботит географическое место работы, готов куда угодно, лишь бы работа было интересная.

Меня, в числе троих, определили в Куйбышев, на авиационный завод №2. Мы пришли в спецотдел и спросили где это. Нас завели в свою комнату, закрыли дверь и тихонько сказали: «Красная Глинка».

Мы бросились в библиотеку к Большой Советской Энциклопедии, и нашли там только: «Красноглинский энцефалитный клещ», с которым я близко познакомился, гуляя по красноглинским лесам.

Получив все документы, я поехал к отцу в Иваново. Отец меня еще приодел, и я поехал работать.

Поскольку книга обрывается практически на конце правления Сталина, то мне хочется озвучить некоторые сомнения.

По-моему, Маркс, разрабатывая утопический коммунизм до уровня научного, допустил две принципиальные ошибки:

1. В политике – положением о диктатуре пролетариата, которое ликвидировало оппозицию и открывало путь тоталитаризму.

В экономике – отрицанием необходимости товарно-денежных отношений, которое открывало путь волюнтаризму в ценообразовании на труд и товары.

Сталин, прикрываясь необходимостью диктатуры пролетариата, светлые идеи коммунизма замарал черной краской своевольного терроризма, и, отказавшись от товарно-денежных отношений, крестьян прикрепил к колхозам и ввел трудодни.

Взлет СССР до уровня второй державы мира был осуществлен народом, преодолевая сталинизм, благодаря, в определяющей мере, вдохновению мечтой о светлом будущем без помещиков и капиталистов. Характеризуя советский период только злодеяниями Сталина, мы предаем забвению трудовой и военный подвиг народа, взлет культуры, мы уничижаем Россию?

Задача историков – отмыть Великий эксперимент от очернения его сталинизмом, а задача политиков прийти к согласию, что коммунизм это утопия, и как утопия это неосуществимая мачта, к которой, однако, можно приближаться, устранив ошибки Маркса.

Крошечные людички, составляющие шевелящуюся толпу мира, всегда будут мечтать: «хорошо бы по потребности».

Content

«Совок». Жизнь в преддверии коммунизма
Том I. СССР до 1953 года
Эдуард Камоцкий

Часть I. От сотворения Мира до 1941 года Начало Великого Эксперимента. Восстановление границ Российской империи. Арест и освобождение отца. Ленинградское детство

Вступление

Родители

Раннее детство

Революция

Начало Великого Эксперимента

Бегство из родительских поместий

Освобождение отца из заключения

Мамины сестры

Школа

Поездка к отцу в Архангельск

Игры. Кинотеатры. Улицы. Электричество

Чтение. Первая елка. Погранзастава

Выборы в Верховный Совет. Классовая зачистка

Большой террор

Просвещение. Другие дети. Доходы семьи

Финская война

Международная обстановка в моем восприятии

Восстановление территориальной целостности «Российской Империи»

Начало Второй Мировой войны

Часть II. 1941—1945 годы Разгром фашизма. Отрочество. Блокада, Сибирь, Чечня

Приезд Валика в Ленинград погостить

Начало Великой Отечественной войны

Блокада

Эвакуация

Война стала мировой

Эшелон

Сибирская деревня

Пастух колхозного стада

Обратная дорога

Кавказ. Чеченцы

Рассказы тети Люси и тети Яни

Возобновление учебы

Начало самостоятельной жизни

Памятник Победы

Часть III. 1945—1952 годы «Народная демократия» в «Социалистическом» лагере. Отмена карточек. Послевоенная студенческая юность

Попытка носить бескозырку

Второй год в техникуме

Я сексот. Секрет атомной бомбы

Аттестат зрелости

В институт

Голодный год. Экзекуция

Поездка к папе

Костры

Философия

Нравственность

Летние каникулы в совхозе

Сам выбрал – и в трущобе рай

Послевоенные акции Сталина

Грозный. Петр. Сталин Графоаналитический метод в демографическом анализе

Культмассовая работа

Реформа 47 года. Зимние дома отдыха. Мат

Бегство отца из Архангельска. Поездка в Минск

Нормальное общежитие

Практики. Экскурсии. Военный лагерь

С драмкружком на Кавказ

Диплом