«Совок». Жизнь в преддверии коммунизма

Том II. СССР 1952—1988 гг.

Эдуард Камоцкий

© Эдуард Камоцкий, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Завоевав власть, большевики, в режиме мобилизационной экономики, когда все трудовые и материальные ресурсы шли на развитие тяжелой (в первую очередь военной) промышленности, содержания зарубежных компартий и только в последнюю очередь на потребление, и на этой основе одержав победу в Великой Отечественной (Второй мировой) войне, утвердились в мире, как Вторая по могуществу держава мира.

Руководители страны, придерживаясь концепции Мировой пролетарской революции, продолжали транжирить ресурсы страны на «победную поступи социализма» в странах Африки, Азии и Латинской Америки, что противопоставило нас капиталистическому миру. Наступил мирный период развития Великого эксперимента в режиме «холодной войны».

Эти непомерные расходы, включая военные и соревнование в космосе, истощили экономику.

Часть IV.

1952—1961 годы

Прекращение и осуждение превентивных репрессий и пыток.

Модернизация промышленности.

Строительство жилья.

Освобождение крестьян.

Начало трудовой деятельности в авиации.

Жизнь в общежитии

География нового места жительства

Кончилась подготовка к жизни и началась жизнь

Загадочная Самара.

По пути из Иваново в Куйбышев, я зашел в Министерство Авиационной промышленности, где мне подробно рассказали, как добраться до завода.

Завод находится не на Красной Глинке, как нам сказали в спец. части института, а рядом – в пяти километрах от нее, в поселке Управленческий – административном центре Красноглинского района. Поселок изолирован от города лесным массивом и как нельзя лучше подходил для изоляции в нем спец. контингента.

Поезд до Куйбышева от Москвы шел 36 часов. В Куйбышев я приехал в 5 часов утра 29-го марта 1952-го года. В министерстве меня предупредили, что первый автобус отправляется в 6 утра и надо часик подождать в вокзале. Город встретил пассажиров сильным морозом (за 20 градусов); автобусы в то время не отапливались, и пока ехали, у меня в моих новых хромовых сапогах, в которые меня одел папа, очень замерзли ноги – я отчаянно стучал ими друг о друга, пытаясь хоть как-то их согреть. Слышу разговор пассажиров с кондуктором о том, что из-за вчерашнего бурана автобус пойдет «через Безымянку», т. к. Новосемейкинское шоссе (теперь Московский проспект) еще не расчищено.

Расположен поселок в лесу почти над Волгой. С южной стороны он примыкает к «Коптевскому» оврагу, с северной стороны к отрогам оврагов, за которыми раскинулась Красная Глинка. От города (от Хлебной площади, где когда-то была почтовая станция, и все расстояния отмерялись от нее, и откуда же отходили автобусы) до поселка по автомобильной дороге 30 км, автобусы ходят раз в час. Летом можно добраться по Волге на водном трамвайчике, от городской пристани до пристани «Коптевский овраг». По Волге это 18 км. Водное сообщение было регулярным, пристанью был небольшой дебаркадер, с кассой, залом ожидания и туалетом.

И на автобусе, и на водном трамвайчике дорога занимала чуть больше шестидесяти минут. От пристани к поселку, который расположен на высоком берегу, вели 400 ступенек лестницы с резными беседками на площадках для отдыха. Лестница от пристани подходила к «здравнице» – санаторию «Красная Глинка». Санаторий располагался в красивом белом здании с колонами и портиками.

Когда я, знакомясь с поселком, на следующий день подошел к здравнице, то на противоположном склоне Коптевского оврага ещё катались на лыжах, выделывая зигзаги, а через день по улицам Безымянки, куда я приехал становиться на военный учет, сплошным потоком текла талая вода.

Кроме лестницы наверх от Волги вела серпантином красивая дорога, сооруженная, судя по вделанной в камень чугунной надписи на подпорной стене, к 1917-м году. Подпорные стены были на четырех поворотах. Эта дорога, рядом с которой в 30-тые годы построили здравницу, наверху шла к лесной просеке, часть которой позже стала центральной улицей городка. Дубы, растущие вдоль центральной улицы – Сергея Лазо, это остатки леса. За пределами городка центральная улица продолжается дорогой по лесной просеке. Эта дорога вблизи Управленческого покрыта бутом – дорога «каменка». В лесу дорога обустроена кюветами и обрывается примерно в четырех, пяти километрах от Управленческого городка. Дорога от Волги прокладывалась в годы Первой Мировой войны к Водинскому месторождению серы, чтобы вывозить серу по Волге баржами. Когда я приехал, еще были на берегу остатки фундаментов складов для хранения серы. С началом Гражданской войны строительство прекратилось.

Подпорную стену строили из местного камня, добываемого в Коптевском овраге. До сих пор видны остатки двух маленьких карьеров и, когда я приехал, на них были остатки металлических конструкции для погрузки камня на подводы.

Дорога в самом овраге вела с Волги в Самару через деревню Сорокины хутора. В Коптевском поселке, на входе в овраг с Волги, в дореволюционные времена формировались обозы из санных повозок, прибывших по льду из Ширяева, Большой Царевщины, Красной Глинки и с Гавриловой поляны, чтобы по Коптевскому оврагу и далее до деревни Сорокины хутора, пройти большой группой, т.к. в Коптевском овраге пошаливали. В Сорокиных хуторах была последняя остановка обозов перед Самарой. Это мне рассказывал лесник Николай Иванович Игошин, который помнил рассказы старожил. До недавнего времени в деревне сохранялась большая коновязь – длинное бревно на метровых стойках. Название оврага «Коптевский» вроде бы произошло от промысла местных жителей по производству дегтя и древесного угля.

Волга в давние времена была и зимой, и летом основной транспортной магистралью. Летом грузы и люди по Волге доходили до самого города.

На берегу рядом с Управленческим городком был до середины пятидесятых годов гипсовый завод. Известняк для него добывали наверху и по металлической трубе спускали вниз к заводу. Гипс вывозили по Волге баржами. Я еще застал два или три сезона вывозкой баржами. Позже завод ликвидировали и в карьере добывали щебенку, которую вывозили автомобилями. Там я детям показывал камнедробильные машины. Сейчас на месте карьера построили коттеджи.

До революции о сохранении красоты не думали. Вдоль всех Жигулей добывали известняк. Экскаваторов тогда не было – вручную рыли штольни или брали то, что выходило наружу из горы, и тут же перерабатывали. В Ширяеве долго сохранялась красивая высокая труба, оставшаяся от завода по переработке известняка. Труба была отнесена к памятникам материальной культуры, но когда критерием духовности стали деньги, какая-то чиновница, ответственная за сохранность этих памятников, или не достаточно умная, или достаточно подлая, разрешила её кому-то уничтожить.

Над Волгой, между Коптевским оврагом и Студеным оврагом стоит миниатюрная печь для обжига известняка. У туристов это место так и называется «Печка».

Волга в районе Управленческого отделена от основного русла островом Зелененький. В протоке организовали затон для разделки плотов, которые приходили с Камы. Лес был нужен для строительства ГЭС. Наверху, рядом с Управленческим построили ДОК – дерево обрабатывающий комбинат. Бревна к нему с берега поднимали брёвнотаской – тележкой на рельсах.

Поселок назван Управленческий, т.к. предполагалось, что в нем будет расположено управление строительством Куйбышевской ГЭС. Один из корпусов завода был построен изогнутым, так, чтобы воспроизвести часть русла Волги для проведения в этом корпусе гидравлических испытаний, на мой взгляд, он имитировал русло от Жигулевских ворот до Студеного оврага. По довоенному проекту Волгу собирались перекрыть у Красной Глинки. К Красной Глинке подвели железную дорогу и для сооружения гидростанции начали строить завод «Электрощит». Под гигантскую высоковольтную мачту для передачи электроэнергии при строительстве ГЭС, с одного берега на другой, до войны успели соорудить громадные железобетонные опоры с торчащими из них крепежными болтами. За время войны их подмыло. При нас одна из них торчала одним краем из воды рядом с Красноглинским пляжем и за несколько лет совсем ушла под воду, бесследно замывшись песком. На снимке видны две опоры.

Волга все время меняет русло. В конце XIX века основное русло шло вдоль нашего берега, а нынешнее судоходное русло называлось Серной Волжкой, потому что в горах в очень небольших количествах местные жители, может быть, речные пираты (по преданию казаки Стеньки Разина, а может быть, Барабашки – это местный атаман) добывали серу для изготовления пороха, чтобы грабить купцов.

В округе размещались окруженные заборами со сторожевыми вышками лагери будущих «строителей» ГЭС. Недалеко от Управленческого, в лесу оборудовали амональный склад, где хранили взрывчатку для производства взрывных работ. Я еще застал остатки пороховых погребов и громадную стальную мачту громоотвода. Потом мачта упала, а территорию, ограниченную по периметру глубокой канавой (рвом), раскопали под картошку.

После войны место для строительства ГЭС изменили, а поселок Управленческий остался. Остались и лагери для заключенных, которые должны были строить ГЭС. Лагерь в самом городке через несколько лет после моего приезда ликвидировали, а лагерь рядом с городком у автобусной остановки «Школа ГУЛАГа», до сих пор функционирует. При Хрущеве политических заключенных отпустили и реабилитировали. В лагерях сидят уголовники. Я как-то проезжаю на «Запорожце» вдоль забора школы ГУЛАГа и вижу: стоит у забора такси, а женщина в длинном платье и платке бросает через забор пачки чая. Увидев меня села в такси, и машина уехала. Там, где дорога «каменка», когда-то прокладываемая к Водино, сворачивает с просеки, являющейся продолжением улицы Сергея Лазо, и поворачивает на отрезок, идущий в северном направлении, расположено кладбище заключенных. На некоторых могилах памятники, установленные родственниками, остальные отмечены только табличками с номерами.

Говорили, что, то ли в лагере, который находился в городке, то ли в «учебных классах» школы ГУЛАГа сразу после войны сидела знаменитая актриса Русланова, которую посадили, обвинив в мародерстве, за то, что она, мол, из поверженной Германии вывезла целый вагон всевозможного добра (это не умаляет её таланта великой русской певицы). Я говорю только о том, что так говорили, а как-то на радио кто-то говорил, что он беседовал с человеком, который сам видел Русланову в заключении на Колыме. Я не биограф Руслановой и не знаю, сидела ли она где-либо.

Но практически все, кому посчастливилось остаться живым и кого демобилизовали прямо в Германии, что-либо везли. Гурченко рассказывает, что ее отец привез аккордеон, наш заводской коллега привез пианино. У нас в студенческом общежитии ходила байка, что самый умный привез из Германии «чемодан» швейных иголок на продажу поштучно. Наша власть и командование не мешали этому. Всё везли в Россию, где ничего не было. Ничего нет греховного в том, что солдат вышедший живым из боя, как вознаграждение, возьмет этот маленький трофей.

Но когда Сталин узнал, ЧТО везли люди известные, он был возмущен до глубины души: Этим-то чего не хватает? Сейчас я прочитал, что ближайший сподвижник Жукова – генерал Телегин – вез целый эшелон, в котором среди прочего были художественные ценности, в том числе изделий из серебра и золота больше пуда. Генерала, как и Русланову, посадили, хотя он предоставил справки, что все это он «купил» по ценам, которые, может быть, сам устанавливал. Телегин был конторский генерал, и его исчезновения ни солдаты, ни народ не заметили (Комсомолка 10.09.04.).

Жуков привез себе, если не врет Комсомолка, «4000метров тканей! 323 шкуры дорогих мехов! 55 ценных картин классической живописи больших размеров! 7 ящиков дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды»! Может быть, в этом не было стяжательства и стремления обеспечить своих потомков средствами через комиссионные магазины. Может быть, он все это собирался раздаривать? Может быть, награждать своих подчиненных за отличную службу? Уж не узнаешь. Сталину лично ничего не было нужно – он владел всей империей, а по оценке объективных историков – сам он был аскет. Он полагал, что и его сподвижникам не должно быть что-то нужно. Их жизнь была обеспечена комфортом, а их дети, как и его, сами должны заработать себе на кусок хлеба с маслом. И так жили все его ближайшие соратники – они были единомышленниками и наследства детям не оставили, может быть, и хотели, да боялись. А Жуков захотел, и не побоялся. Но Жукова Сталин посадить не мог. Это бы бросило тень на нашу победу, ведь с именем Жукова связаны: оборона Ленинграда, разгром немцев под Москвой, разгром немцев под Сталинградом – на его полководческий талант не должна была пасть тень. Взятие Берлина, в конце концов, – жертвы тогда не считали, важна была победа, хоть и любой ценой, а у Жукова потери были особенно велики. Сталин и как личность уважал и ценил Жукова. Жуков рассказал Симонову, а тот редактору «Красной Звезды» Ортенбергу:

«Однажды полушутя – полусерьезно, обратившись к двум присутствующим при нашем разговоре членам Политбюро, Сталин сказал:

– Что с вами говорить? Вам что ни скажешь, вы все: «Да, товарищ Сталин» «Конечно, товарищ Сталин» «Вы приняли мудрое решение, товарищ Сталин». Только один Жуков спорит со мной…»

Когда поутихло победное ликование, убрал он Жукова с глаз долой (вроде бы, в Одессу командующим округом), неприятно ему было разочарование.

После смерти Сталина число заключенных существенно уменьшилось, и большинство лагерей вокруг Управленческого было ликвидировано, осталась «Школа ГУЛАГа». Не исключено, что среди заключенных были солдаты, освобожденные из плена, поведение которых в плену проверяющие органы сочли заслуживающим осуждения. Ненавистники истории России пишут, что чуть ли не все освобожденные из плена, из немецких лагерей были отправлены в наши. Солженицин в «Архипелаге» пишет: «миллионы и миллионы». Юрий Нерсесов, в своей книге «Продажная история» (2012 г.), приводит данные, из которых следует, что было арестовано менее 7% от общего числа освобожденных (272 687 из 4,2млн.), и может быть, кто-то из них сидел в наших лагерях, вокруг которых шумел родной русский лес.

Весь Красноглинский район, состоящий в то время из трех поселков: Красная Глинка, Мехзавод и Управленческий, расположен в лесу. Этот лес от Сока до города разбит на кварталы. Контора лесничества или лесхоза на Управленческом. До 90-х годов осуществлялось грамотное лесопользование, и проводились регулярные поквартальные рубки леса. Крупные стволы на Горелом хуторе разделывали на доски, а из маломерных стволиков вытачивали пробки для деревянных пивных бочек и кругляшки для крепления на оштукатуренных стенах выключателей и розеток. С липовых стволов сдирали кору и мочили ее, чтобы отстал луб, из которого шили мочалки. Озеро недалеко от Управы так и называется «Мочальное». Я еще застал липовую кору, опущенную с берега в воду. Господи, как недавно это еще было: амональный склад, мочальное озеро, липовая кора в воде у берега и мочалки из коры липы, которыми мы мылись. Это был основной вид мочалок. Какое-то время городок был закрытым. У гаража, на ответвлении Красноглинского шоссе в городок, стоял шлагбаум. Это место долго называлось: «у шлагбаума». Во время войны на заводе производили вооружение, вроде бы минометы или мины для них.

Пеленой забвения покрылось военное прошлое городка.

(Писал я это давно, а в 2011 году вышла подробная книга С.А.Ильинского – «Управленческий», написанная по архивным материалам, а я пишу о том, что сам видел или слышал, поэтому возможны разногласия).

Березовую рощу посадили военные курсанты. В лесу недалеко от городка я застал еще следы кладбища военнопленных, куда студенты мединститута – ровесники моих детей, ходили добывать кости (черепа) для изучения анатомии. Могилки были очень мелкие. Небольшой холмик и под ним кости. Крестиков на могилках давно уже не было. Несколько десятилетий тому назад (возможно в 1955 году в связи с визитом в СССР Аденауэра) возник вариант посещения этого кладбища немцами и вокруг него возвели маленький (примерно полметра) заборчик. Позже я уже на него не натыкался, когда ходил по грибы. Сейчас и с той, и с другой стороны идет шум о том, что надо реанимировать старые захоронения. Не надо. Не надо будить шовинизм ни с той, ни с другой стороны. Ни с той, ни с другой!

Наташа Иванова (в замужестве Кутумова) рассказывает, что мимо их огорода пленных немцев под конвоем с собаками водили на работу. Так дети (Наташе в ту пору было 7 лет) дергали на своих огородах морковку и, стараясь быть подальше от собак, давали в руки эту морковку крайним в колоне немцам. Ни родители, ни конвоиры этому не мешали!!! Пленные были живыми людьми. Голодными. Их было жалко. Читал я так же и о расконвоированных немцах, которые на берегу Волги работали без конвоя, а в свободное время на базаре приторговывали сделанными в лагере поделками. Читал я в местной газете воспоминание об том времени, автора, который был тогда мальчишкой, что они с отцом что-то делали на берегу Волги, и у них из-за недостатка сил, что-то не получалось, Идущие мимо работающие на берегу расконвоированные немцы им помогли.

Люди к людям относятся по-людски.

Вся склока, которая идет сейчас по поводу перемещения или сохранения захоронений и памятников, поднимаемая и с той, и с другой стороны, ведет только к отчуждению народов, к реанимации вражды. Кто-то это считает нужным подогревать, чтобы, проявляя заботу о костях, было легче управлять живыми, и посылать людей на новые полигоны смерти.

Нашим друзьям – Ольге Лиоренцевич пришло сообщение, что найдено место гибели её отца. В лесных, заболоченных дебрях смоленского края поисковиком энтузиастом Андреем Мясниковым был обнаружен окопчик с двумя останками. При одном из них был полусгнивший медальончик, по которому определили, что принадлежит он Георгию Николаевичу Лиоренцевичу. Косточки собрали и положили в гробы. Его детям пришло приглашение на торжественное перезахоронение. Теперь, вспоминая отца, его дети представляют себе место его гибели и его могилу.

Более полувека тому назад, там шли жестокие бои, высотки переходили из рук в руки, погибшие оставались на месте гибели на чужой стороне. За прошедшее время на месте боев вырос лес, и в этом лесу Андрей нашел пропавших без вести, но нашелся медальончик Георгия Николаевича, и он, хоть и через 55 лет, вышел из безвестности, а его товарищ так и ушел в неизвестность.

Обуянная чувствами Ольга написала отцу письмо, она рассказала не только о себе, но и о его внуках и даже правнуках, все подробно ей хотелось ему поведать, взрыв эмоций вылился в стихо творение – с её разрешения привожу это письмо целиком.

Отец, прошло так много лет,

и вот теперь Твой знаем след…

Ты честно прожил жизнь свою —

нас защищая, пал в бою.

И мы хотим держать ответ:

тебя достойны, или нет?

Когда тебя на сборы взяли,

мы рано утром крепко спали,

Вся голоштанная команда:

Евгений, Ольга, Александра.

Была война, но мы в Сибири

не сытно, но спокойно жили.

Потом была УРА! Победа,

но след твой затерялся где-то.

Мы ждали, верили, писали

и в Беларусь переезжали.

Потом нас жизнь поразбросала,

хлебнули трудностей немало.

Учились в школе – всем нам дали

по окончании медали.

И, жаждой знания влекомы,

мы получили все дипломы.

Так, двое старшеньких, к примеру,

прошли свой путь, как инженеры:

Коль в космос спутники летели —

мы к ним касательство имели,

Взмывали в небо самолеты —

мы в этом понимали что-то.

А младшая людей лечила,

и в это душу всю вложила.

(Когда Ты на войну ушел,

она пешком пошла под стол.)

Мы все имеем, без сомненья,

всегда почет и уваженье,

Богатства мы не наживали,

мы лишь друзьями обрастали.

Мы жили, веря и любя…

Пять внуков, Папка, у тебя.

Марина – внучка, видит Бог,

и по призванью педагог,

И, на себе не ставя точек,

взрастила сына и двух дочек.

Георгий – внук – другим в пример,

сверхэрудит и инженер.

У Гоши руки золотые,

такими славится Россия.

И уверяет нас молва:

под стать рукам и голова.

Внук Алексей в Москве врачует

и трех защитников годует.

Он свой досуг проводит ярко —

в порогах водных на байдарке.

Он сам построил себе дом —

пусть будет долго счастлив в нем.

Внук Михаил что натворил!

В Берлине дочку народил.

Был летчиком, стал бизнесменом.

Пусть будет счастлив непременно!

А меж Россией и Германией

всегда пусть будет понимание.

Внук Глеб погиб во цвете лет,

но он в душе оставил след.

Наверно встретились вы с ним,

а мы… вас помним и скорбим.

Давно в Самаре Мама спит,

березка сон её хранит…

Но – арифметика такая —

сейчас мы правнуков считаем.

Здесь Софья, Анна и Ариша.

Здесь Клер – подарочек от Миши.

Никита, Яков и Роман,

Данилка – школьник – меломан.

Четыре правнучки уже

в своем имеешь багаже.

Четыре правнука – героя,

и все нам нравятся не скроем!

Нет у тебя ветвей плохих,

спокоен можешь быть за них.

И дерево твое растет,

и зеленеет, и цветет!

Пора уже сказать, кажись:

спасибо, Папочка, за жизнь!

Мы все дружны. Одна команда:

Евгений, Ольга, Александра.

Рассказывая в письме о потомках Георгия Николаевича – о его детях, внуках и правнуках, Ольга рассказывает и о нашей стране, о том, как, приложив старания, дети фронтовой вдовы имели возможность получить образование и достойно продолжить его родословную.

А я только что сказал, что не надо реанимировать старые захоронения, что это будит шовинизм. Жизнь противоречива. В потомках Георгия Николаевича перезахоронение его останков шовинизм не возбудило, а души обласкало и облагородило.

Склоку поднимают, и шовинизм будят руководители государств. Особенно это касается захоронений по горячим следам на площадях освобожденных городов. Конечно, хоронить людей на чужой городской площади – это как поставить веху своего присутствия. Памятники можно ставить где угодно, а вот хоронить следует на кладбище. Но что сделано, то сделано, и это уже не вехи, а памятники истории. Тем более что это сделано по горячим следам, как реакция на только что прошедшие битвы.

Я знаю только три места, где захоронения на городской площади исторически оправданы – это Марсово поле в Петрограде, как веха свержения самодержавия, Красная площадь в Москве, как веха Великого эксперимента, и центр Берлина, как веха конца Мировых войн. Это я знаю только три места.

Завод.

Германский контингент

После войны на территорию городка привезли из Германии конструкторское бюро по разработке авиационных двигателей (ЮМО и БМВ) из города Дессау. Привезли целиком оборудование и персонал с семьями и своей мебелью. Привезли даже парикмахера и школьных преподавателей, т.е. город Дессау, как спец. контингент, перебазировался на Управленческий.

Городок наш был благоустроенный, – он предназначался для работников управленческого аппарата строительства ГЭС. Теперь здесь поселили немцев.

Про завод мне рассказали мои новые друзья в комнате общежития, где я поселился.

В отделе кадров меня определили в ОКБ (опытное конструкторское бюро), т.к. с моей специальностью в цехе делать было нечего. Сказали, что пропуск на завод мне выпишут через три дня, а пока я должен устроиться в общежитии, прописаться и встать на военный учет

Когда меня принимали в отделе кадров, то, извиняясь, сказали, что сейчас на заводе возникли затруднения с жильем, и мне придется поселиться в общежитии. Как потом я узнал, до этого инженерам на заводе действительно давали комнаты. Основной состав завода был немецким, и к инженерам по немецким меркам относились, как к инженерам. В год моего приезда началось комплектование русского состава, и профессия «инженер» стала массовой. После этого комнаты давали только семейным. Так в общежитии я и прожил до тех пор, пока не обзавелся семьей.

Через проходную завода я прошел 1-го апреля.

Главного конструктора полковника Кузнецова не было, и меня принимал его заместитель майор Семенов. Сижу, ожидая приема, у секретаря, а в кабинет постоянно проходят и тут же выходят люди. Наконец, из кабинета выглядывает улыбающийся майор и говорит секретарю: «Евгения Алексеевна, я никого не вызывал» и улыбающийся скрывается за дверью.

1-го апреля – ребята шутят. Отлучившемуся с рабочего места говорят, что сейчас звонил Семенов и просил его зайти. Коллектив был сплошь молодым. «Старыми» были немногие, приехавшие из Рыбинска и из Уфы – им было за 30, а остальные были молодыми специалистами.

Через некоторое время пригласили меня.

– Где вы хотите работать?

– Я хочу быть конструктором.

– В какой мере Вы знакомы с газотурбинным двигателем?

– По популярной литературе, вроде журнала «Техника молодежи».

– Тогда мы Вам советуем пойти в бригаду «Маслосистемы», масло подается во все узлы, и Вы, таким образом, быстрее всего освоите наш двигатель. Согласны?

– Хорошо.

– Вот начальник вашего отдела.

Начальник отдела повел меня на рабочее место. Подходим к двери, и я вижу надпись: «Бригада приводов и агрегатов».

Ребята из комнаты, куда меня поселили в общежитии, работали в ОКБ. Они мне рассказали, что в ОКБ есть бригады редуктора, компрессора, камеры сгорания, турбины, приводов и агрегатов, регулирования, стартера, прочности, испытания и еще какие-то. По диплому мне следовало идти или в бригаду регулирования, или в бригаду прочности; с ребятами я поделился, что согласен в любую, кроме «приводов и агрегатов», и вот попал в «привода и агрегаты». Вот так.

Фактически это был большой отдел. Привел меня начальник отдела – Махнев в маленькую комнатку, в которой размещалась собственно бригада маслосистемы.

Начальник бригады немец Опперман – умный, добрый, порядочный человек. В его подчинении было 6 человек. Два немца и четыре русских молодых специалиста. Нас четверых поставили к чертежным доскам (из четверых двое пришли годом раньше).

Меня восприняли, как мне потом говорили, настороженно – выжидательно. Одет я был не так, как тогда одевались. Послевоенное время прошло, а я был одет в галифе, хромовые сапоги на кожаной подошве и коричневый однобортный пиджак. Галифе цвета хаки (серо-зеленое) не было военным. Оно было из толстой ребристой шерсти, такой плотной, что ниток не разберешь (репс – что ли). Как папа говорил, «английское галифе» – он и купил его у английских моряков. Сапоги мы с ним выбирали на базаре, – чтобы хром был качественным и чтобы подошвы были из хорошей кожи. Кожаная подошва на снегу очень скользила. Сейчас вот подумал – XVIII – XIX века, когда не было микропоры и резиновых подошв со штампованным рисунком, когда сапоги были только на кожаных подошвах, как тогда держали равновесие на утоптанном скользком снегу. Простой народ валенки или лапти носил, а господа?

Я часто падал, но, вероятно, так одевались в папину молодость, и папе нравилось, что и мне хочется так одеваться. Ну, а если добавить к этому еще и усы, которые в то время были очень большой редкостью, даже у людей старшего поколения, то удивленно настороженный взгляд на меня моих будущих сослуживцев становится более чем понятным. Я не помню ни одного усатого в ОКБ и даже на заводе – ни среди русских, ни среди немцев.

Но такой костюм мне, в самом деле, нравился. Я продолжал одеваться, как мне хотелось, а мне хотелось детской романтики, и ничего не имело значения, кроме того, что мне так нравиться одеваться.

Мое поведение не отличалось благоразумием не только в отношении повседневной одежды. Я по комсомольски считал, что все у нас равны, и обращение на «Вы» или на «Ты» среди сослуживцев определяется только возрастом собеседника. Комсомольская гордость претила мне обращаться к равному по возрасту на «Вы» только потому, что он начальник. Молодым начальникам, пришедшим на завод на два – три года раньше меня, это не нравилось, им хотелось почтения. И среди моих коллег были совершенно «взрослые» люди, хотя и моих лет, которые обращения на «Вы» и на «Ты» применяли в зависимости от положения того, к кому они обращались. На «Вы» и по имени отчеству они обращались к начальству любого возраста.

Я к сослуживцам, заметно старшим меня, всегда обращался на «Вы» независимо от их положения.

Но и я, все же, понимал, что в некоторых ситуациях субординация должна соблюдаться независимо от возраста. Во время уборки картошки, в году, наверное, 60-м, я был каким-то старшим, и мне понадобилось позвать на место, где я был, начальника ОКБ Орлова Владимира Николаевича. Я понимал, что в данном-то случае вольность не допустима, но именно в этот момент у меня выскочило из головы, как зовут начальника ОКБ, и на все поле кричу: «Орлов» и машу призывно рукой.

Через некоторое время Владимир Николаевич дал мне почитать книгу Карнеги «Как добиться успеха» – я не помню точного названия, но что-то в этом духе. В книжке карандашиком были подчеркнуты слова, что самым приятным для человека звуком, является звук его имени. Владимир Николаевич не знал, как со мной обращаться, и звал меня: «Пан Эдвард», что накладывало на наши отношения некоторую вредную для меня неловкость.

Сам Орлов обладал колоссальной памятью на имена. Неохватен был круг его знакомых. Достаточно было ему представить человека, и он уже помнил этого человека, а я, пожав руку, тут же забывал, кому я ее пожал.

Рита (жена) меня не однажды предупреждала, чтобы я не обращался к человеку, предварительно не узнав у нее, кто передо мной: «А то такое скажешь…». Однажды я спросил у товарища, как здоровье его тяжело больной жены; он посмотрел на меня: «Эдик, ты что? Уж год как ее нет». И Рита не видела в этом безобидную мою странность, она упрекала меня в пренебрежении к людям, в моем невнимании по отношению к ним. А живем-то мы не в изолированном пенале, а среди людей. Но мне, все же, хочется считать, что с моей стороны это не пренебрежение, а простая физиологическая рассеянность. Очень не хочется считать себя непорядочным.

Работа в бригаде маслосистемы оказалась для меня очень интересной. Немцы еще в Германии разработали принципиально новые шестеренчатые насосы и замкнутую систему смазки. Надо сказать, что немцы и во время войны не прекращали поиск новых научных и конструктивных решений для создания новых видов оружия. Они, в частности, создали и освоили в промышленности жидкостной ракетный двигатель (Фау-2), который стал прообразом современных ЖРД для космических ракет, а к концу войны развили теорию и создали промышленный образец газотурбинного двигателя для авиации. Опперман участвовал в этих разработках самым активным образом. Как он рассказывал, приходит идея, а идет война. Берешь свою пайку хлеба, идешь в цех, и рабочий за этот кусочек хлеба делает ТЕБЕ!!! вновь придуманную деталь! Это не была увлеченность фашизмом, это была увлеченность работой – так же он и у нас работал. Жена Оппермана ругалась: «Забирай и кровать на свой завод».

А на счет фашизма… умные трезвые люди, вроде него, радовались восстановлению экономики и успехам Германии до той поры, пока Гитлер не ввел войска в Чехословакию. После Чехословакии они прикусили губы и стали опасаться, что добром амбиции Гитлера не кончатся, поэтому поражение восприняли, как реальность. Нельзя против всего мира идти.

К нашим рассказам о зверствах фашистов, о «душегубках» относились с недоверием.

– Вы их видели?

Даже свидетельство одного из наших товарищей о том, что кто-то из его родственников, вроде в Краснодаре, погиб в душегубке, не развеяли их сомнения: не спорили, но сомневались.

Как мы о том, как добывалось золото на Колыме, узнали только из публикаций тех, кто пережил этот ад, так и они о том, что было за колючей проволокой Бухенвальда, узнали только после Нюренбергского процесса. По слухам среди тыловых немцев, там были «трудовые» лагеря, а фронтовые немцы, вообще об этом не знали – перед ними был фронт. Об этом мы беседовали с Опперманом, а что по этому поводу могли сказать остальные 70 миллионов немцев, я не знаю.

Когда в разгромленной Германии завод остановился, Опперман перебрался в деревню, где нашел работу трактористом. Как он говорил – трубка в зубах, баранка в руках, и далеко от послевоенных городских забот, тревог и волнений.

Приняв решение о перебазировании немецкого ОКБ из города Дессау на Управленческий, правительство назначило русскую администрацию, которая отправилась в Дессау за документацией, станками и людьми.

Людей приглашали добровольно – принудительно. Тебе о работе говорят оккупационные власти победившей страны, т.е. отказаться невозможно, но предлагают приемлемые условия. Зарплата в два раза выше, чем у русских специалистов, и свобода в пределах загородного района – Волга, лес. Специалистов искали, нашли и Оппермана.

Договор с людьми заключали на 5 лет. Немцы это восприняли буквально – с точностью до месяца. Ну а поскольку были заключены договоры, то и работали они, стараясь не уронить свою марку специалиста. Разрабатывали и доводили новые для нас, да и для мира, двигатели.

Включились в работу и мы. Уходили с завода ко времени закрытия столовой – чтобы успеть поужинать (10 часов вечера). Конечно, не все немцы работали, как Опперман, – с запредельной самоотдачей. Основная масса работала строго по часам. Нас влили в немецкий коллектив набираться опыта, чтобы со временем заменить немцев без заминки в проектировании и доводке двигателей. Мы завидовали им, как специалистам. Мы видели, что такие специалисты везде и всегда нужны. Вот мы их победили и не просто победили, а разбили, но не их, а Германию, а их как специалистов пригласили к нам работать, и платим им больше, чем своим специалистам. Еще перед войной, когда в Германии свирепствовала безработица, некоторые из них поехали работать в Америку, и там они ценились как специалисты.

Как в любом коллективе, так и среди немцев были разные и люди, и работники. Работающий в нашей бригаде немец Бёльке был стрелком в экипаже самолета во время войны. Во время войны он целился в наши самолеты и, может быть, сбивал их, мы, разумеется, об этом не говорили, в душу не лезли, а теперь он каждый день с утра шел на испытательные стенды и выписывал из протоколов испытания двигателей данные, относящиеся к работе маслосистемы. С испытательной станции приходил на свое рабочее место и по данным испытаний строил графики – это был его предел. Это была его работа, и работал он в нашем коллективе, который считал своим. Задавал программы испытания и анализировал графики Опперман.

Немец Зиман вел испытания наших агрегатов в лаборатории. Он не скрывал своего презрительного к нам отношения. Ячейки его памяти были заняты воспоминаниями о блестящих победах немцев в начале войны. Поражение объяснял тем, что на Германию навалились все, забывая о том, что не на Германию все напали, а Германия противопоставила себя всем. Однако, находясь в подчинении немца Оппермана, недобросовестности в работе не допускал, прилежно исполняя заданные работы. Назначенные немцам оклады, в два раза превосходящие оклады наших специалистов, подогревали их чувство превосходства над нами, и некоторые вели себя нагло.

Здоровенный немец, который, противопоставляя себя русской зиме, при любых морозах не носил теплой одежды, а чтобы уверенно чувствовать себя на наших, заваленных по окна первых этажей сугробами, скользких тротуарах (ни дворников, ни бульдозеров для чистки тротуаров не было), привязывал к ботинкам металлические пластины с приваренными к ним ребрами. Войдя в здание, не отвязывал эти пластины, а прямо с улицы, громыхая по паркету, шел на свое рабочее место. Однажды, проходя мимо, это безобразие увидел полковник Кузнецов. Главный конструктор поступил по военному – он посадил этого немца «на губу», велев запереть немца на два часа в кладовке. Немцы восприняли это с юмором и от всей души хохотали по поводу наказания, насмехаясь над соотечественником – по паркету все же в подковах с шипами не ходят.

Николай Дмитриевич вообще нетерпимо относился к нарушениям этики быта. Когда был он уже генералом и летел в рейсовом самолете, в салоне оказался пьяный офицер, который вел себя по-хамски. Кузнецов поставил его перед собой, сорвал с него погоны, и велел доложить в части, что генерал Кузнецов наложил на него взыскание. По этому поводу тогдашний министр обороны написал письмо Николаю Дмитриевичу, что погоны срывать все же не следовало.

Конечно, немцы понимали, в какой стране они живут. Они сами только что жили в стране партийной диктатуры и органов гестапо.

Был характерный случай на испытательной станции.

Русский моторист в присутствии немецкого моториста, находясь на эстакаде, перегнулся через перила и свалился с двухметровой высоты вниз головой. Его увезли в больницу с сотрясением мозга. Немецкий моторист, напугавшись, что его могут обвинить в покушении на здоровье русского моториста, так убедительно старался показать, как это произошло, что сам свалился, и его увезли в ту же больницу. Такой вот смех сквозь слезы.

Бывали и по-настоящему острые моменты. Как-то у Кузнецова разбирали дефект в работе камеры сгорания, связанный с работой маслосистемы, поэтому я в этом совещании участвовал. Дефект никак не поддавался устранению, а о ходе работ Кузнецов был обязан докладывать в министерство. Он только что был назначен Главным конструктором, и в министерстве старались убедиться, что их выбор правилен.

На этом совещании в предвидении неприятного разговора с министерством Кузнецов сорвался. Он стал кричать на начальника отдела камеры сгорания доктора Герлаха, обвиняя его в том, что он занимается саботажем и вредительством. В отношении того разбираемого дефекта я и тогда, и сейчас так не думаю, но через несколько лет после этой сцены, когда Герлах уже в ГДР занимал высокий пост на уровне заместителя министра, его, как мы тогда узнали из газет, обвинили в шпионаже в пользу ФРГ. Нам это было интересно, потому что, возможно, это был наш Герлах, но сам факт, трактуемый, как шпионаж, был для нас «шпионажем» в одной части Германии в пользу другой части той же Германии, т.е. как бы службой одной общей Германии. Это ощущение стало осязаемым после возведения в Берлине каменной стены разделившей Берлин на две части. Разные части не надо разделять – они и так разные, а вот стена свидетельствовала, что на части разделен единый, в сознании жителей, Берлин.

В целом Кузнецов с большим уважением относился к немецким специалистам. Он, как и мы, учился у них. От их работы зависела его карьера, да и послали-то его на завод на первых порах военным надсмотрщиком, но немцы быстро разглядели в нем талант инженера и относились к нему с не меньшим уважением, чем он к ним.

Начальник нашего ОКБ немец Бранднер не был приглашен на работу на наш завод, – он был на него послан. После разгрома Германии его, как ценный интеллектуальный капитал захватили и посадили, может быть, в «шарашку», подобную той, в которой до этого сидели Туполев и Королев. Бранднер, сидя в тюрьме, заявил, что ему нужна чертежная доска. Наша власть за тем его и посадила, чтобы работал, и доску ему дали. Он начертил двигатель и предложил свои знания, чтобы его сделать. Не исключено, что это просто легенда, сочиненная, чтобы возвеличить начальника ОКБ как специалиста, а его не надо было возвеличивать, мы и так видели его величие.

Подписывает он отчет или заказ, вроде бы не глядя, а через некоторое время, иногда продолжительное, спрашивает по существу подписанного им документа. Не целесообразные заказы не подписывал. Я пришел к нему как-то с таким заказом. Он убедил меня, что ради пустяшного эксперимента не стоит загружать, работающее с напряжением производство, а я все время что-то пробовал. Т.е. он держал в уме весь процесс проектирования и доводки. А над этим «вроде не глядя» немцы решили подшутить.

Когда приносишь пачку документов по одной теме, то главный содержательный документ кладешь сверху и по нему докладываешь по существу проблемы или вопроса. Остальные сопровождающие первый лист листы кладешь под первый, чтобы выглядывало только место, где надо поставить подпись.

Немецкие юмористы среди листов, сопровождающих главный, подложили записку, что Бранднер обязуется поставить шутникам ящик пива. Пришлось поставить. Такими были взаимоотношения в немецком коллективе.

Бранднер следил и направлял всю текущую работу. Конечно, согласованно и в соответствии с генеральной линией, заданной Кузнецовым.

Каждое утро он обходил все конструкторские бригады и знал, что творится на каждой чертежной доске, как воплощаются в чертежи задания и мысли Кузнецова.

После того, как немцев отпустили, он назвал местом своего поселения Австрию. Будучи в Австрии, он опубликовал в журнале «Интеравио» статью о своей работе у нас, в которой очень высоко оценил талант Кузнецова как двигателиста. Из Австрии он прислал Кузнецову телеграмму с приглашением на свадьбу дочери. Кузнецов ему не ответил. При наших порядках для него это было просто невозможно при всем его уважении к Бранднеру.

Немцы были исключительно ответственны в своей работе, чрезвычайно дорожили своей репутацией.

В цехах лежали так называемые книги ОКБ, в которых конструктор ОКБ мог сделать запись о необходимом изменении чертежа, которое он увидел непосредственно в цехе в процессе изготовления детали или по результатам испытания узла или двигателя. Эта запись сразу принималась как руководство к действию. Понятна та ответственность, которую брал на себя конструктор, принимая решение зачастую без согласования с начальством. Начальник у немцев организовывал работу, а за работоспособность узла отвечал конструктор. Поэтому он и мог самостоятельно сделать запись в книге ОКБ, чтобы не задерживать производство, не останавливать его на время согласования. Потом это изменение вносилось в чертеж, проходя все стадии согласования, с соблюдением всех требований стандартов, но изменялась деталь еще до соблюдения этих необходимых формальностей, которые являлись дополнительным контролем.

О мере ответственности, которая возлагалась на работника конструкторского бюро, рассказывал немец Фольгайм. Ему довелось работать в Америке на проверке чертежей. Конструктор, пока чертит, настолько привыкает к своему чертежу, настолько он у него примелькался в глазах, что при всем старании он может не заметить своей ошибки. В цех же чертеж должен идти без ошибок. Чтобы достичь этого, в американском конструкторском бюро, где он работал, был организован институт контролеров, проверяющих все выходящие из конструкторского бюро чертежи. Фольгайм рассказывал, что когда контролер первый раз пропустит чертеж с ошибкой, ему дружелюбно скажут, что надо постараться быть более внимательным. Если он еще раз пропустит ошибку, его с этой работы снимут, т.к. он не способен быть достаточно для этой работы внимательным.

У нас, как и у немцев, чертеж подписывает начальник бригады, начальник отдела, ведущий конструктор, Начальник ОКБ, технолог, Главный технолог и Главный конструктор. Помимо них чертеж, как и у немцев, подписывал еще и начальник бригады стандартов (нормалей), который контролировал правильность оформления чертежа, в том числе простановки размеров, и все-таки в цех чертежи поступали с ошибками, но никто никакой ответственности за пропущенные ошибки не нес. Значительную часть нашего рабочего времени отнимал процесс выпуска «листков изменения» с исправлением ошибок конструктора.

Немцы и нам старались привить ответственность. Так, удачно сконструированную нашим конструктором Еличевым центрифугу они называли «центрифуга Еличева». Понятна та гордость и та ответственность, которую испытывал Еличев по отношению к «своему» узлу. Перед войной у немцев были Мессершмитты, Фокке-Вульфы, а у нас И-15, И-16 и только перед самой войной Яки, Лаги.

Когда я пришел в бригаду, я не мог ограничиться чертежной доской и стал интересоваться процессом. По моим вопросам Опперман понял, что я нутром чувствую гидравлику процесса, и привлек меня к испытаниям двигателя на стенде и к испытаниям агрегатов в лаборатории.

Очень скоро Оппермана перестали беспокоить и стали и днем и ночью вызывать по телефону меня. Если днем на работе вызывали Оппермана, то все равно он посылал на стенды меня.

Ночью звонили в общежитие. Телефон стоял в коридоре на тумбочке у вахтерши. Она шла к нам, будила меня, я в трусах садился на ее место и пытался спросонья понять, что же там, на испытательной станции двигателей (цех 14) или в лаборатории (цех 23) случилось. Иногда удавалось дать рекомендацию по телефону, а иногда одеваешься и по пустому ночному городку один идешь на завод. Гордость меня распирала оттого, что меня позвали, что я нужен, что на меня надеются, и полная уверенность, что я решу проблему. Позже ребята говорили, что они завидовали тому, что я только что пришел на завод, а меня уже по ночам вызывают.

Самоуважение, а, следовательно, и ответственность вызывало в нас и отношение к нам немецких начальников цехов.

Я еще только собираюсь выпустить чертеж клапана, а Гер Опперман уже предупредил начальника цеха. Я еще только рассчитываю пружину, а уже звонит начальник цеха Гер Лямме и спрашивает: «Гер Камоцкий, какой диаметр и марка проволоки для пружины? Надо посмотреть, есть ли на складе, чтобы не было задержки».

Почти все немцы освоили русский язык. Я пытался что-то освоить в немецком, но за год, кроме нескольких названий агрегатов, ничего не освоил. Немец Зиман принципиально не говорил по-русски. А может быть, был не способен, как и я, освоить чужой язык. Гер Опперман с улыбкой смотрел на нас, когда мы с Зиманом пытались обсудить программу для испытания в лаборатории. Зиман должен был передавать мне опыт. Мы вперемежку сыпали русские, немецкие и английские слова, кивали друг другу головой и говорили совершенно о разных вещах. Но, так как программу, в конечном счете, писал я, то уже через месяц другой я писал то, что считал нужным и так, как считал нужным, а Гер Опперман мою программу всегда утверждал – он сразу меня отметил.

Был среди немцев инженер в лаборатории, который знал русский язык лучше меня (у меня-то с первого по последний класс были тройки вперемежку с двойками). Он родился и вырос в Астрахани, а перед войной уехал в Германию. И вот опять оказался в России, но уже как гражданин Германии. Звали его Виктор Михайлович. В техбюро лаборатории, где он работал инженером и где я бывал по долгу службы, немцы шутили: «Немец Виктор Михайлович и русский Эдуард Телесфорович».

Когда немцев с нашего завода отпустили, он сразу оказался в Германии, а те немцы Поволжья и Северного Кавказа, которые сохранили верность своей Родине – России и перед войной не уехали в Германию, были во время войны вывезены в Сибирь и в Казахстан. Когда им через много лет после окончания войны встал вопрос о возвращении их на родину (на Кавказ и на Волгу), то их благоустроенные поселки оказались занятыми и запущенными Новые жители их не ждали и им не радовались, Началось длительное «решение вопроса» – согласование административных, правовых, моральных, экономических и эмоциональных проблем.

Многие при этом решили уехать на историческую родину, но и Германия для некоторых из них оказалась чужой – они уже стали русскими.

Типичных судеб нет, но судьбы каждого дает некоторый оттенок общей картине. В нашем доме живет потомок таких немцев – Матис Яков Яковлевич. Жили его предки на Запорожье еще с Екатерининских времен. Перед войной забрали деда, а с началом войны его отца, которому было 17 лет, и троих его старших братьев сначала мобилизовали и уже одели в форму, но тут же передумали, форму заменили на робу и отправили, как врагов, на рудники Ивдельлага на Урале. Три брата там погибли, Выжил только один, после отбытия срока, в 1948 году его отправили на спец поселение в совхоз Новосибирской области, где были вывезенные с Запорожья немецкие семьи, в том числе и его мать. Матери, чтобы ее не расстраивать, он не сказал о гибели остальных ее сыновей, а после XX съезда они узнали, что и деда его расстреляли. В Сибири он обзавелся семьей, и в 50 году у него родился сын Яков, который на действительной служил в наших краях. Ему понравился Управленческий, и он после демобилизации поступил в школу мастеров на нашем заводе. До пенсии работал мастером и живет в нашем доме. После войны отцу вернуться в Запорожье не разрешили, и после налаженных отношений с Германией, отец в Германию репатриировался, но не прижился там – психологически он был уже наш, и когда умерла жена, он вернулся в Россию и поселился в Краснодарском крае у дочери. Ему сейчас 90 лет, и он чувствует себя дома.

Смерть Сталина

Когда умер Сталин, я на работу пришел во всем черном и с черным галстуком. Гер Опперман это оценил и одобрительно отреагировал (жестом).

С моей стороны это было соблюдением этикета на смерть уважаемого Главы Государства. Его смерть не вызвала у меня ни горя, ни радости, умер и умер и возраст за семьдесят, некоторые женщины всплакнули, а что творилось в Москве.… (Три смерти в России ХХ века вызвали искренний массовый отклик горя – Ленина, Кирова и Сталина) У меня же возник только естественный интерес – а что дальше будет, не рядовая это смерть. Умер, можно сказать, символ России, он в продолжение почти трех десятилетий единолично олицетворял Россию, его власть не была менее самодержавна, чем власть любого из предыдущих царей, но только немногих из них можно сравнить с ним по международному возвеличиванию России. Очень интересно.

И Гер Опперман одобрение показал не «горю», а формальному соблюдению этикета по отношению к главе государства, которое продемонстрировал только я. Поднятая Сталиным до могущества бывшая Россия, не могла не вызвать к нему уважения, как к личности, и со стороны немцев. Были при этом жертвы, и не малые. А кто считал, сколько Петр погубил людей, когда он прорубал окно в Европу и при строительстве Петербурга? Увы, для «Великих» современники находят оправдание.

В продолжение всех последующих миллионов лет, пока не исчезнет письменность, и не исчезнут историки, историки будут то осуждать их, то оправдывать.

Надев на себя все черное, я еще не знал, что я оказался на похоронах очередного периода в истории России.

Первой мыслью высшего руководства страной после смерти Сталина был страх, что их накроет вал новых репрессий, вызванный взрывом борьбы за абсолютную власть, детонатором которого должна была стать эта смерть.

Всепоглощающей заботой высшего руководства стало стремление избавиться от постоянного страха за свою жизнь, и поиском решения, как прекратить превентивные репрессии (т.е. репрессии на всякий случай) раз и навсегда. Недаром они, распределив между собой посты, главный пост в партии оставили не занятым, как приз в предстоящей смертельной схватке. На текущей «конторской» работе в аппарате партии постановили сосредоточиться товарищу Хрущеву.

Реальную угрозу несли их товарищи, стоящие во главе вооруженных сил. Главную угрозу нес Берия, стоявший во главе репрессивного аппарата, по своему назначению готового к проведению новых арестов и расстрелов. Был, к тому же, он умен и был выдающимся организатором. Достаточно вспомнить организованные им «шарашки», в которых сохранилась до «лучших» времен научно-техническая элита России, и руководство им «атомного проекта».

Проявив величайшую смелость, Хрущев сосредоточился, организовал заговор и, подготовив на случай сопротивления армию, Берию и еще кого-то из его окружения расстреляли. Это были последние превентивные расстрелы. Берию расстреляли якобы за шпионаж, как Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и других высших руководителей партии до войны, а после войны по Ленинградскому делу. Во время послевоенных расстрелов мы уже были достаточно взрослыми, чтобы понимать всю абсурдность обвинений. Обычно подсудимый обвинялся в шпионаже в пользу Японии, каких-либо крупных держав и какого-либо крошечного государства, само название которого вызывало смех. Мы и шутили, когда речь заходила о шпионаже, называя какое-либо из этих крошечных государств, вроде Тринидад и Тобаго, подчеркивая неадекватность обвинения действительной причине преследования. Но до войны о действительных причинах мы хотя бы знали из публикуемых сообщений о пленумах ЦК, о Съездах, из статей в Правде. Это были левые или правые уклоны, которые в чем-то отличались от линии Сталина, а вот в отношении Берии никаких «намеков» не было.

Берию расстреляла небольшая группа, которая боялась его как сильной личности, способной подмять их под себя с не предсказуемыми последствиями. Народу, как и раньше, объявили о липовых обвинениях в шпионаже, а вот перед партией надо было как-то оправдаться, и в июне 53 года созывается пленум, на котором Берию, приговаривая к уничтожению, обвиняют в отходе от линии товарища Сталина.

Легко пишется: расстреляли Берию, ведь найдись среди заговорщиков хоть один трус или фанатичный честный коммунист, то стоять бы у стенки не Берии, а Хрущеву. Это был эпохальный политический переворот, в результате которого на смену эпохе личной диктатуры вождя пришла эпоха коллективной диктатуры хунты. И это было сделано, когда вся структура власти была пронизана страхом оказаться за бортом этой власти. В эту историческую паузу Хрущев «сосредоточился», и, проявив величайшую храбрость, осмелился, рискуя жизнью, приступить к формированию группы заговорщиков, которая разработала способ устранения потенциального вождя и слома самого силового стержня старой структуры. Но этого было мало. И хотя все заговорщики были уверены, что абсолютное большинство Центрального Комитета партии вздохнуло с облегчением после разгрома силовиков, подчиненных Берии, не было гарантии, что не найдется инициативной личности, которая обвинит заговорщиков в отходе от сталинской линии. Поэтому заговору надо было придать легитимность, надо было придумать вескую причину смещения Берии. Собрался пленум ЦК.

4 января 1991 года, через 40 лет после пленума, Николай Михаилов опубликовал со своими комментариями в Известиях выдержки из стенограммы этого пленума, состоявшегося в июле 1953 года. В чем же обвиняли Берию, за что его расстреляли?

Берию обвинили в отходе от сталинской линии. Берия, принижая роль товарища Сталина, предлагал из названия учения «Марса, Энгельса, Ленина, Сталина», убрать имя Сталина, превратив четверку в тройку. Мало того, выступая против культа личности, предлагал на демонстрациях и на стенах не помещать портреты руководителей партии, в то время как народ должен знать своих руководителей.

Он (Берия) считает целесообразным не разделение Германии и строительство на части её территории социалистической республики, а создание единого миролюбивого буржуазного государства, а через Ранковича предпринимал шаги к примирению с Югославией – все это предательство дела партии и отход от линии товарища Сталина.

Он присвоил себе инициативу прекращения дела врачей, (т.е. они сами считали дело врачей ложным, но боялись оступиться, а Берия не побоялся, демонстрируя этим, что он в новом руководстве является первой скрипкой).

Обвинялся Берия и в том, что он выступает против репрессивных действий и необоснованных раскулачиваний в отношении Западных украинцев и Литовцев.

Выступающие на пленуме 53 года отмечают, что нет такой национальности – Западные украинцы и особой у неё интеллигенции, о которых говорит Берия, а есть единый украинский народ, который находится в одном строю со всем советским народом. (В 2014 году украинский народ продемонстрировал это единство.)

На пленуме 53 года, конечно, ни слова не было сказано о такой чепухе, как «шпионская деятельность». Какая чехарда аргументов!

Судя по опубликованному содержанию Пленума 53 года, приход Берии к власти был не худшим вариантом для страны, если он действительно отходил от «линии товарища Сталина» и именно в том, в чем его обвиняли, и если при этом и репрессии действительно отходили в прошлое, а намек на это был. Он немедленно прекратил дело врачей, а сейчас стало известно, что и встретился с бывшим в заключении лидером борьбы за независимость Литвы – Жямайтисом, которого через год (в 1954 году) расстрелял Хрущев, как врага советской власти.

Пленум одобрил предание Берии суду, его «товарищи» боялись его – им не нужен был новый «больно умный». Они понимали, что если он придет к власти, то он будет диктатором, который уже запятнан кровью невинных жертв. Все понимали, что живым его, после всего случившегося, оставлять было нельзя.

Позже, на XX Съезде, забыв про шпионаж и про пленум, Берию объявили инициативным исполнителем злодеяний Сталина, а о пленуме мы узнали только через 40 лет.

Хрущев мастерски оформил сообщение народу материалов ХХ съезда. Он как бы объединился с народом в некой нашей тайне, недоступной зарубежным ушам и глазам. Его доклад в печати не был опубликован, но был зачитан во всех производственных коллективах на закрытых общих собраниях, где присутствовали все работники, но только этого коллектива, где все друг друга знали, и посторонний не мог подслушать содержание доклада (!). В печати было опубликовано только постановление. Конечно, это было продолжение игры в 99 и 9 десятых, но для такого инфантила, как я, было приятно, ЧТО НАМ СКАЗАЛИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ официально ЗАРУБЕЖЬЮ. Не их это дело в наши дела соваться.

Ничего про пленум 53 года не было в докладе, зачитанном в трудовых коллективах в 56 году, вернее, об этом говорилось, но с противоположным знаком. На XX съезде Сталина обвиняли в насаждении культа личности, в ссоре с братской Югославией, в не обоснованных репрессиях, и, более того, в придании репрессивному аппарату палача Берии, как верному соратнику палача Сталина, более весомой роли, чем аппарату партии. Но в то время – в 53 году, ориентируясь на содержание мозгов того состава ЦК, Берию надо было противопоставить Сталину.

Больше превентивных политических убийств в СССР (с 1953 года по 1993 год) не было, прекращены были и избиения при ведении следствия. На ХХ съезде Хрущев, распахнув двери тюрем и, сбросив Сталина с пьедестала, перевернул её последнюю страницу. Расстрельная глава дочитана и больше «на всякий случай» не сажали.

Всё! Наступила эпоха – с 53 по 88 годы (а может по 93?), заложенная Хрущевым.

Политические судебные процессы и политические преследования, и даже расстрелы после 53 года были и есть, и пытки в виде лишения сна и помещения в карцер, практиковались, но они инициировались по поводу конкретных действий, квалифицируемых властью, как действия отдельны лиц против Советской власти. Массовые выступления, как в 54 году в лагере в Казахстане, а позже в Венгрии, давились танками без всякого суда. Для Хрущева это было подавление открытой контрреволюции, и делалось это кровавое преступление в мирное время с ужасающей жестокостью.

А правозащитные организации рассматривали, и рассматривают эти процессы, как нарушение прав человека на политические свободы, гарантируемые конституцией: свобода шествий, собраний и печати.

Я во всем черном ничего этого еще не предвидел, я демонстрировал только этикет.

Со смертью Сталина кончились превентивные репрессии, кончились аресты за слово, можно было болтать, что тебе угодно, но только в своей компании – без публичной агитации, и тем более какой-либо организации. Для высших руководителей и деятелей культуры исчезла угроза расстрела как врагов народа.

Кремль открыл свои ворота.

Во время одной из моих командировок в Москву со мной связалась Томочка Голдина, которая после окончания школы ехала с подругой в ленинградский институт. Поезд из Куйбышева приходил в Москву утром, а поезд в Ленинград отходил из Москвы вечером. Они просили познакомить их с Москвой.

В моем представлении город познается ногами, и я провел их пешком от Казанского вокзала до университета на Ленинских горах, да еще сделал крюк от вокзала по Садовому Кольцу до Тверской. По пути через Боровицкие ворота свободно зашли в Кремль, побродили по нему и пофотографировались, в частности на галерее колокольни Ивана Великого.

Мы захлебывались от свободы. Наша заводская стенгазета, как орган парткома, беспощадно критиковала, за исключением Кузнецова, всех, вплоть до директора завода. Наша окабэвская стенгазета шутила, было много озорства, и вот мы поместили в ней рисунок из какого-то гэдээровского журнала: «критика сверху и критика снизу». Это была аналогия нашей русской шутки: «критиковать начальство, это все равно, что мочиться против ветра, сам же и будешь в моче». На гэдээровском рисунке два балкона: критикующий снизу бросает вверх кирпич, который не долетает до верхнего, и, падая, бьет по голове критикующего снизу.

Нас с Лычагиным вызвал к себе в кабинет начальник ОКБ Мухин. Среди ругани прозвучало и такое: «Подождите, еще сажать будем»! Мухин не заметил, что поезд уже ушел, и огоньки его последнего вагона уже скрываются за горизонтом. На нас его ругань не произвела никакого впечатления. На выходе из кабинета мы рассмеялись – только озорство подогрел, в том числе и заявлением о том, что еще сажать будут. Между прочим, другого случая повышения голоса при общении со мной за все время работы я не припомню.

Припискаит2015 года. Мухин, наверное, давно помер, а вот его угроза: «еще сажать будем», похоже, не лишена смысла.

Прошло с тех пор 60 лет; в январе 2015 года арестовали женщину – мать семерых детей, младшему из которых всего два с половиной месяца, за то, что она позвонила в посольство Украины и сказала, что из услышанного ею разговора в троллейбусе она узнала об отправлении на Украину нашей воинской части. Её обвиняют в предательстве. Но она не работает в Главном штабе, и даже к воинской части не имеет отношения, т.е. не является носителем секретной информации. В посольство она передала троллейбусную болтовню. Арестовали за звонок в иностранное посольство? Это страшно. Даже грудного ребенка не пощадили! Это черный осколок из того мрачного, что было в нашем светлом прошлом.

Венгерские события. Новочеркасск

Вслед за ХХ съездом новая власть показала зубы. Когда к нам в комнату поселили демобилизованного солдата Колю Воробьева, я подробней узнал о венгерских событиях, в которых ему в качестве шофера у какого-то начальника довелось участвовать. Наш ХХ съезд венгры восприняли, как шанс к самостоятельности. Руководить движением в направлении к самостоятельности стал премьер-министр социалист Имре Надь. Вроде бы все законно, но воодушевленные победой противники коммунистов стали последних расстреливать и вешать, и по Венгрии пошли наши танки. Сопротивление было недолгим, наши захватили Имре Надя, убили его и поставили Кадара. Подробностей мы не знали.

Рядовые венгры с рядовым Колей были откровенны, Коля рассказывал, что венгры воодушевились шагами Надя, который открыл перед ними какие-то надежды, и им, естественно, ненавистен был наш назначенец Кадар. С нашей стороны, вне всякого сомнения, это был кровавый беспредел, и он исходил из сути нашей системы – всё должно быть везде и у всех одинаково. Даже оценки в школе, которые в Венгрии ставились по другой шкале балов, заставили сделать, как у нас, чем были очень недовольны родители, выросшие в привычной для них системе. Этот беспредел мы – я и мои товарищи – безусловно, осуждали, но не все. Были и те, кто все воспринимал по трактовке в «Правде». Меня в то время поразило лицемерие Хрущева – перед тем, как по Венгрии пошли наши танки, наше правительство выступило с декларацией о том, что оно не допускает своего вмешательства во внутренние дела стран народной демократии.

Хрущев искренне верил в то, что восторжествовавший в России и навязанный Венгрии строй несет счастье трудовому народу. Это был последний, оставшийся в руководстве, коммунист «из народа», участвовавший в гражданской войне и прошедший путь от пастушонка до генерального секретаря. Но я не могу совместить его светлый образ с лицемерием. Тогда это уже не светлый образ, тогда это уже образец негодного человека. Мне трудно по отношению к нему произнести слово «негодяй» – нет, я не могу так назвать человека, который всей душой хотел дать мне, мне и моим товарищам, а Хрущев полагал, что и трудящимся венграм, «счастье».

Хрущев был одним из немногих за историю России живым руководителем (не разрисованным), и его натура обнажалась со всеми противоречиями. Во время полета в Америку он взял с собой на борт Туполева. Зачем? Продемонстрировать открытость – вот он Туполев – или в качестве заложника, как создателя самолета? К последнему склоняет то, что при пересечении Атлантического океана на теплоходе, когда между ним и корреспондентами в разговоре прозвучало, что судно могут пустить ко дну, он заявил, что тогда много за собой на дно потащит.

Да, в благородстве его тоже не отметишь – это был наш простой, от природы талантливый, однако, не вышколенный, чтобы прятать свои недостатки, трудяга (говорят, он обладал феноменальной памятью).

Может быть, и лицемерия не было?

Когда 23 октября 56 года в Венгрии началось движение к свержению сталинского назначенца Ракоши, Хрущев 30 октября обратился к венграм искренне и чистосердечно с призывом решать вопросы спокойно:

– Мы не будем вмешиваться, но не наломайте дров, – имелось в виду, что Ракоши не только можно, но и следует гнать, но при этом, безусловно, должна быть совершенно незыблема «власть рабочих и крестьян».

Подробности оказались кровавыми. Может быть, из-за нежелания генсека Венгрии – Ракоши – потерять СВОЮ власть, а может быть, из-за опьянения успехом Имре Надя и молодых революционеров, наметилось движение в сторону «буржуазной» демократии и пролилась кровь защитников «пролетарской» власти. Тут уж Никита вспомнил свою молодость беспощадной Гражданской войны, и сомнений в необходимости решительных мер у него уже не было.

Действия властей показывали, что болтать можно, но покушение на устои будет пресекаться самым решительным, а, следовательно, и жестоким образом. События в Новочеркасске, где возникли волнения из-за повышения цен на мясо, подтвердили это. Между прочим, из того, что в Новочеркасске обратили внимание на повышение цен, можно предположить, что там, в шахтерском крае, в магазинах было мясо по государственной цене. Что было в Новочеркасске сейчас трудно узнать. Современные публицисты, стремящиеся очернить прошлое, не вызывают доверия. В печати времен события ничего о событиях не публиковалось. По слухам, толпа, возмущенная повышением цен, пошла к горкому. Обстановка уже до этого была накалена и перед горкомом встали войска, а любопытные мальчишки залезли на деревья. При подходе толпы войска дали залп поверх толпы и пули прошли по деревьям, на которых были дети. Начались беспорядки. Второе, что я слышал, рассказал мне сослуживец. Сам он из Сызрани, и говорит, что через Сызрань прошли, или прошел эшелон с высланными из Новочеркасска. Из всего, что я сказал, достоверно только одно: стрельба была! Это было то черное, что было в светлом

Горячее стремление Хрущева сделать жизнь советских людей нормальной, вошло в противоречие с неспособностью эту нормальную жизнь обеспечить экономически. Освободив руководителей от страха, Хрущев полагал, что теперь они, как и он, самозабвенно бросятся творить коммунизм. А руководителей эта идея, сумасбродность которой для всех, кроме Хрущева, уже была очевидна, не вдохновляла. Руководителей не могла вдохновить вертикальная заинтересованность, т.е. продвижение по карьере, т.к. количество мест наверху ограничено, а горизонтальной заинтересованности в виде неограниченного роста доходов, Хрущев дать не мог – мы же строили коммунизм, где руководители должны были показывать пример бескорыстия – быть нестяжателями. Он не мог отказаться от идеи, которой посвятил всю свою жизнь.

Столовая

Жизнь в Управленческом городке у меня так сложилась, что вопросы быта никогда не создавали каких-либо препятствий работе. Я был от бытовых забот свободен.

Мне, как молодому специалисту, имеющему диплом с отличием, оклад назначили 1000р. (на 50р. больше, чем без отличия), а через год я сдал на категорию, и оклад стал 1250р.

С премиями и доплатами к нашему приезду сложилась трагикомичная ситуация.

До апреля 1952-го года каждый месяц была «премия» 40% к окладу. Я вышел на работу 1-го апреля и с 1-го апреля эту «премию» отменили. Премия тогда не имела никакого отношения к личным успехам, к успехам бригады, отдела, или к успехам завода в целом. Где-то там – в министерстве или в Совете министров – решали: в связи с важностью решаемой задачи, этому коллективу надо подбросить. Наш приход совпал с очередной кампанией борьбы с «разбазариванием средств» и задачей «повышения роли премий в повышении производительности труда». Ну и, как бывает при проведении всяких кампаний, решали эту задачу вне всякой связи с провозглашенной целью.

Оставались еще 20% надбавки к окладу за знание иностранного языка, но, когда мы поступили на курсы подготовки к министерским экзаменам, надбавку отменили и курсы распались. Если для меня это было поводом для шуток, то для семейных это было причиной для печали.

После того, как у меня оклад стал 1250 р., я еще изредка посылал папе по 300 р. и регулярно в течение учебного года 100 р. Толику, а потом послал Павлу в Новосибирск 500 р., опять, между прочим, демонстрируя свою полную людскую несуразность. Я их послал не Павлу, а его двоюродной сестре, по линии отца, Светлане, чтобы она помогла ему, если он попадет в затруднительное положение. Я не помню, что из этого получилось, но помню, что какая-то чепуха. Мысленно я посылал, конечно, не Толику и не Павлу, а дяде Марку, при котором жили мама и бабушка.

Питался я в столовой. Какой была торговля в магазинах, меня не волновало. Но, иногда в выходной возникала идея капусты, или картошки пожарить и я заходил в маленький магазинчик на два торговых места, с одного из них продавались овощи, а на другом продавалось мясо (свободно, без очереди, но это было в первых годах моей жизни на Управе).

Девчата из Рыбинска, которые перед приездом в Куйбышев попали в Запорожье, поразились прекрасному снабжению на Украине, по сравнению с Управой и Рыбинском. В Рыбинске даже с хлебом, особенно белым, были проблемы.

Как-то, по моим наблюдениям складывается у меня впечатление, что самые что ни на есть нашинские области центральной России традиционно хуже снабжаются и живут (за исключением, разумеется, Москвы и Ленинграда), чем окраины. Как будто Политбюро рассуждает – свои потерпят.

Помню, что одно время в продуктовом магазине бакалеи и гастрономии пустые полки гастрономического отдела были сплошь заставлены консервами «снатка». В литературе спорят, что означает это слово, но это было мясо краба в собственном соку. Сейчас такие консервы стоят бешеных денег. Производили мы их для экспорта, а Запад препятствовал их импорту в свои страны, требуя от нас на взаимной основе открыть двери для экспорта в нашу страну товаров потребления, но мы на это денег не хотели тратить, покупая только средства производства. Об этом я узнал из статьи Английского премьера Макмиллана, опубликованной на взаимной основе со статьей какого-то нашего руководителя (Молотова?), но не Сталина. Сталин до сравнения с Макмилланом опуститься не мог.

Чтобы разгрузить магазин от этих консервов, стали их навязывать нам в столовой, чуть ли не щи пытались с ними варить.

Теоретики коммунизма в идеале стремились к освобождению трудящихся от хлопот домашнего хозяйства и всячески развивали систему общественного, коллективного питания. Наряду с ресторанами, которые воспринимались как места развлечения с потреблением спиртного, и где были, соответственно, высокие цены, широкое развитие получила сеть столовых с низкими ценами, доступными для каждодневного питания.

В столовой я себя не ограничивал. Утром – мясное блюдо и чай или кофе – каждый день одно и то же. Когда надоест – булочку с маслом, колбаской, сыром и чай или кофе, и опять пока не надоест. Все бегом, не выбирая и не задумываясь. А уж если опаздываешь, то хватаешь стакан томатного сока и стакан сметаны, смешиваешь, стоя выпиваешь и помчался.

На обед салат или селедочка, затем борщ, а на второе в меню были отбивная, ростбиф, бефстроганов, шницель или гуляш с жареной картошкой, реже лангет, антрекот и т. п. Для любителей – томатный сок, сметана; запить – компот летом, чай зимой. Директор столовой и шеф-повар были наши – управские, т.е. наши знакомые, и им было приятно, что обеды нам нравятся. До сих пор помню Фуфайкина, который 8 лет меня кормил. Командированные на наш завод хвалили нашу столовую, впрочем, столовые московских заводов и ЦИАМ, где мы бывали в командировках, тоже были не плохие.

Обедали мы небольшой компанией 10 – 15 человек. Когда в столовой были официанты, мы после обеда заказывали обед на следующий день. К обеду официанты составляли для нас несколько столов вместе и накрывали их к нашему приходу. Непременной была банка томатного сока. Стоил обед рублей пять, при окладе молодого специалиста 950р, но у нас за счет добавок: сока, селедочки, сметанки – немного дороже.

Обеденный перерыв на нашем заводе длится полтора часа, чтобы люди могли сходить домой и пообедать дома. Мы – наша общежитская компания – летом, придя после обеда на завод, принимали душ. Через два – три года после отъезда немцев, души постепенно один за другим ликвидировали.

На ужин я любил брать рубленый шницель с тушеной капусткой и полстакана сметанки. Шницель величиной с ладонь в столовой умели готовить сочным, как будто он был из двух половинок и между ними сок. Сметаной поливал капусту. Если тушеной капусты не было, в качестве гарнира брал жареную картошечку с винегретом или квашеной капусткой.

Воскресными вечерами часто вдвоем – втроем в столовой посиживали за беседой с бутылочкой рябины на коньяке или перцовочкой. Один раз столовая умудрилась закупить бочку маленьких соленых белых грибочков. Мы этим удовольствием пользовались, пока все грибочки не съели.

Народа по вечерам было мало, официантки всех знали в лицо, обстановка была спокойная и достаточно удобная – беседовать можно было тихонько, не повышая голоса. Была раздевалка; первое время без гардеробщиц, позже у кого-то что-то пропало, и появилась гардеробщица, которая сидела и смотрела, а одежду посетители вешали сами.

Когда обедающих в столовой стало много, обслуживать посетителей стали две гардеробщицы.

Зимой я носил очень тяжелое кожаное пальто с меховой подкладкой. Гардеробщицы взмолились к нашим девчатам: «Девчонки, ну сожгите вы его кожанку, сил нет ее таскать».

Я не помню, чтобы в нашей столовой были пьяные компании – атмосфера была не та. Для тех, кого не устраивала тихая беседа, была через дорогу – на другой стороне улицы, напротив столовой – забегаловка—пивнушка. В народе ее называли: «Голубая даль». Это покрашенное в голубой цвет деревянное сооружение, со стойкой и круглыми столиками на высоких ножках, для посетителей.

За столиками стоя пили пиво и водку, закусывали колбасой, сосисками, принесенной с собой рыбой, курили и галдели – «говорили по душам», а чтобы собеседники слышали друг друга, беседующие были громогласными. Шум, дымище, вонища. Атмосфера!!!

После визита Хрущева в США, где его сводили в заводскую столовую с самообслуживанием, в нашей столовой тоже ввели самообслуживание, и наша компания стала питаться в маленьком ресторанчике, который был на втором этаже столовой. Так же по предварительным заказам, чтобы летом не ждать.

С введением самообслуживания, в столовой прекратилась продажа спиртного, и мы изредка собирались наверху в ресторанчике. Но ресторанчик был маленький, все столы были заполнены, было тесно и оттого шумновато. Большей частью мы стали организовывать воскресный «выпивон с закусоном» в общежитии. Ничто не мешало нам с удовольствием трудиться.

Стратегическая авиация

Работа была срочная и ответственная.

Наша Империя до невероятных размеров расширила свои пределы. Мы стали ВТОРОЙ державой мира. И хотя мы Красную Армию Мировой Пролетарской революции переименовали в Советскую армию Союза Советских республик, и распустили Коммунистический Интернационал – партийную организацию мирового пролетариата, заменив его Комиинформ бюро, все зарубежные страны понимали, что изменились только названия, что угроза экспансии «пролетарской» революции остается.

Мы понимали, что при наличии угрозы должно существовать и стремление избавиться от этой угрозы. Мы опасались этого стремления со стороны стран во главе с ПЕРВОЙ державой мира, а они все скопом боялись ВТОРОЙ державы мира.

Наша политика с курсом на непрерывное увеличение числа стран, вставших на путь построения социализма, противопоставила нас нашим бывшим союзникам. Нам надо было надежно защитить уже завоеванные страны. Нашему громадному количеству танков и фронтовой авиации на западе был противопоставлен объединенный фронт НАТО. Лозунг защиты мира был не пустой фразой. Опасаясь войны, Сталин возможных освободителей присоединенных к нам стран «от коммунистического ига» пугал, что третья мировая приведет к полному крушению капитализма, но сам он понимал, что война для нас немыслима, и когда Мао Дзедун заговорил об «освобождении» Тайваня, он без колебаний заявил: «Нет, уж, ребята, хватит, навоевались». На востоке наше поползновение в Корее было пресечено Америкой. Однако, наши западные соседи, учитывая опыт Корейской войны, представленной, как местный конфликт, опасались таких конфликтов, и на границах даже поставили атомные мины, пока не поняли, какая это глупость. С нашей стороны, нашим политикам очень хотелось, чтобы Америка вынуждена была оглядываться на нас, как мы оглядываемся на Америку, но Америка была для нас недосягаема. У нас была атомная бомба, но она была бесполезна, т.к. не было способов довезти ее до Америки.

Наша довоенная дальняя бомбардировочная авиация была уничтожена в первые же дни войны. Во время войны создавалась фронтовая авиация, и после войны мы оказались без дальней авиации, а у американцев была «летающая крепость», которая свободно пролетала над всей Европой и была недосягаема для тогдашней противовоздушной обороны.

Океанского флота у нас тоже не было.

С одной стороны, мы (впрочем, как и американцы) стали лихорадочно перенимать немецкую ракету ФАУ—2, а с другой стороны, надо было создавать дальнюю авиацию.

Когда в наше распоряжение попала «летающая крепость», мы ее воспроизвели в чертежах. Как рассказывал знакомый конструктор, лежит перед тобой литая деталь и надо выпустить ее чертеж. В детали масса каналов, какой куда идет? Закуришь, говорит, пускаешь в канал дым и смотришь, откуда он появился. И такое было, но, конечно, как редкий вариант.

Туполев в эти чертежи внес изменения улучшающие характеристики самолета, а Сталин на докладной записке наложил резолюцию: «Все улучшения убрать и запустить в серию», чтобы не рисковать и сделать копию наверняка. Одновременно с этим был запущен проект своего самолета, для которого мы и должны были сделать двигатель. Этот самолет был похож на «Летающую крепость», т.е. самолет времен прошедшей войны, но не с поршневыми двигателями, а с турбовинтовыми.

Я не знаю, где и до какой стадии был исполнен проект двигателя ТВ—1, я пришел, когда мы делали по немецкому проекту форсированный вариант их двигателя ТВ—2 – двигатель ТВ—2Ф. Это был первый в Союзе турбовинтовой двигатель колоссальной мощности – 5000 л.с. с громадным четырех лопастным винтом диаметром 5 метров. На этом двигателе уже были некоторые узлы, спроектированные нашими конструкторами, в частности упомянутая центрифуга Еличева.

По какому-то дефекту, эту центрифугу я предложил доработать, и выпуск чертежей на доработку поручили мне, я даже не помню, какой был дефект, так что сейчас я не о себе, а о том разговоре в связи с этим, который мне запомнился. Ведущий конструктор, одобряя доработку, говорит: «Это надо срочно, старик очень просил». «Старик» – это Туполев.

Туполев был «драгоценной» для страны личностью. Ему не разрешалось летать на самолетах, даже пассажирских – опасно! Министрам можно, а ему нельзя. Ему, как и Сталину, только поездом. Страна не имеет права рисковать таким человеком. А ведь фронтовой бомбардировщик ТУ—2 он создал в тюрьме – в так называемой «шарашке». Это была потрясающая воображение тюрьма. В ней было конструкторское бюро, в котором работали и Туполев, и Королев, и многие другие, значимые в науке и технике люди, в полной изоляции от внешнего мира. Туполев посажен туда был на 25 лет, а когда на аэродроме взлетел первый экземпляр ТУ—2, он похлопал по плечу полковника, который был его личным конвоиром, и сказал: «Вон полетели мои 25 лет». Прошло более полувека со времени «шарашки», но до сих пор гадают историки: зачем была создана эта тюрьма, где заключенные работали над секретными проектами и создавали оружие. Зачем посадили туда людей, которым доверяли такие работы. Много загадок оставили историкам Берия и Сталин. И есть и будет много историков, которые будут знать на эти загадки точный ответ, который будет зависеть от политической конъюнктуры.

Приезжал Туполев и на Управленческий. Доводка двигателя шла с большим трудом.

Однажды ему в нашем ОКБ приспичило по большому. Пришел он из туалета и велит позвать Попова – директора завода. Попов бежит – Туполев позвал!!! А Туполев, похлопывая его по лысине, спрашивает, что это, мол, за туалет у Кузнецова, что я, как курица на насесте, должен корячиться.

Попов сам был примечательной личностью. По специальности он был металлург. Еще до войны им был разработан сплав и технология литья траков для танков. Политбюро ЦК ВКП (б) наградило его оригинальным способом – ему дали право первоочередного бесплатного проезда на любом виде гражданского транспорта Ему раньше, чем генералам и министрам выделялось любое купе т.е. для всей семьи в любом поезде и на любом пароходе. (По служебным делам министры и генералы ездили на ведомственном транспорте). Такая вот байка ходила среди нас. Так ли было на самом деле, я не знаю, но байка такая ходила. Мы осваивали новую газотурбинную технику и Попова направили к нам. Когда в Куйбышеве развернули металлургический завод по производству алюминиевого проката, Попова направили туда.

На нашем заводе директор завода подчинялся Кузнецову, который был «Ответственным руководителем». Отблеск этого верховенства Конструктора освещал и нас, когда мы приходили в цех.

Повозившись с аналогом американской летающей крепости, Туполев заложил самолет ТУ—95, принципиально отличающийся от всех прототипов. Это был самолет со стреловидным крылом и воздушными винтами в качестве движителей. Для этого самолета потребовались двигатели мощностью в 12 000 л.с.

Таких двигателей еще не было, но был двигатель ТВ—2Ф, и в качестве временного выхода из положения было решено сделать «спарку» – двигатель 2ТВ—2Ф. Это были два двигателя ТВ—2Ф с общим редуктором, который приводил два соосных винта противоположного вращения. Для этого двигателя надо было сделать новый редуктор.

Время держалось под напряжением. Каждый день Кузнецов докладывал в министерство о том, какие двигатели на стендах, какие испытания идут, какая максимальная наработка двигателя на стенде. А требовалась-то наработка всего 100 часов. Считалось, что самолет за 100 часов все равно собьют, а не собьют, так двигатели можно поменять или отремонтировать. В мирное же время военные самолеты так быстро стареют морально, что на один, два полета в год 100 часов тоже хватит. Самолеты Первой Мировой устарели к тридцатым годам, а созданные в начале тридцатых, к началу войны устарели. Самолеты Второй Мировой войны устарели сразу после войны.

Рев работающих на стендах испытательной станции двигателей стоял непрерывно. Мы знали, какой двигатель, и на каком стенде работает, сколько уже наработал и если вдруг шум прекращался, нас охватывала тревога: что случилось? Когда на профсоюзном собрании выступивший сказал, что ночные испытания мешают спать, и на работу идешь не выспавшись, то Кузнецов сказал: «А мы только и спим спокойно, когда двигатель работает».

И двигатель довели до летных испытаний.

Одновременно был заложен новый двигатель НК—12, в котором были воплощены смелые, по мнению немцев, идеи Кузнецова (степень сжатия в компрессоре в два раза больше принятых в практике того времени). И хотя проектирование многих узлов выполнили немцы, Бранднер в упомянутой статье в «Интеравио», автором проекта двигателя назвал Кузнецова.

Мы в нашем отделе в основном занимались деталировкой, т.е. вычерчиванием деталей, и разработкой отдельных узлов. Занимались расчетами шестерен, расчетом допустимых отклонений размеров детали при ее изготовлении, расчетом размерных цепочек. Обстановка в отделе была дружеская, раскованная. Однажды громадный Фольгайм поднес снизу вентилятор к очень миниатюрной девушке копировщице. Юбочка задралась, и Любушка со смехом присела, обхватив руками полы:

– Гер Фольгайм, ну что Вы делаете…

Такая маленькая, а все есть, – созорничал добродушный немец.

Но когда Бранднеру при обходе досок понравилось, как работает Володя Талалов, и он поощрительно похлопал его по плечу, Володя отдернул плечо – для него Бранднер был уважаемый специалист, но без панибратства с фашистом:

– Гер Бранднер!

– Ооо, – с уважением отреагировал начальник ОКБ.

Со стороны Володи это была принципиальность.

А некоторым война нанесла такую травму, которая не сотрется никаким временем. Присел я в парке на скамеечку, из-за разболевшейся пораженной атеросклерозом ноги, и услышал рассказ женщины своему собеседнику, как я понял, как и я, ей незнакомому, о жизни, о работе с немцами на нашем заводе и в связи с этим о военном прошлом.

В 42 году их деревня в Смоленщине оказалась на линии фронта, который проходил по речке – деревня на стороне немцев, а наши войска на другом берегу, деревня сгорела. Жители прятались в окопах – землянках. Наша артиллерия удачно стреляла по немцам, уничтожила их кухню и немцы решили, что по наводке жителей деревни. Приказали они мужчинам вылезти из окопов, и всех расстреляли (один парень спасся, надев женскую юбку). В какое-то время велели немцы выйти из окопов всем без исключения и махнули рукой, чтобы бежали, а сами прошли очередью по бегущим. Девочка упала, а маму и двух её сестер убили. Потом прошли по рядам, достреливая живых. Пуля прошла по подкладке пальто, подкладку порвала, а тело не задела.

Девочка (не расспрашивал я, каким путем) поселилась у тети, для которой лишний рот был в тягость, а когда с войны пришел отец, поселились они в Куйбышеве, и она оказалась на одном заводе с немцами. Приехавшие на Управленческий «вольнонаемные» немцы для неё были не «Гансы» и «Отты», а немцы, которые убили ее маму и двух её сестер.

Промелькнуло в её рассказе, как немцы там, у её деревни, своих хоронили: небольшую ямку выроют, потом небольшой холмик насыплют, а дожди начнутся, земля осядет и сапоги торчат.

Вспомнил я, как пленные немцы на Управе своих, умерших в плену товарищей, хоронили, где студенты кости добывали – тоже под небольшим холмиком. Это частности, и ради бога, не надо нам обобщать, изучают и обобщают пусть ученые этнографы.

Уж, к слову сказать, о взаимоотношениях: когда в цехе какой-то начальник немец, выражая свое неудовольствие работой уборщицы, позволил себе совершить неприличное движение коленом, уборщица огрела его мокрой тряпкой:

– Ты у нас здесь брось свои буржуйские штучки.

И немцы, в которых глубоки были традиции социалдемократии, с одобрением отнеслись к поступку уборщицы.

Для нового двигателя проектировался и строился новый громадный стенд с элементом шумоглушения перед винтами. Стенд строился в сотне метров от жилых домов, винтами к этим домам. Я рисовал и согласовывал схему маслосистемы стенда и двигателя. Системы я видел изнутри. Примерно в то время, поздно вечером я рисовал в цвете, прямо «из головы» какую-то схему. Присутствовавший при этом циамовец удивился: «Здорово у Вас получается». По поводу схемы маслосистемы двигателя, Опперман говорил: «Схема Камоцкого», но в основе была, конечно, уже отработанная немецкая схема применительно к новому двигателю, а маслосистемы стендов я знал досконально. Как-то, еще при испытании двигателя 2ТВ—2Ф на стенде, в системе пропало давление. Вызвали меня. Не найдя причины в двигателе, я спустился в подвал стенда и стал внимательно осматривать магистрали и вижу, что подрагивает труба, по которой ничего не должно идти. Взялся за трубу – точно, горячая. Позвал начальника цеха – он знал стенд не хуже меня.

Над новым двигателем с напряжением работают все цеха, отрабатывается технология, оперативно вносятся изменения в чертежи, начинаются испытания отдельных узлов и агрегатов. Уже начались испытания газогенератора, т.е. двигателя без редуктора и винтов. Нагрузку от редуктора и винтов воспроизводил гидротормоз. В это время двигатель 2ТВ—2Ф прекратил свое существование. Во время очередного летного испытания двигатель вырвало из крыла и самолет вместе с экипажем погиб. Другого применения этому двигателю не было.

Работа стала еще более целеустремленной, и, наконец, в ночь на 7-е ноября 1953-го красавец двигатель с редуктором привезли на новый стенд.

Для решения оперативных вопросов по маслосистеме на первый пуск назначили меня.

Когда поставят громадные винты и смонтируют двигатель на стенде? Стенд новый, двигатель новый.

Вечер-то праздничный и все, кто должен присутствовать при запуске, оставляют на стенде номера телефонов, по которым их можно будет вызвать, и расходятся (у кого не было телефона остались на стенде). Оставил телефон и я. Пригласили меня в компанию воспитательниц детского сада. Народ отмечал праздники или в день праздника или накануне, кто как, в зависимости от обстановки, наличия помещения и от настроения. Мы собрались в помещении детского садика. Пьем, едим, поем, танцуем и вот уже за полночь звонок: Камоцкого на стенд. Присутствуют Кузнецов с Семеновым и по одному человеку от маслосистемы, регулирования, термодинамики, запуска, испытатель и проектировщик стенда.

Стартер начинает крутить ротор двигателя и не может его раскрутить, двигатель не запускается, а виновата в этом маслосистема. Редуктор залило маслом, семь ведер слили.

Что делать?

Сообразил. Двигатель запустили и разошлись продолжать праздновать и веселиться. Главное к 7-му Ноября запустили! Отрапортовали – очень тогда с почтением, почти суеверно, относились к датам праздников. Главное – отрапортовать. А после праздников началась доводка двигателя как полноразмерного, так и на стенде с гидротормозом. Постоянные звонки и вызовы на стенд и в лабораторию.

Немцы собрались в дорогу и не принимали уже участия в доводке. Как они говорили, исходя из наших принципов секретности, зачем лишние знания иметь. Немцам нравилась работа, нравилась природа, климат, лыжи, Волга с ее необъятными чистыми пляжами, прекрасный вид на Жигули. Один из молодых немцев для полного наслаждения Волгой сделал себе деревянную байдарку, которую при отъезде наш товарищ у него с радостью купил.

Привожу несколько фотографий, сделанных немцами и размещенных в интернете. Люди на снимках естественно немцы – они на память фотографировались. На большой фотографии вдали лестница и дорога от здравницы к берегу. Мы в эту здравницу иногда ходили на танцы, там был прекрасный паркет.

У поселка Коптевский авраг была пристань. Регулярно ходили теплоходы «Москвич», а по какому-то маршруту была остановка у этой пристани и колесных пароходов.

Жизнь немцев в пределах района ничем не ограничивалась, и они в полной мере пользовались возможностью, которую предоставляла им наша природа.

Было бы грех, живя на Волге, не порыбачить, и, естественно, любители посидеть с удочкой среди немцев были.

Немецкие дети помогают тащить невод

ГЭС еще не было, и у нас еще водились осетры

Родители, конечно, в первую очередь фотографируют детей. Девочки идут с Управленческого базара (сейчас там 161 школа).

Возвращение с покупками

Очень высокого мнения были немцы о нашем симфоническом оркестре филармонии, который каждый месяц приезжал на Управленческий. С почтением произносили: «Чайковский Эрсте концерт». Сами они по выходным собирались музицировать и пели, иногда устраивая концерты в столовой, где была небольшая эстрада. Слушатели сидели за столиками – обслуживали их официанты. Я слышал от немцев, что они с удовольствием работали бы у нас, если бы им в отпуск разрешали ездить в Германию, но это по определению было невозможно в режиме нашей глобальной секретности. Многие немцы, преимущественно молодые, с восхищением смотрели на неожиданную для них Россию, и верили в наше, а некоторые и их, светлое будущее, но в высказываниях некоторых старших по возрасту слышалось откровенное неприятие нашей страны.

В самарском издательстве «Ас Горд» не так давно, мизерным тиражом вышла книга о пребывании немцев на нашем заводе. Привожу из этой книги некоторые высказывания немцев по поводу подписки на заем.

Д-р Анеспах Г.: «Коммунизм и фашизм в принципе одно и то же (я думаю, он имел в виду диктаторский характер режима), идейных сторонников подписки среди нас вы не найдете. Лично я не хочу быть в противоположном вам лагере, и вполне доказываю свою лояльность 50% подпиской на заем».

Слесарь Фостер: «Я социалист с 1929 года, но никогда не подписывался ни на какой заем в Германии, и здесь не буду».

Инженер Векворт: «Лояльность к Советскому государству я доказываю свое добросовестной работой. Дружеских чувств к Советскому государству у меня быть не может».

Некоторые специалисты на подписных листах сделали приписки: «Моя подписка не означает, что я согласен с моим насильственным приездом в СССР», комиссия отказалась принять от них подписку, мотивируя это тем, что подписка у нас добровольная. Это потрясающее лицемерие, а нас 30 лет заставляли добровольно подписываться на заем и 50 лет заставляли добровольно брать социалистические обязательства.

А немцы так и уехали – не перевоспитанные.

Недавно я читал воспоминание одного из немцев о жизни на Управе. Поселили его в 35ти квартирном доме, и он с изумлением пишет, что двери в подъездах не закрываются, что дверные петли на гвоздях висят, батареи в подъездах холодные. Что у русских принято оконные рамы зимой обклеивать бумагой, и это считается нормой, что щели в стыках оконных рам это нормально – обычно, и холодные батареи в подъезде обычны и болтающиеся двери в подъезде обычны.

Другой возмущается, что с ними не был заключен официальный договор, что они не знают, сколько их здесь будут держать. Меня эта запись удивила. Я сам видел, как немцы в календарях отмечали дни, оставшиеся до обещанного отъезда, а потом, прекратив активное участие в работе, отмечали, на сколько дней это обещание уже нарушено, т.е. какой-то договор был.

Происходила эта разница пониманий у нас с тем немцем, от принципиальной разницы нашего и немецкого экономического уклада. Немцы работали у кого-то и с хозяином производства заключали договор, в котором оговаривались и зарплата, и сроки найма на работу.

Мы работали на «своем» заводе (так же как и директор завода работал на нашем заводе). Нам не с кем было заключать индивидуальный договор (заключался коллективный договор).

Так же и немцам, сколько им будут в принципе платить и на какой срок их вывозят в Россию, сказала официальная администрация, полагая это достаточным, т.е. равносильным договору. И они этому обещанию свято поверили, отмечая ожидание отъезда и задержку на своих календарях. Впрочем, из слов Оппермана я понял, что некоторое подобие договора на бумаге, было, может быть, не со всеми.

Конкретная зарплата устанавливалась руководством завода (о зарплате подробно в книжке издательства Ас Горд).

Помогать в отъезде выделили наших ребят, в команду попал Гена Корнеев. Отмечая отъезд, немцы наливали по «наперстку», но т.к. провожал он не одну семью, то в общагу он явился очень «уставшим», еле на ногах стоял.

При отъезде немцы все, что было можно, распродали. В первую очередь, конечно, мебель, а наши ее с удовольствием покупали. Мебели в магазинах не было. Вывезли немцев в «глушь» на Валдай и продержали там три месяца, чтобы забыли? То, что сделал сам, не забывается.

Мои зигзаги

С отъездом немцев, назначили русских начальников в основном из бывших сослуживцев Кузнецова.

С новым начальником у меня случались недоразумения.

Какое-то очередное испытание двигателя – и опять дефект по маслосистеме. Устранять дефекты надо было оперативно – по возможности не снимая двигатель со стенда.

На стенде Кузнецов, Семенов, мой начальник бригады Жуков, заменивший Оппермана, и я. Я предлагаю временно, как выход из положения, чтобы продолжить испытание, поставить выше редуктора под коробкой «самодельный» поплавковый клапан. «Самодельный» – т.е. изготовленный по указанию конструктора, без согласования чертежей с технологами и без присвоения номера этому клапану. Потом мы решим проблему кардинально, а клапан этот позволит уже сейчас продолжить испытания.

Кузнецов соглашается, и мы расходимся. Когда пришли в бригаду, я Жукову говорю: «Рисовать надо?», а он говорит: «Да занимайся тем, что делал». Имеется в виду до вызова на стенд. Я работаю и после конца рабочего дня ухожу домой.

Утром на стенд приходит Кузнецов. Семенов уже там. Он должен прийти раньше и доложить Кузнецову. Двигатель стоит. Кузнецов спрашивает про клапан и Семенов, как мне потом рассказали, говорит, что Вы, мол, прямо Камоцкому сказали поставить клапан. Уж не знаю, что там дальше было, но приходит Жуков и говорит мне, как будто он ни при чем: «Давай рисуй быстро клапан». Только сейчас я задумался: ну зачем он мне вчера сказал: Занимайся тем, что делал», я не мог скандалить, даже и мысли такой не приходило. Жуков же на вопрос Кузнецова о клапане мог только одно сказать: «Я вышел в отдел, прихожу, а Камоцкий уже ушел». А для Кузнецова инженер, который ушел с работы, не закончив дело, уже не инженер.

Я пробыл на заводе непрерывно 36 часов, сам перетаскивая детали со станка на станок. Может быть, кто-то подумает, что я боялся, да нет, совершенно нет, я старался, мне хотелось поставить мой клапан. Приношу на стенд клапан, а он сразу не ставится. Чтобы его поставить, надо снять коробку приводов. Мудрый и добрый начальник бригады испытаний Баженов (по нашим понятиям старик) понял, чем это пахнет, если на разговор попаду я, и сказал: «Эдуард, иди домой спи», а на вопрос Кузнецова ответил: «Да, клапан на стенде, начинаем монтаж» и дал команду на частичную разборку двигателя. Если бы вместо Баженова, был кто-нибудь другой, то он не взял бы на себя ответственность и сказал бы, что клапан-то есть, но поставить его невозможно. «Чтобы его поставить, надо коробку снимать», и такой бы шум поднялся: «Камоцкий ошибся!» А то, что он придумал клапан, уже не в счет. Клапан поставили, и испытания двигателя продолжили.

Стремление к совершенству порой кончалось досадным просчетом. Для какой-то цели я предложил сделать отвод от масляной магистрали и выпустил чертеж тройника.

Тройник я сделал таким легким, что он сломался при первом же испытании.

Каждое утро в сборочном цехе Кузнецов проводил «оперативки», на которых от нашей бригады присутствовал я. Кузнецов на оперативке спросил: «Кто выпустил чертеж?» «Я». Умный конструктор сделал бы с запасом, чтобы ни в коем случае не сломался, а если потом при облегчении детали она бы сломалась, так это лишний бы раз подтвердило квалифицированность конструктора. Конструктором я так и не стал, Я был фантазером, схемщиком, исследователем.

При остановке двигателя из задней опоры струйкой вытекало и загоралось масло. На работоспособности двигателя это не сказывалось, но это было некрасиво, и струйка могла попасть на взлетную полосу, что уже было недопустимо. На клочке бумаги размером с пол-ладошки я нарисовал клапан. Жуков прямо эту бумажку подписал и по этому «чертежу» сделали клапан. Уже 50 лет летает двигатель с этим клапаном. Разумеется, потом были на него выпущены чертежи с соблюдением всех формальностей.

Спустя какое-то время (недель или месяцев) на двигателе опять появился дефект: «Течь масла из задней опоры». Я стал после испытания и разборки двигателя внимательно исследовать каждую опору и нашел следы нагара. Я понял, в чем дело.

Чтобы на переходных режимах гасить колебания ротора турбины, задний вал сделали двойным, и между валами образовалась полость. При работе двигателя в эту полость попадает масло и удерживается центробежной силой. При остановке вала центробежная сила исчезает, и масло падает, а затем вытекает через лабиринты. Когда я Кузнецову это показывал, он довольный ткнул меня пальцем в живот, потому что нет большей радости для конструктора, чем радость от разгаданной причины дефекта. Конструкцию вала изменили, и дефект пропал.

После одного из испытаний на гидротормозном стенде друзья в 14-м цехе меня назвали миллионером – это стоимость двигателя.

Мы искали пути уменьшения теплоотдачи в масло, чтобы уменьшить размер самолетного радиатора для охлаждения масла и, тем самым, хотя бы немного увеличить дальность полета. Работа проводилась по просьбе, или по требованию Туполева, но что значит «по просьбе», просьба Туполева в любом случае означала и требование.

В данном случае планировалось во время работы двигателя уменьшать расход масла на охлаждение картера камеры сгорания и следить при этом за температурой масла на выходе из картера. Испытание проводили мы с Семеновым. Монтаж двигателя, как всегда затягивался. Уже наступил вечер, а Семенов собирался с женой сходить в клуб на новый фильм. Перед началом последнего сеанса он, глядя на меня, говорит: «Посмотрите?» Ответ был предопределен, мне он доверял и убежал.

Датчики поставлены, приборы проверены, идут остальные работы, я сижу за пультом стенда и в полудреме скучаю. Раздается звонок, я беру трубку:

– Алло;

– Кто говорит?

– Кого надо?

– Кто говорит?

– Кого надо? – и тут раздается львиный рык:

– Кто говорит?

– Камоцкий;

– Это Кузнецов. Что делается?

– Идет монтаж – и я рассказал что делается.

Ближе к полуночи запустили двигатель, вышли на режим, прогрели, провели замер – все параметры на уровне обычных при таких испытаниях. Начали эксперимент.

Подаю команду прикрыть клапан – температура не изменилась. Подаю команду еще прикрыть клапан, а температура осталась прежней. По моей многолетней практике работы я знал, что первоначальное прикрытие клапана практически не уменьшает расхода, расход чутко реагирует на положение регулирующего элемента на стадии близкой к закрытию, и я подаю команду еще прикрыть клапан. Уменьшили немного расход масла, а температура не изменилась. Я даю команду еще уменьшить расход, а температура опять держится на прежнем уровне. И я не забеспокоился. Я подумал, что расход еще практически не уменьшился.

После очередного уменьшения расхода раздается страшный визг и двигатель заклинивает. Оказывается, на пульте перепутали приборы и следили за температурой другой магистрали, а я при запуске двигателя этого не заметил, т.к. исходные температуры в этих магистралях совпадали. Всё равно виноват я – надо было после первого же замера перепроверить замеры. Позвонили в клуб, но раньше Семенова прибегает Кузнецов. Он дома услышал визг. Когда на стенд вбежал Семенов, Кузнецов глянул на него: «Пошел отсюда». Можно понять досаду Кузнецова – пропал двигатель, сорвался темп доводки, ведь доводились более сложные узлы, чем система маслопитания. После этого мне и начальнику цеха потребовалось дать подробное изложение события сотруднику КГБ. Не вредительство ли.

Еще эпизод.

В конструкции центробежного суфлера я предусмотрел регулировочную иглу, но влияние этой регулировки оказалось неуловимым и иногда получалось, что проходное сечение закрывалось полностью. Иглу аннулировали, но на некоторых режимах из редуктора стало выбивать в компрессор масло.

Руководил испытаниями Семенов. Я предлагаю вместо снятой регулировочной иглы поставить жиклер. Экспериментируя в лаборатории, я по наитию пришел к выводу, что удовлетворительный результат должен получиться при диаметре жиклера 8 мм. Но где взять жиклер? На испытательной станции есть станочный участок металлообработки, но он в другом корпусе и надо ждать пока освободится токарный станок, а это все время, время. Я достал из кармана 15-тикопеечную монету, она по наружному диаметру как раз подошла, а сверлильный станок на стенде был. После этого 8-мимиллиметровый жиклер ввели в конструкцию и поставили на всех двигателях.

На летных испытаниях был двигатель еще без жиклера и дефект проявился. Испытатель от нашего завода, зная, как я вышел из положения, проделал ту же операцию с 15-тикопеечной монетой. За это его лишили премии. Он возмутился.

– Как же так? Я же сделал то же самое, что и Камоцкий.

– Тоже мне Камоцкий. Ты представитель, и здесь не цех 14, а ЛИИ (летно-испытательный институт). Не хватало еще, чтобы говорили, что на двигателях Кузнецова 15-ти копеечные монеты стоят.

Вот я рассказываю о своей работе. Работать было очень интересно, маслосистема обеспечивала работу двигателя. Но сам-то двигатель состоит из редуктора, компрессора, камеры сгорания, турбины, и работоспособность именно этих узлов определяла работоспособность и экономичность всего двигателя. Там решались главные проблемы, и там были и ночи бессонные, и волнения, и мучительные поиски решения серьезнейших проблем. И были люди, которым работа была интересна.

После завершения Госиспытаний НК—12, группу инженеров ОКБ командировали в Москву, к Микулину и к Люльке «для обмена опытом».

Параллельно с Туполевым тяжелый бомбардировщик делал и Мясищев, а двигатели для него делал Микулин. Четыре ТРД по два с каждой стороны располагались прямо в крыле, непосредственно у фюзеляжа. Мы оказались на заводе Микулина перед Первым Мая, когда проводились репетиции парада. По счастью, как раз над заводом пролетела та часть воздушного парада, в которой демонстрировались наши тяжелые дальние бомбовозы. По счастью, мы вышли покурить в это время на дворе завода. (Я вот сейчас подумал об этом удивительном совпадении – вот и суди тут о «судьбе» и «вероятности совпадения» – четыре совпадения никак не связанных между собой событий).

Низко над заводом пролетела волна мясищевских самолетов, а следом за ними с той же скоростью пролетели наши. У ребят из ОКБ Микулина, с которыми мы стояли в это время во дворе, при виде наших самолетов, летящих с той же скоростью, что и их, но при меньшем расходе топлива, вырвалось: «Зачем же наши?» Они и не пошли, а наши до сих пор летают. А картина дух захватывала: летит над головой в одном самолете 50 000 л.с., как атомный ледокол «Ленин».

Первый отпуск

В первый свой отпуск я поехал домой. Мне очень хотелось проехаться на пароходе. Это самый медленный транспорт, но поездка на пароходе это отдых, это созерцание, умиротворение, это как прогулка по картинной галерее, где экспонированы картины великих пейзажистов. Я всегда старался и стараюсь поездки превращать в путешествия. На этот раз мне хотелось до Ростова плыть пароходом по Волго-Дону. Пароход был проходящий из Москвы, поэтому билет можно было взять только по прибытии судна в Куйбышев. Билет был только в третий класс – это на носу большой зал с плацкартными местами. Стоимость билета 37р. На свою зарплату я мог купить 30 таких билетов. Желание ехать пароходом было так велико, что я плацкарт в третьем классе предпочел всем другим видам транспорта (кстати, это было существенно комфортней, чем плацкарт в поезде).

Пароход был колесный, дореволюционной постройки, и порядки на пароходе были еще старые – дореволюционные: пассажирам нижней палубы, т.е. третьего и четвертого класса, вход на верхнюю палубу, где размещались господа, был запрещен. В теплую погоду нижним пассажирам можно весь день торчать на своей узкой палубе, а если команда попадется «ничего», то можно пристроиться где-нибудь и на носу среди лебедок и других приспособлений, которые служат для швартовки к пристани, или стоянки на якоре.

Большая каюта третьего класса в носовой части парохода разгорожена на «купе». «Купе» в общий проход – коридор, дверей не имеет, в купе восемь мест. Четыре полки – две верхних и две нижних. Каждая полка по длине небольшой перегородкой поделена надвое, т.е. на каждой полке по два места в торец друг к другу. В нашем купе у самого окна ехала семья: бабка и мать с грудным ребеночком. Бабка что-то говорила, у нее видно был богатый набор разных «случаев» с соседями, со знакомыми, с родными, двоюродными и троюродными. Есть говоруны, хранящие в своей памяти такое количество сюжетов, что хватит на всех романистов. Я ничего не помню, но иногда записываю, вот и рассказ бабки я восстановил по «путевому дневнику». Не рассказ интересен, а интересна атмосфера общего вагона, общей большой каюты и интересы ее обитателей.

Сейчас бабка рассказывала про веселую, хозяйственную женщину, которая с рублем в кармане пианино покупала, расплачивалась и опять что-то покупала. Сама в конторе служила, муж инженер. И вот захотелось им второго ребеночка, а врачи, когда уж срок подходит стучаться, заявили «нельзя». Значит, уж и отказаться поздно. Туда – сюда, покрутились и решили послушаться врачей.

Бедные врачи.

Слушал рассказ мужчина средних лет, которому, видно было, не нравилось, что рассказчица сейчас, наверное, будет «поливать» врачей, но воспитанный в нем такт и природная скромность заставляли его кивать головой и проявлять внимание к рассказчику. В купе по другому борту, в торец к нашему через проход, шестеро играли в карты. Мальчишка, солдат, двое мужчин, женщина и девушка, которую интересовала не игра, а участие в игре ее самой с любой компанией, лишь бы не быть одинокой в долгой дороге. Самое живое участие в игре принимал мальчишка, который кричал, спорил, на него цыкали, он доказывал, оправдывался, нападал.

В купе, наискосок от нашего, трое пили и тихонько разговаривали. Я сдал чемодан в камеру хранения и пошел обследовать свои владения, т.е. нижнюю палубу.

Много народа стояло вдоль бортов на нашей узкой рабочей палубе. На солнечной стороне встать было некуда, а на теневой стороне было неуютно. Пошел на корму. Вдоль машинного отделения шел узкий коридор. В коридоре вдоль стены машинного отделения, где нет дверей, наложены ящики. В одном месте ящики были сложены в один ряд, и на них кто-то спал. На мешках сидел и ел хозяин мешков. Люди ехали по делу, они не торчали на палубе, они поездку совмещали с отдыхом – хоть отоспаться вволю. На корме – в общем зале четвертого класса места только для сидения, многие едут на короткие расстояния, народа много, проходы забиты мешками, у кого-то ребенок расплакался, пассажиры каждый сам по себе – обстановка к разговорам не располагала.

Завершив осмотр, пошел в свою каюту читать. В карты играли уже другие, а из тех, кто раньше играл, двое ели, бабка спала на верхней полке – не такая уж и бабка. Женщина, полу отвернувшись, кормила грудью ребеночка. Те, кто раньше пили, теперь довольно громко, перебивая друг друга, комментировали сообщение о том, что Берия после смерти Сталина стал врагом. В соседнем купе оказалась группа студентов. Раньше их не было видно, наверное, на верхней палубе были. Студентов с верхней палубы не гонят, у верхних пассажиров дети в основном студенты, так что эти пассажиры как бы заочные товарищи их детей. Верхние пассажиры заступаются за студентов, если они едут группой и ведут себя не нахально. А проводнице тоже неудобно их гнать – внизу они едут временно, через некоторое время это будут ее пассажиры. Я с книгой пошел на нос, надеясь, что команда «ничего», но там вообще никого не было.

Закрыл за собой дверь с надписью: «вход запрещен», и сразу вся эта нижняя палуба осталась сзади, а я как бы вышел к Волге один, а она бежит мне навстречу: широкая, открытая. Ветер рвет страницы, а вода все бежит, бежит под борта. Я сел так, что бурунов не видно, видна только водная гладь, и нет впечатления, что пароход погружен в воду и плывет в воде. Может, там, где-то сзади и есть пароход, а тебя нос парохода над водной гладью несет, как Господь на своей ладони. Вот он самый, что ни на есть, «первый класс».

Носовая палуба парохода несколько выше нижней палубы, и верхняя палуба оказывается рядом, так что рукой можно дотянуться. На верхней палубе тоже пассажиры. Их немного – палуба большая, а в каютах по 2 или по 4 человека, да музыкальный салон, да ресторан.

В 1956-м году я на таком же пароходе плыл из Уфы пассажиром второго класса. Я по второй палубе подошел к носу, когда пароход подходил к какой-то пристани. Носовая рабочая палуба на этом пароходе была заполнена людьми. Люди от пристани к пристани менялись, и я имел возможность наблюдать, как по разному разные люди себя ведут, когда матрос при подходе к пристани просит освободить рабочую палубу.

Один идет сразу за пределы рабочей палубы. Уходит он так, чтобы уж не мешать людям работать, и не нарываться на то, чтобы еще раз просили. Уйдет матрос – он, если желание появится, подойдет к рабочей палубе и посмотрит: нет ли местечка, а если нет, ну так что же. Другой норовит только перейти с места на место. Этот выгадывает. А вдруг уйдешь, а потом места хорошего не будет. Может, матрос его не прогонит. Ведь матрос сказал всем уйти, все и ушли, а одному, может, и не будет говорить.

Тут уж зависит от матроса. Который подумает «нахал», да ничего не скажет, а будет работать так, что «нахал» сам уйдет, другой матом покроет, а который наоборот, если уж такой пассажир ему помешает, вежливо попросит перейти на другое место, да еще и извинится.

И уходят пассажиры по-разному: один молча, другой что-то пробубнит, а третий переругнется с матросом, как со своим. А одного видел, который ну прямо весь унизился, когда матрос попросил освободить рабочую палубу. Все на себя принял, будто и нет вокруг таких же, которых тоже прогнали. Молодой такой, сумочка с картинкой через плечо.

Рита рассказывала про трагедию, которая разыгралась на пароходе, когда она после майских праздников плыла из Саратова в Куйбышев. Молодой человек из четвертого класса никак не мог найти место, где бы он мог пристроиться на ночь. И на этом пароходе для пассажиров четвертого класса был зал на корме со скамейками без обозначенного места и нижняя палуба, где размещались пассажиры с мешками, корзинами, с другим большим грузом, но так, чтобы не мешать экипажу работать. Присел парень на ступеньке лестницы на вторую палубу – его прогнали, хотел присесть на скамейку в каюте четвертого класса – говорят занято. В проходе прогнали – мешает ходить, и даже на открытой кормовой палубе умудрился сесть так, что кому-то помешал. Очевидцы потом рассказывали: прокричал он что-то и прыгнул с кормы за борт. Сообщили на мостик, пароход прогудел сигнал: «Человек за бортом», застопорил машину и стал шарить прожектором по воде. Ночь, волна, вода ледяная – по берегам еще кое-где лед лежит не растаявший, пошарил, пошарил, дал круг и пошел дальше.

Я световой день так и проводил на «баке» – носовой рабочей палубе, куда, согласно надписи, вход был запрещен. Сидел там один, смотрел на берега, читал, но когда подходили к пристани, я заранее уходил в каюту, чтобы не мешать палубной команде, так что меня никто не гнал.

Читал я «Анти Дюринг» – я еще искал истину, дома прочитал «Материализм и эмпириокритицизм» и учился в университете Марксизма-Ленинизма. Для себя истину я нашел, когда женился; историческую истину я нашел через 50 лет.

Погода была настоящая летняя, жара была настоящая сталинградская, но мне на открытой палубе было не жарко, плеск и шуршание воды умиротворяли, пейзажи для меня были новые, и настроение у меня было отпускное.

Волго-Донскому каналу присвоили имя Ленина, но на входе в канал со стороны Волги стояла колоссальная бронзовая статуя Сталина.

Интересно смотреть, как «катится» колесный пароход по каналу. Колеса выхватывают воду из-под носа парохода, так что уровень воды в канале, судя по изменению мокрого следа у бетонного берега, понижается, пожалуй, на метр, и выбрасывают эту воду к корме, так что там уровень повышается. Создается впечатление, что пароход все время катится как бы с водяной горки. В Грозном навестил директрису заочной школы.

Отпуск в совхозе прошел как обычно. Тетя Люся и бабушка весь день на кухне. Павел и Генка – еще школьники.

В Куйбышев вернулся через Харьков. В Харькове зашел в институт и навестил живущих в Харькове друзей. Из Харькова на маршрутном такси съездил в Днепропетровск, чтобы навестить Толю Сокологорского, который в нашем драмкружке играл актера в «На дне».

Толя познакомил с женой, сводил на свой завод. Удивил он меня тем, что, он – выходец из нашей компании нестяжателей, бессребреников – похвалился купленными золотыми вещичками. Я еще был не от мира сего.

«Прекрасно отдохнув и развеявшись, я с нетерпением бросился в объятия трудовых будней» это не штамп, это мое ощущение.

Исследовательская работа

Кроме текущей работы на испытательной станции, в лаборатории и на рабочем месте за чертежной доской и за построением графиков, кроме написания отчетов по проведенным испытаниям под аккомпанемент телефонных звонков, вызывающих меня на испытания, я сразу начал исследовательскую работу. В институте нас убедили, что все считается, а здесь все базировалось на опыте Оппермана. Я был уверен, что должен быть способ расчета высотных характеристик.

Приступив к работе в бригаде маслосистемы, я, естественно, стал искать литературу о шестеренчатых (шестеренных) насосах и о приводных центробежных воздухоотделителях. Проработал немецкие отчеты и запросил из ЦИАМа список литературы. По этому списку запросил из куйбышевских и московских библиотек литературу.

По шестеренным насосам были многочисленные работы по уточнению расчетов их производительности с привлечением данных об эвольвенте профиля зуба. Эти расчеты были абсолютно не нужны, т.к. все насосы имели перепускные редукционные клапаны. Эти уточнения разрабатывались исходя не из потребностей практики, а только для того, чтобы себя занять псевдонаучной работой. По проблеме кавитации была только одна фраза в книге Башта о том, что окружная скорость шестерни не должна превышать 5 м/сек. С такой скоростью стекает масло с шестеренки, независимо от её диаметра, а объем нагнетаемого масла определяется шириной шестерни (длиной зуба), ну и, разумеется, модулем. Пытаясь описать процесс заполнения впадины между зубьями шестерни традиционных насосов с входом масла против центробежных сил, я получал неинтегрируемые уравнения, и понял, почему Башта ограничился экспериментально полученной рекомендацией.

В наших немецких насосах жидкость во впадину между зубьями входила не по радиусу против центробежной силы, а с торца. Я начал исследовать. В моем распоряжении были неограниченные возможности для экспериментов в лаборатории. В конечном счете, я вывел формулу для расчета производительности этих насосов при неполном заполнении впадины в зависимости от давления на входе, т.е. от высоты полета. Я ликовал; до этого мы с Опперманом с интересом ожидали очередного испытания в лаборатории – какой будет высотная производительность? Он, конечно, предполагал, но подогревал мой интерес. И вот я нашел, нашел как это можно, хотя бы примерно, посчитать.

Кроме того, я показал, как протекают высотные характеристики при изменении скорости вращения шестерен для традиционных насосов с радиальным входом, немецких насосов с входом с торца шестерни и импеллерных – торцевых насосов с крыльчаткой, установленной прямо на шестеренках.

И самое главное, я показал, что для торцевых насосов есть однозначная зависимость между диаметром шестерни и максимально достижимой производительностью насоса. Меньше максимальной она может быть по многим причинам, но больше максимальной при любой ширине шестерни, при любом модуле и при любой скорости вращения производительность быть не может. По теории шестеренных насосов больше делать было нечего. Я написал отчет, и в отчете привел график максимальной производительности в зависимости от квадрата диаметра шестерни для уровня земли (взлет) и для полета на высоте 18 км.

Сперва Жуков откладывал подписание отчета: «Вот подожди, сдадим госиспытания», а после госиспытаний выронил фразу: «Ну откуда я знаю, правильно ты написал, или нет». Он даже, не веря мне, предложил доработать насос, превратив его из торцевого в радиальный, и снять еще раз характеристики до доработки и после доработки. Сделал. Все равно так и не подписал. Не знаю, чего он боялся (а зачем он в истории с клапаном сказал: «да делай то, что делал» Между прочим, эта ассоциация у меня возник только сейчас, а тогда я был доверчив безгранично). Обойти Жукова и, тем самым, как бы, пожаловаться на него, я считал неудобным. Когда меня через несколько лет перевели на работу в другой отдел, я, чтобы сдать отчет в архив, принес его на подпись к первому заместителю Кузнецова. Он, подписывая, проговорил: «Ну, Жучок, так и не подписал». Не желая подводить Жукова, я не пошел подписывать отчет к Кузнецову. Жуков ко мне во всех отношениях относился хорошо и позволял делать любые эксперименты.

Я написал статью о насосах и отправил ее в ЦИАМ, но сопроводительное письмо подписал не у Кузнецова, а уж не помню у кого. Когда я поинтересовался ее судьбой, мне сообщили, что она потерялась где-то у начальника ЦИАМа. Я опубликовал статью в секретном журнале и тем самым запретил, или разрешил на нее не ссылаться. Я надеялся, что Главный увидит статью – он все журналы просматривал и ставил на них свою подпись, фиксируя просмотр, но на этом номере его подписи не было. Так он и не узнал о моей «эпохальной» работе (не сложной, инженерной, но совершенно новой, не уточняющей предыдущие знания, а закладывающей основу для уточнения, если кому-либо это захочется сделать от нечего делать). В ЦИАМе на какой-то конференции после моего доклада о насосах в перерыве меня спросили, защитился ли я, когда я сказал, что нет, ко мне потеряли интерес, а я считал, что мне диплом должны преподнести на «тарелочке с голубой каемочкой» – ведь я же работу сделал, работа – вот она. Своим докладом я оповестил о ней мир, но никто не побежал ко мне благодарить меня за это.

В этой истории я об одном жалею – жалею, что не показал расчеты и формулу Опперману. Во-первых, ему было бы приятно, что его насосы нашли теоретическое описание. Во-вторых, было бы приятно мне от него услышать похвалу, в которой я не сомневаюсь. И, в-третьих, он, может быть, поднял бы это на щит и тогда, может быть, не возникла бы сама дилемма – ставить ли Жукова в неудобное положение.

Почему же не показал я работу Опперману? Ну, как же, зачем же отдам я ее немцам – не Опперману, а тем каким-то абстрактным немцам, ну хотя бы Зиману. Паатриооот я был ух какой!!!

Исследовал я и приводные центробежные отделители. По моему проекту в лаборатории соорудили стенд для экспериментов с суфлерами. Стенд для испытаний центрифуг привезли с собой немцы. Результаты и этой работы я не показал Кузнецову, хотя он как-то выразил свою заинтересованность в том, чтобы проектировать их не вслепую. Отчет я подписал у зама, который проблемы не видел и подписал формально. Мало ли отчетов всяких пишут эти расчетчики.

Мне хотелось, чтобы Кузнецов услышал обо мне как бы со стороны. Дурь в моей голове была несусветная.

Поздно вечером мы с Непопаловым в сборочном цехе разбираемся с каким-то дефектом по редуктору, связанным с работой маслосистемы. Наконец я понял, в чем дело и говорю Непопалову: «Иди, расскажи Фролову» – это его начальник. «Ну да, Фролову; я расскажу Кузнецову».

Я чувствовал себя настолько талантливым, что считал ниже своего достоинства «мелочиться», даже, когда Жуков не подписывал отчет. «Талант, он всегда дорогу пробьет». Между тем, Жуков не только не подписывал отчет, но и «заморозил» меня. Когда начальником был Опперман, а ведущим, с которым я работал, был Овчаров, мне и одному из испытателей первым дали Ш категорию. Потом Овчарова командировали на серийный завод, немцы уехали, а Жуков перестал меня выдвигать на категорию.

На мой вопрос Жукову при Махневе, который стал начальником ОКБ, о причине «замораживания» и о моей квалификации, за Жукова ответил Махнев: «Поведение надо изменить». Тогда я подумал, что Махнев ставит мне в вину то, что я спорю с Жуковым, но сейчас, повзрослев, я думаю, он имел ввиду, что я высовываюсь и Жуков меня подстригал до общего уровня. Видно, моя самооценка накладывала не вполне красивые особенности на мое поведение. Потом мне намекнули, что я Жукову постоянно старался демонстрировать свое кажущееся мне превосходство. В первый (!) год работы, на совещании у Кузнецова о причине дефекта догадался Ведущий Конструктор Мухин, и я произнес слова досады, что кто-то, а не я об этой причине догадался. Кузнецов усмехнулся: «Что уж Вы считаете нас неспособными?» Видно, меня считали выскочкой, а выскочек интересно осадить.

Я играл в жизнь.

Дорогие мои внуки, потомки. К своим работам привлекайте начальство, чтобы ему казалось, что вы считаете его своим учителем, чтобы ему казалось, что вы его уважаете. А узнав о вашей работе со стороны, начальство будет обижено за невнимание.

Изменение обстановки на заводе

После отъезда немцев обстановка на заводе постепенно кардинально изменилась. Что-то, видно, в характере нашего строя было такое, что толкало Главного опираться на вертикаль, в которую он сам был вписан. Над ним довлела боязнь гнева министра и возможных последствий, а над министром висела боязнь гнева Генсека и возможных последствий, и рабочим и рядовым инженерам гнев своего начальства тоже был неприятен, однако за ним не следовало последствий – безработицы в стране Советов не было, но мелкие пакости были возможны.

Заводская структура копировала государственную – из цехов исчезли «книги ОКБ». Все изменения должны были производиться за подписью Главного конструктора или его заместителя – это, разумеется, снизило оперативность и темп доводки. Конструктор потерял право самостоятельно решать, пропустить или не пропустить на сборку деталь, изготовленную с отклонением от чертежа. Впрочем, может быть, в то время это было оправдано. Кто должен был решать? Бывшие школьники, просидевшие дополнительно 6 лет за партой института? Не имея жизненного опыта, они зачастую подходили к решению вопроса с позиции престижа, и не пропускали деталь с мелким браком или наоборот демонстрировали решительность без исчерпывающего анализа.

Однажды мы с Володей Талаловым хотели из-за отклонений от чертежа забраковать деталь, предназначенную для запуска двигателя аэродромным пускачом в случае, если не сработает стартер двигателя. Мы знали, что пока этот храповик на двигателе просто так висит. Да и вообще, постановка этого храповика была данью старым представлениям, и впоследствии его из конструкции двигателя убрали. Мы проявили «строгость» в отношении детали, которая не участвовала в работе двигателя, а деталь дорогая, трудоемкая.

Позвонили Жукову. Жуков, чтобы не изготавливать новый храповик, нашу глупость пресек. Одно дело, когда в коллектив приходит новенький – он притирается, принимает традиции и набирается опыта, т.е. обучается. И другое дело, когда коллектив создается вновь, и к нему приставляют более опытного начальника. Тут уж не до обучения, осуществить бы контроль.

Мы, конечно, все это горячо обсуждали на рабочих местах.

Руководство государства, освоившее «революционные» методы переустройства экономики, революционным путем решало проблему нехватки квалифицированных кадров при быстрой, почти мгновенной индустриализации страны Советов. Организовали ликбезы, рабфаки и широкую сеть институтов с заочным и вечерним способом обучения. Инженеров стало так много, что инженерными стали именоваться должности, где достаточно было хорошего слесаря или бригадира из рабочих. Для такой работы творческого склада ума или инженерной грамотности на уровне программ института не требовалось.

Непомерно большое количество инженеров, суживая сектор приложения сил, вызывало в среде самих инженеров неудовольствие. Наши рассуждения базировались на тех – докомпьютерных – методах проектирования, и по нашим представлениям инженеров требовалось в два – три раза меньше. Нужны были техники и, как это было до революции, чертежники. Государство планировало выпуск техников, но прибывающие на завод техники шли в вечерний институт, и становились инженерами по званию, и, так же, как и выпускники дневных отделений институтов, выполняли работу техников и чертежников. Для выполнения рутинной работы не нужно было образование, но кому не дать возможность получить это самое образование, а с ним хоть небольшую прибавку к зарплате? Учебные заведения не несли ответственности за качество выпускаемых специалистов: им надо было обеспечить формальное выполнение учебной программы, что давало им право сохранить себя как учебное заведение.

Стало много поденщиков, но каждый из них считал, что именно он нужен, как инженер, а ему нужны бессловесные помощники.

Строгая вертикаль, предполагающая ступенчатую подотчетность, отвергала работу спонтанную, по вдохновению, на интерес. Многих исполнительность устраивала, они предпочитали работу, организованную по правилам.

Мне было очень легко работать в лаборатории, когда начальником группы был Витя Кривопалов. Любая моя фантазия по изменению программы испытания Виктором понималась и тут же реализовывалась. Потом Витя ушел в техбюро, а начальником стал молодой специалист Арсен. Умный, работящий, доброжелательный парень. Он не хуже Виктора понимал полезность предлагаемых мною изменений в программе, которые возникали в ходе испытания, но на каждое изменение он просил написать маленькую уточняющую программку, и получалось, что при том же объеме испытаний он выполнял больше программ. Мне проводить исследования стало трудней, зато группа слесарей – испытателей постоянно стала числиться передовой, и ребята постоянно стали получать премии.

В общем, все стало по правилам, и уходить с работы в основном стали вовремя, т.е. после звонка, но не все. Кузнецов каждый день работал до 11-ти, и в любой момент ему мог потребоваться для информации или обсуждения любой начальник. После звонка в конце рабочего дня во многих отделах, если не в большинстве, начальники собирались вокруг шахматной доски, и разгорался жаркий бой: все начальники были на своих местах, и все они трудились, как мы шутили, «не прикладая рук». Нам такая работа была ни к чему, и мы по звонку расходились по домам А однажды в каком-то отделе я был свидетелем, как начальник отдела, оторвавшись от шахматной доски, оглядел зал: «Э… Работы невпроворот, а все смотались», т.е. он за шахматной доской, а мы должны быть за чертежной.

Но в целом, в нашем ОКБ творческий настрой сохранился. Строгая вертикаль не смогла его задавить, закваска «на интерес» осталась. В отличие от известных мне конструкторских бюро, у нас конструктор узла следил за изготовлением деталей, вместе с технологами стремился к технологичности производства и обеспечению точности исполнения. Конструктор сам следил за испытаниями и активно участвовал в доводке двигателя. Обстановка в отделах и бригадах была дружеская. Я не знаю случаев подсидки или оговоров. Дружеская атмосфера допускала некоторые вольности. С утра на рабочем месте обсуждались наши и мировые проблемы, но если того требовало дело, вечером и после звонка работали.

.Говорили о том, что в ЦИАМе и в московских ОКБ Микулина и Люлька с утра газеты читают и вечером не задерживаются. В то же время, когда я был в командировке у Микулина, мне говорили о строгостях у него. Вообще-то меня удивляло то, что москвичи по дороге на работу покупают газеты. Транспорт забит битком, газету даже не развернешь, значит, на работе собирается читать?

Быт

При большом количестве размазанных по трудовому коллективу инженеров, их стали широко использовать на «общественных» работах в качестве неквалифицированных подсобных рабочих на стройках, на благоустройстве городка, на сельхозработах в колхозах и совхозах.

Недавно Валерия Николаевна Леонтьева (в девичестве Сементовская) выпускница физмата Ростовского Госуниверситета рассказала, как они с Ритой (моей будущей женой) выпускницей физмата Саратовского Госуниверситета работали на ремонте старого двухэтажного дома.

Рабочий, к которому они были приставлены, кричит:

– Девки, раствор.

Девчата заполняют носилки раствором и несут на второй этаж. Лера вспоминает, что Рита удачно копировала интонацию – «Девкиии».

Кроме малых десантов «шефской помощи», на некоторые сельхозработы выезжали всем составом ОКБ. Я к этому относился очень одобрительно, как к акциям, пробуждающим некоторую коллективизацию мышления, сплочению людей вокруг общей цели на трудовом созидательном фундаменте, а не на разрушительном патриотизме клыкастого хищника.

Со временем, по мере «старения» коллектива, появился один весьма специфический вид «общественной» работы – это похороны сослуживца. Из здоровых мужчин формировалась команда копателей могилы – 8 человек, а из женщин команда, обслуживающая копателей могилы и в дальнейшем организующая поминки. Все делалось силами отдела, где работал умерший, но иногда, если в отделе было мало здоровых мужчин, начальник ОКБ давал помощь из других отделов. За два десятилетия, пока был молодым, я раза три копал могилы – не помню, помню только два; одно из них запомнил особенно. Дело было зимой. Кладбищенский сторож показал нам приготовленное для могилы, т.е. уже расчищенное от снега, место, и мы начали копать. Для похорон зимой, когда верхний слой земли проморожен, в заводской кузнице отковали стальные клинья, которые в мерзлую землю вгонялись кувалдой. Кирка мерзлую, как бы вязкую, землю не брала. Мы клинья получили и начали работу. Прошли, весело махая кувалдой, первый слой на глубину полштыка лопаты, прошли второй слой, а земля все мерзлая и мерзлая. По очереди меняясь, бьем кувалдой и всё выбрасываем отбитые куски твердой мерзлой земли, и это было уже не весело.

И надо так случиться, что, когда мы уже начали работать, пришла другая похоронная команда, и ей досталось место под громадным полутораметровым сугробом. Мы по глупости посочувствовали им, но они убрали снег и, сколов мерзлый верхний слой земли толщиной на штык, уже почти кончают копку, а мы все машем кувалдой.

Пришло время обеда, женщины принесли по неполному стакану водки, соленые огурчики, по миске наваристого борща с мясом и по тарелке гуляша с картофельным пюре. Пообедав, мы опять по очереди полезли в могилу.

Соседям тоже принесли обед, но они сначала закончили могилу, а потом по стаканчику «хряпнули», закусили, плотно пообедали и шумной толпой ушли.

А мы все грызем и грызем мерзлую землю. Почти на всю глубину могилы земля промерзла.

Но что я об этом пишу? Изменился общественный строй и вопрос об инженерах, поденщиках и общественных работах лежит уже совсем в другой плоскости. Но я ведь рассказываю о своем времени, и время это было особенное, нынешними властелинами и их журналистами проклинаемое.

Приписка 2012 г. Перечитывая давно написанное, мне пришла мысль, что заводы были, по сути, островками, ячейками воплощения фантазий Марксистов о будущей структуре коммунистического общества, в котором не будет государств, партий и политического руководства, а будут производственные коллективы и планирующий орган, согласовывающий их деятельность. До коммунизма мы не добрались, но наш завод фактически оказался как бы прообразом этих коммунистических трудовых коллективов. При заводе были свои детские ясли, свои детские сады, где дошкольники содержались за мизерную, символическую плату. Своя вечерняя школа, вечерний техникум и институт. Прямо на заводе медпункт, где можно было подлечить и протезировать зуб (разумеется, бесплатно). Своя поликлиника и своя больница. При заводе имелся дневной санаторий – профилакторий с лечением, питанием и спальными палатами. Своя база отдыха, где можно было провести отпуск на берегу Волги (за мизерную плату). Для детей был свой оздоровительный (пионерский) лагерь в сосновом бору на берегу Куйбышевского моря. Ну, и при заводе была хорошая дешёвая столовая, прекрасный дом культуры и кинотеатр, и свой жилищный фонд, и даже своя теплица, где выращивалась рассада для цветников в парке, который тоже был как бы заводским. Всё для работы, здоровья, отдыха и выращивания детей – самодостаточная, с полным жизненным циклом община. Кроме этого, коллективная помощь колхозам, совхозам, строителям.

Это был великий эксперимент.

Когда я после института приехал в Куйбышев, я был еще комсомольцем. На комсомольских собраниях был активен и, как мне напомнили несколько десятилетий спустя, критиковал Кузнецова. На того, кто мне об этом напомнил, это произвело такое впечатление, что, вот, запомнил. А я забыл, как о рядовом собрании. Кузнецов, не Кузнецов – какая разница, если я считаю что-то не правильным; я считал необходимым об этом сказать, для меня это были еще собрания комсомольцев – сознательных участников стройки нового государства. Но и на меня через некоторое время комсомольские собрания в ОКБ стали производить впечатление ненормальности. Сидели взрослые люди, некоторым из них было за тридцать. А как выйти из комсомола? Ты что, не согласен с целями и программой комсомола? Через 34 года после создания комсомола, в Политбюро поняли абсурдность такого положения и ограничили пребывание в комсомоле возрастом, насколько я помню, до 27-ми лет, но сейчас я прочитал, что до 26-ти.

Но и по выходе из комсомола я не вышел из активной общественной работы. Меня выбрали в цехком и поставили на жилищный сектор.

Я ходил по квартирам и проверял, сколько людей действительно живет в квартире, в другой квартире проверял, правда ли, что течет крыша, правда ли, что мокнет стена. Все это учитывалось при построении «цепочки». Дают семье, которая жила в комнате площадью 20 квадратных, комнату в 28 метров, потому что давно стоит в очереди. Их комнату дают тому, кто до этого жил в комнате 12 метров, но в кирпичном доме с паровым отоплением. Освободившуюся комнату отдают тому, кто жил в бараке с печным отоплением, а в барак поселяют семейную пару из общежития.

После обследования одной из квартир, где текла крыша, я в акте написал, что в нашей стране, где главной целью государства является «всемерное повышение благосостояния народа», задержка с ремонтом это преступление. Председатель цехкома – Виктор Головкин, который должен был подписать этот акт, удивленно поднял глаза: «Эдуард, главной целью является развитие производства!» Я показал ему работу Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», которая вышла уже после того, как предцехкома пришел на завод. Сталин понял, что нужна обновленная идея. К сожалению, или к счастью, человечество уже не узнает, как он намеривался эту идею реализовать.

При очередных перевыборах цехкома, я заявил, что отказываюсь быть членом цехкома, т.к. не вижу никакого толка от своей работы. Зал встрепенулся. Это был не обычный самоотвод по причине здоровья или учебы, или скромно, но не менее лживо, заявленной неспособности к такой важной работе. Это была публичная негативная оценка самой профсоюзной организации.

Присутствующий на собрании представитель в одном лице парткома завода и профкома завода, не мог оставить такую выходку без внимания, и он прореагировал самым жестким и единственно доступным ему способом. Председатель завкома заявил, что хорошо, мол, не будем выбирать Камоцкого, и вообще, больше никуда и никогда не будем выдвигать Камоцкого. Председатель завкома одновременно был и членом парткома, а партком активно участвовал в формировании кадровой политики на заводе. Кстати сказать, мне кажется, что это заявление не имело последствий. С этими руководителями у меня были нормальные дружелюбные отношения.

От активной общественной работы я не отказался и был политинформатором в нашем архиве, а затем в медсанчасти. Я с увлечением разъяснял свое понимание внутренних и внешних проблем, решаемых правительством.

Вопросы, решаемые правительством, были насущными, правительство обещало их решить, жизнь действительно становилась лучше.

Я был холост, жил в общежитии, и это было в нашей стране закономерно, мне некому было завидовать.

В общежитии жили по четыре человека в комнате, четыре тумбочки, четыре стула, стол, небольшой платяной шкаф и репродуктор к проводной радиотрансляции, который мы никогда не выключали. На этаже были две кухни с газовыми плитами и два туалета. В туалетах мокро, так что штукатурка наружных стен дома по углам, где были туалеты, частично обвалилась и всегда была сырая (фотография-то уже третьего тысячелетия, а стена все мокрая).

В подвале душ, который иногда работал, но им не пользовались, ходили в баню. То, что надо было постирать, выкладывали стопочкой на кровати, а уборщица брала и стирала по рублю за штуку. Постельное белье меняли каждую неделю, – это входило в плату за общежитие. Платили рублей по 30 в месяц. Полноразмерная буханка белого хлеба стоила 2р.60коп.

Каждое воскресение в общежитии были танцы, когда на танцы стали ходить местные, вахтерша вход ограничивала. Я танцевать очень любил. Летом танцы были в парке.

В парке вдоль всей центральной аллеи был разбит роскошный благоухающий цветник, с преобладанием астр, душистого табака и душистого горошка. Вдоль цветника по одной стороне в одну сторону, по другой стороне в другую – сплошным потоком дефилировала молодежь. Танцплощадка была маленькая с деревянным полом. Над танцующими свешивались кроны деревьев. Было тесно и уютно. Потом сделали большую танцплощадку с бетонным полом – раза в три больше предыдущей, стало неуютно, и народ перестал на нее ходить. На бетонном полу в центре площадки сделали небольшой деревянный настил, но уюта это не добавило, и танцы перестали быть желаемыми. Сейчас на месте старой танцплощадки детская крепость острова «Буян», а на месте новой, площадка для игры в «Городки».

Летний кинотеатр был всегда переполнен, а однажды на его сцене выступил, гастролирующий в Куйбышеве ансамбль «Березка». Когда они буквально «плыли» по сцене, у меня «мороз пробежал по коже». Сейчас на месте летнего кинотеатра построили церковь.

Собираясь на праздники с девчатами, пили, ели, танцевали, пели. Заводилой всех песен был Володя Талалов. Из его мандолины мелодии исходили без перерыва, а мы подхватывали. Постепенно сложилось трио: Володя, Игорь Поздняков на домре, и я тремя аккордами для всех мелодий аккомпанировал на гитаре.

К праздникам приурочивались вечера художественной самодеятельности. На одном из таких вечеров выступило с большим успехом наше трио, исполняя «Поезд оставил дымок…». На этом же вечере выступило с не меньшим успехом трио девчат, исполняя «Ах Таня, Таня, Танечка; с ней случай был такой…». В составе этого трио была моя будущая жена – Рита Кузьмичева.

В продолжение почти двух лет после моего приезда, на Управленческий каждый месяц приезжал симфонический оркестр филармонии. Перед концертом лектор говорил о произведении и об авторе, как и в Харькове в институте. Такие концерты давали все филармонии по всему Союзу. Государство несло культуру в народ.

Для нас это было бесплатно – платил за концерты профсоюз. Бесплатного ничего не бывает, шло, на мой взгляд, очень разумное перераспределение средств. Из зарплат всех без исключения «трудящихся» какая-то часть изымалась и направлялась на оплату этих концертов, хотя посещали эти концерты не все трудящиеся, а только те, кому это нравилось. Зарплата артистов была, пожалуй, не выше, а, может быть, и ниже нашей.

Немцы смеялись по поводу того, что у нас конвейерные модельные полуботинки, состоящие из нескольких деталей, стоят 450р., и трех диапазонный радиоприемник Ш класса, состоящий из тысяч деталей, стоит 350р.; т.е. производилось сознательное перераспределение средств, а я считаю это мудрым по отношению к народу. «Модельные» – это не предмет первой необходимости, а радиоприемник должен быть в каждой семье, и пусть тот, кто имеет средства на «модельные», частично оплатит простейший приемник для того, кто может купить только простейший. Когда началось первое мое лето на Управе, я снял сапоги и купил полуботинки за 50р, при зарплате 1000р.

Идеологи надеялись, что любителей прекрасного среди трудящихся будет, благодаря филармоническим концертам для этих трудящихся, все больше и больше. Пока на Управе жили немцы, зал всегда был полон. После отъезда трудящихся немцев, на первый концерт пришло человек пятнадцать. Еще несколько концертов состоялось, и опять с таким же примерно количеством слушателей, а ведь на завод прибыло большое количество людей с Высшим! образованием. Да причем здесь образование? Звучит и такое словосочетание: «понимать музыку». Можно понимать, какую мелодию выражают ноты, а музыку можно только любить и чувствовать. Оркестр не мог играть при пустом зале, и концерты прекратились. В то время культурный уровень университетского Харькова и купеческой Самары отличались разительно.

Я стал ездить в город в филармонию, зал был полупустым. Между прочим, я по порядку прослушал, надеясь найти прекрасное, все симфонии Шостаковича. Не нашел.

Только на симфонии Шостаковича при полупустом зале городской филармонии я ходил, чтобы что-то узнать, понять, за что его называют гениальным. За что его любил (????? – 5 премий) Сталин?, т. е. с целью познания. Во всех остальных случаях я ходил и хожу музыку слушать. Между прочим, 40 лет спустя, на одном из концертов в филармонии (теперь, при полном зале) исполнялась музыка Сен-Санса и Шостаковича, так, к моему изумлению, моему внуку одиннадцатилетнему Захару больше понравился Шостакович. Выходит, я отстал от времени? Давно отстал. А недавно я еще раз послушал 7 (ленинградскую) его симфонию, над которой мы в студенчестве смеялись, и прослушал её с большим удовольствием – вот так.

Кроме филармонии, я прослушал весь репертуар оперного. Мне несказанно повезло, мне удалось попасть на спектакль, в котором Ленским был Лемешев – один из немногих, кто не играет на сцене, а живет, и не поет, а разговаривает пением.

Бывая в командировках, я не упускал возможности посетить художественные выставки и побывать на каком-либо концерте.

В эти годы в изобразительном искусстве совершался быстрый, я бы сказал галопирующий, переход от передачи содержания через «фотографически» точную форму, к передаче содержания путем искажения формы, на абстрактных полотнах, не имеющих ни формы, ни содержания. К отходу от ЖИВОписи, и к нисхождению до примитива живоПИСИ.

На смену добропорядочным академикам пришла молодежь, которая решила, что с приходом Хрущева стало ВСЁ можно, и бросилась догонять запад, сметая всё, до того приобретенное, как лопнувшая пружина, находящаяся 40 лет в перекрученном состоянии. Хрущев отчаянно сопротивлялся, вплоть до применения бульдозеров для сноса «модернистского» искусства, но тут уж одно из двух: провозгласил свободу, так пожинай ее плоды.

В части сценического искусства, я старался в первую очередь попасть в Большой зал консерватории. Удалось попасть даже на Ван Клиберна во второй его приезд. Сейчас, когда я увидел, как дороги билеты на концерты знаменитостей, мне очень хотелось бы узнать, за счет чего билеты на его концерт стоили так дешево, что были доступны по цене всем, в том числе и мне. Получал ли он гонорар, соответствующий мировым стандартам капиталистического мира, а разницу между стоимостью проданных билетов и размером гонорара доплачивала филармония, или Ван Клиберн, исходя из наших реалий, чтобы его могли послушать любители музыки с обыкновенной для нашего общества толщиной кошелька, удовлетворился нашим обычным гонораром трудящегося музыканта.

Как-то, при намерении попасть на концерт в консерватории, я узнал, что в Малый зал билетов уже нет, а в Большом дает концерт Зара Долуханова. Я бы предпочел инструментальную музыку, и купил билеты на вокал без особого восторга, но концерт был великолепен и прошел на одном дыхании. Я был в восторге.

Однажды попал в Большой театр. Билеты везде были недорогие, чтобы высоким искусством могли насладиться все трудящиеся, но купить билеты было трудно. Чтобы провинциалы, попавшие в Москву, могли побывать в Большом, в кассе выделялась часть билетов для продажи по командировочным удостоверениям; и я побывал.

Любопытна мне была новая эстрада, и я сходил в сад Эрмитаж, где на одной площадке выступал коллектив из Южной Америки, а на другой – из Чехословакии.

Билет я купил на Южную Америку. Солистка раз за разом поворачивалась к зрителям спиной и отчаянно трясла ягодицами, полагая, вероятно, что это её главное артистическое достоинство. Так оно и было, раз от пения никаких впечатлений не осталось. Впрочем, виноват, во время пения вдруг певица замолчала. Видно, что она открывает рот, жестикулирует, а слышны только звуки оркестра. Я решил, что нарушилась работа усилителей, а теперь думаю: не было ли это выступление под фонограмму (для нас тогда совершенно неизвестное), на этот раз трансляция певицы отключилась, и осталась одна фонограмма.

Во время антракта я нашел слушателя Чехословацких артистов, который, как и я, был на концерте ради любопытства. Мы с ним обменялись местами. Он пошел на Южную Америку, а я на Чехословакию. Из выступления чехов мне запомнилось, что солистка то и дело кокетливо поднимала на плечо спадающую бретельку её легкого платья. Все это было страшно далеко от Большого зала филармонии.

На своей Управе в будние вечера читали, учились, ходили в кружки художественной самодеятельности, строили суда для водного туризма. Ребята, с которыми я жил, окончили техникум и посчитали, что они отучились. Когда они увидели, что я и после института листаю учебники, поразились, задумались и поступили на заочный. Игорь впоследствии защитил кандидатскую и как-то сказал мне, что считает меня своим учителем.

Как только начинается сезон купания, весь Управленческий отправляется на Волгу. 400 ступенек вниз, а на берегу самодельные лодки местных перевозчиков. Лодка заполняется и отходит, заполняется следующая. Ни очереди, ни ожидания, непрерывный конвейер. Лодки деревянные, мотор Л—3 или Л—5, в лодку помещалось до 20-ти человек. Перевоз рубль (после 61 года – 20 коп). Скорость 5км в час и через «пару минут» пляж. На берегах Волги еще не было частных владений, и вся Волга была доступна для всех.

Часть переправившихся остается на пляже затона, а многие переходят Зелененький и выходят на берег Волги. И там, и там пляжи чистые, раздольные, широкие, километровые. Чистые они по двум причинам: первое – это то, что они громадные, а второе – то, что тогда пластика не было, а бумагу сжигали. Костры жгли, и для них места хватало. Люди идут на целый день и с собой берут еду, а некоторые и питье.

Мы пили прямо из Волги. По Волге нефтяных пятен плыло больше, чем сейчас, но вода была чистая – нырнешь и пей себе на здоровье, хотя все пристани на Волге были дебаркадерными с туалетами над водой, как видно на фотографии на стр.6 нашего коптевского дебаркадера. В городах дебаркадеры были двухэтажные с залами ожидания, ресторанами и гостиницами, и на каждом дебаркадере, точно не помню, но примерно по 8 туалетных кабинок, свисающих с кормы над водой. На судах, и пассажирских и грузовых, туалеты тоже были «в воду». Но Волга успевала самоочищаться, и вода была питьевая.

Из Волги сырую воду перестали пить после постройки ВАЗа и сброса канализации ниже плотины. Впрочем, многие волжане пьют и сейчас.

И мы в то время были дикарями. Как-то, я не помню зачем, мы с Юрой Федоровым с утра в воскресение были в городе. Из города поехали водным трамвайчиком до Коптева оврага, пересели в лодку, и мы на пляже. В городе, озорничая, мы для еды на пляже купили не традиционных пирожков и колбасы, а сырую курицу. На пляже нашли свою компанию и бросили эту курицу в костер. Съели, очистив от гари и золы. Ну что уж нас осуждать – веселились мы.

Когда выходными стали и субботы, отдыхать мы стали с ночевкой «в поле» – или в лесу, или на Волге. В походе – прогулке по Жигулям – после ночевки неожиданно стал непомерно тяжелым рюкзак Володи Сударушкина. Открывает он клапан, а в рюкзаке два кирпича лежат. Группа веселится – кто положил? Группу вел я. Велел всем, кроме Володи, встать в шеренгу и нагнуться.

– Вон видишь, у кого спина выше всех, – Наташка Иванова дерг спиной, – видишь?

Веселая девчонка. Уже, будучи невестой, везет на мотороллере своего жениха Володю Кутумова. Перед шлагбаумом на переезде остановились. Он поставил ноги на землю, а когда шлагбаум открылся, Наташа так лихо рванула с места, что Володя остался на месте.

Волга, пляж, Жигули – не удивительно, что немцам у нас нравилось, у нас даже свой сфинкс есть. Вот бывают же такие чудеса в природе. Тысячелетия текли воды, сменялись жара и морозы, дули ветры и сотворили «сфинкса», вот и посчитайте по теории вероятности, какова вероятность этого события. А «сфинкс» – вот он: «Смотри человек и не заблуждайся в своем высокомерии». А на другом берегу гора «Верблюд», правда, теперь без головы – шалопаи сбросили.

Выходы жителей Управленческого на пляж были столь массовыми, что руководство поговаривало о планах сооружения фуникулера на берег или канатной дороги прямо на остров, но не успели, кончилась наша власть.

Лестницу регулярно ремонтировали и обновляли, при этом исчезали беседки с резными деревянными украшениями, но это никого не волновало – главное, чтобы ступеньки и перила были целыми. При задержке с ремонтом были осуждающие выступления на профсоюзных собраниях и конференциях, администрация оправдывалась, обещала и ремонтировала. Уж лестница никак не могла быть заводской, но для обеспечения отдыха заводских работников, ее ремонтировал завод.

Зиму начинали на коньках. В будние дни зимой ходили на каток. Под каток заливали весь стадион, и весь стадион заполнялся народом.

Первые семь лет на 7 ноября каждый год замерзал Коптевский затон. Гладкий прозрачный лед – идеальный каток громадных размеров. Интересно, что после 60-го года Коптевский затон на 7-е ноября не замерзал ни разу.

Кир Бернадский, который курировал какую-то детскую секцию, с детьми построили буер. Правительство (Политбюро!) всемерно способствовало развитию физической культуры, всемерно способствовало самодеятельности своих граждан. Ринат Бикмухамметов организовал молодежь и на склоне Коптевского оврага соорудил тридцати метровый трамплин. Потом расчистили лес и проложили слаломную трассу от ДОКа вниз к Волге. Я уж не помню кто, организовал водно-моторную секцию и собрал молодежь на строительство скутеров. Завод, в соответствии с линией партии должен был содействовать развитию спорта и снабжал строителей материалом, механизмами, а иногда и рабочей силой (сварка, например). Действовали детские спортивные школы. Разумеется, все это было бесплатно.

Зимой так же дружно, как летом на Волгу, Управленческий выходил на лыжах в лес. Конечно, на лыжи становилось меньше людей, чем нежилось на пляже. Но по всем просекам были проложены лыжни, и на всех лыжнях были лыжники – как те, кто бежал, так и те, кто шел не спеша. Излюбленным местом массового катания был Коптевский овраг за больницей. Больницы там еще не было и дороги по оврагу зимой не было. Много людей было у соснового бора. На лыжи становились сразу у подъезда. Лыжня была и вдоль центральной улицы (С. Лазо). Мы по лесу катались, не придерживаясь лыжни, а шли туда, куда захочется. Часто в лесу встречались лоси, как одиночные, так и группами и следы зайцев. Много было лосей и зайцев.

Во время одной из прогулок мы решили с Сокольих гор спуститься к Соку. Наткнулись на дорогу, пройденную бульдозером, и решили спуститься по ней верхом на палках или ветвях, вывороченных бульдозером. Я решил: «была, не была», и вниз. На одном из поворотов лыжи задевают за твердый край бульдозерного следа, я падаю и слышу треск. В голове пронеслось: «все».

Прогулка для меня кончилась. Не только лыжа сломалась, но и сильно потянулись связки в больном (правом) колене. Компания довела меня до железнодорожного полустанка на берегу Сока и покатила обратно, а я пошел вдоль железной дороги до шоссе. Там меня подхватил грузовик и довез до Управы. На следующий день встать на ногу я не мог и провалялся в постели несколько дней.

Туризм. 3000 км под парусом

На заводе оказался очень энергичный молодой человек, который во время учебы в техникуме занимался в военно-морском клубе, ходил в походы под парусом, и теперь задался целью организовать нечто подобное у нас. Начал он с организации постройки байдарок.

Я еще в институте загорелся желанием стать участником походов на байдарках. О байдарках и о походе по Дону с выходом в Черное море нам рассказал институтский преподаватель. Так что здесь меня не надо было уговаривать – я сразу включился в работу. Организаторские способности и энергия Михаила Оборина были колоссальные. Он договаривался с мастером ДОКа, с завкомом, с начальниками цехов завода, чтобы сделали заготовки и детали, дали брезент и краски. Чтобы дали помещение для стройки и инструмент для работы…. А мы демонстративно были только исполнителями. Нашим лозунгом был: «Дай гвоздь (шуруп) и покажи, куда его вогнать». Но это была именно демонстрация, на самом деле, конечно, мы старались – мы очень спешили построить байдарки до отъезда немцев, которые не верили, что мы затею осуществим, и к концу лета 53 года четыре байдарки были построены.

Деревянный каркас, обтянутый прокрашенным брезентом, сделали по чертежу, а мачта с парусом и боковые «шверцы» – по воплощенной мысли Михаила.

Работать приходилось каждый день – начали строительство более 20 человек, а работали до конца около 10.

Кузнецов по поводу этой стройки выразился в том духе, что пусть лучше строят, чем пьянствуют, хотя те, кто строил, потому и были способны строить, что «свободное» время не пропивали. «Свободного» времени не бывает. Время всегда занято, в донном случае оно у нас было выкроено для стройки.

Дальше Мишка добился, что нас отпустили на неделю с работы, продолжая ставить нам в табель восьмерки, как будто мы на работе, и мы пошли в первый байдарочный поход по Волге. Как все первое, он не забываем.

К себе в байдарку Михаил взял меня. Мы вышли на Волгу и остановились на берегу Зелененького в ожидании каравана, идущего вверх. Караван шел методом толкания. Мишка шутливо дал удалой бандитский клич казаков: «Сарынь, на кичку» и мы пошли наперерез каравану.

Я должен был первым зацепиться за руль баржи рядом с теплоходом – толкачом. Чтобы не пропустить баржу, мы подошли к ее борту слишком близко и спохватились, когда увидели стремительно приближающийся, укрепленный на барже привод откачивающего насоса, свешивающийся с борта, но не опущенный в воду. Байдарку с нами не опрокинуло только потому, что мы успели нагнуться и руками отвести байдарку. А дальше опять за весла и к рулю. Зацепился, а к нам и остальные байдарки. И так, вверх.

Плотины еще не было, но русло уже было частично перегорожено котлованом для ГЭС. Течение в створе было сильное, и караваны перед будущей плотиной расформировывали, чтобы проводить их по частям. На этом участке баржи не толкали, а буксировали. Мы зацепились за первую и стали ждать. Теплоход чуть дал гудок и потащил, а за баржой мгновенно образовалась стоячая волна, на таком расстоянии от кормы, что наша байдарка оказалась под ее гребнем и пошла под воду. Мишка закричал: «Руби конец!» и тыкает мне в спину ножом, но я попробовал потравить буксирный конец и байдарка выскочила из под гребня. Затем я чуть выбрал конец, и байдарка забралась на гребень, не слишком много хлебнув, пока мы были под гребнем.

К барже была прицеплена лодка, и мы ее использовали «по назначению».

Уже в темноте, когда мы были в районе Усолья, Михаил подал команду отчаливать от баржи. Окликнул всех по очереди, убедился, что всё в порядке, и мы пошли к берегу. Обратно по течению мы шли своим ходом, в основном под парусами.

А Михаил уже задумал следующее строительство. Это был двухмачтовый парусный шестивесельный вельбот. И опять все добывал, выбивал, изобретал.

Достаточно сказать, что для дубовой основы корабля он нашел в дубовой роще подходящий по диаметру и длине дуб, уговорил лесничего считать его сухим и добился разрешения его спилить. В заводских структурах «пробил» разделку этого дуба на заводской лесопилке с изготовлением заготовок для шпангоутов, кильсона, швертового колодца, привальных брусьев, ахтерштевня, форштевня и еще множества других деталей. Мачты, обшивку и весла сделали из сосны. На заводе изготовили металлические детали для такелажа, уключины, шверт из стального листа и руль из алюминия и сделали разъемную форму, с помощью которой мы изготовили 3000 медных заклепок. Оборин выбил из завода брезент для каюты и ткань для парусов. Паруса и для байдарок, и для вельбота ему сшили в яхт-клубе, где его знали по членству в военно-морском клубе. Нам все это не стоило ни копейки, платил профсоюз.

Быть членами военно-морского клуба мы отказались, и в 1954м году отправились в поход до Ростова-на-Дону, как спортсмены секции водного туризма.

В Ростов-на-Дону

Для похода наш капитан поставил на вельбот еще и мотор. Для судового мотора он нашел на заводской свалке старую немецкую пожарную помпу и снял с нее тридцати сильный двигатель. Все делалось, конечно, с разрешения руководства завода, но некоторые условия жизни завода не могло нарушать и начальство. Никто не мог вывезти с завода без полного оформления документов материальную ценность.

Как вывести с завода этот мотор?

Был оформлен пропуск на вывоз с завода «двигателя внутреннего сгорания, сделанного из отходов материала в нерабочее время»!!!!!!!! Все друг другу сочувствовали и старались друг другу помочь.

Вал от мотора вывели через киль, винт Михаил сконструировал по своей задумке.

На веслах отошли от Коптева оврага, дойдя до тальника, сделали из прутьев дуги и соорудили между мачтами «каюту», На банки (скамейки) уложили весла и на них постелили ватные матрасы. Предусмотренная Михаилом дополнительная (четвертая) пара весел перед каютой, осталась на случай необходимости.

Первое испытание обрушилось на нас сразу же за Куйбышевым. Ни с того, ни с сего, при легком ветре налетел такой шквал, что он сорвал с якоря баржу, а вельбот оказался, как в ножницах, между разворачиваемой ветром баржой и буксирным тросом идущего вверх каравана. Мы мгновенно «срубили» большие паруса, оставив только стаксель, На одном стакселе развернулись и выскочили из «ножниц». (В очках – Оборин).

Унимая волнение, сварили ужин, и выпили по 111гр. Во всех походах у нас была норма: 100 плюс-минус 20гр. (на 6 человек бутылка, на 8 – две).

Постоянные дожди и встречный ветер испытывали нашу выдержку до самого Вольска. Напротив Вольска на пляже вытащили все из вельбота и просушили.

Мы шли день и ночь, останавливаясь три раза в сутки: на завтрак, на обед и на ужин. Днем на вахты не разбивались, а ночью были две вахты: одна начиналась после ужина и продолжалась до шести утра, а вторая с шести утра и до завтрака.

Ночью на вахте стояли двое: один – рулевой – кроме руля управлял бизанью (задним парусом) и гротом (средним парусом), второй – вперед смотрящий – управлял стакселем, но главной его обязанностью было смотреть и информировать рулевого.

– Вижу белый бакен.

– Судно по левой скуле дает отмашку красным.

– Сзади самоходка, дает отмашку зеленым.

– Где красный бакен?

– Не вижу.

– Ищи красный бакен.

– Красный прямо по курсу.

Семь человек спят под тентом, команда состояла из девяти. Михаил в вахтах не стоял. Самую тяжелую вахту от ужина до утра приходилось стоять раз в четыре дня. Особенно тяжело было после рассвета, когда напряжение управления судном в темноте спадало. Спасал приемник, которым наш опытный капитан снабдил наше судно.

Приемник он увидел в завкоме и выпросил его для похода. Завкому этот приемник был совершенно не нужен, но это была «материальная ценность». Это был громадный довоенный батарейный приемник, примерно 70 на 40 на 30см. с двумя громадными батареями – аккумуляторами, весом по несколько килограмм. Приемник и батареи он разместил под кормовой палубой, на которой сидел рулевой. Приемник иногда замолкал и рулевой стимулировал его деятельность легкими ударами по нему пяткой.

Приемник, настроенный на маяк, сначала передавал последние известия и музыку для Челябинска, потом для Уфы, потом для нас и, наконец, для Москвы.

Перед Саратовом мы проходили мимо летнего лагеря отдыха Саратовского Педагогического института. Девчата приглашали нас в гости, но Оборин сел за руль и повел корабль мимо. Наши уговоры не действовали, капитан был непреклонен, а на любом корабле во время хода командует только один человек, и принимает решение только капитан. Эх, девчата, никогда мы не узнаем, кто нас к себе звал.

И, все же, после Саратова на корабле произошел бунт, но это было на стоянке перед ужином. Подошел бакенщик и предложил громадного осетра за 25р. Мишка сказал дорого и отказался. Мы обалдели – да когда еще мы вволю наедимся осетрины? Решили: «скинемся»; дело было уже в темноте, мы с Яшкой пошли по берегу, нашли бакенщика и завладели рыбиной. Осетра сварили и 9 человек три раза ели деликатесную рыбу «от пуза» и, все-таки, часть на жаре пропала, – очень маленькая часть.

Всю Волгу мы прошли со снятым винтом, чтобы он не тормозил хода, а перед входом в Волго-Донской канал поставили винт и стали ждать подходящий караван, чтобы шлюзы пройти на буксире.

Там, где канал входит в Цимлянское водохранилище, пойма Дона залита на глубину не достаточную для того, чтобы суда могли идти по ней напрямую. Суда идут по фарватеру над руслом Дона, которое обставлено бакенами, а берега Дона скрыты под водой на глубину много большую роста человека. Пойменный лес удалили так небрежно, что иногда пни, уж не пни, а остатки стволов или торчат, или чуть прикрыты водой. Мы шли под парусом по фарватеру, т.к. если налетишь на такой «пень», то борт будет пробит, и окажешься на глубокой воде на таком расстоянии от берега, что его не видно. Уже темнело, когда показался попутный караван. Решили не рисковать, запустили мотор и зацепились за последнюю баржу. Михаил забрался на баржу улаживать отношения.

Караван уже вышел в открытое море, когда, ударившись о набежавшую сбоку волну, вельбот порвал буксирный трос. Караван стал быстро от нас удаляться.

Михаил рассказывал, что первым порывом у него было намерение прыгнуть в воду и плыть к вельботу. Потом одумался: «ребята запустят мотор и, не заметив меня, проплывут мимо, ведь при работающем моторе крика не услышишь». Так бы оно и было. Мы запустили мотор. Один, по очереди с другими, стоял и держал бак с бензином над двигателем, другой поливал водой раскаленную докрасна выхлопную трубу, третий периодически «подсасывал» карбюратором. Мишка нас дождался на плотине.

В Ростове надо было найти способ отправить вельбот обратно в Куйбышев. Очевидной была отправка его на самоходке, как груз с сопровождающим, но надо было ждать попутную самоходку, а у причала грузового порта, когда мы там наводили справки, стоял и загружался колесный пассажирский пароход «Красная Звезда» – эти пароходы в трюмах возили грузы. Портовики подсказали нам идею отправить лодку на этом пароходе на крыше. Капитана уговаривали долго, но уговорили.

Капитану до выполнения плана не хватало трех тонн груза (планировалась не выручка в деньгах, а вес, перевозимого груза), но если записать, что вельбот весит три тонны, то получится очень большая стоимость перевозки, т.к. он, к тому же, еще и длинней 5ти метров. Все нам сочувствовали. Не только нам сочувствовали, все друг другу сочувствовали, – были благожелательны. Сочувствовали капитану, которому нужны были три тонны до плана, сочувствовали нам, для которых оплата по полной стоимости была разорительна. Весовщица подсказала нам, чтобы мы положили на причал какой-нибудь груз и назвали его грузом весом три тонны, а вельбот назвали грузом весом 80кг. и длиной 4м. 80см. Капитан согласился. Мы поставили на причал приемник, и накрыли его брезентовым плащом – это был груз 3 тонны. Оба груза предъявили этой же весовщице и оформили сопроводительные документы.

Все были довольны, но когда портовый кран вытащил из воды «лодочку» весом 80кг. и капитан увидел винт, он замахал руками: «Куда?… Да вы что? Она же с мотором. Да вы крышу раздавите». Опять стали уговаривать. Все нам сочувствовали. И капитан тоже. Наступили новые времена, ни капитан, ни весовщица уже не боялись, что их посадят за вредительство. В обществе, освободившемся от страха, когда любой служащий мог оказаться подозреваемым, наступила эпоха безалаберной доброжелательности. Все старались не «содрать» с нас как можно больше, а помочь нам, чтобы было как можно дешевле. Капитан подумал – подумал и скомандовал, чтобы вельбот сунули на нижнюю палубу кормы.

Так он и ехал, наполовину свесившись за корму, а мы разместились на палубе. В дороге надо было питаться. Костер на палубе мы разводить не стали, нам разрешили варить гречку с тушенкой и какао на камбузе.

В Куйбышеве пароходу не надо было идти на погрузку в грузовой порт, а вызывать плавучий кран капитан не стал, и велел, привязав к вельботу длинную чалку, просто спихнуть его за борт.

В очередной отпуск, в 1955 году мы на вельботе спустились от Москвы до Куйбышева. Вельбот в Москву отправили опять на «Красной Звезде». Когда пароход шел в Ростов, мы сходили к капитану, показали ему фото прошлого года, и он согласился взять нас при возвращении из Ростова. Мы с Игорем отправились в Москву заранее, чтобы обеспечить поход говяжьей тушенкой и сгущенкой. Остальные продукты можно было купить свободно. Тушенку и сгущенку надо было доставать. Начали мы с посещения ВЦСПС, а закончили городским управлением торговли. Нам повезло, – нужный нам начальник был родом из Куйбышева: «Самарским надо помочь, я сам из Куйбышева», и, позвонив, направил нас на Краснопресненскую оптовую базу.

В Химках, у причала, где стоял вельбот, росла продуктовая гора: картошка, капуста, лук, гречка, какао, тушенка, сгущенка, свекла, макароны, соль, сахар, лаврушка, и все это мешками, ящиками, пакетами.

Погрузились, запустили мотор, и пошли по каналу. Через час другой вельбот внезапно затрясло, и мы выключили мотор. Было не очень жарко, и когда мы ныряли с борта, чтобы выяснить, что случилось, пассажиры с проплывающих мимо пригородных теплоходов нам аплодировали. Оказалось, что у винта отвалилась одна лопасть. Дошли до заливчика и остановились на ночь. Утром сняли винт, и я повел вельбот под парусами. Ветер был благоприятным, и лавировать в узком канале не пришлось.

Перед шлюзами прицепились к каравану, и дошли на буксире до Углича. Дальше пошли под парусами, нормально чередуясь вахтами. Одна из моих вахт чуть не закончилась трагедией.

Очень темной ночью, когда небо закрыто облаками и даже звезды не светят, разыгрался сильнейший шторм. Волга на этом участке извилистая, и вельбот приходилось вести то против ветра, то при сильном боковом ветре. При сильном крене паруса приходилось постоянно «травить» и они оглушительно хлопали, сотрясая судно. Ребята в «каюте» старались заснуть. В это время из-за поворота попутным курсом вышел караван. Я под парусом дал отмашку парусного судна, горизонтально поводив фонариком. Буксир должен дать отмашку, указывающую, каким бортом мы должны разойтись. Я сам не видел за парусом отмашки, ее цвет назвал вперед смотрящий.

В это время мы находились у левого берега, и нам был виден красный огонь буксира, т.е. он шел ближе к правому берегу. Я не знаю, в чем дело. То ли Цапко, с которым я стоял на вахте, назвал мне зеленый, но это маловероятно. То ли он сказал «красный», а я в голове воспринял как зеленый, что более вероятно. То ли я все перепутал, что наиболее вероятно, но я повел вельбот к правому берегу.

Идти почти невозможно, сильный ветер рвет паруса, они болтаются на мачте, и лишь понемногу я их периодически выбираю, чтобы хоть понемногу двигаться. А нам все красный свет буксира виден. Мы идем поперек реки, а нам все красный цвет бортового огня виден. И вот из темноты вырисовывается нос буксира. Он уже рядом, а я все еще не могу пересечь ему курс. Сейчас он подомнет нас под себя и перемолотит нас своими громадными колесами. Буквально за считанные десятки метров я выполз из-под него и сразу оказался в прибрежных камышах. Караван прижимался к правому берегу, уступая нам дорогу, а я упрямо полз под него. Не понятно, почему капитан не повторил отмашку. Ведь я все время светил фонарем.

Ребята взмолились, чтобы я пристал к берегу и переждал бурю, т.к. спать под хлопанье парусов и дрожь судна было не возможно. Они не знали о том, что были на волосок от катастрофы. Убрали паруса, бросили якорь и заснули. В камышах было тихо.

В этом походе в Костроме видели изумительной красоты иконостас – коричневый, резной. Позже я читал, что в Костроме сгорела церковь с ценным иконостасом. Корреспондент сетовал, что это произошло из-за того, что у церкви не было хозяина. Шла тяжба между краеведческим музеем и еще кем-то. Никто не хотел брать на себя заботу об этом историческом памятнике. Я подумал, что это, наверное, о том иконостасе шла речь.

Рыбинское водохранилище прошли ночью. Вошли в него незаметно, уже в темноте. Остались сзади бакены, далеко впереди замигал буй. Володя Талалов сменял меня в открытом море, но уходить под тент не хотелось. Хотелось видеть, как возникнет из-за горизонта плотина, и вообще наслаждаться бескрайними волнами, когда вельбот то опускается между ними, то забирается на волну. Ветер был оптимальным, мы шли, переваливаясь с волны на волну, под полными парусами.

Полные паруса развернул над страной и Хрущев, и они наполнились дуновением новых идей модернизации страны и промышленности. Наш завод был вовлечен в этот процесс.

Хрущевские инициативы модернизации

Хрущев оказался способен на смелые неординарные действия, качественно изменившие страну. Только от Хрущева мы узнали, что наш Великан в нашем, с торчащими из бойниц атомными пушками, Громадном Замке, где мы жили, и выше которого была только башня где-то за морями, океанами, каждый день съедал по 50 человек, но мы этого не знали, его любили и не страшились. Только не болтай лишнего. Можешь анекдоты про чукчу, про еврея, про Чапаева, про Пушкина. Наступила эпоха Хрущева, он взялся за преобразования.

В первую очередь, в политической системе он всенародно осудил жестокость тирании Сталина и прекратил превентивные репрессии, и вновь (после 1861-го года) освободил крестьян от «крепостной зависимости», инициировав выдачу, которая завершилась при Брежневе, колхозникам паспортов граждан СССР. Во вторую, взялся за модернизацию экономики.

Но, при этом, он искренне находился в плену иллюзий построения коммунизма, отвергающего частную собственность, – промышленность и вся земля фактически (в колхозах) остались в руках у государства, и, когда в Венгрии была попытка кровавым путем свергнуть власть коммунистов, он без колебаний на кровь ответил кровью.

Интересно мне, знал ли Сталин, сидя взаперти в Кремле или на даче, как наши люди живут, как живут рабочие зарубежных стран. Рассказывали ли ему об этом разведчики, дипломаты, секретари Обкомов, или они боялись, что он их обвинит в отсутствии классового чутья? В докладе о культе личности Хрущев рассказывает об эпизоде, в котором Сталин, по поводу увеличения поборов с крестьян, мотивируя незначительность этого увеличения, сказал, что это всего-то по одной курице с подворья. Он что, судил о жизни крестьян по фильмам «Кубанские казаки» и «Сказание о земле сибирской»?

Про свою страну Хрущев знал – он не сидел в Кремле, а вот про зарубежье, похоже, и он не знал.

Став Генеральным (Первым) секретарем, он не заперся в Кремле, а поехал мир посмотреть: там-то, как люди живут. Посмотрел и ужаснулся – мы все еще жили «до войны», работали в режиме первых пятилеток: больше стали выплавить, больше угля добыть, больше ситцу наткать. Сталин даже контрольные цифры назвал, сколько надо стали плавить и прочего производить и добывать, чтобы не страшна нам была внешняя угроза. У нас в институте дипломники еще проектировали паровозы.

Побывав в Америке, Хрущев всю нашу страну начал переделывать.

– Что это мы на паровозах ездим? Какой КПД у паровоза? А у тепловоза? – И нет больше на наших дорогах ни одного паровоза.

– А КПД электростанций еще больше. Надо электрифицировать железные дороги, – и через всю страну протянулись над рельсами провода.

– Да и электростанции надо с угля переводить на газ. «Вы попробуйте уголек в шахте колоть», – и исчезли у городских ТЭЦ и заводских котельных громадные кучи угля, заготовленного на зиму. И перестали заводские трубы все вокруг покрывать копотью и сажей. (Громадные бурты угля были у котельной завода им. Тарасова, у ТЭЦ на берегу Волги, у нашего завода).

– Создав самолет ТУ—95, в военной авиации мы встали вровень с остальным миром, если не немного впереди, а вот в гражданской было нетерпимое отставание. Новейшими у нас были ИЛ—14 на 28 пассажиров, а летали и на ЛИ—2 военных лет. В спешном порядке Туполев переделал свой средний бомбовоз в средне магистральный пассажирский самолет ТУ—104, наподобие зарубежной «Каравеллы», а дальний бомбовоз ТУ—95 переделал в громадный пассажирский трансатлантический ТУ—114. Это было затыкание дыр. Хрущев и перед авиаторами поставил цель: сделать такие самолеты, чтобы билеты на них стоили, как в купе железнодорожного вагона. И создали самолеты ИЛ—28 и АН—10, с такой ценой билетов, что на среднюю месячную зарплату рабочего можно было слетать из Питера в Москву несколько раз, и люди стали летать на самолетах.

– Еще Менделеев говорил, что сжигать нефть – это все равно, что топить печку ассигнациями. В Америке из газа рубашки шьют, газ в хлеб превращают, через производство удобрений, не тяпкой на поле машут, а химией сорняки травят. Химию, товарищи, надо развивать, – и надели наши женщины капроновые чулки, а мужчины нейлоновые рубашки.

– Ни одной коммунальной квартиры не увидел Хрущев в Америке, и, понимая, что апартаменты для всех нашей экономике было не одолеть, он запустил конвейерное строительство типового жилья.

Так повлияла на Хрущева поездка в Америку. И междугородные автобусные перевозки он инициировал. Были они и раньше кое-где на обычных городских автобусах, а когда я увидел новый междугородный автобус на дороге между Жигулевском и Сызранью, то было такое впечатление, что новый автобус мчался, обгоняя грузовики и местные автобусы, как будто они стояли.

Генетика и кибернетика перестали быть буржуазными лженауками – они стали науками. Всю страну Никита Сергеевич переделывал.

Конечно, дело не только в Хрущеве, успехи страны в индустриализации подготовили страну к модернизации – Хрущев снимал сливки, и все же недооценивать его не стоит.

Что стоит только одна Хрущевская оттепель: «Тёркин на том свете», «Известия», «Новый мир». Оттепель еще не весна, она чередовалась с заморозками: Берлинская стена, бульдозеры, зачищающие Москву от «буржуазных извращений в культуре». Но это были мелочи – они не входили в материальное понятие – «хлеб», они были по духовной части «зрелищ».

Впрочем, «Берлинскую стену» я зря отнес к категории «Зрелищ», нет, это было вещественным доказательством того, что «успехи социализма» в ГДР были настолько ниже успехов капитализма в ФРГ, что пришлось огородить жителей ГДР крепостной стеной, чтобы они не убежали в ФРГ.

Из этих всех «модернизаций» нас в первую очередь коснулась модернизация авиации. Для многоместных самолетов Илюшина и Антонова, двигатели ТВД на 4000 л.с. поручили создать Кузнецову и Ивченко.

Ивченко подумал, подумал и целиком передрал наш (немецкий) двигатель ТВ—2Ф. Так наши оригинальные насосы попали в другое ОКБ.

Кузнецов опять решил рвануть вперед – в малом числе ступеней компрессора получить большое давление, чтобы двигатель был легким и экономичным. Такой двигатель требовал сложной и кропотливой доводки.

За маленький двигатель, как хвостик, приставленный к большому редуктору с громадным винтом, летчики наш двигатель прозвали «марсианин».

Чтобы не отстать от Ивченко, который взял практически готовый двигатель, Кузнецов параллельно с отработкой двигателя на нашем заводе, запустил его изготовление на серийном заводе им. Фрунзе на Безымянке.

Теперь я кроме наших стендов должен был посещать по вызовам и Безымянку. Одну тему, всплывшую на Безымянке, я помню. На двигателе обнаружилась течь масла из средней опоры. Внимательно осматривая разобранный двигатель, я нашел следы подтекания на стыке корпусов. Вызвал к верстаку, где были разложены детали, начальника цеха и сказал, что виноват не двигатель, а плохое его изготовление, за которым должен следить начальник цеха, а не я. Это интересный момент. Мы многое продолжали делать по немецким образцам. В частности, они в некоторых стыках корпусов, где из-за необходимости выдержать точный размер, нельзя было поставить прокладку, герметичности добивались притиркой корпусов. Какое-то время и мы так делали. Это была ручная работа совершенно неприемлемая в серийном производстве. Т.е. виноват был все-таки двигатель, хотя и не маслосистема.

Впоследствии, когда разработали жаростойкую маслостойкую резину, в таких стыках на этом двигателе и на последующих стали фрезеровать канавку, в которую укладывалось резиновое уплотнительное кольцо.

Для меня доводка двигателя НК—4 уже не была такой напряженной, как доводка НК—12, это, так сказать, было «повторением пройденного – но и в этой доводке были интересные, захватывающие ситуации.

Когда начались летные испытания, обнаружилось, что при крутом снижении самолета (носом вниз), масло уходит в редуктор. Начались поиски причины. Соорудили даже стенд с куском крыла самолета, на который поставили двигатель. После долгих поисков обнаружили, что дефект без видимых причин проявляется не на всех двигателях. Не найдя причины, произвели простой обмер всех полостей и каналов, и обнаружили, что канал слива из редуктора на серийных двигателях заужен.

Слив масла из редуктора был осложнен тем, что маслоагрегат размещался за редуктором, и я, порывшись основательно в литературе и не найдя ничего подходящего, необходимое сечение слива посчитал по методике расчета уличной ливневой канализации. Полученное расчетом сечение я задал конструктору корпуса редуктора, а он выполнил его в чертеже.

На серийном заводе литейщики (модельщики), чтобы подстраховаться, толщины стенок канала увеличили, а сечение, таким образом, заузили в 2 – 3 раза.

Сделали мне шаблон по моему расчету, дали двух слесарей с инструментом, и послали в Киев к Антонову устранять дефект. Там снимали двигатель с самолета и привозили его в цех. Мы его частично разбирали и шарошкой расширяли канал, заботясь о том, чтобы в двигатель не попала стружка, и чтобы съем металла шел равномерно, без недопустимого местного утонения стенок канала. Канал проходил по ребру редуктора, т.е. был силовым элементом.

После доработки двигатель ставили на самолет и поднимали в воздух. Дефект при всех эволюциях самолета не проявлялся, т.е. был доработкой полностью устранен.

Командировка попала под Новый год. Встретить его я решил у Генки, который учился в Одессе. Пошел на междугородный переговорный пункт в Киеве и попросил соединить меня с одесским адресным бюро. По телефону спросил, где живет Генка, и дал ему телеграмму, чтобы встречал и взял в свою компанию.

В Генкиной компании была девушка из балетного училища. Мы обнаружили друг друга, и танцевать было так хорошо, что я танцевал до последнего, а когда выскочил на улицу, то обнаружил, что такси нет. Для прогулок погода была прекрасная – шел легкий снежок, легкий морозец и безветренно, но «левак» на мою просьбу ехать побыстрей, чтобы успеть на поезд, был осторожен на скользкой дороге и невозмутимо бубнил:

– Успеем.

В результате, через закрытую дверь перрона я увидел удаляющиеся огни последнего вагона.

Перекомпостировал билет на утренний поезд и пошел дотанцовывать.

Когда в Киеве дело наладилось, получаю команду: слесарей и инструмент оставить, а самому лететь в Москву на завод к Илюшину.

Прилетел ночью, взял такси и поехал по гостиницам, нашел место за ботаническим садом (Восток, Зоря, Алтай – везде рубль за место на ночь). Поспав несколько часов, утром поехал на завод, а там весь день до полуночи. Когда двигатель доработали, поехал спать. Рано утром звонит радостный Овчаров:

«Слетали, все в порядке». Ограничения на полеты сняли – и для ИЛ—18 и для АН—10.

Овчаров был очень доволен – гора с плеч свалилась.

И на самолете АН—10, и на самолете ИЛ—18 испытывались параллельно двигатели Ивченко и Кузнецова. Кузнецов предлагал на самолет Илюшина поставить свой двигатель, а на самолет Антонова поставить двигатель Ивченко, чтобы самолет был целиком украинским. Министерство на параллельное изготовление двух двигателей не соглашалось. Послали два одинаковых самолета в Ташкент, один с двигателями Ивченко, другой с нашими. Самолет с нашими двигателями показал лучшие результаты, но незначительно. Двигатель Ивченко был освоен в серии, а от нашего руками и ногами отпихивался завод Фрунзе. Такой вот парадокс нашей плановой экономики.

В довершение на одном из наших двигателей сломалось кольцо в компрессоре, и двигатель НК—4 сняли с производства.

Активный отдых

Но в целом дела на заводе шли успешно, закладывались новые проекты, теперь уже двухконтурных двигателей. Этот успех правительство оценивало финансовыми вливаниями, и часть этой струйки оросила и нашу секцию водного туризма.

Секция водного туризма развивалась. Мы активно участвовали в городских слетах и соревнованиях, принося в завком грамоты за призовые места. Завод оценил нашу деятельность и купил для секции 5 яликов и 5 разборных резиновых байдарок. Как только Волга освобождалась ото льда, мы все выходные проводили на реке. Ранней весной ремонтировали флот. На майские праздники уходили в четырех – пятидневные походы по рекам области и по знаменитой жигулевской кругосветке.

В кругосветку отправились на яликах с матрасами, взятыми из общежития и с патефоном, который услаждал нас музыкой под мерные взмахи весел.

Конечно, мы расписались на каменной стене подобия часовни. Эту часовню соорудили на месте убийства купца, а на высоком берегу поставили громадный крест из толстых швеллеров. После революции этот крест свалили, но когда сучилась засуха в 21—22 году, врыли его опять рядом с прежним постаментом. Сейчас о том, почему он не на постаменте, а врыт рядом с ним, не многие знают и помнят.

Летом в выходные дни приглашали друзей и катались с ними на байдарках и на вельботе. В долгие летние дни катались и после работы. На берегу организовали дежурство, ялики выдавали по списку тем, кто участвовал в дежурстве. Дежурить приходилось раз в месяц.

Мы с Володей Талаловым бросались после работы на Волгу в штормовую погоду, когда там никого не было. Нам нравилось в штормовой ветер носиться по волнам под парусом на байдарке, или на вельботе.

Во время одной из вечерних прогулок, руль вельбота зацепился за трос, протянутый поперек затона к плоту, сорвался с гнезд и утонул.

Я к этому времени настолько овладел вельботом, что мог вести его без руля, управляя парусами и распределяя груз (людей).

Самодельные брезентовые байдарки хранились в сарае на берегу. На берегу валялись бревна, проволока, которой связываются плоты, и прочий плотогонный и строительный мусор. Мы заметили, что если оступится строитель байдарки, когда он ее несет, то он сам падает, а байдарку держит над собой, всеми силами сохраняя ее; а тот, кто не строил эти байдарки, бросит байдарку, сохраняя себя. Поэтому самодельными байдарками пользовались только строители.

Во время праздников мы такую несли, усадив в неё малыша, в колоне физкультурников, демонстрируя заботу завкома о досуге трудящихся.

Разборные резиновые байдарки купили для походов.

Первый поход на этих байдарках я организовал по рекам Юрюзань и Уфимка от г. Усть-Катав до Уфы во время очередного отпуска в 1956 году.

В ОКБ было много уфимцев, и они начали нас пугать непрерывными дождями, которые льют на Урале летом. В республиканской уфимской метеостанции мы запросили прогноз возможной погоды. Они прислали сводку за много лет, по которой мы выбрали сроки путешествия. Больше мы никогда прогноза не спрашивали, а сроки выбирали исходя из возможности получить отпуск, сообразуясь с обстановкой на работе, а не на небесах.

В этом походе мы попали на участок молевого сплава. Собственно сплав уже кончился, и мы шли по чистой реке, но недалеко от затона, где формируют плоты, на реке образовался затор. Затор при нас разбирали, и освобожденные бревна мчались по течению к затону, где с глухим стуком останавливались, упираясь в сплошное поле бревен перед воротами затона, иногда выскакивая из воды и скользя по другим.

Я и сейчас не могу смириться с возможностью разобрать этот затор человеческими усилиями. Река на протяжении более сотни метров забита бревнами. Какие-то бревна, зацепившись за берег, друг за друга и за дно остановили поток бревен и они, налезая друг на друга, образовали колышущуюся на воде кучу, которую подпирали задние бревна.

По этой шевелящейся куче ходили три плотогона и баграми выдергивали и освобождали отдельные бревна, стараясь найти то бревно, которое держит несколько других. Ну, а если сорвется сразу вся куча? Наверное, знали; были профессионалами. Про плотогонов рассказывают сказки, что они на одном плывущем бревне могут плыть, удерживая равновесие и удерживая бревно от вращения.

Мы кучу обнесли и опустили байдарки на воду ниже затора. Дальше нам надо было спуститься вместе с плывущими бревнами вниз по реке, пристать к другому берегу и вытащить из воды байдарки в промежутке между плывущими бревнами, чтобы они не раздавили наши байдарки, как яичную скорлупу, или у берега или в затоне.

Вот одна байдарка отчаливает от берега, достигает противоположного берега, ребята выскакивают и поднимают на берег полностью загруженную байдарку. Тогда отчаливает следующая. Это была захватывающая гонка.

Был у нас в этом походе забавный случай. На рассвете, на куст против палаточного окошка села сорока и начала звать друзей, посмотреть на появившуюся здесь палатку, совсем не думая о том, что она мешает нам досматривать утренние сны. Николай Иванович Лощинин возмутился от такой наглости, и, не выходя из палатки, через окошко застрелил нарушительницу утренней благодати.

Боже мой, что тут стряслось…. Со всего Урала слетелись сороки и сначала причитали об невинно убиенной, а потом начали нещадно ругать и поносить злодея. Больше мы уж не заснули.

Наш страстный рыболов и охотник Николай Иванович Лощинин пытался ловить рыбу в Юрюзани, но ничего не получалось, и он обратился к местному жителю с недоуменным вопросом:

– У вас что, рыбы в реке нет?

– Почему же нет, есть рыба.

– А как вы ее ловите?

И местный рассказал, что надо переметом с мальком ловить, а перемет ставить чуть ниже порога. Т.е. каждый водоем имеет свои особенности.

Между прочим, этот страстный охотник сделал и меня охотником, правда, не страстным. Во время утверждения очередного похода в городском совете туризма (а процедура затягивалась, т.к. была очередь) Лощинин вышел. Минут через 40 приходит и требует с меня 45 рублей. «Вот я тебе ружье купил». Тогда ружья и боеприпасы к ним продавались свободно, лишь для охоты требовался охотничий билет. Он по моему отношению к странствованиям понял, что против этой покупки я возражать не буду.

Очень редко я приносил какую-нибудь добычу с охоты – меня увлекал сам процесс охоты. Были приключения.

Поздней осенью мы с Лощининым оказались, на ночь глядя, далеко от машины. Чтобы утром не тратить время на дорогу, решили заночевать на месте утренней охоты. Я вспомнил, как заночевали у озера Ханко Арсеньев и Дерсу Узала. Объединив запас одежды из моего рюкзака с запасом одежды из рюкзака Лощинина, мы соорудили общую постель, чтобы греть друг друга. Под постель и сверху на постель настелили толстый слой травы, Сверху все это укрепили камышом. Спать было тепло. Утром проснулись под десятисантиметровым слоем снега.

На тетеревиной охоте я удобно расположился среди молодых берез и стал ждать, когда на березу сядет тетерев. Черный краснобровый тетерев прилетел, да не один. По веткам ходят, разговаривают. Стал взводить курки и проснулся. Пригревало солнышко, было тепло и уютно.

Я увлекался спортивной стрельбой из малокалиберной винтовки, из спортивного пистолета Макарова и стрельбой из боевой винтовки. Постоянные участники городских и областных соревнований меня знали и в разговорах отмечали особенность моего поведения на соревнованиях. Я перед выходом на рубеж ложился и почти дремал. На рубеж выходил как бы спросонья, вялым. Так я спасался от естественного волнения и дрожи в руках. На областных соревнованиях в стрельбе из боевой винтовки занял второе место и получил в качестве приза электробритву. Это была в то время новинка в нашем быту.

Этот приз пришелся мне очень кстати. До этого брился опасной бритвой, а это: правка бритвы, помазки, мыло, умывание – возня, одним словом. А теперь жик-жик, и готово. Бритву эту я ронял, склеивал, связывал веревочкой, менял износившиеся, или сломавшиеся при очередном падении ножи, и брился этой бритвой лет сорок, пока не оборвался проводок внутри электромагнита.

Последний общий сбор в совхозе

В совхозе я еще раз был в 1957-м году.

Из Куйбышева поехал в Иваново и навестил папу. В Москве навестил Шафрановичей. Я часто ездил в командировки и всегда навещал их. Эта фотография Геннадия Максимовича и Лидии Пантелеймоновны обозначена 57-м годом. Эльвира студентка старшего курса.

В Харькове остановился, т.к. прошло 5 лет после окончания института, раскачал тех, кто был там в это время, и мы блестяще отметили юбилей в ресторане «Динамо». В институте встретился с приятельницей по совместному членству в комитете комсомола института. Она работала на кафедре химии. Когда мы работали в комитете, мы часто с ней беседовали на политические темы. Девчонка была ортодоксальной коммунисткой, а я был в некотором роде диссидентом. Беседы были дружеские, и мне захотелось встретиться с ней после ХХ Съезда и спросить: «Ну, так как?» Нет, она оказалась непоколебимой, и стала мне, как студенту, объяснять, для чего осудили культ личности. Оказывается, для того, чтобы народ не паниковал по поводу отсутствия Сталина.

В совхозе прошли большие изменения: вышло постановление о восстановлении Чечено-Ингушской АССР, и в совхоз стали возвращаться чеченцы. Из республики началось плавное выдавливание русских поселенцев. Местные совхозские по этому поводу смеялись, что воронежские как приехали после войны нищими заселять Чечню, так и уезжают, а чеченцы возвращаются с машинами. Были разговоры, что молодежь прижилась в Средней Азии и не хотела переезжать, да старики настояли. Пережившие выселение чеченцы не питали любви к поселенцам, занявшим их дома, да и тех русских, которые с довоенных времен жили в Чечне, невольно отождествляли с теми, кто их лишил дома, лишил родных гор. В свою очередь и русские встречали чеченцев без радости, предвидя неизбежные конфликты. От Толика мне известен один из таких конфликтов, для подавления которого пришлось применить войска.

Лидия Пантелеймоновна, Эльвира и Геннадий Максимович Шафрановичи

На танцах в Старопромысловском районе парни подрались, и в драке был убит русский парень. В день похорон за гробом собралась многотысячная толпа. Процессия, выражая протест против «засилья чеченцев», направилась в центр города, а это довольно далеко. Страсти по пути накалялись, искали выхода, и в результате толпа разгромила «чеченский» то ли обком, то ли горком партии. Дом этот на набережной Сунжи я представляю, а что там было – не помню. Толпа стала рвать бумаги, выбрасывать из окон документы, пишущие машинки, все, что можно было уничтожить, уничтожалось, с крыши орали античеченские призывы. К городу подошли войска, развернулись в цепь, и с автоматами наперевес пошли цепью через город со словами: «Разойдись, разойдись. Вы где живете?» «Там-то». «Вот и идите домой», и толпа разошлась по домам. Войска прошли через город, и вышли из города. Ходили слухи, что урегулировать проблему поручили Фурцевой. О реакции властей на это «восстание» я слышал, но сейчас уж забыл.

Макар Семенович вышел на пенсию. Две комнаты из четырех отошли новому директору, а Макар Семенович занял бывшую детскую и нашу. Мама с бабушкой переселились в барак с земляным полом в общем коридоре. Бабушка болела и уже не вставала.

Да…. Жизнь бабушки не была устлана розами, печальным контрастом была эта жизнь её свадебной фотографии. После эвакуации из Ленинграда, бабушку, казалось, больше всего волновало: каким будет кладбище, где ее похоронят. На Лахте кладбище было в уютной березовой роще. Сходила, посмотрела кладбище в Беловодовке – оно тоже было среди берез. А вот здесь могилы столпились под жарким солнцем на голом бугре, обдуваемом раскаленным летним суховеем и промозглым зимним ветром. Это было не местом упокоения, а простым местом захоронения.

Впрочем, как посмотреть на бабушкину жизнь – в маминой жизни было еще меньше роз.

Правда завершилась и бабушкина, и мамина жизнь в благополучии.

Бабушка всю жизнь провела в окружении своих детей. По крайней мере, последние более чем десять лет она жила в полной сытости, наравне с директором совхоза. С ней две дочери. К ней с величайшим почтением относятся внуки – только «Бабушка, бабушка, бабушка», а мы для нее всегда «деточки». Я не помню ни одной ссоры с соседями. Были прекрасные хозяева в сибирской эвакуации. За всю жизнь она не слышала ни одного грубого слова! В оградке могилы уважаемой тещи агроном Макар Семенович посадил куст сирени, так что ее могила уж не на совсем голом бугре.

А дедушка? Его ожидала голодная смерть. Ксаверий Иосифович Фастович умер от голода! Но тут уж ничего не поделаешь. Что могла сделать мама…. Он не был обделен любовью детей, он попал под колесо истории на последнем, казалось мне до сих пор, его трагическом повороте.

Дальше мой путь лежал из совхоза в Астрахань и из Астрахани в Куйбышев.

Валентин, окончив Одесскую Высшую мореходку, решил, что море не его стихия, и, переучившись, обосновался в Астрахани в каком-то НИИ.

В Астрахани я смог взять билет в одноместную каюту первого класса. На новом большом теплоходе, где уже не было общих кают и палубных пассажиров с мешками и ящиками, все пассажиры могли гулять по любым палубам. Толик с Валиком ехали на теплоходе только до Волгограда и поэтому взяли билеты в двухместную каюту. Павел остался в Астрахани – он пожелал получить музыкальное образование. Попытка не удалась, и он поехал учиться в Новосибирск, где были родственники, как по линии отца, так и по линии матери. На фотографии пассажиры первого класса.

Пассажиров первого, да и второго официанты знали в лицо. В ту пору навстречу пароходу могла выйти лодка и показать стерлядку. Капитан мог, по просьбе поваров, остановить судно, чтобы повара купили эту стерлядку и приготовили ее для пассажиров. Я соблазнился стерлядкой, но не доел. А, когда я пришел в ресторан на следующий день, официантка спросила меня, подогреть ли оставшуюся после ужина мою стерлядку. Суда пассажирские и сейчас могут останавливаться, но вот могут ли волжане предложить стерлядку, не знаю.

Для пассажиров, которые встречались мне на палубе, поездка на теплоходе была отдыхом. Для меня это было совмещением приятного с полезным, т.е. это была дорога, совмещенная с отдыхом.

Путешествие по Заполярью

В очередной отпуск, в 1958-м году я организовал большой настоящий поход по Заполярью, в районе города Воркуты. Мне очень хотелось побывать в тундре.

Команда состояла из 8 человек, Лощинин, Андреев, Кедровский, Михаилов. В поход пошла вся наша комната: Гена Корнеев, Игорь Поздняков и Юра Федоров.

Путь в Воркуту я выбрал максимально интересным. Из Куйбышева поездом до Омска. От Омска до Салехарда по Иртышу и Оби теплоходом. У Салехарда Обь пересекли на байдарках, что вызвало не малое изумление местных обитателей пристани. В Лабытнанги по договоренности с милицией и железнодорожниками погрузились в пустой грузовой вагон. Милиция просила ни в коем случае в вагон никого не пускать – места каторжные, боялись провоза беглых. Мы еще при подготовке похода были этим обеспокоены и на заводе сделали каждому по большому кинжалу – тридцатилетние глупыши, мы что, могли пустить их в ход?

Два паровоза тащили состав через Полярный Урал. Ехали ночью. Было светло, пейзаж можно было сфотографировать. Урал невысок, но снег на вершинах опускается почти до уровня железной дороги, и кажется, что поезд идет по вершинам, а внизу ущелья заполнены снегом – полная безжизненность, картина величественна своей неприступностью для жизни.

Совершенно потеряв ориентиры во времени этого круглосуточного дня, мы, прибыв в Воркуту, среди ночи зашли в Геологическое управление, и к нам пришел из дома начальник управления. Поговорив с нами, как с людьми, он сказал нам, где геологи, у которых мы сможем уточнить нашу карту. Только увидев, что у него из-под пальто видны кальсоны, я понял, что это ночь, что человек к нам вышел из постели, что мы нарушили его сон. Он нам ничего не сказал, а, ведь, он был очень большим начальником.

У геолога, к которому мы пришли уточнять карту, сын увлекался туризмом, и поэтому он нас встретил самым радушным образом, видя в нас товарищей его сына.

По рекам Воркута и Яней-ты-вис байдарки против течения иногда вели бечевой. По ручью Нясти-шор, пробираясь среди зарослей против течения, гребли и отталкивались от берега половинками весел.

Через водоразделы между ручьем Нясти-шор и озером Лёкямбо-ты; между озерами Хара-хома-ты и Харбей-ты; и между озерами Харбей-ты и Няндо-ты груз и байдарки переносили в два приема. Байдарки не разбирали. От устья Б. Роговой до ж. д. ст. Абезь по Усе опять тащили бечевой.

В конце июня в тундре бурная весна. Уже (или еще) сидят на гнездах птицы, уже цветут цветы, уже реки очистились ото льда, и спало половодье, а стальные колышки для палатки надо забивать в лед, потому что под тонким слоем оттаявшего мха и карликовой березки грунт еще схвачен льдом. Только резиновые сапоги и непромокаемые подстилки спасают от пропитывающей все влаги.

Непромокаемой подстилкой служили плащи, переделанные из противоипритных костюмов. Плащ был прочен и совершенно непромокаем. Противоипритные костюмы и бинокли нам по письму нашего Генерала, продали за копейки со склада списанного военного имущества. На озерах еще частично сохранился лед.

В этом походе надо было особенно точно ориентироваться, чтобы безошибочно выйти на водораздел и не скатиться с водораздела в сторону Ледовитого океана. Особенную заботу у меня вызывала необходимость в этих просторах найти ручей Нясти-шор среди множества ручейков или речушек. Большеземельская тундра это громадный дом, где живут всего «несколько» человек. Каждый элемент рельефа в этом доме имеет свое название, чтобы можно было точно определить местонахождение или место встречи. В названиях дается определение объекта, например, Лёк-ямбо-ты-вис означает речушку вытекающую из озера Лёк-ямбо-ты. Небольшой сруб, где были сложены капканы и лежали соль и спички, имел свое название «изба Сяттей-вис-вом-керки» и был обозначен на десятикилометровой карте всего Советского Союза.

Предполагалось нами, что в безлесой тундре очень далеко все видно. Нас поразило, что уже на расстоянии нескольких сотен метров человек, да и зверь, наверное, полностью сливается с тундрой, настолько разнообразна ее цветовая гамма. Во время ремонта байдарки после небольшого порога на Лёк-ямбо-ты-вис, из тундры, буквально, возникли рядом с нами нарты, которые олени тащили прямо по карликовой березке. Это был передовой отряд оленеводов, перегоняющих оленей на берег океана, где летом было меньше гнуса. Среди этих оленеводов был выпускник Ленинградского института севера.

Мы проскочили тундру до пробуждения комаров.

Встретили в тундре рыбаков, которые заготавливали рыбу для шахтеров. Мы тоже порыбачили.

В заливе еще покрытого льдом озера Харбей-ты на мелководье вода прогрелась, и мы увидели, что среди водной растительности, у самой поверхности воды стоят и греются килограммовые щуки.

Страстный охотник и рыболов не мог на это смотреть равнодушно. Он встал с ружьем в байдарке во весь рост, а второй член экипажа разогнал байдарку, и она поплыла по инерции. Заметив рядом с бортом рыбину, Лощинин выстрелил и рыбину оглушил. Таким образом, несколько штук добыл. Это было 30-го июня. В этот день мы сварили роскошную уху и отметили день рождения нашего товарища. По этому поводу выпили по 125гр. И завалились спать.

Друзья отметили приход баржи с продуктами

Время было около 6-ти вечера. Солнце пекло, у берега кристально чистая вода, мы загорали. Перед сном слегка оделись и, не залезая в палатку, развалились на ватниках. Когда через 8 часов пришло время вставать, оказалось, что у одного из нас волосы примерзли к травке. Солнце было низко и было очень холодно. Утром по озеру Харбей-ты байдарки перевезли на санках, сделанных из плавника.

Режим дня в этом походе регламентировался только ритмом похода, вне зависимости от солнца, т.к. оно светило круглые сутки. Нам не хватало 24-х часов и время отбоя и подъема постепенно смещалось. Были дни, когда мы ложились спать в полдень. От похода осталось впечатление, что солнце нам светило с севера. Каждый день отбой смещался примерно на два часа. Строгим было только одно правило: от отбоя до подъема, т.е. на сон, 8 часов.

Поход мы начали в 19 часов, и, пройдя полтора круга по циферблату, поход заканчивали в нормальном режиме – подъем утром, отбой вечером, к этому времени мы уже пересекли Полярный круг с севера и солнце в полночь уже, хотя бы не надолго, пряталось за горизонт.

Партийная организация и завком, финансируя наши походы, в своих отчетах называли их агитационными. Найдя людей в поселении за полярным кругом, я решил провести беседу о космосе. Раз в год к ним приходит баржа по реке с продуктами и прочими запасами. Баржу только что разгрузили, все были дома и многие навеселе.

На фото два таких весельчака. Раскрутив нож на веревочке, я рассказывал о центробежной силе и о принципе полета спутника, а мне, задавая вопрос, перечисляют веса наших и американских спутников и спрашивают: какое топливо у них и у нас? Благодаря чему наши спутники тяжелей?

Комары нас встретили у полярного круга. Я, чтобы получить полное представление об этой напасти, первый день терпел. Потом я уже ладонями размазывал их по лицу, а они успевали сплошь его покрывать. Вот тогда я подставил ладони ребятам, и ребята налили в них диметилфталата, а я «умылся» этой жидкостью. Такое было у меня впечатление, как будто раздвинулась кисея, закрывающая от меня весь мир. Я открыл глаза и увидел ребят, байдарки, реку, лес и чистое голубое небо, а комары метались вокруг, натыкаясь, как на непреодолимую преграду, на запах этого чудесного друга геологов. Встретившийся нам геолог показал флакончик, который хранился у него в нагрудном кармашке. «Умываться» диметилфталатом не надо, достаточно пальцем чуть намазаться.

Возвратились мы поездом через Москву.

А как другие проводили отпуск? Кузнецов подлечивался в Карловых Варах, Жуков на Зелененьком, многие ездили в Крым, в Ялте телефонистки помнили начальные цифры нашей телефонной станции – 49, и спрашивали: «Что это за городок такой, что так много отдыхающих?» Не потому, в Ялте было много управленческих, что у них были большие заработки, нет, платили нам, как и на других заводах, но было относительно много ИТР, у которых был не регламентированный рабочий день и отпуск, благодаря этому, был 28 рабочих дней.

Вельбот без меня ходил по Волге до Астраханского лимана и по Каме ходил – я в это время в других походах был. Месяц отпуска (28дней) каждый на свой вкус и по своим возможностям проводил. Многие ездили к родителям. У рабочих первое время возможностей было меньше – отпуск у них был 12 рабочих дней, но потом и им увеличили до 28-ми дней, включая и выходные.

Два раза отпуск я брал зимой, и ходил в походы по Среднему Уралу через Таганай и на Ямантау.

Палатка у нас была двойная с печкой. Спальных мешков, надувных матрасов, ковриков еще не было. В палатке под себя клали ватники (в них шли), а накрывались общим одеялом, смётанным из двух одеял, скрепленных вместе, чтобы греть друг друга. Под голову рюкзаки. Литература туристская рекомендовала под палатку настилать толстый слой лапника. Место для ночевки выбирали исходя из возможности заготовить лапник. Приходилось губить прекрасные стройные ели, если не было чего-нибудь менее ценного. Дежурные у печки просушивали за ночь носки и рукавички. Топить надо было непрерывно.

С похода на Ямантау возвращались на узкоколейке, когда-то такие железные дороги пронизывали весь промышленный Урал, обеспечивая и промышленные, и пассажирские перевозки. В миниатюрных «игрушечных» вагонах нормальные спальные места. На паровозе лозунг: «Вперед к коммунизму»!

На субботу с воскресением ходили с ночевками в Курумыче, в Водино, в Старом Буяне. На Крестовой поляне ночевали с возвращением через Подгоры.

Дальше от Управленческого по области на лыжах ходили в том случае, если какой-либо праздник так стыковался с выходными, что получалось дня четыре. А один раз были неделю в агитационном походе.

Нагрудные агитационные транспаранты надели только для фото, чтобы показать в завкоме, в деревне, конечно, не надевали.

Хрущев и деревня

Между тем, в то время как мы творили передовую авиационную технику и ходили в походы, в стране после смерти Сталина происходили потрясающие события.

В 53м году наша палатка стояла на обрыве над Волгой, был поздний вечер. Снизу, вонзаясь в воду плицами гребных колес, буксир, преодолевая течение, тащил караван барж. На буксире работал радиоприемник.

Видно, капитан, как и мы, был поражен тем, что он слышал, и динамик был включен на полную мощность, голос диктора перекрыл шум двигателя и гребных колес.

«Крестьяне ничего не получают на трудодни, задавлены налогами, не имеют паспортов». Мы бросили все дела и ловили на слух каждое слово. Буксир медленно карабкался вверх по Волге, и мы долго слышали ошеломляющую нас речь. Хрущев говорил то, что все знали, но о чем никто не имел права даже заикнуться (впрочем, я в техникуме об этом написал в спец. часть). Формально Совет Министров тогда возглавлял Маленков, и некоторые мои современники освобождение крестьян от рабства связывают с его именем. Увы, Маленков некоторое время продержался, как преемник Сталина, и ошибся, полагаясь на инерцию системы. После смерти Сталина верхушка Политбюро разобрала ключевые должности, а Хрущеву предложили «сосредоточиться» на делах партии – без должности, как бы на канцелярских делах. Умный простоватый мужичок «сосредоточился» и еще при аресте Берия перевел страну на другую колею, а к осени взял полностью вожжи в свои рук. После поразившего нас доклада, он стал Первым секретарем, т.е. возглавил партию, а следовательно и страну, и, в соответствии с докладом, преобразовал деревню.

Заводских постоянно посылали на сельхозработы, так что мы о жизни крестьян знали не из газет. Обычно это были выезды на один день всем подразделением, но бывали и длительные командировки.

Послали нас убирать картошку, на этот раз на целую неделю. Колхоз кормил нас мясом, хлебом, молоком, ну и картошкой с поля. Колхозников на поле не видно, картофелеуборочный комбайн, как и «положено», стоит. Работали не надрываясь, обедали в поле, приезжала «Лавка», иногда покупали бутылочку вермута, в обед отдыхали. На фото лежим в травке на косогоре рядом с полем, светит солнышко, может быть, поет жаворонок – хорошо так. Колхозники, конечно, в поле не лежали – работать, так работать, ведь надо еще и со своим хозяйством управиться.

Разговорились с каким-то уполномоченным райкома и с председателем колхоза. Обещали «выгнать» на картошку колхозников. Именно «выгнать», мы переспросили – нам показался диким такой метод руководства сейчас. Но райкомовец так и заявил, что если так не пойдут, то повесточки пришлем, пару человек в сельсовет вытащим, и пойдут. На мой вопрос о том, где же материальная заинтересованность, ответил, что колхозники не дураки, они знают, что весь хлеб из колхоза уже вывезли, и они ничего не получат, а картошка у них есть. Наш десант был разорителен и для колхоза, и для завода, но картошка будет убрана.

Десант в колхоз был большой. Нас пятерых поместили к вдове с сыном школьником. Мы спали на полу, хозяйка с сыном на кровати. Спали они при нас, не раздеваясь, – так вот прямо, как ходили днем, к кровати подошли, обувку скинули и под одеяло. Мы уже лежим, а хозяйка заставляет сына учить уроки (дело было в сентябре). И надо же так случиться, что учил он стихотворение со словами: «за наше счастливое детство, спасибо, родная страна». Мы, лежа на ватниках, под головы рюкзачки, беседуем с хозяйкой. Спрашиваем, довольны ли они, что нас послали им на помощь? «Да, зачем нам это, только хлопоты вот», кивает она на нас. И действительно, зачем ей в избе эти пять посторонних людей. Изба – четырехстенка обдувается всеми ветрами, хоть бы кустик. Впрочем, как и большинство в деревне. Мы говорим о том, что как было бы хорошо разбить садик у дома; хозяйка вовлеклась в мечту, появилась улыбка, а потом вдруг: «Ну, что вы говорите, за огородом не успеваешь, – улыбка ушла, – ну, что развесил уши, учи, – и после паузы, – может, в люди выйдешь».

Колоссальное впечатление на меня произвел эпизод в одном из наших зимних походов. Придя в деревню под вечер, мы зашли в правление с просьбой определить нас куда-нибудь на ночь (в те времена правление, как бы обязано было как-то принять организованную группу, которая как бы была агитационной). В правлении за столом сидел председатель, остальные сидели на корточках вдоль стены. Если председатель попробует определить нас к справному хозяину, то тот начнет упираться: «а чего это ко мне?», и нас определили к безропотному инвалиду с женой и детьми в убогой четырех стенной избе, где вместе с нами ночевал теленок и так же хозяева при нас спали не раздеваясь. Нам уступили место на печке. А когда мы утром пошли дальше, над деревней пролетал наш самолет ТУ—95. Высоко, высоко в небе ревели 50 000 лошадиных сил, демонстрируя мощь человеческого прогресса. Я не могу примириться с таким контрастом. Ведь рабочие, построившие самолет, и летчики, летящие на нем, едят хлеб, который этих крестьян заставили вырастить и отдать.

С Хрущевской деревней мне довелось познакомиться ближе, чем во время десантов на уборку. Знакомство было столь интересным для меня, что я счел необходимым писать дневник, и вот теперь приведу выдержки из него, как впечатление по горячим следам.

«Сегодня вторник, 14-е июля 1959-го года, если писать дневник, так писать надо сразу, иначе забываются оттенки, а это самое главное. И всё-таки, попытаюсь восстановить все по порядку. В пятницу зам секретаря партбюро и второй секретарь парткома, встретив меня в коридоре, и предложили поехать на две недели в деревню полит информатором. Им неожиданно пришла заявка из обкома, и надо было подобрать агитатора, уже имеющего готовый материал. Я был агитатором, но к сельскому хозяйству не имел никакого отношения. Для парткома это уже не имело значения – им нужен был срочно человек, числящийся агитатором. Я задумался. В 23-м цехе на стенде, выполненном по моему заказу и по моим эскизам, провели интересные испытания по определению оптимального соотношения размеров приводного суфлера. Надо было испытания обработать и выпустить отчет. А с другой стороны, я в этом году не шел в отпуск (перед планируемым на следующий год походом в пустыню), и помотаться две недели по селам было заманчиво. Ну, выпущу я отчет на неделю позже, тем более что в чертежах эти оптимальные соотношения уже были заложены. Я согласился. Впрочем, особого согласия и не требовалось. Главный (Кузнецов) сказал: «любого», так что можно было только поканючить без надежды на успех. Дело партии превыше всего.

Мне предложили выписать от завода командировку, а на меня напала очередная блажь: я не захотел агитировать «за деньги» и от командировки отказался. Впрочем, это была спонтанная дурь. Днем раньше или днем позже, я мог спокойно командировку выписать.

В субботу нас собрали в обкоме, прочитали две многословные лекции, одну вообще, а другую о том, что мы!! должны агитировать крестьян!!! начинать раздельную уборку!!!! Не уверен в том, что все «агитаторы» знали – что это такое. Затем сказали, чтобы мы выезжали немедленно и назвали срок: понедельник.

В понедельник утром я был в Красноярском райкоме. Руководитель нашей бригады вместо 11-ти приехал в четыре. Зашли в парткабинет и составили план.

Меня отправляли одного, чего я добивался исподволь, и чему был рад. Дали мне три колхоза (10 деревень). В ближайшую деревню пошли мы с уполномоченной райкома по этому колхозу. На каждый колхоз есть уполномоченный – погоняла от Райкома, на каждый район есть уполномоченный – погоняла от обкома, а в страду еще и объяснялы – погонялы агитаторы.

Когда мы подошли к правлению, сидела одна доярка, потом подошли остальные, чтобы ехать к гурту. В это время проезжающая машина наехала на оглоблю и сломала ее. Надо было решать, на чем ехать. Этот случай подарил мне время для беседы. Я говорил о задачах, поставленных июньским пленумом, минут 15, потом начались разговоры.

За литр платят 11 копеек, а другой раз по 20, да все равно мало. Правда, был месяц 800 заработала (как на заводе рядовой молодой рабочий), а в этом хорошо, если по 300 выйдет. Упали удои, плохо кормят, барды (жижа со спирт завода) нет. Надо чтобы сюда гоняли на дойку. Здесь коровы спокойно отдохнут, а там ее овод донимает, бесполезно доить.

– Послушайте, – говорю, – ведь, все эти вопросы вы сами должны решать.

– Да кто нас слушать будет?

– Председатель.

– Говорили.

Уполномоченная района перебила беседу и зачитала постановление о самогоноварении. Все решили, что первый раз попасться можно, – общественное порицание, это ничего, второй раз штраф 300р., это совсем дешево. Третий раз – тюрьма, ну, до третьего дожить надо, а там и видно будет.

Пока мы разговаривали, здоровенный толстый мужчина, как я впоследствии узнал, бывший председатель колхоза, который должен был изыскать способ замены поломанной телеги, стоял и разговаривал, как все, а потом запряг рядом стоящую телегу и они уехали.

Шли с уполномоченной; я спросил, как она смотрит на то, что нас к ним послали? Она сказала, что лучше бы в другое время, а в уборочную все заняты. Механизаторы с пяти и до 11 работают.

Пришли в правление, я начал рассказывать парторгу, о чем говорили доярки.

– Их послушать, так коровы ничего не дадут.

– Они же заинтересованы в заработке.

– Если бы были заинтересованы, так три раза бы доили. Тогда бы и платили по 20коп. а не по 11.

Утром пришел в Среднюю Солонцовку. Бригадир начал сопеть, где взять народ для меня (для меня!) и обрадовался, что я совмещу беседу с обедом. До обеда было далеко, и я занялся дневником. Подошел ко мне молодой дед, присел на крылечко, начали разговаривать.

– Как, – говорю, – последние два года легче стало?

– Легче. Куда как легче. Вон народ ходит в такую пору. Раньше бы спины не разогнул.

– Что, так?

– Сейчас все на механизаторах.

– Ну, а трудодень как?

– Деньги сейчас. Прошлый год, когда был еще, так по кило или по два, да еще по рублю.

– А сейчас?

– 200, 300, иногда и побольше.

– Баш на баш получается.

– Оно конечно, Только кабы хлебушка получать, а деньги на расход.

– Так вы же просили на деньги.

– Просили верно, только все же деньги на сахар и хватит, а то они раз и улетели.

– У всех улетают?

– Ну зачем, все по-разному живут. Вон, у которого Вы остановились, – этот хорошо живет. И до коллективизации и сейчас, и все время, а мы голь перекатная все одно, а он умеет. Вот избу поставил – красное дерево достал (сосна), а я сыну ставлю только чернолесье (осина).

Зав. клубом молодой человек, зоотехник обрадовался, когда узнал, что прибыла лекция. Однако, у его «паствы» это известие не вызвало заметного ликования. И только известие, что лекция на 20 минут, примирило их с необходимостью слушать, и они не разошлись. В клубе дисциплина, чисто вымытый пол, ребята курить выходят. И про пленум, и про раздельную уборку им слушать, ну совсем не хотелось, если не сказать похлеще. Беседа не получалась, только на упоминание о том, что на пленуме речь шла о производительности труда, доярка выставила руки со словами: «Вот она производительность, за день надергаешься». Мужчина постарше сказал, что про свое производство они и сами знают: «А вот, что там? Кто нам грозит?» Господи, ну до чего же сильна наша пропаганда. Ну, кто нам может грозить? Даже если «они» кинут на нас 1000, кто захочет от нас получить хотя бы десяток? Я запел про нашу «борьбу за разрядку». Дисциплинированная молодежь даже похлопала, и за мной послышалась танцевальная музыка.

Когда я пришел к Колосовым, куда меня определили на постой, хозяин уже был дома. Поздоровались. Я помялся, а потом спросил, можно ли у них купить кусок хлеба и молока. «Да что Вам хлопотать, пообедайте с нами», – и мы рубанули щей и молока, а потом разговорились:

– Крестьянин любит так: посмотрел в сусек – там хлеб. Испек, а там еще осталось, и видишь, что хватит до нового хлеба.

– Как же раньше все в один голос говорили, что хотим, как в городе. Я помню, года четыре назад говорил с одним. Он говорил, что вот дочь работает в совхозе, хоть три рубля, но верные, каждый день, а в колхозе работаешь, и не знаешь за что.

– Верно, говорили. Раньше все завидовали райкомовскому конюху, что он каждый месяц по 300 рублей получает. А мы сейчас и побольше получаем, а по хлебу как бы тоскуем. Так уж.

Разговор был, когда еще только около трех десятков лет прошло после коллективизации, а сейчас уж еще полвека, считай, прошло. Я совсем не знаю, что думают теперешние крестьяне. А из газет не узнаешь. Газеты, а больше радио, в духе «социалистического реализма» пишут о том, что и как должны думать крестьяне в «эпоху развитого капитализма».

Я избавил председателя колхоза от необходимости везти меня в следующий колхоз, и рано утром, закинув на плечи рюкзачок, пошел в народ пешком. Чем не народоволец, тоже ведь агитатор.

На торную дорогу с мостом я не стал выходить, а перешел Сок вброд, искупался и пошел прямиком по проселочным полевым дорогам. За Соком среди полей разбросаны рощицы и лесочки. Холмы. Все замерло, ни один колосочек не колыхнется. Звенящий зной. Вот оно горячее время страды – опоздаешь скосить, выпадут зернышки из колосков. В скошенных колосках зернышки крепче держатся, раньше сжатые снопы зимой молотили. Сейчас снопы не вяжут, а косят в валки, которые лежат до обмолачивания на стерне, тут уж за погодой надо угнаться.

Однажды по заводскому радио раздалась команда все начальникам отделов ОКБ явиться к начальнику ОКБ. Возвратились начальники и велят нам всем идти домой переодеться и явиться к дому культуры. Погрузили нас в автобусы и повезли на совхозное поле скошенные валки ворошить. Были дожди, и валки, касаясь влажной земли, стали прорастать. Зерно надо было спасать – это было наше зерно, из него нам испекут хлеб, нагонят пшеничной водки, откормят свиней и привезут в магазин окорок, который будет стоить дешевле базарного мяса.

Пришел к правлению часа в два. Ни председателя, ни парторга. Мне указали избу, где я купил молока и хлеба. Часа в четыре явилось начальство, и мы договорились о работе. Устроили меня на квартиру. Первым делом помыл носки и ноги, на которых за время путешествия по проселкам смешались пыль и пот.

Хозяева – две сестры. Младшая (за 40) на работе. Старшая завела речь о пенсии: «Всю жизнь спину гнула, в войну и в немцев Поволжья гоняли (в немецкие колхозы, опустевшие в войну после высылки немцев), и в Жигулях окопы рыла, а сейчас 10 кг. да плохого ржаного».

– А в колхозе Калинина пуд на месяц дают.

– И у нас пуд давали, а сейчас 10, говорят хлеба нет.

– Сейчас здесь с района уполномоченный.

– Ну, это ерунда, надо к начальству.

– Так вы соберитесь и без района решите.

– Все решает председатель.

К дому подошла большая свинья.

– Вот ест траву, ходит целый день, а наш побегает вокруг двора и опять во двор.

– Хороший кабан.

– Наш больше.

– На базар или сами?

– Все на базар. Или кабанчика, или полуторка. А так, где деньги взять? Вот осенью выручим и все.

– Теперь же в колхозе получаете.

– Получаем.

– А на что вам деньги?

– Стеганку, галоши купить, да старшему сыну (дети младшей сестры, старшая бездетна) избу справили, 10 тысяч встала. Самим надо избу обновить.

По всем деревням, где я уже побывал, много строят. Бабка сидит, сидит и начинает разговор сразу и короткий.

– Нигде не дают косить, видно коров-то…. У нас, правда, коровы нет, только телка, все равно сено нужно.

– Черт возьми, подумал я, поставили, где коровы нет, не везет.

– Разрешают же косить 40% себе, 60% колхозу.

– Если работаешь, то так не накосишь. Вот парторг, директор школы, он накосит. Сейчас в отпуске. Я подумал, что парторгу не время бы в уборочную быть в отпуске и косить себе сено, но односельчане, как я понял, его не осуждают, сами бы так же вели себя. Через некоторое время хозяйка завела новую тему, которая меня касалась самым непосредственным образом.

– Ну, а поесть-то у Вас есть что с собой?

– Да уж куплю у кого-нибудь.

– Что же Вы купите?

– Ну, хлеба, молока…

– Молока, может, купите, а хлеба где же? Здесь ведь не город, – колхоз.

Настоящие, солидные агитаторы «знали себе цену», командировку выписывали, пешком по деревням не ходили, и, прибыв на место, сразу оговаривали, как будет организовано их питание.

Мы сидели и беседовали у крылечка. В это время из избы вышла младшая сестра, которая уже пришла с работы, но в наши разговоры не вступала.

– Слышь-ка, купить хлеба хочет и молока.

– Молока у нас нет, а хлеба можно.

– Ну, как, накормите или нет?

– Накормить можно, да какая у нас еда… Соседи еще коров не доили.

– Вот Вам 10 рублей, накормите меня вечером и утром.

– Может у соседей холодное есть, – и хозяйка побежала, а через минуту на столе стоял жбан холодного молока и «пирог» (буханка) белого хлеба.

К 10-ти подошел к клубу, стояло несколько человек. Не было света – отключил район, и на всем протяжении в сторону районного центра деревня как вымерла – сплошная темень. Пришла зав. клубом: «Может, на завтра отложить?» «Зачем? Говорить и слушать света не надо», и я начал прямо на крыльце. Было много молодежи, подошел гармонист. Беседа получилась, а когда кончил, свет дали, и танцы начались.

Утром встал в 7, позавтракал. Во время завтрака (два яйца и кружка молока) старшая сестра не выдержала и опять подсела:

– Ну, как же это ты (уже привыкла ко мне) поехал в колхоз и хлеба не взял?

– Так зачерствел бы.

– Булочек бы каких взял. А ведь в колхозе хлеба нет.

– Спасибо, – поблагодарил я за сытный завтрак, – наелся.

– Мало что-то, ешь еще, – и она подвигала мне чудесную пшеничную булку.

Еще вчера, председатель колхоза на мой вопрос о деревне Изюмовка сказал, что туда не агитатора надо, а милиционера: «12 дворов, и никто не работает». Зав. клубом сказала, что село это заброшенное. Никакие лекторы туда не ездят.

– Есть там бригадир?

– Нет никого, они же не работают.

– Совсем, что ли не работают? Так их и днем можно собрать?

– И днем соберутся, лишь бы послушать.

Меня это заинтересовало, и я утром отправился в эту Изюмовку. Ходу туда часа полтора. Дорога идет вверх и потом по холму. Видна вся долина Кондурчи. Спустился с холма и в небольшой долинке у пересыхающего местами ручья деревенька. У самого ручья несколько деревьев.

Подошел к крайней избе.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Вы лекцию хотите послушать, или сейчас все на работе?

– А мы не работаем. А лекцию, конечно, интересно, Вы идите к средней избе, а мы подойдем.

Я сел на завалинку. На крыльце сидел мальчонка со своим другом, отправленный родителями на лето к бабушке с дедушкой.

– Как жизнь?

– Во!

Начал подходить народ. Это оказалась деревня пенсионеров. Они стоят на границе владений колхоза и совхоза, ближе к совхозу. Молодежь ушла, старики не хотят переселяться и воюют с колхозом и совхозом из-за сена, огородов, работы.

«Сейчас налогов не берут. Совсем бы хорошо, но, наверное, будет хуже и т. д. и т.п.».

Пенсию они получают от совхоза, и инспектор говорит, что если будут работать, то пенсии лишатся. А колхоз, чтобы «выгнать» на работу, применяет довольно крутые меры, вплоть до распашки уже засаженных огородов. Люди, как я поглядел, крепкие, поработать не прочь, но как совместить установку по пенсионному обеспечению и требование колхоза выходить на работу.

Ведь кто-то очень умный создал такую ситуацию.

Между прочим, как-то при нас Кузнецов с кем-то говорил по телефону и выражал при этом свое негодование, а потом говорит нам, что и среди начальства бывают «дураки»: «Не будь при вас сказано» (!!!). Да что Кузнецов – начальник отдела как-то высказался в этом же духе. Господи! Они считают, что мы этого не видим!

Видим, еще, как видим.

Запись из другого дневника, как иллюстрация к сюжету: сентябрь 1961 год.

На совхозном парт собрании по уборке кукурузы, на которое мы были приглашены, как участники этой страды, оглашено постановление о том, что к 20 сентября надо привести к норме весь личный скот:

– 1 корова и один чуть ли не месячный теленок, – у всех телята почти годовалые (зимний отел);

– 3 овцы, – у всех весь весенний окот;

– 2 гуся, – у всех по целому стаду и т. д.

Какая тут к черту кукуруза, шум поднялся страшный – по инструкции перепись скотины положено делать в декабре, или около этого, а сейчас куда девать мясо?

Отдать распоряжение, которое нельзя выполнить, может только дурак, потому что это позорит власть. Откуда взялся этот дурак, демонстрирующий усердие, я не знаю – то ли из совхоза, то ли из райкома, то ли из Обкома. Полно дураков, а Кузнецов говорит: «Не будь при вас сказано». На том собрании решили переписать скотину, но до морозов не резать.

Вернусь к описанию своей народовольческой миссии.

Видел я и колхоз, похожий на те, что в кино нам показывали. Колхоз «Дружба». Все посетители правления говорят на татарском, председатель, похожий на татарина, говорит на русском с украинским акцентом, вернее, по-казацки. Правление похоже на штаб. Звонки, распоряжения, между звонками председатель продиктовал задание на завтра. Впечатление очень хорошее, и посетители все веселые. Председатель часто дает указание проверить, чтобы не обманывали. Некоторые распоряжения, по совету присутствующих, отменил, но, подумав, отдал опять. Видно, что думает, и думает о результате.

Меня взял с собой на поле. С механизаторами прямо в поле пообедали пшенным супом с мясом и он, чтобы не отрывать людей от работы, велел им задавать мне вопросы. Вопросы были больше к нему. Он, что-либо разъясняя, иногда ссылался на пленум, и обращался в мою сторону, как бы за подтверждением. Всё-то он знал. Хозяин, одним словом.

Были вопросы и с юмором – видно было, что ребята в обед отдыхали и телом и душой. Один из них, со смехом изображая серьезность, спросил, что будет с постаментами, на которых раньше стоял Сталин: «Хрущева что ли поставят?»

До ХХ съезда, по всей стране, перед каждым клубом, перед каждым райкомом, горкомом, исполкомом, на железнодорожных станциях, везде, где только можно вообразить, стояли две скульптуры: Ленин и Сталин или в полный рост, или только бюсты, но обязательно одинаковые.

Число их измерялось десятками тысяч. После ХХ съезда со всех постаментов Сталина сняли, и страна превратилась в посмешище: перед каждым клубом и т.д., т.е. везде, где только можно себе представить, стоят два постамента – на одном Ленин, а на другом ничего нет. На нашей здравнице висел громадный в два этажа, в полный рост портрет вождя всех народов. Подошел трактор, зацепил тросом и содрал его со стены. Народу нравятся свержения руководителей.

Как лектор обкома, я должен был разъяснить механизаторам положения ХХ съезда по преодолению «культа личности». Я не считал механизаторов глупее себя и ответил тоже в полушутливом ключе: «Посмотрим». Причина для юмора у меня была. При Сталине в списках рекомендованной к прочтению политической литературы, наряду с Лениным, Плехановым и другими революционерами, большое место занимали работы Сталина.

При Хрущеве в списках рекомендованной литературы Сталин не упоминался, как будто он ничего путного не написал, а наряду с Лениным рекомендовались только доклады Хрущева, как будто он что-либо написал. Заглядывая в будущее, заодно уж скажу, что при Брежневе ни Сталин, ни Хрущев не упоминались. Рекомендовались к прочтению только Ленин и Брежнев, который, как делятся впечатлениями те, кому довелось с ним общаться, был остроумен в беседе, и, в отличие от Хрущева, был совершенно беспомощен на трибуне.

После обеда председатель, захватив меня, поехал в дальнюю деревню. Меня отвез на ток, где работали женщины, а сам по полям. Когда в этой деревне ложились спать, я предупредил хозяйку, чтобы разбудила меня, одновременно с председателем. В 7 утра она меня разбудила, председателя уже не было: «А он и не ложился, в кабине поспал за баранкой и опять по полям». Смешно было какой-либо уполномоченной его подгонять и агитировать.

Хозяин, у которого мы остановились – справный хозяин, выполняющий любую работу. В этот день он работал на конной сенокосилке. Дома, как я понял, у него полно скотины. Одних свиней, да здоровых, кажется, три.

У другого, у которого мы останавливались в Кочкарях, – корова, нетель, бык и телка… а?…Вооо…. Эти в работе будут стараться. Не за трудодни – главное для них корма для своей скотины, а скотина вытянет. Не все колхозники одинаково жили, а вот каким образом они из этой одинаковости выделялись, я не знаю, ведь у всех работа за трудодни. Явно играли роль и добавочное трудолюбие, помимо трудодней, и смекалка.

У меня сложилось впечатление, что в татарских колхозах, а до войны и в немецких, колхозники зажиточнее были, чем в остальных. Можно пофилософствовать на эту тему, благо никакой информации об этом у меня нет.

Немцы до революции не были ни крепостными, ни государственными. Они были свободными поселенцами, и эта свободность у них сохранилась и выразилась в добросовестности и доверии друг к другу.

Татары после революции почувствовали некоторое духовное освобождение. До революции в Российской империи, где приоритет по отношению к вере отдавался православию, они чувствовали себя людьми подвластными. Убрав со сцены жизни за кулисы и православие, и ислам, революция всех уравняла.

А может быть, дело в такой национальной черте, как трудолюбие? Но я вспоминаю дядю Петю из сибирского села Беловодовка. Было там русскому крестьянину, где разгуляться, и он 40 десятин обрабатывал. Был он там свободен. Да и состав этого колхоза смешанный – двор русский, двор татарский.

Вероятно, скажет проницательный историк или литератор, перипетии истории не дали нам еще времени от духа крепостничества освободиться. Крепостной мог освободиться, только уйдя в казаки-разбойники, и живет в нас единство противоположностей: раболепия и бунтарства. Но я этого, ни в одном колхознике не увидел – не достаточно проницателен….? Сейчас вот подумал – подумал, и кажется мне уже, что видел.

Кончина отца

На шестой день моей народовольческой миссии меня с пола, на котором я спал, подняла хозяйка: «Вас спрашивают». Я вышел; Юра Федоров подает мне телеграмму из Иванова о том, что умер отец и похороны сегодня. Узнав о телеграмме, Юра не остался безразличным: «Нет, так нет», «где его искать по области?» – нет, он позвонил в партком, там знали в каком я районе, и дали Юре парткомовскую машину с шофером, Юра узнал в райкоме, какие колхозы мне отвели, и затем на парткомовской машине всю ночь искал меня по деревням, и вот нашел. Был шестой час, в правлении колхоза уже был народ.

На Управленческом, помывшись и переодевшись, я опять позвонил в партком Павлу Михайловичу Маркину с просьбой отвезти меня в аэропорт. В Смышляевке показал телеграмму о похоронах, и билет без очереди дали. Когда пролетал над полями Красноярского района, шевельнулась мысль: вот, только что я был там среди них, и вот я лечу в небе над ними, а они там, и не знают об этом. Самолет приземлился в Быково, в это время там же самолет в Иваново (ЛИ—2) уже запустил моторы. Билетов не было, но какой-то пассажир не явился на посадку, какой-то грузчик помог мне оформить документы (я в кассу, он к диспетчеру), я ему заплатил 50р. и в тот же день к вечеру был в Иваново. Похороны в ожидании меня перенесли на следующий день. Я остановился в гостинице.

Организацию похорон институт взял на себя, я купил только с десяток горшков с цветами. Приехал дядя Петя с Леной и пришли ивановские родственники, вероятно Петра Степановича Коротникова – мужа моей двоюродной сестры – Анны Ивановны – дочери тети Собины.

Папа не терял связи с родственниками, в молодости любил на своих красивых лошадях бывать у таких же, как и он, зажиточных соседях, мечтал гордиться своей красивой женой, а оказался в тюрьме, и вот теперь умер одиноким, но не в одиночестве.

Какие-то женщины соблюли в облачении папы необходимые христианские атрибуты. Разумеется, по православному обряду. Для простых людей, которые по определению нормальны, люди делятся на верующих и неверующих по заявке родственников. Если родственники не против ритуала, то соседи отправляют почившего в мир иной по-своему, как им привычно. Моего товарища татарина проводили по православному. Его русская жена говорила, что она не знает, как у них положено, какая, мол, разница, там все будем вместе.

Во время похорон мне было неловко стоять и смотреть, как пожилые люди по очереди закапывают могилу, а я молодой и здоровый стою в стороне. Я взял лопату и тоже стал закапывать. Я не знал, что этого делать, по народным представлениям, нельзя.

На многолюдных похоронах и поминках в больнице, где присутствовали главный врач и ректор института, я сказал, что горжусь своим отцом, который, будучи простым санитаром, заслужил такое уважение коллектива, и что он всегда будет для меня примером.

И это действительно так, а в записной книжке по этому поводу, выражая восхищение отцом, я написал, что проводы покойника это остатки древних обрядов, когда дикари верили в загробный мир и покойника отправляли как бы туда.

Папа еще в 57-м показывал мне оградку, которую он купил себе для могилки, он хотел, чтобы и в этом мире, на этой стороне земли осталось напоминание о его существовании, а я даже кладбища не знаю, где его могилка, даже с родственниками не познакомился. Произнес на поминках прощальное слово и уехал.

Сейчас у меня седая борода, возможно, я поумнел, и проводы считаю полезными, как пример для живых.

И пусть эта книга будет памятью о папе.

Со смертью папы закрылась еще одна шторка объектива, через который я мог видеть прошлое.

Вернувшись с похорон, я уже не вернулся в деревню, а пошел на работу. После замены провалившегося пятилетнего плана семилетним, я уже не мог с доверием относиться к новым цифрам и искренне говорить об их реальности своим слушателям. Осенью 59-го года я уклонился от предложения продолжить агитационную работу.

Отдел наш к этому времени преобразовали. Нашу бригаду, как самостоятельную единицу ликвидировали и влили в бригаду конструкторов. Новый начальник Розенштейн был до мозга костей конструктором и только в этом видел смысл существования человека. К этому благородному делу он решил и меня приобщить. Мы в это время создавали двигатель для нового самолета ИЛ—62.

Проблем по маслосистеме не было и мне было откровенно скучно. Розенштейн взял меня с собой в командировку по согласованию маслосистемы, что было по моей части, но делать по этой части там особенно было нечего. После согласования он у Илюшина посадил меня за доску с тем, чтобы я нарисовал масляный бак, который на новом двигателе крепился к двигателю. Я прикинул (!) обводы бака в габаритах мотогондолы так, чтобы он имел заданный объем и чтобы в нем размещался датчик уровня масла. А Григорий Львович ожидал, что я нарисую компоновочный чертеж крепления маслобака с гаечками и винтиками. Розенштейн ничего не сказал мне – он понял, что я не конструктор. Дефектов не было. Закончил я и работу по методу расчета центробежных разделителей во всем диапазоне возможных чисел Рейнольдса. Явно скучая, я писал какие-то пустяшные отчеты. И меня по моей просьбе перевели в отдел регулирования.

После того, как я ушел из бригады, дефекты, когда началась активная доводка двигателя, появились, и Григорий Львович просил меня вернуться, а у меня уже была новая интересная работа.

Но очередной отпуск я еще отгулял, работая в старой бригаде.

Путешествие по пустыне Каракум

Побывав в тундре, мне захотелось побывать в пустыне. Очень многого хотелось. Хотелось и в песках побывать, и в Куня-Ургенче, где, согласно БСМ, больше всего сохранились древности, и Амударью пощупать. Чтобы все за один раз – когда еще выберешься в эту Среднюю Азию? Велика наша страна.

Чтобы увеличить продолжительность отпуска для Средней Азии, я не ходил в отпуск в 59-м году – мне его заменил поход по деревням. Остальные участники похода тоже в этом отношении подготовились, из участников похода по заполярью в пустыню со мной отправились Петр Михаилов и Юра Федоров.

Собираясь в Среднюю Азию, заодно решили посмотреть и Баку – благо это по пути.

В Баку мы прилетели самолетом. Походили по городу, съездили в Сумгаит, который в то время славили, как социалистическую новостройку, побывали на старых нефтепромыслах, но главное – закупили продукты для похода.

Когда бродили по городу, понравились мне чистильщики обуви, у каждого из которых стоял приемничек, и лилась музыка.

Впечатляет изумительная кладка дворцов и крепостей, построенных, когда наши предки еще жили в полуземлянках. Наших предков для истории еще не было, они были еще доисторическими. Они были, но в истории не нуждались. Они жили еще в золотом веке – ни их никто не захватывал, ни они никого не покоряли. Величайшим бедствием для народа является ситуация при которой народ попадает в историю. Я уж не говорю о том, что бедствием для народа является его покорение завоевателями. Бедствием для народа является и история, в которой его начальники добывают себе славу, посылая народ в смертельный бой, чтобы завоевать другой народ. Когда народ попадает в историю, часть народа гибнет – независимо от того, в какой роли народ в историю попадает. Любое историческое событие – это горе для людей, которые в нем участвуют. Камни дворцов и крепостей сложены не на клейкой массе, а на крови простого народа.

В Среднюю Азию приплыли на железнодорожном пароме.

В Красноводске пошли в горы, чтобы посмотреть на залив и на город сверху. С нами пошли местные девочки. Майя Полякова, разговаривая с ними, посмеялась, обращаясь к самой общительной: «Ну, зачем тебе платок, ведь жарко» и сорвала платок с ее головы. Девочка рассмеялась: «Ну, как же можно без платка? Это же неприлично», но до конца прогулки платок не накинула.

По пескам наш маршрут был проложен от ж.д. станции Айдин на Узбой, по Узбою до оз. Ясхан, и дальше по пескам до г. Казанджик. Байдарки мы из Красноводска отправили багажом в Казанджик на имя начальника станции.

В Айдин поезд прибыл в ночь на 19.04.60. На перроне только открытая со стороны пути крытая площадочка со скамеечками вдоль стен. Ни луны, ни электричества – только большие звезды, и их много. Стоим мы, и везде нам мерещатся скорпионы и фаланги, но ведь всю ночь не простоишь. Сначала сели на рюкзаки, а потом расстелили палатку, легли на нее и проспали до утра. Благо на юге и летом ночи длинные. Между прочими советами, говорили нам и о том, что палатку надо хорошо застегивать, чтобы в нее не залезли нежелательные гости из пустыни, Но разве так застегнешь? Ведь тогда палатки застегивались не молниями, а шнуровкой. И один раз в песках в палатку залез скорпион, но обошлось.

Утром набрали в емкости воды, и пошли через пески на Узбой.

Я сейчас прочитал дневник похода и подумал, какой авантюрой было намерение пройти маршрут, пользуясь административной картой Туркменской ССР. Каждый день дневника это описание поисков колодцев и качества воды в колодцах: соленая, тухлая, сероводородная, настоящая пресная. Узбой совершенно мертвая река с прерывистым руслом без течения. За несколько дней до начала похода автор книги «Лик пустыни» Борис Александрович Федорович прислал мне снятую на калечку копию секретной карты в пределах нашего маршрута. На этой карте были показаны все колодцы. Расстояние между ними равно дневному переходу, и путь наш лежал от колодца к колодцу, т.е. со скоростью каравана.

Идем с посохами, на них мы ставим палатку, а в жару палатку натягиваем, как тент, и жару пережидаем. В пустыне человек за день выпивает до 10-ти литров воды. Мы несли на себе 40 литров в алюминиевых бачках. Приготавливая пищу, смешивали воду из бачка с водой из колодца.

В песках встретили противочумную станцию. Несколько палаток, бойлер с водой, радио мачта с «колбасой», указывающей прилетающим летчикам направление ветра. Обитатели станции отстреливают грызунов, проводят первичный анализ и пробы отправляют в территориальный центр. После первичного анализа зайцев съедают. Давно уже чумы не было.

Одного колодца не находим на месте, где он должен быть по карте. Обрадовались, когда увидели молодого туркмена верхом, спросили, он указал рукой направление и ускакал. Колодца мы так и не нашли – возможно, молодой туркмен пошутил. Попробовали колодезную воду заменить водой из набольших озер в смеси с той, которую несли с собой, – для еды смесь получалась непригодная. Очень стало грустно и беспокойно: это тебе не шуточки в пустыне оказаться без воды. Тем большей радостью было то, что следующий колодец – Джайрук – был с настоящей пресной водой, и трава-то у этого колодца была настоящая зеленая.

И что бы это был за поход, если бы Борис Александрович не снабдил нас картой расположения колодцев? Между прочим, в зеленой траве можно наткнуться на каракурта, укус которого смертелен, поэтому мы сначала походили по лужайке, чтобы их распугать.

До Джайрука мы только один раз пресной водой запаслись на ТАКЫРЕ в ПЕСКАХ у КУМЛИ.

Местные жители не говорят «пустыня», а говорят «пески». Какая же это пустыня, если они здесь живут. Туркмен, живущий в песках, называется «кумли». Воду на весь год он во время осадков (зимой) накапливает на такыре. В данном случае такыр – это глиняная площадка величиной с футбольное поле с углублением в середине, на котором вырыта яма глубиной два – три метра – как колодец, на дне которого вода. К углублению по полю ведут канавки, по которым в эту яму со всего поля стекает вода, т.е. это не колодец, а именно яма.

Кумли разрешил нам набрать воды, но мы заметили, что он страдальчески смотрит, как мы наливаем себе воду. Хватило ума догадаться, в чем дело. Мы в узкое горлышко бачка наливали воду рядом с колодцем и она, проливаясь мимо горлышка, лилась нам под ноги, т.е. пропадала. Мы стали наливать над колодцем, хозяин успокоился, и одобрительно закивал головой. Ведь этой воды ему должно хватить на весь год. Не жалко отдать (нам), жалко потерять (в песке).

Озеро Ясхан – это уникальное природное явление. В пустыне часть русла древнего сплошь соленого Узбоя оказалась с совершенно пресной водой. По берегу этого пресного водоема растут настоящие деревья, на которых шумит настоящая листва. Говорят, этим озером восхищался Марко Поло.

Так удивительно дуют здесь ветры, что озеро не засыпается песком, хотя рядом с ним почту засыпало почти по крышу.

На всем протяжении маршрута в песчаной пустыне растет саксаул. При зеленых листиках ствол так сух, что в костре горит отлично. На границе песчаной и глинистой пустыни, пески сыпучие, с большими настоящими барханами.

Там я сфотографировался в костюме, который рекомендовал Борис Александрович Федорович – белый костюм и брезентовые сапоги.

Разумеется, по вечерам, перед сном мы под гитару пели песни:

Пески кругом, пустыня молчит,

Ветка сухая в костре горит.

Спала жара, спать уж пора,

Но туристы сидят у костра.

Интересно, что сыпучие пески обрываются у глинистой пустыни не постепенно, а громадными барханами, и рядом с песками, на их границе расположился кишлак, где мы пили воду из настоящего пустынного колодца.

По Амударье

В Казанджике взяли байдарки и поехали в Ходжейли на берегу Амударьи.

Железная дорога идет вдоль границы с Ираном. На большом протяжении граница видна из окна вагона.

Это колючая проволока, вспаханная полоса и сторожевые вышки. С нашей стороны недалеко от железной дороги полуразрушенные, до невозможности убогие кишлаки с несколькими одинокими деревьями на весь кишлак. А на той стороне недалеко от границы видны обработанные поля и зеленые оазисы, шапками деревьев закрывающие строения. Для моих чистосердечных патриотических чувств это была очень грустная, печальная картина.

В тамбуре каждого вагона стоял пограничник, чтобы кто-нибудь не выскочил из вагона или не вскочил в него. На остановках пограничники менялись, вступающий на вахту предварительно проходил по вагону, высматривая подозрительных.

После Чарджоу, когда ехали вдоль Амударьи, пограничников не было. Мы в открытом тамбуре вагона сидели на откидывающихся площадках, свесив ноги над ступеньками. Вдоль реки узкая полоса сплошного оазиса. Поля, сады. Иногда видна река, иногда по другую сторону дороги видны вдали пески. В Ходжейли сдали вещи в камеру хранения и поехали в Куня-Ургенч, т. е. Старый Ургенч. Из БСЭ мы узнали, что там больше, чем в других местах, сохранилось древностей, поэтому и поехали туда.

Зашли к председателю райисполкома – это было 30-го апреля. Пообещал на следующий день дать сопровождающего по древностям, а пока мы пошли гулять. В отличие от Ходжейли, где вдоль улиц сплошной глиняный забор и вся жизнь за забором, КуняУргенч симпатичный открытый кишлак. Окраины городка сплошь покрыты осколками обожженного кирпича. Древнюю столицу Хорезма старательно и последовательно разрушали славные герои – завоеватели.

Сейчас в городе развито ковроткачество, и базар устлан коврами на продажу. На базаре поели СВЕЖИХ ПРОШЛОГОДНИХ дынь. Еще в поезде после Казанджика, пассажир, узнав, что мы будем в КуняУргенче, не удержался, чтобы не обрадовать нас обещанием, что мы свежих прошлогодних дынь там отведаем. Продают их ломтями. Дыни Куня-Ургенча с древности славились по всей Средней Азии. В цинковых (или оловянных?) ящиках их отправляли персидскому шаху. На базаре торгуют коврами.

1-го мая побывали на «фестивале» в честь праздника. Осталось впечатление, что параллельно идут две жизни – официальная на русский манер и своя общинная. Доклад по случаю Первого Мая делался на русском языке. В самодеятельности участвовали только младшие школьники, а национальные танцы в национальных костюмах исполняли русские девушки.

Хранитель старины, приветливо пообщавшись с нами, зашел в мечеть. Можно народ завоевать и покорить, но нельзя народ переделать.

Когда мы собирали байдарки на берегу реки, местные говорили, что на таких скорлупках мы через два метра утонем. Стоячая волна действительно великолепна – не меньше метра, но и байдарки великолепны.

На Амударье нам довелось два раза испробовать уху. Первый раз мы увидели рыболовецкий, а, может быть, и рыбоводный комбинат. Зашли к директору и попросили рыбы. Он позвонил начальнику цеха: «Дай ребятам пару лещей», начальник цеха позвонил бригадиру: «Дай ребятам по парочке лещей и сазанов», бригадир спросил: «Сколько вас?» и показал на кучи: «Возьмите по рыбине». Ребята взяли 7 (!) больших рыбин. На ужин стали варить уху. «Дровами» был трех метровый камыш. Пока варили, наругались и наспорились. Одни говорят, что уху варят 15 минут, другие говорят, будет сырая. Переругиваясь и пересмеиваясь, варили, подкладывая под котелки камыш, полчаса. Рыба развалилась почти в кашу.

В изумительных заливах Аральского моря (узяках), оставшихся на месте дельты Амударьи, которая понесла свои мутные воды по другому руслу, на трех метровой глубине среди водорослей видны проплывающие рыбины. На островке базировались два рыбака рыб колхоза. Они нам дали 2 (!) сазана и научили, варить уху.

Из очищенной рыбины вырезается только желчный пузырь. Рыбу целиком, вместе с внутренностями режут на ломти. Варят как мясо целый час на очень маленьком огне, чтобы варево только изредка булькало: Буль………. Буль……. Буль, и ломти рыбы остаются целыми. Рыбу вынимают, поливают крепко соленой жижкой и подают к столу вместе с прозрачной ухой, в которой картошечка, лучок, горсточка пшена, лаврушка, перец и нормальная соленость. Ооо…. Вот это уха!

Муйнак – город на песчаной косе, вдали был виден порт и большое грузовое морское судно. Тротуарами в Муйнаке служили положенные на песок камыши, чтобы легче было ходить. Это конечный пункт нашего путешествия. Зашли в магазин. Магазин ни чем не отличался от всех других магазинов Союза. Я вспомнил, что на реке к нам подошел бакенщик с комсомольским значком на лацкане пиджака. Мы его пригласили к столу. Отказывается. Говорим что тушенка из говядины, а он говорит, что для вкуса все равно добавляют свинины. Мы спрашиваем: «Мусульманин?» Смеется: «Причем здесь вера? Не принято вот и все, вы вот не едите конины, из-за веры что ли?» – но и какао не стал пить, а два ломтя хлеба съел.

Из Муйнака в Аральск вылетели самолетом.

Сейчас Аральское море превращается в соленую лужу. Отбирая из Амударьи и Сырдарьи воду для выращивания хлопка, который нужен был России, мы намеревались воду в Аральское море подать из Иртыша (Оби). У меня есть книжка воспоминаний геодезиста, участвовавшего в проектировании трассы канала. А когда империя развалилась, мы этим туркменам, узбекам и казахам показали кукиш. Своя вода самим нужна, чтобы не нарушить температурный режим Карского моря.

Возвратившись «домой» в общежитие, начал писать отчет о походе, но бросил на полуслове – понял, что надо изменить образ жизни, иначе некому будет читать эти воспоминания.

Наша комната обновлялась, отчалили и ушли в море семейных радостей и забот сочинитель стихов Гена Корнеев, почти профессиональный музыкант Игорь Позняков, собрался поднять паруса и Юра Федоров. Мы не теряли связей и, зная поэтическую душу Юры, – он баловался стихами, и любил оперу – Травиату он не пропускал в театре, и у нас в комнате ставил на проигрыватель пластинки с её записью.

Нам хотелось подарить ему что-нибудь такое, этакое и мы увидели деревянный чайный сервиз, расписанный черным лаком; продавцы сказали, что из него можно горячий чай попить. Мы решили, что это то, что надо.

В те времена, по крайней мере, в близком мне обществе, не принята была, и даже осуждалась, похвальба своим «богатством», как говорила великая Раневская: «Не стыдно быть бедным, стыдно быть богатым» (примерно так) поэтому стыдно хвалиться богатством своего подарка, и мы подарок преподнесли как бы анонимно, не прилюдно поставив его в соседней комнате, где уже стояли подарки и от других дарителей.

Отправив Юру в плавание, наметил маршрут и я.

Часть V.

1961—1974 годы

Замедление темпов роста

производства.

Поиск путей реформирования

экономики.

Участие в лунном проекте.

Семья.

Двухкомнатная квартира

В декабре 1960-го года я зашел в комнату общежития, где жила Маргарита Михайловна Кузьмичёва и попросил ее быть на следующий вечер дома. Рита догадалась о цели моего визита.

На следующий день я поехал в город и в поисках цветов бросился в обход цветочных магазинов. Хороших цветов ни в одном магазине не было. Продавцы, видя мою искреннюю крайнюю озабоченность, узнав причину, посоветовали мне обратиться в городской цветочный питомник, где могут быть хорошие цветы, выращенные в небольшом количестве для нужд Обкома или Горкома. В оранжерее питомника, который был раскинут там, где сейчас проспект Ленина, узнав причину, срезали мне несколько прекрасных белых гвоздик.

Вечером, пригласив с собой Радимира Гребенникова и Лену Булгакову, я пошел к Рите и при свидетелях сделал ей предложение. Рита согласилась стать моей женой.

Вот еще одна линия человеческих судеб в России XX века.

Родители жены

Отец Риты – Кузьмичёв Михаил Алексеевич.

В книге «Кто есть кто в Саратовском спорте», О Кузьмичеве Михаиле Алексеевиче сказано: «родился 26. 12. 1904г. умер 25. 02. 1990г. Футболист. Играл в составе «Пищевиков» (1920-ые), «Динамо» (1930-ые), одновременно в сборной Саратова (1925 – 1936), капитаном которой он был. Участник Спартакиады народов СССР 1928г. в составе сборной Поволжья (от Саратова 3 спортсмена). Также сильный легкоатлет и баскетболист. Занимаясь спортом, работал заведующим отделом агитации и пропаганды райкома партии, позднее в органах ОГПУ, НКВД, МВД. Многолетний секретарь облсовета общества «Динамо».

В автобиографии Михаил Алексеевич пишет: «родился в семье рабочего столяра, впоследствии котельщика. В 1922 г. (18лет) после школы поступил в ФЗУ при ремзаводе ж. д. В 26-м окончил ФЗУ и стал работать столяром на этом же заводе до 1930-го года. В комсомол вступил в 23-м, в 27-м был избран ответственным секретарем ячейки ВЛКСМ. В том же году был принят в кандидаты, а в 1928 (24года) в члены ВКП (б). В 29-м избран в партком Ремзавода на освобожденную должность».

В 1930-м (26лет) партия направила его в Ртищевский райком. Он в это время был капитаном сборной Саратова по футболу и через год был отозван в Саратовский Пединститут на физкультурное отделение. Одновременно стал работать в обществе «Динамо» на административных должностях. В разное время работал: начальником отдела учебно-боевой подготовки, зав. парткабинетом УМВД, секретарем парторганизации спец. торга, начальником спецотдела, начальником оборонно-спортивного отдела обл. совета «Динамо», ответственным секретарем, зам. председателя обл. совета «Динамо».

По воспоминаниям дочерей Михаила Алексеевича, его отец Алексей Иванович последние годы работал в Мордовии на сплаве плотов. В паспорте местом постоянного жительства указан сталелитейный завод Саратовского уезда. Умер он от туберкулеза в 1915-м году тридцати четырех лет отроду.

Осталось от него четверо детей, младшему был год, а старшему Мише 11-лет. Жена Алексея Ивановича, Анисья 1885 года рождения, дочь канонира 44-го летучего полка – Гавриила Карпова, после смерти мужа переехала в Саратов и сняла какое-то жилье в Вольском переулке, а после революции получила трех комнатную квартиру в Рабочем переулке, где до нее жил прокурор. Когда он съезжал, то зачем-то зашел в контору и проверил, кто у них в очереди первый. До революции она, как вдова, получала пенсию на себя и на детей сирот по закону 1912 года.

Интересен паспорт Алексея Ивановича. Паспорт выдан Алексею Иванову Кузьмичеву, т.е. сыну Ивана Кузьмичева. Окончание отчества «вич» применялось только к детям родовитых родителей, крестьянским детям такого почтения не полагалось. В паспорте важные для того времени отметки о том, что православный, и о том, что неграмотен, и еще более важная запись:

«При нем жена Анисья Гаврилова» – не Гавриловна, а дочь Гавриила, и она при муже. А когда Алексей умер, она оказалась не при ком, и заботу о ней и об их детях по новому закону (12 года) взяло на себя государство.

Меня эта запись: «При нем жена…», навела на мысль, объясняющую, почему женщины меньше мужчин. Эта запись, когда появились записи, следовала из образа жизни «Человека разумного» в продолжение прошедших тысячелетий эволюции, в течение которых она была при муже, и мужу легче было прокормить существо, которое обладало меньшей массой, а сытая женщина хоть и меньшего веса, вынашивала с большей вероятностью здорового ребенка.

Когда пишешь, то невольно фантазируешь.

У Анисьи Гавриловны сохранились членская книжка Союза рабочих металлистов, из которой следует, что с 18 января 1919 года по 1921 год она работала и платила членский взнос 28р. 82коп, что составляло 1% зарплаты, а с 1921г по 1925г, как следует из записи в пенсионном удостоверении, получала на себя и на младших детей пенсию – 1920р.

В 1929-м году Михаил Алексеевич женился на Пивоваровой Татьяне Ивановне 1908-го года рождения, которая работала на почте и увлекалась конькобежным спортом и греблей. Сохранилась фотография родителей Татьяны Ивановны. Сидит мать Татьяны Ивановны – Александра Даниловна (урожденная Семенычева) со своей мамой (прапрабабушкой Захара, Вали и Жени), стоят брат Александры Даниловны (над своей мамой) и муж Александры Даниловны – Пивоваров Иван Григорьевич, отец Татьяны Ивановны.

Иван Григорьевич держал скобяную мастерскую. Под мастерскую и квартиру они занимали полуподвальный (цокольный) этаж на ул. Чапаева. Весной квартиру часто заливало и жене приходилось отчерпывать воду то со стороны улицы, то со стороны двора. Работы в мастерской было всегда много; несли к нему лудить и паять кастрюли, чайники, самовары.

Рассказывают, как починил Иван Григорьевич один из самоваров: принесла какая-то тетка самовар, а в нем дыра на дыре, выбросил он этот самовар, а тетке купил целый. Эта тетка потом всем рассказывала, как прекрасно починили ей самовар в этой мастерской.

У Александры Даниловны было 11 детей, среди которых Татьяна была старшая, и ей постоянно приходилось помогать матери. Она научилась шить и обшивала всю семью. Из 11 детей выжило трое: Татьяна, Рая и Костя.

После замужества Татьяна Ивановна поселилась у мужа в квартире Анисьи Гавриловны (бабы Они). С ними жила еще сестра Михаила – Таисья. В Рабочем переулке жили в основном немцы, которых в начале войны всех выслали. Женщины – баба Оня и Татьяна Ивановна, общаясь с соседями, на бытовом уровне немецким овладели. Как они жили, описывают их дочь: Людмила (для моих детей – тетя Мила, для меня Милка).

Квартира была на втором этаже деревянного двухэтажного дома на четыре трехкомнатные квартиры с печным отоплением. Крыша дома частенько подтекала, так что на чердаке выставляли кастрюли и ванночки. Ни канализации, ни водопровода в доме не было. За водой ходили сначала на Вольскую, а потом воду подвели во двор.

В квартире было две печки для отопления и большая русская печь, в которой Татьяна Ивановна пекла пироги и варила борщ в большом чугуне. Для хранения дров все квартиры имели во дворе сараи; для хранения продуктов были погреба. Часть двора занимали крошечные садики – огородики. Дрова закупали, пилили, кололи и складывали в сараи летом. Позже для приготовления пищи в дом подвели газ.

После рождения первой дочери (Риты) мама на почте не работала, а подрабатывала дома шитьем на заказ: шила и платья, и пальто, и костюмы. Для семьи шила, реализуя свою творческую фантазию. Иногда, вспоминает Мила, начинала она с пуговиц – покупала понравившиеся, а затем подбирала под пуговицы материал и выдумывала фасон. Носили все до износа, неизношенное мама перешивала во что-то другое. Полностью изношенные куски использовали как необходимые в домашнем хозяйстве тряпки.

В кухне Михаил Алексеевич оборудовал верстак и на нем все время что-то делал – то клеил клюшки, то делал багетки, то рамочки, то еще что-то. Багетки и рамочки Мила с мамой носили на базар и продавали.

Каждое лето выращивали достаточное для пропитания количество картошки и овощей. Землю брали везде, где давали: и в поле, и в охотхозяйстве, и на острове. На остров ходили два парохода – «Смелый» и «Решительный» – с двумя остановками. На первой остановке был огород, который выделяли папе, а на второй бабе Оне. Засаживали огороды после половодья, и росло там все без полива. Однажды, как помнит Людмила, огород был в Богаевском саду, и копать его помогали заключенные.

Дубовые бочки капусты, помидор, огурцов и арбузов стояли в погребе, и все это поедалось с картошкой. В дровяном сарае иногда держали то кур, то поросенка, во время войны держали козу. На зиму для козы заготавливали листья. Ловили возможность на мельнице купить комбикорм. После войны уже некому было пасти козу, и ее продали. А в это время отец получил талон на право покупки игрушки и он ее купил – «отоварился». Игрушку ему дали в закрытой коробке, в ней оказался негритенок. По этому поводу мама смеялась, что козу на негритенка поменяли. В конце войны отца с какой-то комиссией послали проверять работу мясокомбината. После проверки членам комиссии предложили купить по себестоимости мяса. Михаил Алексеевич купил требухи. Обескураженная Татьяна Ивановна не знала – смеяться или плакать: «Миша, настоящего мяса мог принести, мы и так „требуху“ едим». Видно запомнилось Мише это мясное лакомство в какие-то годы. Так и кормились, Рита и Мила ходили в детский садик. О посещении детского сада у Риты осталось воспоминание, что она никак не могла понять слова нянечки, когда та днем укладывала их спать: «Ручки под щечки». У нее эти слова укладывались в одно слово, и она мучилась оттого, что этого слова она не понимает. (На нашем заводе немец со злостью бросил на пол наш русско-немецкий словарь, из-за того, что не мог найти слова «ширеплеч» – команда при зарядке: «поставьте ноги шире плеч»).

В соседней квартире жили Бахчихчевские – дядя Миша, тетя Люба, Аллочка – Ритина ровесница – и Слава – Милкин друг, с которым они были «неразлей вода». Когда им было лет по 5 (1942г.), незадолго до майских праздников они не пошли в садик, а играли на улице не далеко от дома. К ним подошла тётя и позвала их с собой, чтобы дать им игрушек. Привела она их в Липки (городской сад) и сказала, чтобы они дали ей свою одежду, куда она завернет игрушки. После продолжительного ожидания Слава понял, что тётя их раздела. Мила предложила Славе идти к своей детсадовской подружке, у которой папа работал в милиции, чтобы он поймал тётю. Пришли они к Юлиному дому на углу Советской и Чапаева и заигрались. Мимо шла с рынка их соседка, удивилась, что дети так далеко от дома, расспросила их и дома рассказала все Татьяне Ивановне и Любе, которые обе в это время, как сговорившись, занимались стиркой; все бросили они и побежали за детьми. А когда вели детей домой, то уж весь переулок знал, что детей раздели, и все высыпали на улицу посмотреть на них. На следующий день в садике во всех группах рассказывали об этом, чтобы дети никуда, ни с кем не ходили.

С началом войны во дворе дома вырыли бомбоубежище, куда прятались во время воздушной тревоги. Таисья Михайловна выходила на крышу сбрасывать зажигалки с крыши. Однажды, когда объявили воздушную тревогу, Таисья, как обычно, полезла на крышу, а Татьяна Ивановна стала детей собирать в бомбоубежище. Неожиданно раздается крик Таи: «Таня, Таня, иди сюда!» Татьяна бросила детей и помчалась к ней, думая, что чем-то надо помочь, а Таисья ей говорит: «Посмотри, как красиво зажигалки летят». Обиделась так Татьяна, спустилась на чердак и заблудилась там – не в ту сторону пошла.

Основной удар немцы наносили по промышленному району и старались железнодорожный мост уничтожить, но в мост так и не попали. Дежурившие женщины, как только проходил поезд, мазали рельсы черной сажей, чтобы не блестели они в ночном свете.

Вскоре после начала войны баба Оня умерла. Таисья после завершения учебы в медицинском институте была направлена в только что освобожденную Калининскую (Тверскую) область, где вышла замуж за Александра Пожарова.

Михаила Алексеевича в армию не взяли, так как у него была язва желудка. Во время войны в медицину вошли антибиотики, и хирургия поднялась еще на ступень. В конце войны Михаилу Алексеевичу по поводу язвы сделали резекцию желудка, и он избавился от изнуряющей болезни.

В 1941-м году Рита пошла в школу. Школа находилась на «плац-параде» МВД. Первой учительницей у неё, как потом и у Милы, была Мария Артемьевна Иванова – родная сестра артиста Ивана Слонова, именем которого назван драматический театр, и она старалась привить детям интерес к театру и не безуспешно. Потом в школе на плац-параде открыли военную спецшколу, а общеобразовательную перевели сначала на Вольскую, а после войны – на Мичурина.

«На углу нашей улицы, – рассказывает Мила, – находилась госконюшня, и много саней ехало мимо школы, когда она была на Вольской. Дети просили подвести в школу ли, из школы ли и были рады прокатиться».

«По нашим улицам машины днем иногда проезжали, а уж вечером их не было, и мы зимой прямо по заснеженной улице катались. У всех детей на нашей улице были лыжи, самодельные деревянные санки и снегурочки, которые веревками прикручивались к валенкам. На санках по Вольской мы до самой Волги доезжали, а мальчишки днем на Вольской крючками за машины цеплялись, когда те шли вверх, а затем с горы катились».

По вечерам ходили на каток «Искра», там играла музыка, была теплушка и раздевалка, но надо было брать билеты. Детвора и подростки с Рабочей и других улиц, которые были рядом с катком, надевали коньки дома, а на каток пролезали через дыры в заборе.

На праздничные вечера и на танцы в школу, где училась Рита, приходили ребята из спецшколы.

Тогда в стране там, где это было возможно, мальчики и девочки учились в разных школах. Рита рассказывает, что поддерживать атмосферу послушания в женских школах учителям было труднее, чем в мужских. Девчонки изощреннее строили учителям и друг другу каверзы.

В 1946-м году у Риты появилась еще одна сестра – Лида.

После войны родители для детей через обком снимали летом дачу. С детьми на даче жила бабушка Александра Даниловна, а иногда мама, но чаще папа с мамой приезжали только на ночь. Порой у них на даче жили Ритины или Милкины подруги.

За пользование дачей платили недорого – как в то время за квартиру такой же площади. Дачи находились на 9-ой дачной остановке трамвая. Раз в день на даче на два часа открывался магазин, где продавали хлеб, тушенку, молоко, иногда яблоки и ягоды. В магазин все шли, как на гуляние, для общения. Чиновные женщины ходили в нарядных шелковых халатах, но с большинством детей жили или их няни, или бабушки. Два раза в неделю привозили кино, в другие дни подростки бегали в соседний пионерский лагерь. Бабушка очень любила ходить в лес и внучек с собой водила. Трамваем не пользовалась – только пешком. Собирали грибы и ягоды.

Недалеко было два пруда, куда бегали купаться, но Рита так и не научилась плавать.

Большое место в жизни Михаила Алексеевича занимала охота и еще большее – само охотничье хозяйство, принадлежащее спортобществу «Динамо», в котором он был ответственным секретарем и зам. председателя обл. совета. Все его должности давали ему право в охотхозяйстве охотиться и отдыхать.

По воспоминаниям Людмилы, после войны в охотхозяйстве Даниловских угодий был один большой дом и баня. В большом доме стояли кровати, на которых спали приезжающие охотники и рыбаки, а один угол занимал заведующий охотхозяйством с семьей. Охотники приносили уток и варили очень вкусный бульон, и рыбы было полно. Егеря из Усовки были хорошие, семьями там жили, картошку растили, бахчу растили. Осенью всю баню заваливали арбузами. Корову держали, так что молоко было всегда.

«Зав. охотхозяйством – дядя Коля – жил с конца войны в нашем доме, и были они с папой приятели, – рассказывает Людмила. – Мы часто на его лодке в охотхозяйство ездили. Там мы играли в казаков-разбойников, а обмотаем руки ноги вьющейся травой, вставим перья и становимся ирокезами, ползаем по ежевике и становимся все черными, а потом нас отмывают. Позже мы с папой в охотхозяйство ездили по грибы.

Потом выстроили там гостиницу, дом для егерей и дом для генерала, который обнесли забором. И, как папа говорил, не стало там охотничьей дружбы, и рыбы не видно, и бахчи нет, хотя егерей полно. Егеря ловят рыбу, но продать неудобно, а так отдать жалко. Только генерала снабжают: раз ехали на лодке, и егерь показал, какую рыбу везут генералу – лещ килограмма на 3 – на 4, да судак еще больше.

Дядя Коля ушел из охотхозяйства в рыбнадзор. Теперь висели над его сараем балыки, с которых жир капал – кап, кап – и в сенях стояла бочка с селедкой. Тетя Женя (его жена) выходила с вязанкой воблы, и мы садились рядом с ней на крылечке и драли эту воблу (отдирали кожу, а потом отдирали мясо от костей и ели – это и называлось «драли воблу»).

Ребятни вокруг было много, и жили мы дружно; друг к другу ходили, дома в прятки играли. Весной, озорничая, не соображая, вредничали. Студентам фельдшерско-акушерской школы устраивали ловушки. Выроем ямку, которая тут же заполняется водой, и присыпим ее снежком – девушка наступит и провалится в воду выше щиколотки.

Очень хорошо в Рабочем переулке отмечали новогодние праздники.

Каждая семья устраивала елку; приглашались дети всего двора и друзья. У нас всегда елка была у первых, т.к. это совпадало с днем рождения Риты. Елку ставили всегда в ночь с 31-го на 1-е и не раньше. Мама пекла печенье в виде разных фигурок и вывешивала их на елку, как украшение. На елку вешались мандарины, конфеты, грецкие орехи. Для детей делали пакетики с подарками. У нас был патефон, и водили хороводы, танцевали «Яблочко», «Светит месяц», читали стихи, пели песни. В общем, устраивали целые концерты».

Щедрость была в меру возможностей. Мама шила и перешивала для дочерей «наряды», но когда появились капроновые чулки, Рите их купили. Рита вспоминала, что в особенно холодный вечер по пути из консерватории ноги в капроновых чулках так замерзли, что она по дороге останавливалась и отогревала коленки руками. Еще учась в школе, а затем в университете, регулярно посещали оперный, драматический и особенно консерваторию, когда концерты давали консерваторские студенты.

После выпускного вечера выпускники с песнями пошли по городу, по пути переворачивая все мусорные урны. Саратов, наряду с Нижним и Казанью, университетский волжский город, и молодежь там преобладала озорная, но не хулиганистая.

Рита закончила физмат университета, поехала в Куйбышев на наш завод и до пенсии работала в отделе турбин расчетчиком. Писала программы и считала на ЭВМ, начиная с самых первых моделей. Первые программы писала еще в кодах, т.е. сама распределяла ячейки памяти.

Людмила закончила строительный и уехала на Урал, где вышла замуж за Узбека (Колю) Басырова. Потом с мужем приехала в Саратов. В 1961-м году Михаилу Алексеевичу дали квартиру на Ленинском проспекте (на Московской) и он избавился от печного отопления.

Позже и Лида окончила физмат университета, вышла замуж за Витю Бессонова. Жить и работать осталась в Саратове.

В газете «Коммунист» в 1987-м году опубликован репортаж со встречи ветеранов саратовского спорта, где говорится, что теперешние ветераны называют Михаила Алексеевича «дядя Миша». Спортсмены приходят и уходят, начальники приходят и уходят, а дядя Миша все там и все организует – то группы здоровья, то встречу ветеранов – и сейчас он председатель совета ветеранов.

Приведена старая фотография футбольной команды с такой вот надписью: «сборная Саратова по футболу 1935 года (четвертый справа – М. Кузьмичев)». Скончался он в возрасте 86-ти лет.

Вот такие два деда у моих детей – один ссыльный прижимистый собственник, а другой коммунист – бессребреник, но оба трудяги.

Регистрацию брака нам с Ритой назначили на 24 декабря 1960 года. Начались хлопоты по организации свадьбы. Я собирался устроить её в столовой, где незадолго до этого мы гуляли на свадьбе наших друзей.

Но в это время правительство озаботилось проблемой «гулянок». Директор столовой сказал мне, что им запретили устраивать в столовой коллективное распитие спиртного. После посещения ряда кабинетов, я понял, что надо идти в райком партии.

А здесь я вынужден еще раз рассказать о своей полной человеческой несуразности.

С секретарем райкома Николаем Харитоновичем мы были хорошо знакомы по его работе на заводе, и были в хороших отношениях. Я, безусловно, хотел пригласить его на свадьбу, тем более что и он, когда мы с ним гуляли на свадьбе наших друзей, высказал пожелание погулять и на моей свадьбе.

В этой ситуации я решил, что если я приглашу его до решения вопроса о месте проведения свадьбы, то он может воспринять это как «взятку», чтобы он решил эту проблему в мою пользу. Когда же я пригласил его после решения проблемы, он с сожалением сказал: «Что уж теперь» – восприняв приглашение, как плату за разрешение на проведение свадьбы в столовой. Оба мы были закомплексованы на бескорыстии и стремлении к кристальной чистоте.

На сберкнижке у меня было 2480р., на устройство свадьбы я отдал в столовую 2400р. на 60 человек (это примерно полуторамесячная зарплата). Никаких других сбережений ни у Риты, ни у меня не было. Жизнь начали с нуля – с 80 р.

И вот наступило 24-е декабря. Мы с Ритой пошли в ЗАГС. Незабываем момент, когда служащая загса подняла руку с печатью над моим паспортом. Я помню то чувство, которое я испытал, когда пали подряд Орел и Курск – чувство необратимости войны тяжелой и длительной. Это не конфликт, не игра в войну, не местный инцидент – это настоящая долгая война.

Я помню то чувство, которое мелькнуло во мне, когда в Сибири показалось, что навстречу идет волк. Чувство неизбежности встречи. Не убежишь, не спрячешься.

Я помню чувство, когда на лыжной прогулке я услышал звук треснувшей лыжи и почувствовал боль в коленке. Прогулка совсем кончилась, лыжа совсем сломалась – необратимо.

Начало семейной жизни

Нет, в данном случае не было ни чувства печали по поводу прогулки, ни чувства опасности встречи, ни чувства ожидаемых тягот. Но было одно, что все эти моменты объединяет – это необратимость и неизбежность свершающегося. Все! Это может быть только один раз и навсегда! Вот сейчас она шлепнет печатью по моему паспорту, и проблема женитьбы будет решена бесповоротно.

Ну!…

На миг во мне все замерло, и… – шлеп!

Это как хлопок раскрывшегося парашюта, и самолет улетел. Я выскочил из тесной кабины одиночества, передо мной открылось все небо, вся земля, я получил возможность свободного полета. Необратимо! Никакими усилиями я уже не мог вернуться в покинутую кабину. У меня – я думаю, и у Риты, выросли крылья, мы в такт взмахнули ими и воспарили.

Больше в моей жизни никогда подобных моментов не было – это был последний, но, в отличие от предыдущих, он не нёс ни потери, ни угрозы потери – он нёс созидание. В этот момент я превратился в полноценного человека – ко мне присоединилась вторая моя половина. Мы стал целой ячейкой человеческого общества. Мы стали строить семью.

Из списка граждан России исчезла Маргарита Кузьмичева, нет такой больше, ни в стране, ни на заводе. Появилась новая гражданка, новый инженер: Маргарита Михайловна Камоцкая. Мне уже не надо думать, кто будет моей женой, вот она стоит рядом со мной – Рита Камоцкая.

С родителями Риты я познакомился, когда они приехали на свадьбу. Ритина мама приехала заранее, и что-то уже ношенное перешила в платье для свадьбы.

Моей маме мы позвонили – она в это время жила у тети Яни на Украине. Из совхоза в Чечне все разъехались. Генке для родителей удалось в Ильичёвске под Одессой устроить жильё. Маму мучила язва желудка; из совхоза она поехала к брату в Ленинград. Пожив немного там и подлечившись, она поехала к сестре, где и жила, пока не приехала к нам.

Когда я приехал на Управу, в городке было 4 четырехэтажных кирпичных дома, один из которых стоит на углу улиц С. Лазо и Симферопольской, напротив столовой. По генеральному плану, который висел в кабинете заместителя директора по экономике, предполагалось на противоположных углах построить еще два больших кирпичных дома, т.е. количество таких домов увеличить до шести – в полтора раза, этим гордились. Дома не имели номеров, а в почтовых адресах наименовались по числу квартир: 63-х квартирный дом, 45-ти и 35-ти квартирные дома. Четвертым домом было наше общежитие. Мой адрес был:

Куйбышев 26, 9—4—224.

26-е почтовое отделение, 9-ый квартал, 4-ый дом, 224-я комната. Мне очень нравилось такой адрес с оттенком таинственности сообщать в письмах своим друзьям институтских лет. Позже я узнал, что мои друзья были взрослей меня и по адресу поняли, что я живу в каком-то поселке – новострое, где еще нет названий улиц.

В каждой квартире этих кирпичных, да и всех деревянных домов жило по две – три семьи, занимая, как правило, по одной комнате. Были еще двухэтажные дома барачного типа с коридорной системой и отдельными комнатами с печным отоплением. Мой институтский товарищ, приехавший сразу с семьей, получил комнату в таком доме.

Только большие начальники имели отдельные квартиры.

Первый послевоенный кирпичный дом не стали строить по генеральному плану, потому что надо было убирать или большой деревянный многоквартирный дом, или благоустроенный сквер с пивнушкой «Голубая даль» и общественным туалетом. Построили на пустыре – это дом, на котором помещена мемориальная доска Николая Дмитриевича. Назвали дом уже не по числу квартир, а по алфавиту – «литера А». По этому поводу мы шутили, что получим жилье в литере «Ы». Мы и получили, образно говоря, в литерах за «Ы», только этих литер мы, благодаря Хрущеву, достигли гораздо быстрей, чем предполагали, когда строился «литера А».

Первый месяц после свадьбы мы жили в однокомнатной квартире сослуживцев, которые были в длительной командировке, а затем нам дали комнату 15,5 кв. м. в квартире из трех комнат, две из которых (из них одна проходная) занимала семья Нетесовых из 4-х человек. Их старшая дочь уже кончала школу.

Будущие наши соседи предупредили, что в комнате, которую нам дали, полно клопов.

Ох уж эти клопы. Непрерывно боролся с ними папа в своем углу в Архангельске, поливая щели керосином. Непрерывно мы вели с ними борьбу в общежитии, причем, не только с клопами, но и с теми друзьями, которые опасались, что сами отравятся дустом. На этот раз, мы буквально засыпали комнату дустом, заткнули щели под дверью, и продержали так комнату несколько дней, потом сделали ремонт, и вопрос с клопами был полностью решен. Правда, они еще пытались из квартиры в квартиру переходить и по наружной стене дома из окна в окно, и по лестничной площадке из двери в дверь, но мы и рамы и двери чем-то обработали, постоянно следили за обстановкой и не допускали их размножения.

У нас уже была мебель – на свадьбе от администрации в качестве подарка нам дали талон на покупку хорошего шифоньера, а четыре дубовых стула я купил в нашем магазине. Первое время мы спали на полу, на раскрытом, как одеяло, полярном спальнике из собачьих шкур.

Рожать Рита поехала в Саратов, а я на это время в поход по вятским краям.

Брачное путешествие без жены

Это был интересный поход. Все походы интересные, но это был особенный. Наше правительство в послереволюционные годы усиленно развивало спорт среди трудящихся. Среди разновидностей спорта был и спортивный туризм. Чтобы прививать трудящимся здоровый образ жизни, правительство поощряло проведение отпусков в самодеятельных туристских походах. При организации походов до 61-го года завком оплачивал нам дорогу к месту похода, а первое время и питание (до 58 го), так что только вес рюкзаков ограничивал потребляемое нами количество тушенки и сгущенки.

С 61-го путешествовать надо было за свой счет.

Мы стали изучать карту в поиске ближайших к Куйбышеву диких, малолюдных мест. Такое место мы нашли между верховьями Камы и Вятки. Маршрут проложили по речушке Лупья до Камы, а из Камы вверх по речушке Волосница и от нее до городка Кирс. Списались с местным райкомом комсомола, и они нам подсказали, как на узкоколейке добраться до Лупьи. Особенность похода заключалась в том, что мы решили провести его на «само обеспечении». Почему в кавычках? Да потому, что мы взяли с собой достаточное количество круп, масла, сала, сахара, сухарей и только тушенку взяли символически – одну банку.

Во всех походах мы охотились, но это было развлечение – убил, не убил; охотился, не охотился, ну какая разница. В этом походе в котелок, кроме крупы и масла, могло попасть только то, что удалось добыть.

Грибы – так грибы, рыба – так рыба, утка – так утка. Один раз мы в гороховый суп положили два подосиновика, две рыбешки и одного чирка. А уж когда выстрелил, да промазал, то настроение такое, как будто улетевшая утка утащила твою банку тушенки. В верховьях Камы, где она всего-то метров 50 шириной, я на противоположном берегу увидел четырех уток. Со мной было ружье, и я стал стрелять: выстрелил – и одна утка упала, а остальные, покрякивая, оглядываются, что, мол, такое случилось. От второго выстрела упала вторая, а оставшиеся две опять удивляются, но не улетают, и только после того, как слегла третья, последняя с кряканьем улетела. Обрадованный я пошел за байдаркой. Немного отошел от куста, в котором прятался, и, услышав опять кряканье, оглянулся, а это одна из «убитых» встала и полетела, а за ней вторая и третья. Не было предела моей досаде, а Лощинин по этому поводу сказал, что охотники не говорят: сколько «убил», а сколько «взял». «Река широкая, ты их дробью только оглушил».

На сосновой вырубке мы набрали брусники, окрещенной нами как северный виноград, и несколько дней она служила нам десертом. В верховьях Камы ведется регулярное, научно обоснованное лесопользование. Мы видели кварталы разновозрастных сосновых посадок. Заглянули в поселок лесоразработчиков, в надежде разжиться хлебом. Никого нет, в одном бараке, заглянув в комнату, застали только на койке пьяную женщину. Уж не помню, разжились ли мы там хлебом.

Произвели на меня впечатление гидротехнические сооружения трехсот летней давности для подачи воды на Кирсский медеплавильный завод. Перегороженная высокой плотиной Волосница образовала большое водохранилище. Из него вода по деревянным лоткам поступает в большое озеро у завода. Лотки такие, что мы по ним иногда вели байдарки, а большей частью на байдарках плыли. У плотины на Волоснице изба из толстых лиственниц, поставленная еще в XVIII веке, в ней останавливаются грибники, заготавливающие горячим солением грузди, и сборщики клюквы, которую собирают на плавучем острове посредине водохранилища.

На почте Кирса лежала телеграмма до востребования:

«У тебя родился сын».

От радости я не совсем потерял голову и в ожидании поезда побежал посмотреть на Вятку. От железнодорожной станции до реки совсем недалеко. Погода летняя, легкий ветерок, солнышко. Река спокойная, песчаные пляжи, омуты под двухметровыми обрывами. Пошел обратно и через некоторое время почувствовал, что что-то не так, как-то стало ненормально тихо, замер воздух, замолкли птицы, и только коровы и куры быстро бежали в сторону жилья. Я стал оглядываться и на северной стороне неба увидел тучу, скрученную в вал, как большое круглое бревно, которое, вращаясь вокруг своей продольной оси, катилось по небу, как по чему-то твердому, в нашу сторону. Я ускорил шаг, но, поняв, что до станции не добегу, забежал под беседку у какого-то дома. Улица опустела, все затаилось. Но вот этот вал докатился до нас, и «разверзлись хляби небесные». Порывы ветра, не сумев сорвать крышу с беседки, под которой я укрылся, старались забросить льющуюся с неба воду под крышу моего укрытия. Буквально через несколько минут вал укатился, выглянуло близкое к закату солнце, как будто ничего и не было, только по дороге мутным ручьем сливалась в реку налившаяся на землю из этой тучи вода.

Регистрировала сына Рита без меня. По моей просьбе она дала ему имя Егор. В загсе оформили регистрацию, а на следующий день прибегает к Рите домой работница загса и говорит, что такого имени нет, но Рита сказала, что это воля отца, а потому быть по сему.

После похода я поехал в Саратов, и мы на пароходе вернулись в Куйбышев. С маленьким ребенком в каюте парохода несравненно удобнее, чем в поезде с пересадкой в Сызрани. Привезли мы с собой и холодильник «Саратов – 2». Волга в то время еще была транспортной магистралью общего пользования. Холодильник до сих пор работает.

С рождением сына мне пришлось бросить курить. До этого я не выпускал сигареты изо рта. Немцы на рабочих местах курили. Когда немцы уехали, наши женщины стали протестовать против курения. Утром я говорил, что еще свежий воздух, перед обедом я говорил, что скоро обед и все выветрится. Курил я на рабочем месте не сигареты, а папиросы. Курну, положу на пепельницу – папироска потухнет, через некоторое время опять зажгу и курну, и так все время, а сигарета не тухнет и самостоятельно непрерывно дымит. Теперь дома не будешь же все время стоять на лестничной площадке или сидеть на кухне. Бросил я курить в зимнем походе по Уралу. В группе других курящих не было. Правда, через год, при подготовке к следующему походу я за компанию опять стал курить, но, возвращаясь из похода, на выходе из самолета смял пачку и выбросил в урну. Еще долго мне было приятно нюхать чужой дым. Не один год прошел, прежде чем мне сигаретный дым, даже на улице, стал неприятен.

Когда к нам приехала мама, у нас уже был пружинный диванкровать, круглый стол, детская кроватка, очень хороший книжный шкафчик из отдельных полок и к приезду мамы купили для неё односпальную кровать на панцирной сетке.

С приездом мамы, все заботы о нашем питании, к ее радости, легли на ее плечи.

Ей хотелось быть нам полезной. Рите вначале тоже хотелось ощущать себя «хозяйкой», но очень быстро оценила она преимущества, которые дарит свобода от хлопот, связанных с ведением домашнего хозяйства. Даже притом, что хлопоты у нас были незатейливые – они сводились к своевременной покупке продуктов питания.

Семейный быт

Деньги мы не считали и ничего не планировали. Зарплату клали на полочку и с полочки брали на покупки. На мясо, молоко, масло, яйца, сахар и на прочие необходимости вроде круп, картошки и капусты зарплаты хватало – у меня уже была первая категория (180 р.). Одежда – чтобы не было дыр; если дыру можно было заштопать, то она заштопывалась. Ремонт обуви лежал на мне. В Москве на Сретенке был хороший магазин с большим выбором запасных частей для починки обуви, но удовольствия мне это занятие не доставляло, (как и Рите штопка). Отпуск, как и обеспечение сытости, подпадал под понятие о первой необходимости. Все остальное – от избытка. Мы никогда не брали в долг, ничего не покупали в кредит – все равно надо отдавать. Мы были свободны – над нами не висел Дамоклов меч долга.

Можно назвать нашу жизнь беззаботной.

Мамины обеды уж очень отличались от столовских. Щи были наваристые и с большим куском мяса, а я еще, чтобы в обеденный перерыв быстро расправиться с горячими щами, их охлаждал большим количеством сметаны. Начались проявления каких-то заболеваний – то ли гастрита, то ли колита – мы не стали выяснять, что это было, а перестали в обед есть еще и второе, да и маму это освобождало от хлопот по его приготовлению.

В какое-то время мне показалось, что я начинаю полнеть. Опасаясь этого, я воспользовался рекомендованной журналом «Наука и жизнь» мясной диетой, и некоторое время съедал в день 700гр. прессованной говядины без гарниров и хлеба. Помогло. Моя сытая жизнь очень отличалась от жизни не имеющих категории молодых специалистов (95 р.), которые к этому времени уже обзавелись семьей.

Прессованная говядина и прочие мясные изделия: колбасы, окорок в магазинах были, и стоили они дешевле базарного мяса, а вот мясо в магазинах было очень редко, и я выстаивал многочасовые очереди, набитые в магазин, как плотно сжатая изгибающаяся лента серпантина, составленная из прижатых друг к другу мужчин и женщин. Достигнув прилавка, покупали столько, сколько «давали» – 3 – 5кг.

Вот некоторые записи:

14.04.61. весь вечер с 6-ти стоял за мясом – не досталось.

17.10.61. открылся съезд, принявший программу построения коммунизма; удалось достать 4кг. мяса, за маслом не решился стоять – такая давка.

Когда на Управе открыли магазин «Мясо. Молоко», я по наивности подумал, что теперь-то уж мясо будет чаще – ведь не может же быть магазин «Мясо» без мяса.

Может.

Когда мы поселились в однокомнатной квартире у сослуживца, мне удалось в этом магазине «хапнуть» целую «авоську» хорошей свинины. На двоих нам этого должно было хватить надолго. Дело было в январе, и чтобы сохранить мясо, я авоську на веревочке повесил через форточку за окно. Ночью форточкой веревочку перерубило и мясо упало. К величайшему моему стыду, я не порадовался за товарища, нашедшего это мясо.

Время Великого эксперимента породило своеобразную лексику: хапнул, достал, выбросили, дают, авоська. Авоська – это плетеный мешочек с ручками, занимающий в кармане место не более носового платка. Носят его в кармане «на авось», вдруг где-нибудь, что-нибудь «выбросили».

В 64-м, после прихода Брежнева, в магазинах появилась импортная свинина, но года через три мясо в провинциальных наших магазинах исчезло окончательно.

Последний кусок мяса в государственных магазинах продали где-то около семидесятого года.

Очереди выстроились в коммерческих магазинах, закупающих мясо у крестьян из личного хозяйства. Там мясо было несколько дороже, чем в государственных, но дешевле чем на базаре.

Мясо привезли! Выстроилась очередь, но мясо переморожено и будет крошиться при рубке. Стоим. На смерть стоим. Рубщика нет. Продавец, видя непреклонность очереди, предлагает смелому взяться за рубку. Моя очередь была далеко, и я взялся. Под шутки и ругань за брак в рубке, нарубил кучу, и получил свою «пайку». Торговля пошла, а за топор взялся следующий из конца очереди.

Всегда было мясо на рынке, но оно было почти в два раза дороже, чем в госторговле. На крытом рынке в городе можно было купить относительно дешевую по сравнению с говядиной конину, и мы ее покупали, пока она практически не сравнялась по цене с говядиной. Конечно, старались подешевле, но мясо в нашем доме было всегда – рыночное мясо нам было доступно.

Везли мясо из Москвы, возвращаясь после командировок. Везли по 8 – 10кг. и не только говядины. Как-то я привез ящик мороженых уток. Проводники иногда зимой открывали для нас ящики под полом вагона, чтобы мясо не испортилось. Отправляясь в Москву, брали с собой складные чемоданы и сумки для мяса. Страна, как бы в лицах, разыгрывала несуразную комедию: из Калуги, из Рязани и Казани гонят в столицу скот и везут туши, в столице рубят и по килограммам везут в Калугу, Казань и Рязань.

При мне в очереди в магазине на ул. 25-го Октября (сейчас Никольская) москвичка возмущается: «Вот, понаехали», а мужчина из этой же очереди смеется, но не очень добродушно: «Так, мясо-то наше, что-то я в Москве не видел скотины, кроме…» – промолчал, и москвичка молча проглотила. И он, и она – люди, видно, воспитанные, да жизнь загнала.

К восьмидесятым годам специальные «колбасные» поезда в Москву отправлялись. По поводу специальных поездов в то время появилась присказка: «Мужчина везет, сколько может, а женщина сколько надо».

Везли не только мясо, везли и хорошие вина, а однажды мне, когда я остановился в общежитии гостиницы «Москва», в гастрономе на первом этаже посчастливилось купить килограмма два копченой кеты. Покупал-то я горячекопченую треску. Мне ее уже взвесили, и я оплатил покупку в кассе, но подойдя за покупкой к прилавку, увидел, что в это время «выбросили» на продажу кету. Продавщица по моей просьбе заменила мне треску на кету, я доплатил и получил редкий деликатес. В этом гастрономе продавцы были предельно доброжелательны и старались угадать желание покупателя.

Картошку в магазинах продавали всегда полугнилую, поэтому, когда мы жили у Нетесовых, я на лестничной площадке поставил ящик и с базара принес мешок. А когда уже жили в своей отдельной квартире, то в подвале дома оборудовал нечто вроде погреба и там хранил и картошку, и соленые огурцы, и квашеную капусту. Потребляли мы этого добра много – до 18 банок огурцов и четырех ведерную бочку капусты. Сейчас трех банок огурцов не съедаем, а капусты, к сожалению, не квасим. Между прочим, тогда в магазинах свежей капусты зимой не было, продавали квашеную капусту. Хрущев как-то возмущался, что в магазинах нет квашеной капусты с клюквой, и она кое-где появилась и с клюквой и с тмином, но домашняя была вкусней. Жизнь постоянно меняется – сейчас (2015) огурца не солим, иногда маринуем немного, а капусту я в трех литровой банке солю.

В сезон сбора цитрусовых завозили их в магазины, и выстраивались опять серпантины очередей и цитрусовые, как и мясо, брали «сколько дают» —3 – 5 кг, а задние кричали: «Давайте меньше, чтобы всем хватило».

В серпантинах очередей за продовольствием я спокойно изгибался с шуточками и прибауточками. В магазинах «Инструменты» с наслаждением изучал витрины. Не любил ходить по промтоварным магазинам. Часто говорил Рите, что я подожду ее у входа.

Иногда Рита обижалась: «Тебе всё равно, что я буду носить, мне же хочется с тобой посоветоваться». Мне не совсем было все равно. Если мне нравилось, я выражал одобрение, но если не нравилось, то я не огорчал ее. У меня были две категории оценки: хорошо и сойдет. Стоять у прилавка, когда она тряпки смотрит, мне не хотелось. Но голым ходить не будишь.

За время службы я доносил кожаную куртку времен гражданской войны, которую мне в Архангельске купил папа, и после этого купил себе новое кожаное пальто. Зимой носил его с тем же мехом от старой куртки. После папы осталась волчья шуба мехом наружу, я сходил к частнику – скорняку с просьбой сделать из этой шубы подстежку для кожаного пальто, но частник отказался: «Молодой человек, я не буду портить хорошую вещь». В ателье не отказались от заказа. Я с новой подстежкой доехал от ателье до общежития и больше ее не подстегивал, т.е. частник был прав – я сгубил шубу. После того как кожанка надоела, износил два зимних пальто, а кожанка сейчас висит в гараже без применения. Третье зимнее пальто с каракулевым воротником купил перед пенсией, и оно висит – удобнее легкая куртка из синтетики, которую сшила Рита (до сих пор ношу – 20 лет). Покупал два раза демисезонные пальто, первое еще и перелицовывал, а второе висит – ношу куртки. Пытаясь вспомнить, насчитываю шесть костюмов, последние четыре из хорошего материала (один светлый), первые два грубо шерстные. По моим представлениям зимой костюм должен быть темный, а весной и осенью светлый. В конце службы купил еще светлый и черный костюмы, иногда в филармонию одеваю, но за 20 лет со времени покупки стал полнеть, и эти костюмы стали маловаты.

Обувь состояла из набора: летняя пара, демисезонная и зимняя. Каждая пара служила не один и не два года, периодически подвергаясь ремонту. Мода, отработанная к началу ХХ века, практически не изменилась. Были колебания: то брюки «клёш», то «дудочкой», пальто – то длинней, то короче, но это игры молодежи (в возрасте до 33 лет), и я в том возрасте в них играл. Помню, как мы с Володей Талаловым требовали от закройщика, чтобы наши новые брюки имели ширину 33 см, а закройщик нас уговаривал остановиться на нормальной ширине в 28 см, которая всегда модна для взрослого человека, но нам в то время не было еще и 30. В то же примерно время среди студенчества появились «стиляги», с такими узкими брюками, что их приходилось натягивать на ноги, как смеялись: «с мылом», а против них выступили фэзэушники. Это был конфликт не стиля одежды, а стиля поведения. Стиляги своей одеждой демонстрировали стремление к свободе, причем с западным уклоном, где, только и была по их представлению свобода. Фэзэушники ничего не имели против свободы и стиляг к борцам за свободу не относили, они выступали против «выпендривания». Всем им было много меньше 30 лет. Поговаривали, что «конфликт» был инициирован теми, кто видел в поведении студентов протест.

Я был за протест – не важно, протии чего, лишь бы какой-то протест, но был на стороне фэзэушников.

Независимо от возраста, заметно изменилась мода спортивная и одежды загородных прогулок, а цивильный костюм устоялся, и несколько странно, когда взрослый человек занимает свой ум такими «проблемами». Как-то поднимаюсь по лестнице, где на площадке стояла группа курящих. Среди них был Махнев, который обратил на меня внимание: «О, Камоцкий в модном пальто», я услышал фразу, потому что на мне было перелицованное и укороченное старое демисезонное пальто. Раз он обратил внимание на «новое модное» пальто, то, можно полагать, что и другие высказывания были, но я их не слышал – они были, как шум во время движения поезда, и если на рельсе окажется ветка – она хрустнет или прошелестит, а поезд ее не заметит.

Прошло с тех пор более полувека, и я задумался о соотношении в человеке внутреннего и внешнего. Да, наверное, моя недооценка отношения окружающих к моему внешнему виду, может быть, сказалась на моей жизни – ведь приход к начальнику «без галстука» может быть воспринят, как неуважение, но я вел себя так, как МНЕ хотелось, и мир лежал у моих ног. Так был я дурак? Не знаю, да или нет, но дурак всегда счастлив.

В перечне необходимого, одежда стояла на последнем месте. Рите хотелось большего, но «деньги мы не жгли и не пропивали» – мои слова. Работа была интересная, и Рита подстраивалась под меня.

Мебель появлялась только по необходимости, кое-что сам сделал, кое-что сделал Ритин папа, кое-что купил. Раскладной диван, купленный после женитьбы, через десять лет перебрал: солому заменил ватным матрасом, однопрядную пеньковую бечеву заменил многопрядной капроновой бечевой, мешковину брезентом. Недавно верх покрыл новой синтетикой, и диван до сих пор служит (более 50 лет).

Не все вели такую беспечную жизнь. В это же время молодой специалист (значит зарплата почти в два раза меньше моей) Юра Тарасенко, который завел уже семью (его Миша ровесник моей Тани) экономил каждую копейку. Часто, чтобы накормить няньку, которая к ним приходила, пока ребенку не дали место в яслях, они в столовой брали только гарнир, что у раздатчиц вызывало некоторое неудовольствие. Конечно, они не могли себе позволить покупать молоко у частников, и рано утром, можно сказать, ночью в пургу и мороз стояли в очереди у места, куда к семи утра подъезжала бочка с молоком. Наше бедное правительство, запутавшись в планах и реформах, организовало раздачу молока сразу в нескольких точках, чтобы разом, те, кому достанется, купили свое молоко еще до работы. В свободной продаже – без очереди, чтобы, например, купить после работы, молока в тот год в магазинах не было. Юра в 4 утра (НОЧИ!) бежал в магазин, чтобы попасть в число тех, кто сгружает с машины бидоны, и, в результате, получает молоко первым. Молоко мы брали у лесника. Было у них 10 детей, младшему было меньше, чем Егору. Пошли мы с Егором за молоком, открываем дверь и в открытую дверь врывается ветер со снегом – на дворе пурга. У двери на полу не растаявший снег, хозяйка цедит молоко, а рядом со снегом стоит босиком в одной рубашонке крепыш с кружкой и требовательно стучит ножкой, чтобы мать налила ему.

Один раз я тоже утром до работы стоял в очереди, и помню, как тревожно считали в очереди: сколько еще бидонов осталось – хватит, или не хватит.

Ну, а затем Тарасенки сразу решили обустроить свою жизнь, не дожидаясь десятилетиями, когда у него само собой накопятся деньги на машину и когда им дадут благоустроенную квартиру. Реализовали Тарасенки свои замыслы с помощью денег, взятых взаймы. Тогда, при Советской власти, деньги брали взаймы друг у друга без всяких процентов, оговаривая только срок возврата: или дни, недели, месяцы, или годы. Жили по-христиански, ростовщичества не было, деньги не были капиталом, это были талоны на право получения услуги или вещи – продукта (я немного упрощаю, но немного). На хранимые в сберегательной кассе деньги «до востребования», начислялись 2% годовых, при хранении с оговоренным сроком, кажется более 6 месяцев, начислялись 6%, что было существенно больше инфляции.

Двух комнатную квартиру они построили (купили) кооперативную, не дожидаясь, когда им дадут бесплатную.

И вот подошла Юрина очередь на покупку машины, ему очень хотелось, чтобы цвет был благородный – коричневый. Он волновался, ведь в этот день могли идти с конвейера зеленые, синие, желтые, а коричневых могло не оказаться. Машины брали сходу – «горячими». И о, радость, вот.… Да… велик русский язык. Вот он красавец коричневый автомобиль, вот она красавица коричневая машина, вот они очаровательные коричневые «Жигули». Ну что бедный английский (?) – средний род и все. А затем купил он и моторную лодку – обустроился.

А вот, в семье такого же молодого специалиста Радимира Гребенникова мясо – гуляш, котлеты на столе были всегда. Ольгина мать, бывший кондуктор трамвая, радовалась открывшемуся перед ней благополучию и старалась сытно и вкусно накормить детей (как и моя мама), но зато о машине они (как и мы), даже задумываться не могли.

Мы были свободны – каждая семья сама выбирала, как ей жить: и рабочие, и инженеры, и врачи, и учители, и артисты и журналисты получали примерно одинаковую зарплату (разница в два – три раза).

После окончания института, для меня только один вопрос был значим: на килограмм хлеба в день мне зарплаты хватит? Ну, а остальное… один на этот кусок хлеба еще масла намажет, а другой кусочек отрежет и на завтра отложит, а потом машину купит. На статусе в обществе, или положении на работе, это никак не сказывалось. Мы радовались за тех, кто имел машину, они, в свою очередь, не считали менее достойными тех, кто не имел машины. Наличие или отсутствие машины определяло только внутреннее мироощущение человека, и он сам для себя его определял, при примерно одинаковом у всех достатке, т.е. при равенстве!!!.

Мама в очередях никогда не стояла. В свободное от плиты время она и зимой и летом гуляла с Егором, познакомилась с бабушками сверстников Егора, но, не занятая присмотром за Егором, на лавочках перед подъездом никогда с соседями не сидела – некогда было, мама много читала (так, с раскрытой Роман-газетой, и ушла).

На следующее лето Егор стал ходить, и я почувствовал желание выровнять землю так, чтобы на ней не было никаких горок, появилось желание уничтожить все деревянные горки, чтобы он ниоткуда не мог упасть. Но когда он пошел в садик, то там свалился со ступенек и сломал руку. Перепуганная нянечка отнесла его в хирургическое отделение стационара, и ему наложили гипс. Потом он проглотил в садике шарик, и опять бедная нянечка отвела его в стационар к хирургу. Хирург успокоил нянечку, сказал только «следить за какашками», а Егору пригрозил ремнем, если он еще раз попадется. Еще до садика, когда мы все были дома, Егорка засунул в рот колпак от колеса игрушечного автомобиля, и эта круглая деталька размером с копеечную монету с тремя острыми усиками попала ему в горло. Я пытался ее достать, но усики расцарапывали горло в кровь. Я схватил Егора, перекинул его, как мешок головой вниз, через плечо, и побежал в больницу. Рита смотрела в окно, как я бегу, и вдруг закричала: «Эдик, Эдик, выпала. Выпала железка». Как хорошо, что я нес его головой вниз.

До школы дети ходили в садики. В СССР до войны и какое-то время после войны, чтобы обеспечить женщинам возможность работать, для детей от рождения и до трехлетнего возраста были ясли, куда к грудничкам матерей, если было возможно, на время кормления ребенка отпускали с работы, а с трехлетнего возраста и до школьного были детские садики. Мест в яслях и садиках не хватало, родителям, после достижения ребенком трех лет, приходилось вновь становиться в очередь и хлопотать, чтобы ребенку дали место в садике. При Хрущеве, когда в СССР развернулось бурное строительство, стали строить прекрасные детские комбинаты, т.е. совмещенные ясли с детским садиком, где родители могли держать детей от рождения до школы.

Наши дети в ясельном возрасте были с бабушкой, и отрыв от дома в три года был болезненным. В садик первое время орущего Егора я заворачивал в одеяло и вез на санках, но скоро он привык, и уже из садика не хотел уходить, а просил забирать его попозже. Садик был великолепный. Еду он до сих пор вспоминает, как самую вкусную, а уж праздники были настоящими балами.

Танин садик был попроще. Такое же великолепное здание, но освещалось еще лампами накаливания, и в помещениях было темновато, а от этого и мрачновато, и коллектив был попроще. К посещению садика, Таня, когда Егор уже ходил в садик, отнеслась спокойно – как к само собой разумеющемуся порядку. Она уже в три года научилась читать, а в пять лет по просьбе воспитательницы со стажем читала для детей. Заходишь вечером в садик за Таней, а там, при тусклой лампочке под потолком, сидит она посреди комнаты и читает детям сказки. Какое-то время была молоденькая воспитательница – эта с детьми танцевала и хороводы водила, а когда я за Таней приходил, говорила: «Таня, за тобой дедушка пришел».

Праздники в этом садике тоже были, но не такие великолепные, как у Егора. Еда во всех садиках была хорошая – за этим следили.

Я под настроение делал записи об интересном в нашей жизни, и вот сейчас перечитывая, наткнулся на такую: в садике у Егора в группе идет обсуждение «Мухи цыкатухи», воспитательница спрашивает детей: кто в этой сказке положительный герой и кто отрицательный. Воспитательница перед этим все им объяснила, разжевала и в рот положила. А Егор говорит, что положительный герой это паук.

– Почему, Егорушка? Он же злой.

– Паук комаров уничтожает и мух. Вы говорили, что они заразу разносят.

По представлению современных психологов это был неосознанный протест против разжевывания, а, по мнению воспитателя, это было озорство. Но, судя по дальнейшему проявлению характера Егора в первых классах школы, это, возможно, было проявление стихийной правдивости.

Одно только омрачало нашу жизнь – после рождения Тани Риту стали мучить приступы бронхиальной астмы. 10 лет металась Рита в поисках избавления от страданий. Чародеи в Магнитогорске, в Евпатории, курорты Ялты, Гурзуфа, Алушты, соляные копи, ингаляции, иглотерапия. Иглотерапия тогда только вошла в моду. Через жену коллеги мы попали на сеансы иглотерапии в Физинститут областной клинической больницы. Рита рассказывала о чудесном эффекте первого сеанса: она сразу стала дышать свободно.

После первой серии сеансов был перерыв. К концу перерыва у Риты опять началось обострение, и на первый сеанс второго цикла она приехала больной, надеясь, что, как и при первом посещении, у нее сразу наступит облегчение. Облегчения не наступило, приступ развивался, и прямо по дороге из Куйбышева после сеанса, мы на такси заехали в больницу Мехзавода (соседний поселок), где ее положили на лечение. Что-то из этих лечений помогало, что-то давало облегчение, и тогда Рита проводила отпуск с нами, но через некоторое время опять все сводилось к большим дозам преднизалона. Риту перевели на инвалидность второй группы. Мама плакала, видя мучения Риты во время приступов. Только когда мы узнали про киналог (совершенно не уверен в правильности написания) наступило облегчение. Это тоже гормональный препарат, но в отличие от преднизалона эффект наступает сразу, а длительного приема не требуется.

Окружающие обратили внимание на то, как изменилось самочувствие Риты, и спрашивали: чем она сумела вылечиться, чтобы передать её опыт их знакомым астматикам. Конечно, Рита не излечилась от астмы, но приступы стали редкими и быстро гасились.

Наша жизнь все 40 лет протекала на фоне этой болезни, и было в этой жизни много прекрасного и радостного, и главным было то, что прекрасное и радостное мы старались дарить друг другу.

Пока дети были маленькие в отпуск ходили по отдельности. Для Риты отпуск был частью курортного лечения. А я был еще «до одури» увлечен путешествиями. Побывав в тундре и пустыне, я возомнил себя географом – путешественником, взирающим на планету, и Рита не опускала меня на землю.

Путешествие в Восточные Саяны

В 62-м Конопацкий собрал группу и пригласил городских туристов для похода по Восточным Саянам.

Мое настроение передают отрывки из записной книжки того времени.

«Мы едем по Сибири, мы спешим в Саяны. Поразителен Красноярск. Громадный город, где громадные заводы перемежаются с кварталами каменных домов, с целыми поселками одноэтажных деревянных домов. Заводы, город, город, заводы. На левом берегу и на правом. Поезд так долго идет по городу, что начинаешь задавать себе вопрос: да когда же город устанет идти за поездом, когда он отстанет? А он все идет и идет.

Было раннее утро, красный диск солнца вышел из-за земли и, окунувшись в облако пара, плыл среди громадных труб, которые упирались в поднятый ими самими туман. Но вот впереди показалась гора, она встала на пути города, оставив проход только поезду, и он вырвался в зелень полей и перелесков».

В Нижнеудинском аэропорту помещения для пассажиров нет, и туристы ожидают рейс в своих палатках. Когда мы из Нижнеудинска на грузовике ехали в аэропорт, нас намочил дождь. Это смягчило сердце начальника отряда, и он нас пустил в класс, где они проводят оперативки и занятия. Пассажиров оказалось много, но администрация пошла нам навстречу, и отправила нас первым рейсом, как только разошелся туман над посадочной площадкой Гутары. Пока мы разбирались с обстановкой в Гутаре, самолет (АН—2) сделал еще 2 рейса и привез еще 2 группы туристов. Колхоз в Гутаре дает туристам оленей и проводника – это стало у них промыслом. Выделяют караван не меньше 6-ти оленей, из них один для проводника. За такой караван с проводником берут 10,2 р. в день.

Разговорились с проводником Володей о собаках. Здешние собаки не лают на человека. Для них только один враг – это зверь. Любой человек, если он с собакой оказался вдали от людей, должен накормить собаку. Собака для человека помощник и воспринимает человека как руководителя. Друг друга они не обманут.

С удивлением Володя узнал, что в СССР есть домашние маленькие собачки. Как же так – ведь у нас теперь барынь нет. Живя в своей очаровательной Тафаларии, среди изумительной красоты гор, мир он воспринял через школьные учебники, и мне понятно его недоумение.

Жалко было с ним расставаться. Это исключительно умный и спокойный проводник. Ответы его поражали нас точностью и лаконичностью, он прекрасно разбирается в схеме местности. Понимает шутку. Володя почти глух. В детстве он слышал кукушку за горой, а сейчас все хуже и хуже, и от этого тот, кто с ним разговаривает, дополняет свою речь мимикой и жестами. Говорящий опасается что Володя, может быть, что-то недопонял, тем более что он тофалар, и вдруг точный ответ на богатом оттенками русском языке, и что главное – полное понимание твоего затруднения в связи с его глухотой.

С Володей мы расстались после 6-ти дней совместного пути в том месте, откуда мы собирались сходить на пик «Грандиозный», который был в стороне от маршрута.

Пик Грандиозный, это как ГРАНДИОЗНАЯ каменная волна с пологим подъемом на ее гребень с той стороны, откуда она ползет, и обрывом в несколько сот метров с той стороны, куда она ползет. На самом гребне мелкая крошка постепенного разрушения, как пена на гребне волны, которая осыпается с обрыва. С гребня вниз, чтобы не осыпаться вместе с крошкой, посмотрели лежа. При восхождении на сам пик мы не брали с собой еды, и на обратном пути изрядно проголодались. Чтобы подкрепиться, на ходу срывали несколько листков черемши и несколько листков щавеля, и жевали их вместе в одном пучке.

В долине Кинзелюка, которую за красоту называют Кинзелюкским раем, непрерывно шел дождь. Останавливаясь на ночь, вытаптываем под дождем площадку, ставим палатку и накрываем палатку пленкой. Переодеваемся в сухое из рюкзака. Разжигаем костер, а все походное просушиваем. Ложимся спать в сухой одежде. Ночью проснешься – льет, утром встанешь – льет. Снимаем ночную одежду, прячем в рюкзак и надеваем просушенную походную. Работаем только укрывшись пленкой. Завтракаем, окончательно упаковываем рюкзак, и в путь. Первые несколько шагов по траве, и все, что ниже пояса, промокает насквозь. Остаются сухими, накрытые пленкой, рюкзак, спина и грудь выше пояса. А дождь все льет не переставая. На следующем ночлеге все повторяется. И так три дня подряд.

У городских туристов скорость при ходьбе выше, чем у меня, поэтому я почти весь маршрут прошел один. Они шли быстро и через 45 минут останавливались на короткий пятнадцати минутный отдых. Я сразу отставал и догонял их минут через десять на их очередном коротком привале, вначале они выразили некоторое неудовольствие, что я иду, покусывая травинку, не спеша, но потом поняли, что это мой темп, который не задерживает группу. Просто я медленней иду и меньше отдыхаю. Главное было в том, что я хорошо держал след. Один из ушедшей вперед группы задержался по нужде, и, сразу потеряв тропу, не стал догонять группу, боясь заблудиться, а подождал меня и мы пошли вместе.

На выходе из гор разговорились с местными жителями, которые занимаются охотой на маралов, ради отрастающих рогов – пант. Городские любители приключений и страстные охотники (Москва, Новосибирск и др.) по предварительному уговору приезжают к ним, чтобы вместе отправиться в горы, и охотится «на интерес» т.е. вся добыча идет охотнику, а гостю только интерес. Хозяину с гостем веселей на заимке, но конкурент ему не нужен.

На обратном пути съездили в воспетый журналистами город строителей Красноярской ГЭС – Дивногорск (да, уж?). Посмотрели знаменитые Красноярские столбы. По столбам, прижимаясь к ним, как клопы, ползают увлеченные этим спортом парни и девчата. У них освоены маршруты и приемы их прохождения. Я поднялся на небольшую высоту какого-то столба по безопасной «тропе», а девушка, спускаясь с вершины этого столба, просит меня подстраховать её, или помочь ей, уж не знаю, и показывает на уступ, где я должен стать. Я только немного продвинулся по уступу, который был на такой высоте, что «упадешь – костей не соберешь». Она спустилась и говорит подругам: «Не тот» (или не ловок, или не смел).

На Байкал!

На следующий год Конопацкий организовал поход на Байкал со сплавом по реке Чая. Я в 63-м году не собирался в поход, но завораживало слово «БАЙКАЛ», и Рита, подумала, – подумала и на пятый день отпустила.

От Иркутска до Байкала доехали на маршрутном такси. По пути шофер рассказал, что дорога на Байкал была выровнена и заасфальтирована в рекордно короткий срок к планируемому приезду Эйзенхауэра. Людей и технику прислали и из Москвы, и из Ленинграда. У Байкала для приема гостя построили правительственную дачу, теперь в ней дом отдыха. На берегу в ожидании парохода «Комсомолец» собралась масса туристов. Пароход всех взял.

Разместились на палубе.

Поздно вечером, уже ночью подошли к устью Баргузина, и матросы стали купаться, прыгая в воду прямо с грузовой палубы (метр над водой).

Вода в самом Байкале летом всего 4 градуса, а реки несут теплые воды, так что в устьях можно покупаться, и мы на галечном пляже у устья Верхней Ангары искупались.

Я во все походы брал гитару, а на «Комсомольце» оказались обворожительные студентки педагогического училища.

От Байкала такое впечатление, что текла речка Ангара и в одном месте на длине 630км. провалилось дно аж на 1600м. – больше километра! А если в масштабе посмотреть, так и смотреть не на что. Если взять масштаб 1км. равен 1мм, то получится на полированной земле царапина длиной 630мм. т.е. больше полуметра, шириной 5см. и глубиной в самом глубоком месте полтора миллиметра. Коварное это дело – масштаб: с одной стороны, в сравнении многое видней, а с другой – многое вуалируется.

В пешем переходе к Чае часть пути совпадала с тракторной дорогой, и наши рюкзаки 8 км проехали на тракторе ЧТЗ. Крыша кабины переделана в грузовую площадку, и тракторист погрузил на нее все рюкзаки и тех, кто хотел острых ощущений. Остальные без рюкзаков шли пешком. Дорога идет над обрывом. По лужам и рытвинам ползет, переваливаясь с гусеницы на гусеницу, этот корабль бездорожья, а мы на громадной высоте, над трактором и над обрывом мотаемся из стороны в сторону, ухватившись за веревки, которыми связаны рюкзаки.

Все время страх, что трактор опрокинется, и мы свалимся под обрыв. 40 лет прошло, а все помню эту жуть.

Рюкзаки у нас были тяжелые из-за волейбольных камер. Из этих камер, положенных в длинные мешки, мы сделали поплавки для плота – катамарана.

Жаждая освободить свои плечи от тяжелых рюкзаков, плот мы построили, не доходя до Чаи, на ее притоке – Олоките, приняв слияние Олокита с его притоком за слияние Олокита с Чаей. Олокит в этом месте был для катамарана «судоходен» и мы километров семь прошли на плоту, соскакивая каждые 500 – 1000 метров в воду и проводя плот среди валунов. На Олоките, выше того места, где мы построили катамаран, кое-где были не растаявшие наледи двухметровой толщины чистого, прозрачного, голубого льда. Вода, текущая с прогретого плоскогорья, проходя под наледью, остывала, но была терпима. Перед впадением в Чаю путь Олокита перегородила широкая скала, через которую он прорывался, переливаясь через острые гребни, ударяясь в отвесные скалы, образуя глубокие омуты с такой прозрачной водой, что на многометровой глубине были видны многоцветные россыпи камней. Как выразила свое восхищение участница похода Нина, «такое видишь только в кино, а тут наяву».

Весь этот путь мы прошли по грудь в воде, а иногда и ныряя с головой. Шли все время в ревущем потоке, главное было сохранить в целости плот. Когда вышли на Чаю, все просушили. Это был Х день похода 29 июля 1963года. На этой стоянке нашли много грибов моховичков, сварили суп, а он горький; пришлось вылить. Потом я прочитал, что одни и те же грибы, в зависимости от климата и местности, где они растут, могут иметь разное качество.

ХI день похода. Погода солнечная, свободные от вахты развалились на рюкзаках и то и дело раздаются возгласы: «Как красиво». Горы выступают кулисами, сейчас закат и я никогда не видел таких резких границ в оттенках синего цвета: голубые, розово-голубые, сиреневые горы, а ближе – темно сиреневые, еще ближе синие. Ближние горы сине-зеленые, и вдоль берегов зеленые. Каждая «кулиса» как бы опускается в легкую дымку, и поэтому следующие, ближние к зрителю очерчены четкими границами своей тональности.

На ХШ день похода река вошла в узкую многокилометровую щель с выходящими к воде скалами. Иногда под навесом скал виден снег, и к этим скалам кое-где прицепились кедры. Идут сплошные пороги, иногда с водопадами. На одном из не замеченных водопадов сломались все три жерди накрывающие правый поплавок. После ремонта постарались равномернее распределить груз на плоту и повысили внимательность. На следующий день начались дожди с громом и молниями, бывали совпадения, когда характерный скрип переваливающей через валун гондолы как бы переходил в раскат грома. Азартно идем под проливным дождем.

Закончили поход у пристани на Лене и погрузились на теплоход до порта Осетрово, где ж. д. станция Лена в городе Усть-Кут. На одной из остановок теплоход ткнулся носом в берег, с носа бросили трап, и пассажиры устремились кто на посадку – высадку, а кто к женщинам, торгующим снедью. Одна из них приглашала: «Кому хариуса с душком?» Побежал Усманов, но по мере приближения к женщине шаг его замедлялся, а затем, потянув носом, он круто развернулся и назад к трапу. Любознательный и решительный Конопацкий подошел к торговке и взял весь тазик. Недавно (2003) была передача о том, что, то ли в Таиланде, то ли в Бирме, любимый соус делают из протухшей рыбы. На теплоходе в гости к сыну ехал таежный охотник, с которым мы разговорились. В подарок сыну он вез ведерный бочонок хариуса с душком.

Ну, раз все едят, надо и нам попробовать. Уже после нескольких съеденных кусочков, к запаху привыкли и съели всю купленную рыбу. И Усманов ел. Рыба была нежнейшая, но признать это лакомством я не могу – один раз попробовать можно.

Легенда о лох-несском чудовище в Якутии

И в 64-м году я не собирался в поход, т.к., во-первых, неважно себя чувствовала Рита, а во-вторых, должен был вот-вот решиться вопрос с квартирой. Но неожиданно Конопацкого, Усманова и меня пригласили в экспедицию на озеро Лабынкыр в Якутии. Сам туда не попадешь из-за дороговизны, а расходы экспедиции почти полностью оплачивала администрация области. Упустить возможность участия в таком путешествии было невозможно.

В ХХ веке любопытствующие и даже любознательные жители нашей планеты задумывались по поводу слухов про таинственное Лох Несское чудовище в Шотландии.

И вот, в середине века появилась публикация геолога Твердохлебова о том, что он и рабочий геологической партии Борис Башкатов видели нечто странное, принятое ими за чудовище, на озере Ворота, которое расположено не далеко от озера Лабынкыр. В публикации сообщалось, что среди местных жителей ходят рассказы о том, что в озере Лабынкыр водится «Черт». Непонятным образом, вплоть до предположения о подземном канале между озерами, связали эту публикацию с местными легендами и заговорили о Лабынкырском чудовище. Проводилась аналогия с Лох-Несским чудовищем, и указывалось на то, что шотландское озеро и озеро Лабынкыр расположены примерно на одной широте, умалчивая о том, что шотландское озеро не замерзает, а якутское большую часть года покрыто льдом. Впрочем, реальности существования шотландского черта, по сравнению с якутским, это обстоятельство не добавляет.

Студент КуАИ Петр Молотов заинтересовал куйбышевских журналистов, был поднят шум – как часть всесоюзного шума, который кончился организацией нескольких экспедиций. Мы сменяли эстонцев, нас сменяли рижане.

В экспедиции были кинооператоры, журналист Александр Башкатов, врач, рыбак, два альпиниста, студенты и несколько туристов, чтобы обеспечить прохождение маршрута своим ходом.

Согласился принять участие в экспедиции и геолог Башкатов, что сразу придало всей этой сенсации ореол достоверности.

Второй раз такой случай не подвернется, и Рита опять меня отпустила. Мы оплачивали только питание, да и то?

Из Куйбышева на ТУ—104 до Иркутска вылетели 13 июля. Затем в Якутск, и 16го спец. рейсом на ИЛ—14 из Якутска прилетели в «аэропорт» «Оймякон». Это грунтовая полоса в 2-х километрах от поселка Томтор. Не отрываясь от иллюминаторов, смотрел я на северное редколесье перед Якутском, на обилие озер и болот между Леной и Верхоянским хребтом, на невысокий Верхоянский хребет – горы без леса, без снега и без скал, как мертвые. Картина оживает там, где видны скалы.

17-го в 23 пятьдесят, т.е. в полночь вышли на маршрут. Несем по 23 кг – остальной груз на Ворота забросит вертолет. С грузом остались начальник – Петр Молотов и врач, которому при его комплекции переход было не одолеть. Белая ночь; спасаясь от жары и слепней, идем ночью. Днем жара под 30 градусов. Ночью нет слепней, и пот не смывает с лица репудин (средство от комаров – аналог диметилфталата). Днем спим, загораживаясь от комаров, мошки и слепней сетками. Все равно и днем и ночью гнус одолевает.

По радио связались с Молотовым и узнали, что мы разминулись с эстонцами, которые возвращались с озера другой тропой, более удобной, чем та, по которой мы идем. Воспользовались советом эстонцев, и идти какое-то время, пока тропа шла по сухому склону плоскогорья вдоль долины, стало легче.

Уже на второй день похода обозначилась пропасть между восприятием похода туристами и всякими журналистами и альпинистами. Туристы млели от восторга: куда попали!!!, куда попали!!!, а болота, гнус, тяжелый рюкзак, ну так это – естественная плата за Якутию.

Журналист в зазывных статьях писал: «Трудности обеспечены, молодежь, кто жаждет романтики, присоединяйтесь!»…. Ну, хорошо – перейти болото, перейти вброд речку, в конце концов, можно и слепней «попробовать», но когда день за днем под ногами чавк – чавк, да надо быть ненормальным, чтобы считать это отдыхом. «Куда мы попали…, куда попали…, в богом проклятую Якутию…».

Интересно в этом отношении мнение инструктора по альпинизму Ершова. С нами он пошел, т.к. его на год отстранили от восхождений после катастрофы, в которой трое погибли, двое отделались испугом, а пятеро были ранены. Сам он четыре месяца отлежал в больнице. Так вот, Ершов говорит, что туризм – это не спорт, это труд вьючного ишака, а альпинизм – это спорт: и ударная нагрузка в альпинизме больше, и горы красивы, и там сухо, и комаров нет. А спустишься – в лагере кофе и удобное кресло. Ну, совсем не то.

Запись в дневнике: «Сегодня (20 июля) был кризис у нашего корреспондента. Он начал скрупулезно следить за временем и желчно заявил, что будет останавливаться через 45 минут, а не через 55. Я пытался объяснить, что это диктуется обстановкой, ни кто его замучить не хочет, всем тяжело. Бурчит, но днем хорошо выспались, и настроение у него поднялось».

Еще запись: «К обеду (это было в полночь) поднялись на перевал, и через пару переходов пришли к двум озерам. Рыбак каким-то чутьём определил, как надо ловить, и натаскал спиннингом 6,5кг щук. Озеро очаровало всех своей красотой, и решили остаток „дня“ провести на его берегу. Настроение у всех чудесное, даже у бойцов культурного фронта».

22-го вышли в 10 вечера, а в полночь вспомнил кто-то, что у Вали день рождения, и все закричали: «Даешь ракету!»

Вилька зарядил ракетницу, поднял руку и раздался выстрел, а ракеты нет. Через пару секунд Вилька говорит: «Вон она», а «она» не падает. Еще через мгновение поняли, что это яркая звезда, видная даже в белую ночь. Раздался смех, а Щербак говорит: «Это я стрелял» (у него охотничье ружье).

– А я?

– А ты не стрелял.

Вилька открывает ракетницу – ракета на месте. Он нажимал на скобу, и это совпало с выстрелом Щербака. Моментально началось соревнование в остроумии, а Конопацкий еще раз поднял ракетницу и выстрелил.

В 5 часов утра пришли на озеро Лабынкыр. На Лабынкыре провели сутки. На площадке у озера масса бочек с бензином и уже пустых. Здесь при необходимости подзаправляются вертолеты. В избушке на берегу на стене обнаружили запись, которую оставил Башкатов в 53-м году, и похабные стишки, которые, как он утверждает, написал кто-то другой.

Я подробно расспросил Бориса, что же они видели.

Видели они вот что: метрах в ста от берега, где они сидели, появился большой серебристый предмет с горбом и двумя светлыми пятнами, между которыми полтора – два метра. Объект плыл, потом нырнул, вынырнул, проплыл немного еще и совсем скрылся под водой.

В Усть-Нере посмеялись над их рассказом, в России тоже воспринимали это как шутку. Через несколько лет, когда Твердохлебов вырос до права на самостоятельное мнение, он и опубликовал статью, вызвавшую такой резонанс, что интерес к Лабынкыру не затихает еще и сейчас – в начале ХХI века.

Башкатов далее мне рассказывает, что он в статье Твердохлебова с удивлением прочитал: «К нам приближалось чудовище с явно агрессивными намерениями. Мы бросились на высокий берег, а чудовище доплыло до берега и нырнуло. Только тогда мы вспомнили о фото». Башкатов решил, что это редакция приукрасила рассказ Твердохлебова т. к. и фотоаппарата-то с ними не было.

Но что было, то было, поэтому Башкатов и решился на это трудное теперь для него путешествие.

После Лабынкыра шли днем. Пришли к озеру Ворота 24-го в 3 часа дня и дали салют из ракетницы, а через минуту на месте предполагаемого падения ракеты увидели огонь. Все бросились тушить, сбивая огонь штормовками и ветками. Потом место горения окопали и залили водой.

Я вспомнил былые встречи с огнем в походах. При сплаве на плоту по притоку Лены (р. Чая) у берега в тайге увидели небольшой огонь. Пристали и не без труда потушили начинающийся пожар. Никаких следов пребывания человека вокруг не было. В большой деревне на Лене встретили лесных пожарных. Они порадовались, что мы потушили огонь, и им не придется туда лететь. О причинах возгорания сказали, что много всяких предположений есть. На открытом месте росинка может послужить линзой для солнечного луча; в лесу, возможно, гнилушка начинает тлеть и от нее травинка вспыхивает.

Во время путешествия между верховьями Камы и Вятки, после обеда на берегу Лупьи, мы увидели, что на месте костра продолжает дымиться земля. Вылили ведро воды, а дым не прекращается.

Оказалось, что под костром загорелся торф. А обедали-то на зеленой лужайке, где не было никаких признаков торфа. Топором, веслами раскапывали грунт и заливали место водой, пока не убедились, что очаг возгорания потушен. После этого костер устраивали только на прибрежной гальке.

А здесь все бугры под хилыми лиственницами, и голые сухие места между буграми – все покрыто сухим ягелем, который загорается от малейшей искры и, видно, не только от нее. Пока мы стояли на озере, возник пожар и дымил более двух недель километрах в пяти от нашего лагеря. Следы былых пожарищ видны везде.

Лагерь рядом с озером устроили капитальный, озеро маленькое – из конца в конец просматривается. Геолог Башкатов показал место, где они с Твердохлебовым что-то видели.

Русское название озера «Ворота» отражает картину: текла речушка, а на дороге оказалась гора, гора раздвинулась и образовала ворота, через которые речушка потекла дальше. Я не знаю местного названия озера.

Несколько дней осваивались, а потом, оставив в лагере дежурных, небольшими группами разошлись по намеченным маршрутам. Одна группа отправилась на Лабынкыр. Я должен был провести группу вокруг озера Ворота.

Мой маршрут опоясывал озеро с южной стороны, а затем частично проходил вдоль реки Бургачаны и опять выходил к озеру. У этой реки мы увидели вырубку настоящего высокорослого леса и там нашли брошенный штабель заготовленной древесины. Поодаль от реки на всем Сардонгнахском плато и у нашего лагеря на этом плато лиственницы хилые, растут очень медленно. Возраст лиственницы, которую можно обхватить ладонью, под 30 лет, а до диаметра 18 – 20см. ей приходится расти 100 лет. Растут они на вечной мерзлоте, которая местами начинается на глубине полуметра. А вдоль реки вода отогревает грунт, и вечная мерзлота залегает на большой глубине, поэтому и растительность вдоль реки настоящая, богатая. К сожалению, я не посчитал кольца на бревнах, сложенных в штабель, брошенный рачительными хозяевами.

Одна из групп на безлесном холме обнаружила захоронение, которое нас заинтересовало. Вокруг могилы был резной деревянный заборчик с христианскими крестиками, а в могиле (могила из-за вечной мерзлоты была весьма неглубока) лежал одноногий покойник с чайным прибором, необходимым для загробной жизни.

Могила с одноногим покойником, похороненным с явным смешением христианства и язычества, осталась для нас загадкой.

5-го августа вертолет привез рижан и двух москвичей из Дубны. Обратным рейсом увез грузного доктора и геолога Башкатова. Возглавляет новую группу Мартынов из Дубны, который уже был здесь в 62-м году. Человек отправился сюда второй раз в надежде все же что-либо увидеть? Третья группа за одно лето! Господи, сколько же нас таких любознательных дураков – авантюристов и романтиков, любителей приключений, сумасшедших энтузиастов. Если и есть на свете что-либо вечно живое и бодрствующее, так это мысль человеческая – мысль человечества.

Может быть, им повезет, может быть, они отнесутся к этому серьезнее, чем мы. Наша группа здесь была 300 часов, из них только 50 часов велись регулярные наблюдения, не считая мимолетных взглядов, бросаемых на озеро. Но у нас сразу, как только пришли на озеро, сложилось единодушное мнение: «Ну что может водиться в этой луже?» По этому поводу я говорю журналисту А. Башкатову:

– Журналист обладает монопольным правом свое мнение выдавать за мнение всей группы, а у тебя мнение по поводу черта отрицательное.

– Ты что? Меня за дурака считаешь? Да я такого накручу, что вы ахнете.

И публиковал, и крутил. А года через два появилась в печати новая сенсация: о том, что еще севернее, в озере Хайыр тоже водится чудовище. И туда устремились искатели приключений.

Живущая в достатке и сытости молодежь готова клюнуть на любую романтическую наживку – так же, как и живущие в нужде и зависти молодые люди клюют на любую наживку, несущую зло.

Перед уходом с озера взошли на гору. Вид с горы таков, что даже журналист восхитился: «Черт возьми, кто бы подумал, что в этой дурацкой „тундре“ с высоты так красиво». Альпинист Ершов бросил камень в нашу сторону: «Ты видишь прелесть взгляда с высоты. У туристов точка зрения ползущего муравья, а у альпинистов парящего орла».

На прощальном ужине с рижанами пели под малюсенькую гармошку Ершова, которую он всегда берет с собой в горы, чтобы отдыхать в альплагере под песню.

Утром 8-го августа покинули лагерь у Ворот, и отправились домой. Рюкзаки из-за большого количества оборудования по 30 кг.

Перед отходом произошел забавный случай. Саша, который должен был дать салют из ракетницы, перед выстрелом не взвел курок. Поняв, почему не было выстрела, он, обхватив левой рукой ракетницу, стал правой взводить курок, невзначай нажимая левой рукой на спусковой крючок, так что, когда он отпустил курок, раздался выстрел, и со словами: «Ну, все», он упал. Когда его подняли, то оказалось, что у него небольшая ссадина.

До этого в лагере, при салюте по какому-то поводу, Щербак салютнул из охотничьего ружья, держа его в поднятой руке. При этом он что-то сделал не аккуратно, и при отдаче ему курком порвало мышцу между большим и указательным пальцем. Соседу, увидевшему кровь, он сказал: «Не шуми», зажал рану рукой, а когда разошлись, перевязал ее. Разные люди. Эта разница очень проявится при оценке ХХ века в истории человечества.

Уже с 1-го августа периодически нам досаждали продолжительные мелкие дожди. У Лабынкыра уже был дождь со снегом, а когда покидали Лабынкыр, прибрежные лужи замерзли. Эстонцы перед нами застали отголоски ушедшей зимы, а сменившим нас рижанам достались покрики приближающейся зимы.

Когда мы прибыли в Томтор, опять стало тепло, но уж покрик от зимы был послан. Вот тебе и все якутское лето.

В Томторе животноводческий совхоз. Разводят лошадей на мясо, и есть небольшое стало коров. Мы видели вольные табуны лошадей в долинке, перегороженной заборчиком из жердей. Рабочие летом заготавливают сено и выращивают турнепс. Величина стада определена численностью рабочих, которые заготавливают корм на долгую зиму. Мясо вывозят в сторону Магадана зимой.

У правления памятник погибшим при организации совхоза. Кто сопротивлялся? Местные якуты или пришлые купцы – скупщики пушнины?

Домой решили возвращаться не через Якутск, а, чтобы больше посмотреть, раз уж так далеко забрались – через Магадан.

Мы зашли к директору совхоза с просьбой подвезти нас в сторону Магадана до места, откуда можно добраться до Магадана регулярным транспортом. До Магадана от Томтора примерно 1000км. Директор поразмышлял, поразмышлял и решил, что ему надо позвонить по телефону. Телефон в поселке угольщиков Артогал, до него от Томтора примерно 250км. Директору не хотелось нам отказывать, – в этом суровом краю взаимоотношения пронизывала доброжелательность.

О живописной дороге ходит выражение, что она построена «на костях»; вспомнились слова песни: «Будь, проклята ты, Колыма…». В стране за 22 года в колониях умерло 1,8 млн. заключенных. Если принять, что среднегодовое количество заключенных в стране было 2,5 млн. (максимальное 2,76 млн.), то средняя смертность (число смертей за год на 1000 жителей) среди заключенных была примерно 33 на 1000. Это больше, чем в целом по стране, которая была в 1959 году – 7,5, а сейчас в Самаре смертность примерно 15. Данные за 59 год взяты из доклада Хрущева, а данные по Самаре приведены по оценке похоронной конторы.

Смертность 33 на1000 в год, это я посчитал в среднем по всем лагерям, разумеется, что она разная для разных лагерей – где-то меньше, а где-то больше, и по свидетельствам очевидцев на строительстве этой дороги это был конвейер смерти.

Вероятно, на промышленных предприятиях она была меньше этой средней, и после героического подвига Хрущева, свергшего самого Берию и ликвидировавшего колымские лагеря ГУЛАГа, золото добывающие и угле добывающие предприятия не прекратили работу, многие из освобожденных остались жить и работать там же, в Магаданской области. Трудные годы сблизили людей, да и Россия вначале пугала своей непредсказуемостью. Постепенно жизнь успокоилась, освободившись от угнетения страхом, люди могли быть доброжелательными, и директор повез нас в Артогал.

Дорога – грейдер из щебня и гальки, которую брали для насыпки тут же недалеко от будущей дороги. Дорога узкая, если встречаются машины, одна останавливается, прижимаясь к краю дороги, а встречная ее тихонько объезжает. Директор показал в метре от дороги медвежью берлогу. Выспаться медведю не пришлось – машина вспугнула. На перевале между бассейнами Индигирки и Колымы пограничный столб между Якутией и Магаданской областью. Дорога какое-то расстояние идет вдоль границы, и шутники снегозащитные щиты, установленные на открытом месте вдоль дороги, окрестили пограничным забором. От Сусумана магистральная дорога присыпана гравием и так выровнена и раскатана, что производит впечатление асфальтовой. Усманов на остановке даже поковырял, чтобы удостовериться, что это гравий. Гравием засыпано и футбольное поле в Магадане. Травы нет. В Сусумане выхлопотали пропуск и побывали на золотодобывающей драге. В то время на драгах стали внедрять металлоискатели, которые ставили на пути отработанного грунта. Драга отмывает из песка золотые крупинки, а крупные камни сразу идут в отвал, среди этих камней бывают слитки. Раньше они пропадали, а теперь по сигналу металлоискателя драга мгновенно останавливается. Техник, показывающий нам драгу, тут же озвучил историю про счастливого корреспондента. Корреспондент спрашивает: «И что, любой булыжник может оказаться слитком?» – и при этом пнул ногой камень, а он ни с места. Оказалось трехкилограммовый слиток. «Во, повезло парню». Мы пинать камни не стали.

В этом суровом краю шахтеры и золотодобытчики в поселках, мимо которых мы проезжали, жили, к моему удивлению и осуждению власть имущих, не во дворцах и не в коттеджах, и даже не в благоустроенных квартирах, а в хибарах, которые зимой заносит снегом по крышу. А может, этот тип жилища в этом суровом краю оптимальный?

Вернулись через Хабаровск. Оставшиеся после похода продукты как-то разделили, а килограмма два гречки, перемешанной с рисом, брать никто не хотел, а я взял охотно – с крупой в то время в стране была напряженность, вызванная метаниями Хрущева, чтобы приблизить жизнь людей к коммунизму, и не только у нас, но и во всем Мире, и не когда-то в будущем, а уже сейчас под его мудрым руководством.

Встретив меня, Николай Дмитриевич улыбаясь, спросил: «Ну, видели что-нибудь?» Я отрицательно помотал головой: «Да нет».

Пока я путешествовал, друзья перевезли Риту в новую квартиру.

Деяния, метания, и крах Хрущева

Помимо того, что Хрущев дал право на паспорт колхозникам, т.е. дал им гражданские права, увеличил отпуск по беременности, уменьшил продолжительность рабочего недели почти до европейского уровня, увеличил зарплату низкооплачиваемым и увеличил пенсии до значимого уровня, он в 1957 году совершает еще одну акцию для народа.

Не для надстройки нашего государственного корабля, хотя и для нее тоже, а для чрева корабля, для машинного отделения, для паровых котлов, для корпуса корабля, для народа.

(Интересно: «он», «он», «он». Да, Россия всю многовековую историю была и остается самодержавной страной. Все её «парламенты»: царские думы, Верховные Советы и нынешние какие-то думы, были только бездумными говорильнями – они ничего не решали, они только слушали решения, которые принимал и принимает «он»).

31-го июля 1957-го года принимается постановление о начале массового жилищного строительства. Было организовано конвейерное производство пятиэтажных домов. Стены, перекрытия и лестницы производились на заводе, а на стройке шла сборка. Потом конвейер модернизировали для производства девятиэтажных домов.

Чтобы достичь массовости, проектировщики стремились к максимальной дешевизне строительства. До революции дома и квартиры состоятельных людей имели «высокие» потолки – не менее трех метров (кажется, три двадцать). Так вот революционеры заявили, что трудящиеся тоже должны жить во «дворцах» т.е. в квартирах с высокими потолками, и была принята государственная строительная норма, что в капитальных домах высота до потолка должна быть то ли три, то ли три двадцать. Но таких дорогих прекрасных домов (Сталинок) строилось так мало, что все стали жить коммунами, где две, три, а то и четыре семьи занимали по одной комнате в этой прекрасной квартире, ставшей коммуналкой, и пользовались одной кухней, забитой индивидуальными кухонными столиками с примусами, керосинками, керогазами, кастрюлями, тазами для стирки, лыжами, санками, велосипедами, а если можно, то и в коридорах сундуки стояли. И один туалет на всех.

Хрущев решил: «не до жиру, быть бы живу». Потолки два пятьдесят. Дома только пятиэтажные, чтобы можно было обойтись без лифта. Кухни, прихожие, туалеты, ванные – все маленькое. Квартиры одно, двух и трех комнатные. Я даже удивился: зачем трех комнатные, две комнаты и то здорово (о том, что дети растут, я не думал). И в каждой квартире по одной семье!

Это была настоящая революция в интересах народа. Простые рабочие, простые инженеры, простые служащие стали получать отдельные квартиры со своей кухней, с ванной, со своим туалетом прямо в квартире, с отдельным входом в свою квартиру! Я в трамвае услышал высказывание, к кому-то обращенное: «Стыдобище какое – сартир прямо в квартире: тут люди сидят, а за стенкой сидит, трещит». Рита вспоминала (я этого не помню), что я первое время, когда жили с Нетесовыми, стеснялся, и в туалет бегал в свое общежитие. Так Хрущев перевернул всю нашу жизнь.

Теперь вся страна выстроилась в очередь за «своими» квартирами. Квартиру давали насовсем – если бы я раздавил все иномарки самарских богачей, квартиры у меня не отняли бы. Параллельно было организовано кооперативное строительство в рассрочку (без процентов) за счет граждан по цене себестоимости строительства. Молодые специалисты, очередь которых была бесконечно далеко, могли, экономя на еде, на одежде, на развлечениях, пройдя меньшую очередь кооперативного строительства, получить жилье одновременно с ветеранами – зарплата позволяла. Так получил Юра Тарасенко.

Кого еще из правителей России за всю ее историю, кроме Хрущева, по отношению к народу можно назвать Великим? Если Киев «Матерь городов русских», то Хрущев их отец – вся деревянная страна от Бреста до Владивостока, покрылась каменными многоквартирными домами. Ну что мне до «Величия России» Петра I или Сталина, если бы мне в той России места для жизни не было?

Первые годы правления Хрущева были триумфальными, – на эти годы пришлись (заложенные при Сталине) наши успехи в космосе. Триумфальным был беспосадочный перелет Хрущева из Москвы в Нью-Йорк на нашем громадном самолете ТУ—114 (переделанном бомбардировщике сталинских времен – ТУ—95). На американском аэродроме пришлось срочно доделывать трап, чтобы он мог дотянуться до двери прилетевшего гиганта – на публику это произвело впечатление. Наши ребята весело развлеклись с американскими стюардессами во время осмотра самолета, вытаскивая девчат из линолеума, проткнутого их острыми «шпильками». Был организован осмотр и простыми американцами.

Я помню то душевное потрясение, которое испытал, услышав по заводскому радио о полете Гагарина. Я полагал, что после запуска спутников пройдет много времени до полета человека в космос; т.е. для меня это было полной технической неожиданностью. Проистекала она от моего представления о том, что при посадке торможение будет осуществляться двигателем. Я не представлял метеорного торможения.

Я вышел из комнаты, чтобы побыть одному – настолько я был потрясен.

Потрясен я был и другим: в фантастике о космических полетах жизнь современников этих полетов изображалась в просторных помещениях. Я не мог предположить, что космическая эра наступит раньше, чем будут уничтожены бараки. В моем представлении это будет совершенно другое общество – общество, которое будет так богато, что будет способное выделить на космос колоссальные ресурсы, а уж квартиры для трудящихся будет способно построить просторные, с высокими потолками и окнами на всю стену. А т.к. жили мы в то время примерно одинаково, то, предполагал я, и в дальнейшем одинаковость при движении к коммунизму будет всё более охватна, и в таких квартирах будем жить и мы. Хотя я в то время, заметим в скобках, уже понимал абсурдность постулата: «всем по потребности», но голодных-то нет, хлеб-то едим по потребности, Конечно, квартира не хлеб, но, подумал я, все же массовое строительство ОТДЕЛЬНЫХ квартир началось, пусть хоть на уровне хлеба для голодных.

Сейчас, при реставрации капитализма журналисты и экономисты, нашедшие себе место в новом политическом строе, с издевкой пишут и говорят о «ХРУЩЕБАХ», господи, миллионы молодых людей сейчас были бы безмерно рады, если бы им дали бесплатную маломерную хрущевку.

Никто нам ордеров «на тарелочке с голубой каемочкой» не приносил. Каждый раз для смены квартиры надо было хлопотать, доказывать, ждать. Конечно, были очереди, но были и «сложившиеся обстоятельства». Двухкомнатную квартиру мы получили без особых хлопот, потому что трехкомнатная, в которой мы жили с Нетесовыми, пришлась по душе начальнику строительной организации на Управленческом городке – сыграли «сложившиеся обстоятельства». Правда, нас пытались выпихнуть в двадцати метровку из нашей пятнадцати метровки, но тут уж мы были непреклонны. А давать нам новое жилье все равно надо было, потому что нас было уже пять человек.

Со своими соседями: Ольгой Ильиничной, Константином Семеновичем и их детьми Наташей и Борисом мы жили прекрасно, стараясь сделать друг другу приятное, и боясь друг друга чем-либо огорчить. Ольга Ильинична помогала молодой матери – Рите не только советами, но и предложила при стирке пользоваться их стиральной машиной, и во многом другом помогала. Мы со своей стороны старались вести себя так, чтобы не создавать по возможности неудобств своим соседям, которых мы считали хозяевами квартиры. И вот нам и Нетесовым дали по отдельной двухкомнатной квартире, и не надо стараться не огорчить чем-либо соседей, не надо стараться быть аккуратными. Мы органически были не способны сознательно огорчать кого-либо, мы были естественно аккуратными, поэтому мы, живя с Нетесовыми, не чувствовали никакого стеснения.

Но когда мы оказались в своей квартире, мы поняли, что незримые, неосязаемые нити удерживали наши руки от неограниченно своевольных, неконтролируемых взмахов. Ооо, Великий Хрущев. Уж очень ему хотелось сделать народ счастливым.

Все в нем перепуталось: доброта и жестокость, недюжинный ум и наивность. Хотелось ему хоть маленький, хоть микроскопический шажок сделать в коммунизм, и на столах в общественных столовых появился бесплатный хлеб. Возьми за 3 копейки стакан сладкого чая, садись за стол и с этим чаем можешь съесть целую тарелку пшеничного хлеба – бесплатно (его оплачивали те, кто мог взять щи и котлетку, в стоимость которых входила стоимость всего хлеба). Не может быть в нашей стране голодных, которым на кусок хлеба не хватает, и у каждого была крыша над головой – хоть в общежитии.

Противно было, с точки зрения наивного коммуниста и наличие в стране, строящей коммунизм, ресторанов, где цены для «обеда» трудящимся были недоступны, и распоряжается Хрущев ресторанные цены в дневное время снизить до уровня столовских.

Хрущев, освободив личные хозяйства от налогов, дал толчок их развитию, но это уменьшило поступление продуктов животноводства в заготконторы. Как и во время НЭПа, все пошло на внутреннее потребление. Рынки пополнились, а государственные магазины, с ценами, насильно удерживаемыми ниже уровня рыночных цен, опустели. Хозяева скотины в пригородах на корм скотине покупали крупы и даже хлеб. Пришлось убрать со столов «бесплатный» хлеб в столовых, а в магазинах какое-то время пришлось ограничить продажу хлеба в одни руки. На какое-то время исчезли из свободной продажи крупы – в частности не всегда можно было сварить манную кашку для детей. Сколько месяцев это продолжалось я не помню. А ведь надо было еще выполнять обязательства по поставкам хлеба в «братские» страны, и пришлось самим покупать хлеб за океаном, где, если что и планировалось, так планировались меры по ограничению производства. У нас все еще вожделенным был 100 пудовый «Сталинский» урожай, а в развитых странах уже обычным был урожай в 200 пудов.

Хрущев не мог поднять цены на хлеб, чтобы его не выгодно было скармливать скотине, и он решил, что в пригородах скотина вообще ни к чему, а чтобы восполнить потерю производства молока, надо развивать колхозное животноводство. Крестьяне слишком много времени уделяют своему хозяйству, в ущерб колхозному. Зачем в каждом крестьянском дворе иметь свою корову? Сколько времени надо потратить только для одной коровы! Гораздо производительнее труд в колхозе – там одна скотница сразу за несколькими коровами ухаживает. О, Никита, он искренне считал, что, освобожденные от сталинского произвола колхозы завалят страну продуктами. Стойловое содержание, машинная дойка! И молоко, и мясо и овощи можно получить за трудодни в своем родном колхозе – только трудись. Да здравствует коллективный труд!… Будто не было предыдущих 30 лет. И стали у частников коров изводить. Обеднели и рынки, а магазины не наполнились.

Как рассказывала Ольга Ильинична, раньше в наш дом молоко молочница по квартирам носила. Теперь жильцы с рассветом побежали в очереди за молоком, а молочница пошла на завод уборщицей, и делилась с ней впечатлением: «Господи, два часа поубираюсь и те же 300 получу (т.е. до реформы 61-го). Да теперь силком не заставят опять взять на себя хлопоты с коровой». Это был большой удар по снабжению населения продуктами.

Никита побывал в Америке и бросил клич сеять кукурузу, чтобы развивать животноводство, и опять с перевыполнением плана. Так что крупы и хлеб в магазинах вдруг стали дефицитом, вероятно, не только из-за увеличения потребления, но и, возможно, из-за изменения структуры посевных площадей. Когда стало известно, что мы закупаем хлеб в Америке, бедный Фидель Кастро, для которого наш пример был тем пряником, которым он манил кубинцев, начал мямлить, что, мол, в СССР хлеба много едят – мыслимое ли дело «по 700 грамм». За рубежом смеялись: «Это, каким гениальным надо быть, чтобы довести Россию до того, что она зерно не продает, а покупает».

Корабль нашей страны по реке жизни надстройка ведет зигзагами, то в левый берег ткнется, то в правый, каждый раз садясь на мель. Кукуруза так кукуруза, но еще и призыв выращивать на зерно, чуть ли не до полярного круга, и, как всегда, с перевыполнением плана.

Мы в очередной раз помогали что-то делать колхозу; уже кончили работу и направились в деревню. Не успели мы отойти, как подъехал грузовик, и из кабины выскочил бригадир: «Товарищи, надо еще набрать машину початков». Наши девчата расшумелись, что работа уже закончилась, и больше они ничего делать не будут. Мужики не шумели, но явно выражали нежелание продолжать работу. Я был старшим, но обратился к товарищам не по долгу старшего, а по внутренней убежденности. Просто мое «старшинство» оправдывало мое выступление. Обращался я только к девчатам, называя по имени тех, кто больше всех шумел.

«Девчата, Оля, Неля, мужики, мы здесь работаем бесплатно. Если бы мы работали за плату, по какому-то договору, мы бы могли сослаться на то, что мы не договаривались собирать початки, или потребовать дополнительной оплаты. Но никто, ни копейки нам не заплатит, никто не может заставить нас еще поработать – нас просят. Мы можем уйти с поля. Только от нас зависит, уйдет ли машина пустая, или уедет она с початками».

Мы зашли на делянку и загрузили машину. Позже я узнал, что дальше с машиной было.

Машина с початками подъехала к складу, её взвесили, и вес початков записали в ведомость, как кукурузу, собранную на зерно. Отрапортовали району, район области, область ЦК. Все, точка. А машина с початками поехала на скотный двор и вывалила их под ноги скотине.

Запись в блокноте: «Осень 1961г.»

Я был на охоте у Б. Иргиза (река на юге области). Утром после зорьки встретил пастуха, он из вежливости, а может быть, и любопытства спросил про охоту, и мы разговорились. Пасет он индивидуальное стадо. Однажды выгоняет за село коров, а его встречает начальство и велит гнать стадо в колхозный загон. Загнал, и начальство стало отбирать из стада всех бычков и нетелей. Но начальства мало – кричат и ему, чтобы помогал, а ему жалко деревенских, и только делает вид что помогает. За это время бабы про то узнали, прибежали, разобрали забор, выпустили стадо, и он его угнал на пастбище. Вечером гонит обратно. Опять начальство велит гнать в загон, и начальства больше – районные приехали. Бабы стоят вокруг загона, плачут, ругаются, причитают, а начальство отобрало молодняк, прогнало через весы, составили бумагу, как на контрактацию (контракт на продажу). По контрактации мало заплатят, а деньги-то нужны, и избу починить, и одежонку справить. «И никто не жаловался? Ведь контрактация дело добровольное». «Нет, разве можно жаловаться. Да и вообще против начальства, хоть районного, а особливо колхозного, разве можно. И председатель ворует, и колхозники воруют. Ты на него скажешь, а он тебе воровать не даст, опять же ты и в убытке окажешься».

Вся жизнь, особенно при Брежневе, была пронизана воровством. Но воровали по-разному: одни по мелочи и по необходимости, а другие с расчетом на будущее. Воровали по возможности, кто у чего вертелся. Заместителя министра МВД – зятя Брежнева, между прочим, посадили – уж слишком разохотился.

Мы на заводе болт, гаечку возьмем, их же не продавали. Листочек копирки – ну зачем женщине пачка, если ей надо листочек, чтобы выкройку скопировать?

Мне довелось быть понятым при обыске. Я не помню, в чем хозяин квартиры – наш ровесник и друг – подозревался, но, разумеется, не на воровстве у людей – скорей в связи с браконьерством и общей его репутацией. Все, что находили, записывали в протокол. Записали и две собачьих шкуры, которые он выделывал. Нашли электромоторчик: «Это откуда?» «Да это с завода – вот инженер, он подтвердит». Я подтвердил, и в протокол моторчик заносить не стали.

Это был еще немецкий моторчик, мы на его вал насаживали пропеллер и использовали их как вентиляторы в летнюю жару. Одному из нас оторвавшаяся лопасть глаз вышибла. Администрация прошла по комнатам, изъяла эти «вентиляторы» и выбросила их на заводскую свалку. Делающий обыск этого не знал, а в протокол он не стал заносить, потому что моторчик с завода и поэтому как бы ни у кого не ворованный.

Если мне дома для ремонта или для исполнения какой-либо задумки надо что-то с завода, я иду в цех. Мастер говорит, что таких «гаек» нет, а на изготовление детальки пиши программу и заказ.

– Тебе по работе надо или для дома?

– Для дома.

– Ну, тогда найдем (или сделаем).

Каждый год все отделы завода в полном составе во главе с начальником отдела осенью выезжали на уборку картошки. Раньше посылали группы на несколько дней, а потом решили, что лучше сразу всем коллективом за один, два дня убрать. На заводе изготовили специально для копки крепкие вилы из нержавейки. Это был год, когда уборку затянули до глубокой дождливой осени. Поле было таким плотным, что даже такие вилы ломались.

Ближе к семидесятым годам стали копать машинами, а мы собирали клубни в ведра и сносили в кучи. Выезды превратились в пикники в складчину.

На заводе каждому отделу сварили из нержавейки котлы для приготовления обеда: борща, картошки с мясом и компота. Привозили домашние соления. В день перед поездкой повара отправлялись в рабочее время на базар и в магазины за продуктами. Приехав на поле, в лесочке на краю поля обустраивали место, заготавливали дрова и у костра оставляли поваров и кострового.

Часов в одиннадцать повара приносили на поле всем по бутерброду и по кружке кофе. Работали часов до четырех, а потом по 100 грамм и обед. Хорошо это было.

На фото в белой блузке Рита на картошке, по 100 грамм уже налили, с улыбкой откликнувшийся на разговор женщин, – будущий главный инженер завода.

Повествуя о прошлом, я сравниваю свои впечатления о прожитом времени, с впечатлениями моих друзей. Некоторым из них в первую очередь приходит на память уборка картошки в непогоду, когда автобусы не могут проехать на поле, и нас везут в тракторных тележках, на полу которых десяти сантиметровый слой кисельной жидкой грязи. Тележку по пробитой через поле колее нещадно мотает из стороны в сторону, устоять в тележке невозможно. Борта у тележки низкие и мы, согнувшись или полуприсев, держимся за эти борта двумя руками, чтобы не сесть в этот грязный кисель и не выпасть из тележки. Эти некоторые, а их, может, большинство, помнят, когда на поле месишь эту грязь и из неё извлекаешь картофелины, и сам весь грязный с ног до головы. Одно и то же у нас прошлое, а впечатления о нем разные. Я пишу о том, что и как было, а сопровождаю это описание своими впечатлениями.

Особой операцией был отъезд с поля. Все старались привезти сколько-нибудь картошки домой. Уходя с поля, набирали себе по ведру. (Рита не возила). Картошка-то наша – ничейная. Совхоз старался не допустить этого хищения. Проверяли машины на поле, организовывали заслоны на дороге. Я шутил, что считаю для себя оскорбительным, если не привезу хотя бы ведро крупных ровных чистых красивых клубней. Не хищение, а игра – кто кого. Один из ОКБэвских умельцев насыпал картошки в полы осеннего пальто, да столько, что в машину не хватает силы залезть. Все смеются и подсаживают его. Часто совхоз организовывал продажу этой картошки по 5 рублей за мешок. В этом случае не воровали – зачем, если можно купить, но хитромудрые находились. Так одна из ОКБэвских умниц сшила два мешка вместе. Эту кишку, «купленную» за 5 рублей, в машину поднимали несколько человек, и тоже со смехом.

По этому поводу я шутил, что если бы Спаситель встал перед народом, простер бы руки и сказал: «Кто никогда ничего не брал, встаньте под левую руку, а кто хоть немного запачкал руки общенародным добром, встаньте под правую руку», то никого не осталось бы под левой рукой, потому, что хоть скрепку, хоть кнопку, хоть копирки листочек, да приходилось брать. Но все при этом были абсолютно честными, потому что никто ничего друг у друга не крал.

Шутили по этому поводу и про Брежнева. Когда к нему пришли студенты с жалобой на маленькую стипендию, он им дал совет:

– Идите подрабатывать. Вот мы в студенчестве разгружали вагоны – несколько мешков на машину, мешок в сторону.

Последний абзац это литература, возможно, ничего не имеющая общего с действительностью. Раньше литераторов называли сочинителями. Но это не я сочинил – другой кто-то автор.

Одновременно с уборкой, картошку из куч грузили в машины. Мы сами определяли, какую картошку грузить. Если для детского садика, то получше, если в ресторан, то похуже (кто в рестораны ходит?), а в овощегноилище всю подряд – все равно сгноят. По этой причине даже в детских садиках были свои погреба для хранения овощей и картошки для детишек на всю зиму. Заговорили в Кремле и об этом, заговорили о строительстве хороших хранилищ, да все без толку. А когда провалилось выполнение пятилетнего плана, то стало ясно, что и в промышленности не все у нас в порядке.

Страна строилась, и мы в этом строительстве участвовали, не всегда по специальности используя свои знания. На снимке Рита с Леной Спиряевой, которая занималась профилированием лопаток газовой турбины, укладывают дорожку на строительстве больницы – благоустраивают парк у больницы на берегу оврага. На строительство больницы, как и на картошку, выходили сразу всем отделом. Вместе со всем отделом выходила Рита. Отдельно женщин, имеющих детей, тем более имеющих проблемы со здоровьем, на стройки и на сельхозработы не посылали.

Но нашей «помощи» для строительства коммунизма было недостаточно – нужны были другие меры.

Заметался Хрущев, но были у него опутаны и ноги, и руки, и голова детской идеей Всемирной пролетарской революции, и грозился он мировому капитализму «Кузькиной матерью», барабаня своим лаптем по столу Генеральной Ассамблеи.

При коммунизме, по Марксу, торговля будет заменена снабжением по потребности, и вот товарищ У Ну – руководитель Бирмы (Мьянма), который тоже «строил» социализм (или уж коммунизм), за какие-то наши машины ПОДАРИЛ (!!!) нам эквивалентное количество риса. Не какое-то произвольное количество, а эквивалентное отданному Бирме нашему товару, но рис за этот товар, как заявил У Ну, он не продал, а подарил без денежных операций. При коммунизме машины не могут быть товаром, и рис не может быть товаром, и не должно быть товарно-денежных отношений. Поэтому мы с Бирмой обменялись подарками.

И в это играли на государственном уровне взрослые дяди; т.е. товарищи У Ну и Хрущев искренне верили, что они несут счастье своим народам, да и всему человечеству, и подтверждение этому они находили в том впечатлении, которое на них производила их точка зрения на жизнь народов в СССР.

Когда Таня училась в третьем классе, она как-то спросила меня, почему рабочие Америки не поднимут революцию. На таком примерно уровне понимания в отношении революции находился, в свое время, Ленин, полагавший, что пролетариат Европы только и ждет нашей Красной Армии рабочих и крестьян, чтобы свергнуть своих буржуев, а теперь на уровне Таниного мировосприятия находился Хрущев. Он понимал, что в отношении революционных устремлений рабочих Европы, дело «швах», революция им не нужна, в борьбе они обходились забастовками, но он в бывших колониях видел вполне естественный резерв Мировой Пролетарской революции. С трибуны Генеральной Ассамблеи он предложил ликвидировать колониальную систему во всем мире, будучи уверенным, что, с одной стороны, колониальные народы только и ждут нашей помощи, чтобы строить социализм, а, с другой стороны, в странах капитализма, лишенных возможности грабить колонии, революционная ситуация, на фоне наших колоссальных успехов, созреет естественным путем без нашей «помощи».

Хрущев верил (на уровне Тани) в естественный процесс эволюции человечества в производственных отношениях и, будучи в Америке, пытаясь создать атмосферу доверительности, чтобы они не боялись нас и не мешали нам в остальном мире творить Мировую революцию, он приглашает Президента к нам. К приезду Эйзенхауэра строится для него «дом отдыха» на берегу Байкала.

На этом благостном фоне Эйзенхауэр совершает величайшую глупость, если это не целенаправленная провокация или тех, кто не хотел терять доходы на производстве вооружений, или тех, кто гонкой вооружений надеялся обескровить нашу экономику (и это им, в конце концов, удалось). Эйзенхауэр направляет в наше небо разведывательный самолет У—2, и вся доверительность рухнула. «Дом отдыха» на берегу Байкала стал домом отдыха для трудящихся, гонка вооружений получила новые обороты, экспансия революций ужесточилась. Пика напряжение достигает, когда на Кубе наши, а в Турции американские, появились ядерные боеголовки, но тут все владельцы ядерного оружия, почувствовав холодок могилы, опомнились, и поняли: можно всё – но только не это.

Поддержка авантюристов, которые казались бойцами антиимпериалистического фронта, помощь всем, кто заявлял о своих симпатиях социалистическим воззрениям, и, главное, колоссальные военные расходы и колоссальное число людей занятых, бесполезным трудом на военном производстве, загнали нашу экономику в петлю. Ослепленный нашим кратковременным успехом в ракетостроении, Хрущев вместо того, чтобы вытащить экономику из смертельной петли, пытался заставить ее сердце биться в коченеющем от пут теле.

Задумался Хрущев, почему это на западе автомобили, электронно-вычислительные машины, сельскохозяйственные машины, самолеты лучше, чем у нас, а по ракетам, по его представлению, мы впереди идем? Посмотрел он на «Дженерал моторс», а там все научные разработки сосредоточены под эгидой фирмы, как и у нас в ракетостроении. А в других отраслях серийные заводы у нас отдельно, НИИ отдельно. Заводы продукцию выпускают, а что НИИ делают? А «НИИчаво». Велел Никита подчинить НИИ заводам, чтобы конкретно для заводов работали. Агитационные плакаты выпустили с таким вот «НИИчаво». Не учел он только того, что в ракетостроении завод завтра будет делать то, что сегодня НИИ закажет, своей продукции и плана ее производства у него нет. У них, если Дженерал моторс на день отстанет, то забьет его Форд, или Мерседес, а у нас серийному заводу план надо выполнять не по деньгам, а по количеству изделий, и никто его не забьет. Всякие же изменения затрудняют выполнение плана, – не нужны они заводу. Да, конечно, это известный факт, что многие НИИ высасывали темы «исследований» «из пальца», потому что были они сами себе начальники, но, все же, и находки были, и удавалось им пробиться в серию. Теперь же появился начальник, для которого их бесплодная работа меньше хлопот доставляет, чем плодотворная. О каком уж тут техническом прогрессе может идти речь.

Решил Хрущев, что в такой громадной стране не может министерство за всем уследить, всех направить на правильный путь и разбил страну на несколько экономических регионов, управлять экономикой которых должны были Советы Народного Хозяйства. Прошло немного времени, и начались разговоры о местничестве Совнархозов и о необходимости централизованного управления прогрессом.

Что еще сделать, чтобы выполнить задания, намеченные Никитой Сергеевичем, и за 10 – 12 лет обеспечить всех людей отдельными квартирами, в которых комнат будет на одну больше, чем людей? Что еще сделать, чтобы за 20 лет построить коммунизм, в котором будет жить уже нынешнее поколение? Людишки виноваты, ответственности нет.

И принимает Никитка решение, над которым хохотала вся страна. Он в каждой области образует два обкома: обком по промышленности и обком по сельскому хозяйству. По этому поводу мы шутили, что надо бы разбить обкомы еще и по половому признаку. Но не это сгубило Никиту Сергеевича.

Верхушка страны все ему прощала, он мог со страной делать все, что ему заблагорассудится – в очереди за крупой они не стояли. Во время какого-то съезда, то ли партии, то ли советов мне довелось остановиться в общежитии гостиницы «Гранд Отель» (крыло «Москвы») в пяти шагах от Кремля. В один из вечеров я пришел в гостиницу, не сумев заранее поужинать в какой-нибудь столовой, и пошел в ресторан, где заказал стандартный гуляш или что-то в этом роде. Недалеко от меня в компании за сдвинутыми столами наперебой восхищались ходом съезда. Я понял, что это делегаты съезда. Я не помню, о чем были их восхищенные и хвалебные речи, я помню только, что один из них поднял тост: «За нашего дорого Никиту Сергеевича!»

Подошедший для расчета официант протянул ко мне руку со счетом и словами: «Талончик, пожалуйста», на моем лице возникло замешательство: «Я…», официант понял: «Ничего, ничего», и подал счет. Цены в этом ресторане Первого класса были для делегатов как в столовой – это-то зачем?

Позже, нашего секретаря райкома перевели в Москву в аппарат ЦК. Николай Харитонович делился впечатлениями. Зарплата у работников аппарата, как у молодых специалистов, т.е. в два раза ниже, чем у нас, но их «кормят» – обед можно взять домой. Приходит в столовую жена или домработница и им в судки наливают такой «обед», что его хватает на всю семью. К их услугам особая сеть магазинов, где и цены особые – такие вот копеечные привилегии на блага. Это не то, что теперь начальник железных дорог получает больше двух миллионов (больше 2 000 000) в сутки, зато пригородные электрички нерентабельны. Нет, вы только сравните: бесплатный обед и 2 000 000. Нынешний курс к тому курсу примерно как один к ста, пусть так, но и 20 000 в сутки не мало, и не сравнимо с бесплатным обедом и зарплатами, когда она у инженера была 200 р., а у директора завода 500 р в месяц. Это какой же надо живот иметь, чтобы за один день на 2 000 000 щей съесть. Или он одним маслом сливочным питается? А может быть, вместо 2млн. дать ему возможность судки с обедом из Кремлевской столовой носить, и электрички станут рентабельны? Пожалуйста, не принимайте эту шутку всерьез, а то обвинят в экстремизме.

Хозяева страны думали, что они обманут народ, показывая низкую зарплату партийных работников, и одновременно будут держать на поводке партийных работников, подкидывая им «кормление». Порядочному Николаю Харитоновичу противно все это было, но излить душу, он мог только друзьям. Если бы он радовался тарелке щей и куску колбасы, то радовался бы он, молча. Конечно, среди высших руководителей были и те, кто мысленно не одобрял судорожных действий Хрущева в экономике, другим не нравилось его вмешательство в жизнь искусства, но все они молчали. Они помнили, как были отправлены на пенсию (но не расстреляны) Маленков, Каганович, Молотов и «примкнувший к ним» Шатилов. Советские высшие руководители, отправленные в отставку, не голодали, они получали персональную пенсию, но и только. Богатства у них не было, а возможности пенсионера всегда меньше, чем у работающего руководителя. Однако не это было главным – они лишались интересной и увлекательной работы, когда они олицетворяли власть.

Чтобы на что-то решиться, нужны были особые обстоятельства. Они наступили, когда Никите Сергеевичу пришла очень правильная мысль о том, что необходима ротация кадров, в том числе и высших партийных кадров. Любой новатор, освоившись с положением, кабинетом и стулом, становится консерватором.

Не думаю, что Хрущев понимал, что действенной ротация может быть только в том случае, если она производится в результате конкурентной борьбы конкурирующих партий, иначе это будет только имитация ротации. Он, безусловно, был непоколебимым Марксистом – Ленинцем, и считал, что только одна монолитная партия способна обеспечить достижение полного счастья трудовому народу. Себя он, полагаю, считал необходимым сохранить на вершине партии, иначе, кто же будет проводить ротацию.

Впрочем, Хрущев был творческой личностью и не исключено, что он бы пришел к много (двух) партийности.

Когда Хрущев ухватился за ножки стульев, на которых сидели высшие партийные кадры, чтобы выдернуть эти стулья из-под них, – они сплотились в обороне и выдернули кресло из-под него, а первым их постановлением была отмена ротации (хоть бы постеснялись).

Да и народу надоели его дерганья, казалось, без дерганья все утрясется и само пойдет. Главное было сделано: освобождение страны (НАРОДА!) от страха! Паспорта крестьянам и жилье горожанам. Хрущев не смог слепить из себя гениального вождя – небожителя, он был наш, только более удачлив, поэтому его снятие народ воспринял безразлично, и даже с некоторым одобрением – зарвался, мол.

Забыл народ даже то, что живет он не в коммуналках, а в хрущевках и в гости в соседний район домохозяйка на самолете летала, чтобы товарке банок для соления завезти.

Естественно, Хрущева после увольнения начали нещадно ругать (есть у нас такая привычка), и, в частности, за кукурузу, но освоив кукурузу и найдя оптимальное ее соотношение с другими культурами, сейчас уже невозможно представить наше сельское хозяйство без кукурузы. Ругали, а некоторые и сейчас ругают Никиту за целину.

Да, были черные бури, были песчаные бури, бывало, что и семян не могли вернуть. Но вот от каких-то полей отказались, разработали технологию обработки полей (безотвальная вспашка), подобрали удобрения, нашли оптимальный набор твердых сортов пшеницы, зерна которой как будто стеклянные – так богаты клейковиной, и теперь оставшиеся в обороте две трети целины в Казахстане дают одну пятую – 18% мирового производства первосортной муки.

Так что я только Хрущева, который за всю историю России провел настоящую, как Петр и Сталин модернизацию России, но не только в интересах государства, но и в интересах её граждан, могу назвать Великим.

Оценка Хрущева у именитой по части зрелищ интеллигенции диаметрально противоположна моей – мужиковат, простоват, не образован, и они правы. Достаточно вспомнить, как Никита предложил изменить грамматические правила Русского языка. Уж очень хотелось ему сделать жизнь «простых людей» проще, общение их с остальным миром – с миром грамотных, доступнее. И он предлагает писать так, как слышится: зачем писать «счастье», когда говорим «Щастье», и прочее в этом духе. Какие-то ученые сидели, корпели над этим дурацким предложением, и опубликовали проект на нескольких разворотах газеты. Глупость была настолько очевидна, что «обсуждения» не получилось, и кануло в лету в качестве курьёза.

А кроме таких курьезов, Хрущев откликнулся на инициативу Академии Наук, и началось планомерное изучение Антарктиды, Хрущев откликнулся на инициативу деятелей культуры, и начали проводится международные конкурсы им. Петра Ильича Чайковского.

Как-то за столом, кто-то из моих друзей в ответ на мою оценку, назвал его: «Великим дураком». Высшей мерой его величия, как дурака, служила его искренняя вера в коммунизм, когда уже все поняли, что это не больше, чем красивая фантазия. И, все-таки, именитая по части зрелищ интеллигенция по отношению к Хрущеву и в отношении «оттепели» не справедлива.

Люди забыли, или не поняли, какую ставку поставил на кон Хрущев, чтобы осуществить эту оттепель. Люди, подумайте: что значит организовать заговор против Берии! Малейшая осечка – и «Японским шпионом» был бы не Берия, а Хрущев.

Они помнят бульдозерные выставки, но забыли, что он головой рисковал ради того, чтобы сломать государственную систему превентивных репрессий – это была не оттепель, это была смена политического климата. В стране с этим новым климатом стали возможны: «Один день Ивана Денисовича», «Теркин на том свете», «Доктор Живаго», возможность на Красной площади протестовать вводу войск в Чехословакию. Не ради них он это делал, он свергал с пьедестала Сталина, но рискуя своей головой, он освободил от этого риска головы Даниэля и Синявского, Алексеевой и Новодворской и позволил Горбачеву провозгласить гласность и плюрализм, будучи уверенным, что его могут свергнуть, демонстрантов и писателей посадить, но никого не расстреляют.

Хрущев был последним политическим деятелем, который ради модернизации политической системы должен был поставить на кон свою жизнь. И поставил. И выиграл. И мы пользуемся этим выигрышем.

Коротка и избирательна наша память.

Брежнев, чтобы за его спиной не сплотились, обязал всех высших постоянно информировать его о своем местопребывании. Устинов при посещении нашего завода сразу из кабинета Кузнецова позвонил и сообщил: «я тута».

Кузнецову дают задание по лунному проекту

Дерганья Хрущева, его новации коснулись и нашего завода. После спутника, после Гагарина у Хрущева зашевелилась мысль о том, что стратегическая авиация теперь потеряла значение, ее задачи теперь решит ракетная техника, развитие которой на основе немецкой Фау—2, началось еще при Сталине. Он был на войне, он видел, как сбивают самолеты. Самолет должен до цели долететь и над целью сбросить бомбу. Кто его туда пустит, мы же сбили высотный американский самолет над Уралом. А ракету не собьешь. В этом были уверены 40 лет тому назад.

Кузнецову было поручено создать для глобальной ракеты (ГР) принципиально новый жидкостный ракетный двигатель (ЖРД). Новизна заключалась в том, что это был двигатель «закрытой схемы», в котором газ из газогенератора турбонасосного агрегата (ТНА), как компонент топлива, направляется в основную камеру сгорания, и это повышает эффективность двигателя и, следовательно, при том же весе ракеты увеличить вес полезного груза.

К этому времени для меня потеряла интерес работа в маслосистеме, где, в моем представлении, я уже все интересное сделал, т.е. разработал основы кавитационной теории шестеренчатых насосов и вариант расчетов центробежных разделителей для всего диапазона чисел Рейнольдса в пределах необходимых для проектирования и анализа работы маслосистемы авиационного двигателя. Конечно, вопросы, которые надо было решать, были. Например, расчет теплоотдачи. Тема эта актуальна и важна. Через несколько лет после того, как мы с Семеновым спалили двигатель, я нашел экспериментальную зависимость, позволяющую оценить ожидаемую теплоотдачу. Эта экспериментальная зависимость только отражала пропорциональность теплоотдачи площади теплообмена и разности температур, а можно было углубиться в расчет теплообмена на основе теплофизических и газодинамических законов. Но я знал, что этим занимается ЦИАМ, и меня к этому не тянуло. ЦИАМ прислал объемистый отчет, в котором изложил свои разработки, а в обзоре методов, применяемых в конструкторских бюро, привел мой метод.

Руководство рассматривало вопрос о моем перемещении.

В это время для нового двигателя ЖРД потребовалось сделать шестеренчатый насос. Дело это поручили мне.

По техническим требованиям теоретиков из отдела регулирования насос должен обеспечивать заданную производительность независимо от противодавления. Я надеялся, что мне удастся подобрать материалы или покрытия корпуса, с которыми он в простейшем исполнении, без подшипников качения и плавающих подпятников, проработает необходимое время. Но ничего не получалось. Пока, работая несколько секунд, испытания он обеспечивал, потому что двигатель взрывался еще раньше. Но в дальнейшем надо было, чтобы его ресурс был три – четыре минуты, а не секунды. Доброжелатели советовали мне все же поставить подшипники качения и плавающие подпятники, что во много раз увеличило бы его вес и не гарантировало надежность априори. А за это время требования от отдела регулирования так изменились, что необходимые характеристики стали совпадать с характеристиками центробежного насоса, т.е. работа с шестеренчатым насосом, который не мог быть сделан в простейшем исполнении, теряла смысл. Я собирался сказать об этом Главному конструктору, но предварительно пошел в отдел центробежных насосов поинтересоваться, не получили ли они уже задания на такой насос. Узнав, что они его уже проектируют, я пошел к Главному и просто, без объяснений сказал, что шестеренчатый насос не доводится. Я решил, что я сделал все, что было надо и что было возможно. Все я решал и обо всем рассуждал сам, не делясь своими мыслями с Генералом, и не демонстрируя ему свое понимание задачи, а зря. Он бросил мне вслед: «Такой насос не мог довести», а я никак не прореагировал – я же сделал все, что Я считал разумным, что ж тут непонятного, что ж тут надо объяснять. Про себя подумал: «ну что говорит – сам же все понимает, сам же дал команду на проектирование центробежного». Я не чувствовал себя исполнителем – я считал себя соучастником, и проинформировал Главного о результате работы, а надо было нарисовать сложный, тяжелый шестеренчатый насос, показать его Николаю Дмитриевичу, чтобы он сам принял решение о прекращении этой работы.

В это время Кузнецову дали следующее задание: создать двигатели для полета человека на Луну. Проект сделали, и Кузнецов собрал у себя группу, уж не знаю по какому принципу отобранную, чтобы познакомить ее с проектом и услышать мнения, если такие будут. Я был в числе приглашенных.

Выступление с одобрением проекта на любом совещании в моем представлении непродуктивно, такое выступление я расцениваю, как стремление засветиться в положительном свете. Продуктивным, в моем представлении, может быть только выступление, содержащее или предупреждение о возможных проблемах при реализации проекта или предложение, которое, по мнению выступающего, приведет к совершенствованию проекта.

Можно себе представить, что бы чувствовал докладчик после изложения прекрасного проекта, вызывающего всеобщее одобрение, если бы, боясь обвинения в стремлении засветиться, все, как один, после доклада сидели и, молча, смотрели на докладчика.

Ну а у меня, таким образом, получалось, что я как бы все время, в продолжение всех 35-ти лет, находился в какой-то оппозиции по отношению к генералу, хотя с моей стороны это было стремление к активному соучастию. Нет, вы только вслушайтесь в слово – «соучастие» (!), но это действительно так, то, чем я занимался, было работой моей, я в этой работе считал себя главнее Главного (Ай, Моська…).

По проекту первой ступени ракеты на ней должны были стоять 30 наших двигателей. После мучительной доводки ЖРД для ГР, при которой двигатели взрывались один за другим, я должен был услышать хоть какие-либо утешения моим сомнениям. Мое выступление сводилось к тому, что наши двигатели для глобальной ракеты взрываются один за другим, а здесь надо, чтобы 30 двигателей одновременно работали. Печенкин сказал, что двигатели оснащены защитой ПРМ (пневмо реле мембранное).

– Да разве успеет реле что-либо сделать при взрыве?

– Нет, конечно, но при сбое в системе регулирования двигатель остановит, и остановит противоположный.

– Если хоть один из 30-ти рванет, то он и соседние может повредить.

– Добьемся надежности.

– В двигателе заложены те же принципы, что и в нашем (имелось в виду ГР). Цена двигателя, как настоящего ТРД, а доводить его постепенно невозможно.

– Будем доводить поагрегатно.

Наверное, многие думали, как я, но промолчали, а я «провякал».

По сути, мои сомнения были бессмысленны, я же не предлагал что-то по двигателю, я ставил под сомнение осуществимость самого Лунного проекта с 30 нашими двигателями.

Что мог сделать Кузнецов? Да ничего. Он должен был выполнить задание любой ценой. Проект ракеты не он разрабатывал. Проект Королев разрабатывал в связи с международной ситуацией и состоянием нашей экономики.

Не мог же Кузнецов заявить, что он не в состоянии сделать достаточно надежный двигатель.

Наша космонавтика должна была демонстрировать миру нашу силу и мощь. Первый спутник 80кг. в глазах всего мира сразу нас поставил на одну ступеньку с Америкой. А потом 500, 1300кг. Фотографирование обратной стороны Луны, пробы грунта, полеты на Венеру. А уж человек в космосе – тут уж ничего не скажешь. Ну а затем 17 оборотов, 60 оборотов, 2 человека, 3 человека. Женщина. Демонстрировалось первенство.

Американцы не стали играть в догонялки, а объявили о проекте полета на Луну человека.

Нашим правителям при их амбициях, озвученных в образе Кузькиной матери, ничего не оставалось, как дать такое же задание нашим ракетчикам, нашим ракетчикам ничего не оставалось, как выполнять задание. Разрешалось любой ценой.

Верхние ступени американской ракеты, где горючим был жидкий водород, были легкими, поэтому для первой ступени они могли сделать надежный двигатель с низким КПД (импульсом).

У нас не было промышленного получения жидкого водорода, поэтому все двигатели, в том числе и для первой ступени должны были иметь высокий импульс (КПД). А в технике, чем выше КПД механизма, тем трудней его сделать. Иначе, зачем же было бы делать механизмы с низким КПД? Требуемый импульс могли обеспечить только двигатели, сделанные по закрытой схеме с очень высоким давлением в камере сгорания. Опыт доводки таких двигателей имел только Кузнецов (для ГР).

Королев понимал, какие трудности нас ожидают, он знал, как трудно шла наша доводка двигателя для ГР, и поэтому пытался даже как-то помочь криогенщикам в производстве водорода. У них, как нам объяснили, забивались фильеры (маленькие дырочки) кристалликами переохлажденного водорода. Даже нам (не в виде задания, а в виде пожелания, Жуков передал) предлагалось подумать о какой-нибудь центрифуге для отделения этих кристалликов.

В общем, водорода не было, и мы начали доводку – двигатели взрывались один, за другим. Запуск – взрыв, запуск – взрыв. Выход на режим – взрыв, выход на режим – взрыв. Количество взрывов исчислялось уже десятками.

Видно, звуки взрывов долетали до закрытых кабинетов. К нам на завод неожиданно приехал член Политбюро Мазуров. Возможно, его послали на месте разобраться, как идут у нас дела в соревновании с американцами – в сроки мы явно не укладывались, задание проваливали.

Я был срочно по телефону вызван в цех со «своим» плакатом и оказывал «техническую помощь» – держал свой плакат с пневмогидравлической схемой двигателя. На участке цеха, где никого, кроме нас троих, не было, Кузнецов показал Мазурову двигатель, назвал его характеристики и подробно по пневмогидравлической схеме рассказывал устройство двигателя. При этом у него руки дрожали от волнения так, что Мазуров сказал, успокаивая его: «Николай Дмитриевич, не волнуйтесь, все будет хорошо».

Понятно, почему Кузнецов волновался. Для Кузнецова работа была тем горючим, которое поддерживает горение его свечи. Он горел на работе. Он гордился заданием и радовался заданию. И вот, от такого «специалиста», как какой-то Мазуров, зависит, будет гореть его свеча, или Мазуров ее задует. Тут не только руки, тут все поджилки затрясутся.

Но обошлось. Мы продолжали доводку.

В отделе регулирования, куда я был переведен для занятия ракетной техникой, меня «поставили на запуск». Запуски шли один за другим.

Испытания большей частью шли ночью. Предупреждают, что оно возможно, и ночью раздается телефонный звонок: сейчас за тобой зайдет машина. Одеваюсь и выхожу, в машине уже начальник отдела испытаний и несколько таких, как я. После испытания экстренный анализ прямо на стенде и доклад главному, а днем детальный анализ и разбор испытания на «разборе» – так называли эти сборища у заместителя Главного по ЖРД – Печенкина.

По каждому запуску надо было составить заключение. Я стал кое-что понимать, но еще не настолько, чтобы нутром чувствовать физический процесс запуска. Я докладывал фактическую сторону дела, а сам стал кропотливо его изучать.

Те, кто у нас раньше начал заниматься ЖРД, и, в порядке учебы, общались с ракетчиками и специалистами по ЖРД, непреложной истиной считали, что горение в камере сгорания начинается после того, как горючее заполнит рубашку охлаждения камеры сгорания и начнет выливаться из форсунок. И для меня это было совершенно «очевидно». То, что горение начиналось, когда по замерам турбинным расходомером (вертушкой) в двигатель поступила еще только небольшая часть от объема рубашки охлаждения, объяснялось инерционностью вертушки, ведь процессы протекали быстро – за десятые и сотые доли секунды. Но далее было непонятно, почему начавшееся горение развивается медленно, и давление в камере ниже, чем оно должно быть по замеру расхода вертушкой. Вроде теперь вертушка показывает расход больший, чем идет на самом деле. Было явное противоречие между началом горения и его развитием. Всем было ясно, что вертушка для анализа переходных режимов не годится, и на нее не обращали внимания. Я, копаясь в осциллограммах, измеряя каждый пичок сделанным по моему заказу масштабным измерителем, пришел к выводу, что вертушка не врет. Я долго просчитывал разные варианты развития процесса, пока не понял, что горение начинается, когда рубашка еще не заполнена, и развивается медленно, потому что не все горючее идет на горение т.к. часть горючего отбирается на заполнение рубашки. Аналогичный процесс идет в трубопроводе горючего газогенератора. Я назвал такой процесс запуска ресиверным, и выпустил довольно толстый отчет. В отделе его не поняли, и на него не обратили внимания: развлекается, мол, в свободное время. Моей работой считалось сопровождение испытаний, ведение и анализ статистики, и согласование в Москве циклограммы запуска и пневмогидросхемы двигателя.

Заместитель Кузнецова Печенкин, поставив подпись в своей строке на титульном листе отчета, спросил, пойду ли я к Генералу, или можно ему подписать за Генерального Конструктора. Он не просто прочитал отчет, он понял его, в чем я убедился через несколько лет, когда он сам о нем заговорил. В очередной раз, по глупости хорохорясь, я сказал, что мне все равно. Конечно, мне самому следовало рассказать генералу о ресиверном характере нашего запуска, но я не уверен, что я бы это сделал, сам, подписывая у него отчет. Скорее всего, я бы, молча, подсунул его на подпись и все. А Печенкин рассказал.

Теперь уже я нутром чувствовал процесс запуска, а о ресиверном его характере все теперь знали, как о совершенно очевидном факте.

На одном из обсуждений очередного дефекта, проявляющегося в виде высокочастотных колебаний в газогенераторе при запуске, предлагается и рассматривается целый букет мероприятий связанных с изменениями конструкции, которые могут вызвать новые дефекты. В конце, концов, Генеральный спрашивает, что за это время в конструкции изменилось, и, услышав, что раньше труба подвода горючего в газогенератор была диаметром 14мм, а стала 24, чтобы запуск сделать более плавным, принимает решение заменить трубку диаметра 24мм на трубку диаметра 14мм. Я восхитился простотой решения, принятого академиком. Не исключено, что частота газогенератора резонировала с частотой топлива в трубке, – исследовать было некогда. Но уменьшение диаметра ускоряет запуск, и запуск становился более жестким.

Я сказал, что для меня это, «как серпом по…». Договаривать я, конечно, не стал. Надо сказать, что ни Кузнецов, ни Семенов, ни Овчаров никогда не говорили непристойностей – их культура им этого не позволяла.

– Двое детей уже есть, – улыбнулся Кузнецов, – так что не страшно.

Между прочим, в этой шутливой реплике весь Кузнецов. Он всего себя отдавал работе и полагал, что нет такой жертвы, которую невозможно отдать ради успеха главного дела жизни – доводки двигателя. Кузнецов свою Сталинскую (Государственную) премию отдал на строительство детского сада, не имея никакой другой своей личной собственности. Он не построил себе виллу – он построил двухэтажный «дворец» для детишек его городка, его завода. Для детишек его работников, чтобы работники спокойно отдавали себя целиком работе. Впрочем, он не был «белой вороной», в то время так многие руководители поступали. Зарплата у них была хорошая, на хлеб с маслом хватало, а удовольствия возмещались работой.

Обязан он был заниматься и общественной работой – он был депутатом Верховного Совета РСФСР и входил в комиссию по помилованию. Как-то вхожу я в кабинет подписать какой-то отчет, а он с бумагами на бланках Верховного совета занимается. Подписал, отложил, и, беря мой отчет, говорит, что какую только грязь не приходится разгребать. Речь, конечно, шла о бытовых преступлениях, да и на заводе моя знакомая обращалась к нему по поводу измены мужа – руководитель должен следить за моралью подчиненных.

Кстати, на том совещании я про себя отметил, что Николай Дмитриевич знает и помнит о том, что у меня двое детей, и было мне это приятно.

Дошкольники. Дача. Хирурги

Все свободное время, все воскресения и дарованные Добрым Никитой Сергеевичем субботы я проводил с этими моими детьми. Когда Егору было, наверное, 2,5 года, мы для детей устроили Новый год у Дубовенко. Я был Дедом Морозом и обратил внимание, что Егор в игре участвует, но на меня взгляды бросает недоверчивые, смотрит с подозрением. После того, как Дед Мороз ушел, я вернулся в компанию, а Егор спрашивает Риту: «Мам, это правда, был дед мороз или это был папа?» Я не помню, что ответила Рита.

Чтобы кто-либо из детей не наткнулся на острую лыжную палку, мы в первые годы ходили на лыжах без палок (и я с ними без палок), а потом я им сделал палки без металлического шипа на конце. Чтобы при падении дети не вывернули ногу, крепления сначала были мягкие, потом полужесткие, ну а потом и палки были настоящие и крепления жесткие. С собой у меня была длинная бечева, если дети уставали, я один конец бечевы обвязывал вокруг себя, а за длинный конец цеплялись дети. Уже в четыре года Таня до соснового бора доходила, а это 3км. туда и 3 обратно. Но бечевой еще иногда пользовались, если я, не зная меры, заходил слишком далеко.

А меры я не знал. Однажды на зимние каникулы к нам приехал сын Валентина Гена. Так я с ним и детьми однажды совершил прогулку на 20 км. Мне кажется, я этой прогулкой подпортил каникулы гостю.

Егор был бесстрашен, а Таня, спустившись с горы, однажды плакала от пережитого страха, и было от чего. Внизу у самой лыжни в землю был врыт бетонный столб.

Несколько ночей я просыпался в ужасе, представляя, как Таня налетает на этот столб, и я несу ее тело домой.

Еще когда кто-то из детей не ходил, мы переправлялись на пляж с коляской. Ну а когда они встали на ноги, то на лыжах, на коньках, на пляже мы бывали постоянно. Дети быстро научились плавать, и было удивительно, как два маленьких человечка идут с отцом в воду и плывут к буям. Как недавно вспомнила Виктория Дубовенко: «Так и стоит перед глазами гора, по которой ты на лыжах спускаешься, и следом за тобой два маленьких комочка».

У соснового бора был большой трамплин, Егор с него съезжал. Картина дух захватывает: я стою ниже трамплина, а высоко в небе, сжавшись в комочек, летит Егор. (Не вытянувшись, как спортсмены, а сжавшись). Когда дети подросли, с собой я брал термос, потому что прогулки у нас уже были по 15 – 20км. Для себя я брал и одежду. Бывало, что если первой идет Таня, – кочевряжится Егор, то у него лыжи не идут, то он устал; если первым идет Егор, то кочевряжится Таня, а я их уговариваю: «Деточки, ну не капризничайте, я же замерз». Ну, это редкие мелочи. Рита была рада, что я с детьми на лыжах катаюсь, и на дальние расстояния хожу, но и волновалась по этому поводу.

Однажды, при возвращении из прогулки к сосновому бору, в ближнем к Управленческому овраге, у меня сломалась лыжа. Снег глубокий, и мы медленно ковыляем к дому. И вдруг смотрим: по лыжне без лыж к нам спешит с санками Рита. Были самые короткие дни, время уже было к вечеру, а нас нет; Рита забеспокоилась и бросилась нас спасать. А если бы мы пошли другой дорогой? Вероятность этого была исчезающе мала, однако была. Дошла бы Рита уже в темноте до соснового бора, а там что? Но матери не рассуждают. Они, не задумываясь, бросаются спасать.

В отношении детей я не знал меры. Они в моем представлении были самые здоровые, самые сильные, самые умные, самые красивые.

В каком-то начальном классе – наверное, в третьем – у Тани в школе лыжные соревнования. Её одежду я складываю в рюкзак и бегу за ней по трассе на лыжах, подгоняя её: «Быстрей, быстрей», и она показывает результат, который изумляет судей. А через некоторое время я узнаю, что ей из-за близорукости в соревнованиях вообще участвовать нельзя.

Её близорукость нас очень волновала. Попали мы по протекции журналистки из нашей застольной компании Светланы Смолич на прием к самарской знаменитости – академику Ерошевскому (у которого она брала интервью). Он смотрит в Танин глаз и читает лекцию студентам или аспирантам. Прописывают Тане витамины, кладут её в больницу, после чего зрение сразу на две единицы падает. Прочитал я о новых методах московского офтальмолога Утехина. Списался с Юлией Петровной относительно проживания у них, списался с Утехиным относительно приема. Мне кажется, что какая-то польза от его лечения с помощью специальных очков была. Приемы были, кажется, бесплатные – во всяком случае, не помню, чтобы платил. Пять раз мы с Таней ездили к нему. В первые визиты он принимал в кабинетах при разных медицинских пунктах, а последние приемы были в «центре Утехина» недалеко от Цветного бульвара. Здесь приемы были платные, но с мизерной ценой. Специальные очки Утехина делали даже в Самаре.

Чтобы детям было удобно играть, чтобы они не портили осанку, я сделал маленький столик, который наращивал по мере их роста. Для игрушек сделал шкафчик. Заготовки для шкафчика привез из Москвы, фанеру старался купить здесь. Лист толстой фанеры для столика я вытащил с завода. Я к нему на работе прикрепил плакат – то ли «Миру – мир», то ли «Да здравствует чтото…» – и перед праздником, когда такие плакаты навязывали каждому коллективу, спокойно с этим плакатом прошел через проходную. Потом в шкафчике на месте игрушек ставились книги.

Детские кроватки стояли в бабушкиной комнате, но если кто-либо из детей из-за болезни не спал или плохо спал, мы перетаскивали кроватку к нашему дивану и или я спал, положив руку на ребенка, или Рита ложилась на край дивана, положив на ребеночка свою руку. Родительская рука успокаивает и лечит.

Только один раз у нас было опасное заболевание – у Тани был ложный круп, и ее на скорой помощи отвезли в город. Таня была еще маленькая, и с ней поместили и бабушку.

Ради осанки, на детские кроватки, поверх сеток настелили доски, а на доски постелили простые ватные матрасы.

Все надо было доставать. Чтобы добыть доски для кроваток, я пошел на нашу управленческую мебельную фабрику и убедил директора продать мне их. Он должен был выпускать мебель и не имел права продавать материал – он не был хозяином, и распорядился оформить доски как «мебель».

Для развития детей купили мы пианино, и пригласили учителя. У мамы, оказывается, еще сохранились довоенные ноты, и она, будучи одна дома, иногда играла для себя, но только для себя. Дети недолго занимались музыкой. Музыкальных способностей они не проявили и через год, два бросили это дело. В панельном доме хорошая слышимость; инструменты и дети были во многих семьях и с бесконечными гаммами соседи мирились, а вот с беготней детей по полу не мирился наш сосед этажом ниже. И по трубе постукивал, и при встрече мог на это пожаловаться. Мы постоянно детей останавливали: «Перестаньте бегать, дядя Аркадий будет сердиться». Однажды днем при нескольких соседях, сидящих у подъезда на скамеечках, выбегает из подъезда трехлетняя Таня и, увидев нижнего дядю, сказала: «Дядя Аркадий, а мы сегодня не бегали». Покраснел дядя, и больше ни разу об этом не напоминал.

Еще когда мы возили Таню в коляске, нам с Ритой очень захотелось заиметь дачу, чтобы было какое-то постоянное место вне дома, где можно было бы с детьми быть в весенние и осенние дни. Конечно, и весной, и осенью мы ходили и на Волгу смотреть ледоход, и за грибами ходили, но хотелось иметь свое постоянное место. Через некоторое время заводу выделили землю недалеко от Горелого Хутора, и началась «дележка». У меня уже был возделан незаконный участок, а мне хотелось иметь законный.

В результате официального дележа на все ОКБ выделили 2, что ли, участка. Назначили на поляне у массива жеребьевку. Каждый из мешка вытаскивал фишку с номером доставшегося ему участка. Я пришел на жеребьевку и вижу, что от ОКБ в жеребьевке участвуют 7 человек. Я понял, что председатель оргкомитета Ефим незаконно включил в списки своих друзей.

Тогда я подошел и вытащил из мешка фишку. Поставленный у мешка член оргкомитета, не сомневался в моей честности.

Поздно вечером приходит ко мне Ефим, с которым мы жили в одном доме, и говорит: «Эдуард, отдай фишку»,

– Не отдам.

– Но ты же незаконно ее вытащил, мы начали сверять списки, и видим, что одной фишки не хватает, отдай.

– Ефим, от ОКБ участки получили только 2 человека, а там сколько?

– Это актив.

– Кто актив? Начальник бригады Иванов? Сидоров? Петров? – я называл фамилии тех, кто ну никак не мог помогать в обустройстве или в хлопотах по выделению участка.

– Ефим, я буду скандалить, я это так не оставлю.

– Ефим ушел. Результаты жеребьевки актив рассматривал у него в квартире. Через некоторое время возвращается.

– У нас есть свободный участок, но это не угодья, согласен?

– Ефим, я согласен на любой. – И Ефим в обмен на вытащенную мною фишку отдал мне фишку №2.

Я получил вожделенный участок, и мне было действительно безразлично – угодья это или не угодья, Так я стал советским землевладельцем.

На участке не разрешалось строить капитальные каменные строения. Участок могли для более важных нужд изъять, заплатив компенсацию только за яблони и виноградные лозы. Как и во всем, никто ни на какие запреты не обращал внимания, и все на всё закрывали глаза. Ефим сразу построил на своем участке кирпичный домишко. Деятельность Ефима по обустройству нашего дачного массива достойна памятника.

К дачам должна подходить дорога, а для выращивания на дачах чего бы то ни было, нужен полив. Старая дорога, которой пользовалось лесничество, шла через овраг, и при первых каплях дождя становилась совершенно не проезжей, так что владельцы автомобилей моментально с дач уезжали. А воду для полива, по цене рубль за кубометр, возили поливальные машины, которые мы перехватывали при поливе улиц. Шоферы – поливальщики старались делать это так, чтобы не бросалось в глаза, но и начальство понимало, что полив дачам нужен.

У меня, правда, с этим не было проблем. Дорога мне была не нужна, потому что машины у меня не было, а в отношении полива я договорился с поливальщиком, что он сам будет наливать мне воду, когда у него в бойлере остается лишний кубометр. Увидев меня на Управленческом, он останавливал машину и показывал мне палец. Я подходил и отдавал рубль.

Емкость на поливальной машине 3 кубометра, а большинство баков на дачах двух кубовые, и этот лишний куб он сливал мне.

К дачному массиву надо было подвести водопровод всепогодную дорогу, и Ефим развил бурную деятельность.

По условиям обороны, на случай атомной войны, поселок Управленческий должен иметь резервный источник водоснабжения. Никто в вероятность такой войны не верит, но все делают вид, что к этому относятся серьезно, а иногда и пользуются этой угрозой для практических целей. Ефим договорился с руководством завода, чтобы, за счет средств на Гражданскую оборону, пробурили скважину и поставили насос у Горелого хутора. Трубу к Управленческому никто вести не собирался. Ефим купил старые бурильные трубы и трубу повел на дачи – это уже за наш счет.

Для обслуживания скважины нужна дорога. Скважина была рядом с дорогой, но Ефим ответвление от дороги к скважине повел через лес и овраги к дачному массиву. На выходе из леса дорога раздвоилась. Дорога, с засыпкой песком и щебенкой и залитая битумом, пошла на дачный массив, а на слегка выровненную бульдозером дорогу к скважине набросали щебенки в один слой и немного полили битумом, так, чтобы создать только видимость дороги. Для постройки дороги наняли двух рабочих, по счастливой случайности это оказались прораб и главный инженер дорожностроительного участка. Они пригнали технику и рабочих, завезли материалы и дачный массив получил дорогу. Но нашелся «злопыхатель», который написал в прокуратуру, что дорогу строил трест, а деньги за строительство получили прораб и главный инженер. Ефим обвинялся в хищении денег у кооператива с целью дачи взятки. Прораб и Главный инженер обвинялись в незаконном использовании техники и рабочих.

От коллектива садоводов, в роли сочувствующего я присутствовал на суде.

Суд проходил в полном соответствии с законом и соблюдением процессуальных требований. Свидетели, защитники, следователь, эксперты. Полная экспертиза документов, а для проверки фактического выполнения работ на местности, долбили лунку, измеряли толщину песка и щебенки. А дальше…

Судья: «Подсудимый Резников, кто выполнял работы по разравниванию щебенки?»

Ефим: «Кто выполнял? Конечно мы».

– Ефим Григорьевич, вы наняли двух рабочих.

– Да какие это рабочие.

– Ефим Григорьевич, внимательно относитесь к своим ответам. Думайте, когда говорите. Кто выполнял работы по разравниванию щебенки?

– Ну, эти, которых мы наняли.

– Т.е. работы они выполнили сами?

– Да.

И эта комедия длилась два дня. Суд допустил в качестве нового свидетеля эксперта от Областного дорожно-строительного треста, который сказал, что предварительная экспертиза проведена с ошибками. Трест не мог допустить осуждения своего старшего прораба и главного инженера. Прокурор «был в курсе» и не возражал. И все понимали, что дачам нужна дорога.

«Как хорошо, мы плохо жили»!

Суд был свой «народный», он формально придерживался законов, но судил по своим и нашим, если они совпадали, понятиям: кого казнить, кого миловать.

Когда я жил в общежитии, только что купленную новую кожанку, которая оказалась в носке твердой, намазал рыбьим жиром, чтобы отмякла, и на лето отдал в камеру хранения общежития. Мышам жир понравился, и они на спине в районе пояса прогрызли дырку величиной с ладонь. Районный судья, к которому я зашел посоветоваться, что делать, чтобы общежитие оплатило мне урон, не советовал мне обращаться в суд:

– Мы вынесем решение оплатить Вам урон, но выплачивать деньги должна будет женщина, отвечающая за сохранение вещей в камере хранения. Вы хотите, чтобы из ее маленькой зарплаты вычитали?

– Да уж… конечно…. Конечно нет.

Кожанку я отнес в сапожную мастерскую, и они наклеили на нее заплату. Дыра на спине мне была не видна, а дождь заплата не пропускала.

Общество наше было однородно. Мы были солидарны друг с другом. Конечно, зарплата этой женщины была в полтора – два раза меньше моей.

В общем, и дорогу и воду на дачи провели.

Мой дачный участок находится на самом высоком месте массива. С него открывается вид на лесные дали. На дачу мы с детьми ходили с удовольствием и во время обустройства, и когда там бушевала растительность, не всегда нами посаженая.

Для укрытия от дождя и от солнца, я занялся строительством.

5 упаковочных ящиков, в которых перевозятся пианино, я купил в нашем магазине культтоваров, (в те годы много таких музыкальных инструментов покупали, и магазин культтоваров был на Управе), кучу вагонных стоек – это бревнышки, которыми огораживают железнодорожную платформу при перевозке бревен, и срезок – это отходы при разделке леса, я купил в ДОКе. Из этого упаковочного материала и отходов я построил бунгало – закрытое помещение площадью 8 кв. м. и крыша – веранда 30 кв. м. с земляным полом. Обустраивать дачу и строить мне очень помог Радимир, на фотографии идут на дачу – его сын Леня, Таня и Егор.

В поисках оригинального архитектурного исполнения своего бунгало, я нарисовал много вариантов сооружения, пока не пришел к форме «бабочки». На соседей это не произвело впечатления – сарай и сарай, только много позже они оценили удачность конструкции.

Мы с удовольствием купались в баке 1х1х2 метр. На дне бака был ил, ржавчина, опавшие листья. Я просил детей дать мне первому окунуться и насладиться. Потом в бак бросались они, и брызги летели «на всю дачу», со дна поднималась муть, и на все окрестные дачи раздавался смех и визг. Риту мы чистой водой поливали из лейки.

На дачу и домой с дачи шли лесом (4км.). По дороге слушали птиц, и дома, ставя на проигрыватель пластинки с записями пения птиц (у меня 4 пластинки), пытались определить, кто пел. Срывали ветки, и дома по изданному «Просвещением» определителю пытались определить, что это за дерево или куст. Плохо у нас получалось, но было интересно.

По дороге домой собирали грибы (подосиновики), и большей частью на «жареху» набирали. Нам нравились эти прогулки. Как-то, помню, перед уходом с дачи Таня говорит: «Пошли скорей, а то кто-нибудь пригласит на машине ехать».

Урожаи на нашей даче колебались в зависимости от обстоятельств.

Подходим мы с дачи к своему подъезду, и сидящие на скамеечке женщины спрашивают: «Ну, как, Егор, много клубники набрали?» И Егор вполне серьезно говорит: «Много, целую банку» (полулитровую), это когда люди ведрами носят. А для нас банка – это, в понятии Егора, много.

Иногда и трех литровый бидон клубники могли набрать, а огурцов иногда столько набирали, что друзьям раздавали. Помидоры были. Черная, белая и красная смородина, малина, крыжовник, яблоки – всего этого вначале понемногу было, а потом и на вино и на консервирование хватало. Мама принципиально на даче ни разу не была, чтобы не ввязаться.

Дача для нас была местом отдыха, она нас никак не связывала. Иногда в самый разгар лета, когда только начинала поспевать клубника, мы бросали дачу и уезжали в отпуск.

Я только на время походов уходил от детей. Все остальное время со дня их рождения я проводил с ними.

В один из выходных, после пляжа, где мы были всей семьей, я почувствовал недомогание. Мне показалось, что это простуда. Утром пошел на работу, но продолжал чувствовать себя плохо и отправился в поликлинику. Терапевт не видела у меня признаков простуды, но видела, что я болен. Прослушав и прощупав меня, она вышла из кабинета. Через некоторое время вернулась и повела меня, как оказалось, к хирургу. Хирург велела лечь, нажала на живот и отпустила, я ойкнул. Врачи решили, что возможен аппендицит. Посадили меня в машину и отвезли в больницу. В приемном покое взяли анализ крови, и диагноз подтвердили. Пришел начальник отделения, еще раз осмотрел и сказал, чтобы подготовили к операции. После всего этого пришел еще врач и вновь стал расспрашивать и ощупывать. Я удивился – ведь уже три врача поставили диагноз, а этот четвертый врач говорит, что ему поручено меня «резать», и он должен быть уверен, что не зря режет. Как оказалось, резать надо было срочно.

Находясь в палате после операции, я восхитился работой хирургов. Что он делают! Что они, оказывается, умеют делать! У нас в палате лежал рабочий, упавший со строительных лесов, ему сшили разорвавшиеся органы и пришили оторвавшиеся.

Сложнейшие операции они производили в старом деревянном корпусе, где на весь корпус была только одна ванная комната, туда меня перед операцией послали помыться. Врачи же после долгой операции в июльскую жару вскочили в машину, съездили на Волгу, искупались и опять резать сшивать, пришивать, отрезать, зашивать.

Рита с детьми приходила к окошку нашей палаты, а на пустыре по пути домой, трехлетняя Таня споткнулась и упала ручонкой на разбитую бутылку. Вернулись в больницу, ранка была нешуточная, при накладывании швов говорят ей, чтобы не плакала, а то папа будет волноваться. Нельзя ему волноваться, и Таня терпела и не плакала.

Характер у Тани железный. Сохранилась запись в блокноте.

Тане 2 года 9 месяцев.

– Таня, ты пила лекарство?

– Нет.

– Почему?

– Не хочу.

– Таблетка плохая?

– Не хочу.

– Ты не поправишься, если не будешь принимать лекарство.

– Хочу болеть.

– Тогда я насильно заставлю тебя съесть таблетку.

Помолчала, потом взяла таблетку, откусила, пожевала, запила, еще откусила, и так всю таблетку.

– Папа, я молодец?

– Молодец, ты больше, чем молодец.

– Как это?

– Ты Сократ.

– Кто это?

– Был такой в древности герой, который любое лекарство спокойно выпивал.

Как-то на Волге остановились мы на пляже рядом с большим лугом. В какой-то момент Таня на что-то рассердилась и побежала от нас с пляжа куда-то через луг. Просто от нас. Метров через двадцать бег перешел на шаг с маханием руками и подпрыгиванием, а через несколько шагов она не могла сделать шага. Туча комаров, поднятая ею из травы на лугу, бросилась на добычу. Я побежал, схватил ребенка на руки и вынес к Волге.

Трехлетний возраст ребенка, пожалуй, самый трогательный. Были мы все в городе, у Самарской площади ходили по магазинам, а там и обувь, и ткани, и, главное, хозяйственный. В общем, тудасюда, и Тани нет. Рита с Егором остановилась, а я пошел искать и смотрю – идет наша девочка, держит свою курточку комочком в обеих руках, прижмет ее к глазам, поплачет и дальше идет. После этого зарубили мы детям на носу, чтобы не искали, не плакали, а стояли на месте и ждали.

Попала под нож и мама. Несмотря на всякие таблетки, которые можно было купить только в Москве, желудок ее работал все хуже и хуже. Положили маму в больницу, зав терапевтическим отделением Исаева кормила её с ложечки: «Ну, Валентина Ксаверьевна, ешьте, для выздоровления нужны силы», а мама не может. Палата была на первом этаже, я заглянул в окошко. Мама лежит на спине, лицо – кости обтянутые кожей, полная дистрофия, и лечению не поддается.

Вызвали терапевты на консультацию хирурга, и решили они, что маму следует оперировать. Перевезли её в новое хирургическое отделение, и замечательный хирург Прокопов сделал субтотальную резекцию желудка. Желудок уже был поражен Раком, Главврач Рудницкая сказала, что метастаз не заметили, покраснения почистили. В выписке написали «бластома», я попросил выдать маме выписку без этого слова – она очень боялась рака, и я не хотел, чтобы она жила под страхом. После операции мама совершенно поправилась.

Когда ее выписали, мне хотелось как-то отблагодарить коллектив отделения. В приемном покое я спросил, сколько сотрудников в отделении. Сказали, что 35 – я уж не помню – всего в отделении, или в смену работает. Так, или иначе, я купил 35 пятидесятиграммовых плиток шоколада, принес их сестрам, дежурившим в приемном покое, и попросил раздать в хирургическом отделении всем по шоколадке к чаю, не называя меня.

Ко мне все относились хорошо, и я недооценивал значения личных знакомств, но вскоре столкнулся с этим самым благоприятным для меня образом.

Мы разбили у себя дома унитаз. Насколько я помню, выливали из вазы в унитаз воду из-под цветов и вазу в унитаз уронили.

Написал я заявление и пошел в ЖКО (жилищнокоммунальный отдел). Начальник отдела (приехавший на Управу недавно) стал мне объяснять, что по нормам срок службы унитаза у нас еще не «вышел», и он ничем не может мне помочь. В это время в кабинет быстрым шагом вошел заместитель директора по экономике Елизаветин. Раньше он работал начальником цеха, и мы были в хороших производственных отношениях. Увидев меня, вошедший мимоходом подал руку: «Здорово, Эдуард», о чем-то переговорил с начальником ЖКО и вышел.

После этого начальник ЖКО сказал, что, конечно, без унитаза не обойдешься, что он меня понимает, и подписал заявление.

Легенды о снежном человеке

Я еще продолжал ходить в большие походы. В ХХ веке не меньшее внимание любопытствующих и любознательных, чем Лох-Несское чудовище, привлекали легенды о «Снежном человеке». Этот субъект водится и в Тибете, и в Средней Азии, и в Сибири, и в Зауралье, и в Предуралье, и в Калифорнии, и в Закавказье, и на Северном Кавказе. О нем свидетельствовали «случайные» люди, которым «повезло», местные жители, военные, ученые, члены экспедиций, организованных для его поиска.

Его видели, о нем говорили, находили его следы, снимали кинокамерой, демонстрировали сквозь стекло в замороженном во льду виде, а научных свидетельств, кроме искусных подделок не было.

Меня, как примитивно любопытствующего, все это интересовало; накопилось много вырезок, и вот в «Неделе» №36 за 1964 год я увидел статью «Существуют ли алмасты?». В ней говорилось о том, что француженка по национальности, хирург по специальности, инструктор десантного альпинистского отряда во время войны, участник боев, действительный член Географического общества СССР – Жанна Иосифовна Кофман организовала поиск Снежного человека в Кабардино-Балкарии.

Это было близко, это было доступно. Я списался с Жанной Иосифовной и в очередной отпуск организовал поход через Кавказ по маршруту Сармаково, Учкулан, Домбай, Чхалта. Посмотрев место обитания Лабынкырского (Лох-Несского) чудовища, мне хотелось посмотреть место обитания алмастов (Снежного человека).

Перед выходом на маршрут, мы в Сармаково встретились с Жанной Иосифовной.

Она рассказывала про свои хлопоты, вплоть до посещения ЦК, о помощи в организации экспедиций. Все поддерживают, но только морально. По поводу реальной ситуации сказала, что вот только что, на днях, появились сведения, что алмасты замечен у полевого стана скотоводов – у кошары. Сейчас она повезет на мотоцикле туда девушку на дежурство. Я удивился:

– И что же она будет делать, если алмасты появится?

– Бросится к нему, вцепится в волосы и будет кричать.

– ???

– Ну, а что еще?

– Хотя бы несколько парней, или хотя бы просто парня.

– Да нет парней, девушки активнее их.

Жанна Иосифовна повезла хрупкую девушку на «дежурство», а мы пошли через те ущелья, примыкающие к ущелью реки Малка, где, по мнению Жанны Иосифовны, возможна встреча с лесным, или диким человеком. Так примерно переводится с местного языка название «алмасты». Когда мы шли, он, очевидно, прятался от нас.

Вышли из ущелья Малки и наткнулись на большую кошару, при которой работала бригада из 10 человек. Бригадир Масаев Хату Хасанович не отпустил нас без угощения и веселья. Они плясали кабардинские танцы, мы – русские. На гармошке играла Шумеева Рая и от нас – Колючев Ильгиз. Покатались верхом. Фотография, приведенная мною в качестве шутки, вместо папиной, сделана на этой дружеской встрече.

Устали жутко, а перед сном в глазах все стоит сумасшедшая тропа, по которой мы местами карабкались, хватаясь за уступы скалы, что взметнулась вверх над нами на сотню метров и обрывалась вниз с высоты десятиэтажного дома.

Не все жители Кабардино-Балкарии были приветливы. В ауле на берегу р. Кубань сторож школы, куда нас пустил сын директора школы, встретил нас как нехороших людей. Он не разрешил пользоваться школьным туалетом во дворе школы. Был только один выход из положения – не подчиниться его запрету, но нам этого очень не хотелось. Обычно, когда Ильгиз Колючев заговаривал на татарском, собеседник откликался: «А, мусульманин», и сразу устанавливался дружеский контакт, а сторож только спросил какой Ильгиз национальности. Не всех выслали из Кабардино-Балкарии, и среди единоверцев это провело пусть не глубокую, но борозду. Но постепенно Ильгиз разговорил его. Сторож всю войну провел на фронте, был ранен, после ранения опять на фронт, а когда после войны вернулся домой, то это был уже не дом. Его жену с маленькими детьми выслали в Казахстан. Поехал он из гор в степи, к чужим людям. В довершение обрушившейся на него обидной несправедливости, в ссылке умерла жена.

Он видел, что мы ему от всей души сочувствуем, и, излив душу, найдя среди русских отклик его горю, он смягчился – только просил соблюдать в детском туалете чистоту и даже принял от нас кулек конфет. Утром попрощались по-доброму.

В Домбайской долине сходили на ледник, спускающийся до зелени.

В Сухуми с интересом услышал от торговца на базаре, что родной язык у него турецкий. Вспомнил, что только 100 лет тому назад, в середине ХIХ веке мы отняли у Турции побережье Черного моря.

Ни Лабынкырского черта, ни алмасты мы не встретили; наступил ХХ1 век, а эти «Проблемы!!!» все еще эксплуатируются любителями сенсаций. А почему бы нет? Логика здесь бессильна, к тому же она часто уводила в сторону.

Путешествие к берегам Тихого океана

В 1967 году я сходил в поход на Дальний Восток. К этому походу я готовился пять лет. Из поощрительных выплат за изобретения, гонорара за статью в «Туристе» о путешествии по Средней Азии копил средства. В московском клубе туристов просмотрел каталог путешествий, прочитал отчеты, нашел участников, отозвавшихся на просьбу о встрече, собирал и копировал карты. Все это было не в один год, в ходе подготовки менялся маршрут, неоднократно менялся состав и число возможных участников.

Когда Николай Дмитриевич подписал письмо Министру с просьбой закинуть нас на Дальний Восток техническим рейсом ИЛ – 62, который с нашими двигателями проходил летные испытания, число желающих отправиться в путешествие резко возросло. Когда Министр отписался, что это невозможно, число желающих резко убавилось. Принимать решение об участии в походе надо было заранее, т. к. поход планировался продолжительный, и предполагалось, что в год перед походом мы не пойдем в отпуск, чтобы в походе провести полтора отпуска.

В конечном счете, поставили перед собой цель посетить Долину Гейзеров на Камчатке, «Дебри Уссурийского края» и Океан (хоть Тихий, хоть Великий).

Полетели со мной на Дальний Восток Лена Иванова, которая ходила со мной на Кавказ за Алмастами и на лыжах по Уралу с заходом на гору Ямантау, Ильгиз Колючев и Нажип (Коля) Усманов.

Первый пункт посещения – Долина Гейзеров на Камчатке.

Перелет из Хабаровска в Петропавловск, для нас был как выстрел из лука. Крутой подъем, и мы заснули, т.к. до этого двое суток маялись в аэропортах из-за непогоды, проснулись от боли в ушах при посадке. Весь полет – взлет и посадка.

Остановились в общежитии моряков, где они живут между рейсами. Самолетов на Жупаново, откуда идет тропа в Долину Гейзеров, в ближайшее время не будет, т.к. дожди размочили взлетную полосу в Жупаново. Пароход будет только через четыре дня. А под ногами у нас Камчатка, а что там «внутри» Камчатки? Не сидеть же на месте.

Оставили мы в общежитии некоторые вещи, взяли с собой необходимые в походе котелки, палатку, одежду и вышли на дорогу, которая ведет в центр Камчатки – в Мильково. Останавливали только машины с большой кабиной. Очень скоро остановилась машина, шофер которой обрадовался попутчикам. Дорога длинная с ночевкой в пути.

Дорогу комментирует шофер – ему интересно говорить, это хоть какое-то разнообразие в однообразном пути. Дорога грунтовая насыпанная, как и в Якутии, галечником, чтобы поднять полотно над болотами и тундрой. Галечник берут тут же рядом. Вне дороги на простом грузовике не проедешь. Броды через речки не вязкие – тоже галечник, но везде мосты, хотя и броды надо знать. Рассказывает, что через речку Плотникова старый мост под машиной сломался, и машина упала в речку, хорошо на бок и шофер с напарником спаслись, а то могли утонуть – глубина у моста больше полутора метров.

Подъезжаем к этой речке Плотникова – новый мост еще не закончили, только наложили бетонные тавровые балки без настила. Незадолго до того, как подъехали мы, под тяжелой машиной у одной балки сломалась полка. При нас провалившуюся машину вытащила другая машина, а мы проехали. Наша машина была не столь тяжела.

Ночевали в хилом лесу – шофер в машине, мы в палатке. На перевале мелкая береза – дрова очень сырые и мы долго кипятили чай. Второй день едим рыбу. Перед отъездом из Петропавловска зашли в магазин, а там «выкинули» брюшину, или грудинку (?), в общем, ребра красной рыбы (спинки на экспорт). Народ (в Петропавловске!) хватает, и мы запаслись.

После перевала деревья становятся крупней, и дорога в долине реки Камчатки идет по настоящем лесу.

«Авантюризм это болезнь, от которой, может быть, не следует избавляться» (запись в дневнике от 19 августа 1967 года).

Еще когда отправлялись в Мильково, шевелился в голове тайный замысел – если удастся, махнуть в Ключи. В Мильково сразу побежали узнавать, есть ли в Ключи транспорт. Нам ответили песней: «Только самолетом можно долететь», и в это время в контору входит старик и говорит, что он с баржи. Баржа пришла за трактором.

– Когда обратно?

– Завтра.

– Возьмете нас с собой?

– Это же баржа, у нас нет помещения для пассажиров.

– У нас есть палатка.

– Поехали, ночуем мы у берега, река не обставлена.

Это означает, что на реке нет бакенов, и ночью суда стоят.

В долине реки Камчатки микроклимат. Есть хвойные леса: ель лиственница, есть деревья гиганты, но ведутся промышленные лесозаготовки, так что скоро их не будет. Река очень извилистая, петля за петлей, у яра обрывистый берег глинистый, а пологий берег – галечный. Вода мутная.

Совхоз в Мильково выращивает картошку, капусту, свеклу, морковь. Выращивает много, часть урожая вывозят в Магадан. В деревне Долиновка у ребят на конфеты выменяли грибов, и у женщины «купили» стакан сливок. Вопрос о цене вызвал у нее некоторое замешательство, потом сказала: «Ну, давайте 40 копеек» (это примерно магазинная цена). Эта женщина живет со снохой и внуком, сын помер. После смерти сына стало трудно управляться с коровой, и ее продали: «Мальчик уже большой, ходит в детский садик, сноха там заведующей работает. Работа хорошая».

«Раньше с молоком было проще – продавали совхозное. Ныне коров отогнали в Мильково, а в Долиновку пригнали телят. Оставили всего 6 коров, этого мало, а своих вот мало у кого есть. Пасти некому, никто не хочет пастушить».

Сами они из Беларуси (вот почему «помер», а не «умер»). Только что оттуда приехали, ездили туда в отпуск.

Сейчас (в 2015году) соотношение зарплат и стоимости билетов стало таким, что трудно даже себе представить, что было такое время, когда работница детского садика со свекровью и малолетним сыном могла съездить в отпуск за Урал. В те времена жители Дальнего Востока не чувствовали себя оторванными от России и не было массового стремления вернуться в Россию – и там была Россия..

Сбегали мы в поле и набрали охапку зеленого гороха. Сейчас лежим четверо на крыше рулевой рубки с нами и молодой парень – матрос с этой баржи, едим из зеленых стручков горох и любуемся Камчаткой. Проехали мимо стойбища аборигенов. На веревках, растянутых между шестами, висит и вялится распластанная красная рыба. Это их традиционный промысел, без которого они существовать не могут.

На самоходке еще трое туристов из Москвы. Они целый день сидят на полу в открытом глубоком трюме и режутся в преферанс —??? – диикаарии…! Видят они только камчатское небо.

Сегодня виден вулкан Толбачик классической конусной формы, но дымит, говорят, сбоку и нам не видно. На следующий день с восходом солнца над низкой дымкой открылись вершины других вулканов, как будто они в небе, а когда солнце поднялось выше, с солнцем поднялась дымка, и все в ней утонуло.

В Ключах пошли на Вулканологическую станцию, чтобы узнать, какие есть возможности добраться до вулкана. Встретили нас там очень сдержанно, надоели им туристы отчаянно. Зам. начальника станции Налетов Владимир Алексеевич начал нас пугать трудностями достать транспорт до пункта наблюдения у конца лавового потока тем, что все вокруг засекречено, что по всей Камчатке в пещерах стоят танки и что мы должны немедленно отметиться в милиции.

Пошли в милицию.

Посмотрел дежурный лейтенант Волков наши бумаги и говорит: «Земляки». Мы спрашиваем, как бы нам добраться до вулкана. Он снимает трубку и вызывает связистов, которые тянут линию недалеко от сопки. Начал он разговор о винтовке, которая не в порядке, а закончил настойчивой просьбой отвести нас… дальше началась торговля из-за каждого километра, в конце концов, они договорились.

Купили мы литр водки, рыбы и поехали. Доехали до «второй избушки» – это километров тридцать, и там заночевали. Пришли геодезист и рабочие, поставили мы свой литр, у них своя была и понеслись рассказы до часу ночи о том, что кобыла удавилась, о том, что медведи ходят, но в них уже стреляли и они пуганые, о том, что много глухарей. Недавно приехавшие говорили о том, что на Камчатке все плохо, давно здесь живущие говорили о том, что на Камчатке хорошо. А потом геодезист, который был среди них начальником, сказал: «Сейчас убью медведя», взял винтовку и пошел. А я «подумал! – подумал» «ну что, – мол, – за детство, ведь медведь не игрушка, дело может закончиться трагически» и… пошел его спасать.

Когда геодезист в темноте разглядел меня, то мало сказать, что он страшно испугался – он пришел в ужас, ведь только чудом он не убил меня. Ведь он ждал медведя и должен был стрелять незамедлительно. Вот два дурака, но больший я (значительно больший).

Утром погода была пасмурная, мы уже опасались, не далеко ли мы заехали (по срокам), шофер сделал вид, что с машиной не все в порядке (подергал машину, чтобы застучал карданный вал), и мы отправились обратно.

Ехали мы по полю сплошь покрытому вулканическим пеплом – это, как мелкий, мелкий гравий. Засыпано было так, что ни одного кустика не было, из пепла торчали метрах в двадцати – в ста друг от друга только деревья, частью сухие, частью с несколькими зелеными ветками, и все со сломанными вершинами. Площадь ровная – ровная, как стадион, громадного, на много километров, размера. Как у Данте третий пояс седьмого круга ада: «… Степь, где нет ростка живого». Это было результатом недавнего взрыва Шевелуча.

В Ключах опять зашли к вулканологам. На этот раз Владимир Алексеевич встретил нас приветливо, рассказал о взрыве Шевелуча, который виден из окна, и служил иллюстрацией к его рассказу. Рассказал о том, что вулканологи, наблюдавшие вулкан на пункте у подножья вулкана, перед взрывом ушли в Ключи. После взрыва их избушка оказалась под восьмиметровым слоем пепла. На мой вопрос о том, наблюдается ли повышенная радиоактивность лавы, в связи с тем, что, как считается, высокая температура в центре земли поддерживается атомными процессами, он ответил, что повышенной радиоактивности не отмечено. Эти процессы идут глубже, а лава от них нагревается за счет теплообмена. Но магма же представляется движущейся, циркулирующей, неужели нет захвата продуктов реакции. Остается предположить, что время циркуляции настолько велико, что в результате распада остаточная радиация становится неуловимой. Может быть, можно связать объект распада, время распада, скорость циркуляции и путь. В этой области знаний я совершенно неграмотен.

Вечером погрузились на самоходную баржу «для транспортировки танков», т.е. на паром, и понеслись в УстьКамчатск.

Разложили мы палатку на палубе и улеглись на неё. Начал накрапывать дождь, тогда мы залезли в лежащую палатку, однако дождь начал усиливаться, и мы решили палатку поставить. Еще лежа в ней, распределили роли: кто, за какой угол палатки берет и прибивает угловые растяжки к палубе гвоздями, кто держит стойки, кто натягивает конёк палатки и прибивает его растяжки к палубе. Приготовили гвозди, топорик, и по счету: раз, два, три выскочили из-под брезента. Через мгновение палатка уже стояла, и мы сухие проспали спокойно оставшуюся ночь. Утром, бывшие на палубе попутчики, выразили свое восхищение нашей слаженностью.

В Усть-Комчатске узнали, что пароход на Жупаново будет только 26-го. Наведывались в аэропорт – нельзя ли на Командоры слетать. Оказалось, что не мы одни такие шустрые – туристов было много. Сказали, что погода на Командорах нелетная, может быть, чтобы отвязаться от праздношатающихся.

Устроились на полу бытовки в гостинице Рыбокомбината, разговорились с жителями одного из номеров и узнали, что завтра в Жупаново идет теплоход «Юпитер».

Не откладывая в долгий ящик, побежали его искать – может быть, договоримся. Подбегаем к причалу, говорят, что ушел. Не может быть. Побежали по всем причалам, добежали до конца города. Там рыболовецкий колхоз «Путь Ленина», зашли к диспетчеру, он задумался: «А, может быть, он у Рыбокомбината? Да кто его знает, может быть, а может и не быть».

Диспетчер вышел на связь: «Автор, Автор, я Бук», еще пару раз. Потом отозвались: «Ну, я Автор, чего тебе, Бук, надо?

– Юпитер у вас?

– У нас Юпитер, на рейде стоит напротив. Диспетчер выключил связь.

– У рыбокомбината он стоит.

– Это где?

– Туда в конце.

– Где кино «Луч»?

– Да.

Это как раз около нашей гостиницы. Побежали туда, заглядывая в разные ворота и конторы, нашли диспетчера Рыбокомбината.

– Как бы нам на Юпитер попасть?

– Вон катер подходит, бегите пока мотор не заглушил, скажите: я разрешил.

Побежали, успели, поехали. На «Юпитере» встретили приветливо.

«Юпитер» – рефрижератор 340 валовых т., 270 регистровых, т.е. 70 тонн перевозимого груза, скорость 8 узлов, основной мотор 300 л.с. и двигатель для электрогенератора 100 л. с. Экипаж 19 человек. Ограничений по мореходству нет – любая погода, любой океан.

Маленькое суденышко качает на океанской волне изрядно. Двоих из нас вывернуло наизнанку.

Утром видели плавники касаток, позже спину и фонтан кита, потом промчалась пара дельфинов. Берег закрыт дымкой и низкими облаками, а над ними одиноко возвышается и плывет вместе с нами конус вулкана Кроноцкого.

В Жупаново пришли под вечер, остановились на рейде. Свободные от вахты любители стали ловить камбалу, треску, петушков на кусочки первой выловленной камбалы.

Зыбь идет приличная и пересадка с корабля на катер и с катера на причал сопровождается предостережениями: «На чалке 30 тонн, – а они колышутся, трутся друг о друга, стелятся по причальным мосткам, – осторожно, а то тут у одного нога попала под чалку и нога здесь, а туловище там».

Остановились на турбазе. На следующий день 27-го, после пограничных формальностей и перетряски рюкзаков, в 12 вышли. Маршрут совпадает с плановым, но они в долину идут по горам, и возвращаются вдоль океана, а мы и туда и обратно вдоль океана (карты гор у нас не было, да и времени не было), так что туда мы идем, встречаясь с плановыми группами. Так много плановых туристов я еще не встречал.

Очаровали меня Семлячинские горячие источники. У истока построена баня, а ниже, где вода не слишком горячая, ручей перегорожен двумя плотинками и образовались два прудика площадью 10 – 20 метров, с разной температурой воды. Глубина в человеческий рост. Вода проточная, чистейшая, каждая песчинка на дне видна. Нежность испытываешь необычайную, особенно если прохладно и дождик моросит.

По гейзерам водит экскурсовод. Там, где почва горячая и с водичкой, проложены мостки. Особо экскурсовод показал горячий естественный «колодец», в который попал медведь. На силикатных наплывах видны следы когтей медведя, который пытался выбраться из колодца, но не смог и сварился заживо.

В долине самый интересный гейзер «Первенец», струя бьет наклонно вверх и падает в реку, так что рядом сухо и можно сидеть на камне, из-под которого он бьет. И период между извержениями оптимальный 15 минут, если память не изменяет.

На обратном пути не торопились; видели медведя на ягодах, на камнях недалеко от берега видели сивучей, но тропа в этом месте шла по обрыву высоко над водой. Между двумя мысочками, в закруглении берега, который можно назвать пляжем с мелким песком, решил я в океане покупаться. Когда очередная волна схлынула, я побежал за ней, и как только вода опять стала подниматься, готовясь броситься на берег очередной волной, нырнул и быстро отплыл от берега. Температура воды была ниже комфортной, совершив ритуальное удаление от берега, я поплыл обратно.

В Черном море мне удавалось так угадать волну, что она меня выносила на берег как бы стоя и, поставив на ноги, скатывалась с берега.

Океанская волна меня опрокинула и покатила по песку, еще и следующая волна догнала меня и перемешала с песком. Волосы так забились песком, что это оставило самое сильное впечатление от океанского купания. Может быть, если бы я жил на берегу океана, я бы научился выходить из океанской волны стоя, как на Черном море.

Не знаю, предполагается ли для плановой группы на этом маршруте купание в океане. Иногда наши маршруты путешествий совпадали частично с маршрутами плановых туристских групп по путевкам, но мы шли, как хотели, куда хотели и когда хотели. Ели что хотели и когда хотели. Мы были вольными бродягами.

В Жупаново пришли под вечер 1-го сентября. Усманов сходил в порт к рыбакам, узнать нельзя ли у них купить краба. «Да бери, вон в углу валяются два», это было много, и мы поделились крабовым мясом с девчатами из Прибалтики. В зале ожидания в аэропорте, где мы остановились, туристов было много, и то, что крабом мы поделились с девчатами из Прибалтики, не было случайным – к прибалтам в России у той части публики, которую я знаю, отношения заметно дружелюбные, именно – заметно.

В Петропавловске съездили в Паратунскую купальню на горячих источниках, где перед входом в бассейн и на выходе из бассейна посетители омываются под душем чистой водой. Но для купания это отвратительное место. Вода в бассейне мутная – желтая, много народа, много пьяных. Лена выскочила из воды со слезами.

Естественно, что, будучи в Петропавловске, нам очень хотелось попробовать добраться до вулканов, которые были рядом с городом. 4-го после обеда нашли шофера, который за четвертную согласился нас подвезти. По описанию я знал, что надо следовать по долине, а шофер свернул на лесную дорогу. На мое замечание ответил, что знает, как ехать, и в лесу наткнулся карданом на пенек. Кардан сломался, хорошо, что это был кардан задней пары ведущих колес. Шофер кардан снял, выбрался из леса и теперь уже по галечной долине довез до седловины между Авачинским и Корякским вулканами. Палатку поставили рядом с вулканологической станцией.

Утром вышли на Авачинский вулкан. Подъем оказался для нас очень тяжелым. Одежда на нас была для холодной летней погоды в условиях Камчатки, а на вулкане оказалась настоящая зима. Усманов предлагает прекратить подъем и спуститься, не достигнув кратера. Снег, сильный ветер, метель. Все, что взяли с собой, на себя надели, на руки надели запасные носки – рукавичек же у нас не было. Метель все закрыла, видим только друг друга и снег под ногами, ориентир один – вверх и вверх. Остановиться нельзя: или вверх, или вниз. До кратера добирались 3 часа 40 минут. Но добрались! И не пожалели – наградой нам был наш восторг.

Стенки кратера отвесно уходят вниз, а внизу раскаленная красная лава. Настоящая, живая лава, но почему она остановилась, почему не переливается через край вулкана. С чем сообщается этот сосуд? А может быть, это не сосуд, может быть, это мы увидели океан, по которому дрейфуют материки.

Лава, изливающаяся из действующего вулкана, это как письмо из преисподней, а мы заглянули в саму преисподнюю и увидели ее красный оскал и почувствовали ее дыхание. Конечно, это не лава, это раскаленная докрасна и расплавленная адски горячими газами твердь земная. Газами ада с адским серным запахом. Снизу жар, а со спины холод. На самой бровке кратера снега нет и тучи нет. Туча не рискнула накрыть кратер, боясь быть испепеленной. Она огибала кратер, и над кратером было чистое небо, как неподвластный стихии столб или канал, соединяющий преисподнюю с поднебесьем. Иногда туча разрывалась и в разрыве показывалась освещенная солнцем вершина Корякского вулкана, которому интересно было посмотреть – кто это там, на соседа поднялся. Мы приветливо ему помахали рукой.

Туча была снежная, из нее снег падал в ветер, а ветер подхватывал его и нес по склону вулкана. Обогнув вулкан, ветер отпускал снег. Снег опять падал и, опустившись ниже, таял и испарялся, не долетая до земли. Внизу было лето.

Если бы не было Авачи, его надо было бы сделать, чтобы обыкновенные люди могли заглянуть в жерло вулкана «вглубь земли».

Спустились к палатке за 2 часа 30 минут.

В детстве я удивлялся, почему школьный глобус гладкий? Почему бы на нем не воспроизвести рельеф? А сейчас взял карандаш и посчитал. Оказалось, что на обычном школьном глобусе высота самой высокой горы была бы всего 0,2 мм, это как толщина бумаги, на которой нарисованы на глобусе горы. Гладенький, почти полированный, наша земля шарик, по которому ходят, ездят и летают живые существа в сотни раз меньшие микробов – это мы!

Из Петропавловска во Владивосток поплыли на теплоходе «Русь», который совершал туристские круизы. Билеты взяли в третий класс в носовую каюту. В океане хорошо раскачало, и мы пошли к капитану с просьбой пустить нас в каюту средней части корабля, все равно ведь пустые есть. Капитан разрешил при условии, что мы развлечем туристов, рассказав о нашем походе в Долину Гейзеров. Я попросил лист ватмана, на нем нарисовал схему маршрута и по этой схеме рассказал о нашем посещении долины.

10 сентября пришли во Владивосток.

11-го приехали в город Арсеньев к тёте Гене, куда она попала

по назначению после института. Тогда это был поселок Семеновка, где начало разворачиваться строительство большого авиационного завода. Когда она приехала было всего несколько бараков и начал строиться первый каменный дом. Начальник планово – экономического отдела вскоре был уволен за потерю документов в пьяном состоянии, и на тетю Геню легла вся работа по планированию развития торговой сети в строящемся городе. Когда началась война, к этой работе добавилось плановая и отчетная работа по развитию подсобного хозяйства. На всех заводах тогда организовали ОРСы – отделы рабочего снабжения. Муж тети Гени был главным энергетиком. Сын Слава, а затем и дочь Лида работали на заводе.

Из Арсеньева мы отправились в «Дебри Уссурийского края» у Анучино. Дебрей на юге Приморского края нет – всё уже вырубили. Местные туристы ходят дальше на север. В тайгу мы напросились с лесорубами. Я спросил взявшего нас с собой начальника лесорубов:

– По склонам, что ли рубите?

– А вы случаем не корреспонденты? А то такого напишите.

Хищническая рубка была налицо, но я успокоил его, мы не были корреспондентами. Мы были глазеющими.

Заночевали у лесорубов, и наслушались таежных историй.

Недавно убили тигрицу, которая искала смерть.

Позавчера медведица поцарапала одного парня. Мать этого парня говорит, что сын не трогал медведицу, а все говорят, что медведица не напала бы на человека, – он в неё дробью пальнул.

Рассказали про тигра, который пришел смотреть кино на открытой площадке, про 3-х летнего тигренка, который пришел в деревню таким ослабленным, что умер от голода. Видно, у него пропала мать, а до трех лет тигренка она кормит.

В стычках медведь побеждает тигра, но недавно тигр задрал молодого медведя, а еще был случай – дрались, дрались и разошлись. Кто это видел? Но нет сомнения, что рассказчики в этом уверены.

Счастливчик показал недавно найденный корень женьшеня.

Спросили у лесорубов, есть ли здесь место, где не гуляла пила. Сказали, что есть и рассказали, где эта сопка. Прошли мы немного по тайге, забрались на эту сопку и наткнулись на старый пень.

14-го добрались до Лозовой около Сучана и остановились на турбазе «Горные ключи». Заглянули в Находку, посмотреть, что это такое, а затем, где на поезде, где на машине, где пешком – добрались до Харитоновки в Шкотовской долине, чтобы попасть в пещеру со Спящей Красавицей.

Эту спящую красавицу то объявляют археологическим памятником, то шуткой природы, то закрывают на замок металлическую решетку – калитку на входе в пещеру, то пещеру оставляют бесхозной. Размышляют авторитетные ученые мужи и мужички (дамы), мужики и бабы: то ли она сразу родилась с отломанным кусочком носа, то ли её изуродовал какой-то безмозглый изверг, или религиозный фанатик.

С нами в пещеру лезла и группа школьников. Пещера узкая, как щель, двоим не разойтись, а только протиснуться можно, прижавшись друг к другу. Так и шли одни туда, другие оттуда. Там, где эта щель кончается тупиком, со стены смотрит красавица как барельеф с роскошной косой в виде потека на стене. Ну, совершенно очевидно, что этот барельеф рукотворный зачем-то в узкой щели при свете факела сотворенный, и я вспомнил нашего управленческого сфинкса – не все очевидное истинно. Осветили Красавицу ручными фонариками, и я секунд пятнадцать держал фотоаппарат с открытым затвором, прижавшись к стене пещеры. У меня Смена-1 без фотовспышки.

Я в эту пещеру стремился, чтобы посмотреть какого типа красавица: монголоидного или европеоидного. Подвиг меня на это Владимир Чивилихин, Он рассуждал, размышлял, философствовал о том, что автохтонным населением Дальнего Востока являются индоевропейцы. Фотографию я привел – судите сами. Она, кстати, не спит, а, прикрыв глаза, мечтает, что кто-либо разгадает ее тайну.

Я в то время воспринял эти пассажи Чивилихина как конъюнктурные – мы были в ссоре с Китаем.

От пещеры тайгой пошли в Сапутинский заповедник, а из заповедника во Владивосток поехали на автобусе с экскурсантами, которые поездку совмещают со сбором лимонника, а может быть, это их главная цель. В тайге собирают дикий виноград, кишмиш, лимонник. Приехали во Владивосток 17-го сентября. Во Владивостоке вечером пошли в ресторан, мечтая посмотреть на «морских волков». Если среди посетителей они и были, то хорошо замаскировались и были совершенно обыкновенными.

Из Владивостока выехали летом, в пору буйной зелени и поспевших плодов (Владивосток на широте Сочи). По мере продвижения на север осень все более вступала в свои права. Уже под Хабаровском лес был желтым, а по Амурской области ехали среди голых, без листьев лесов. За Иркутском опять желтая еще не опавшая листва, а после Урала лес еще зеленый. В такое вот интересное время ехали.

Увидел я дорогу вдоль железнодорожной колеи, между Хабаровском и Читой. Лужа за лужей. Примерно в те годы по всему миру колесили на Татрах чехословацкие путешественники (Зигмунд и Ганзелка, если не изменяет память), единственное место в мире, где они не сумели проехать и провезли свои вездеходные машины на железнодорожных платформах – это отрезок пути между Хабаровском и Читой.

Прошло с тех пор почти полвека, автомобильную дорогу построили – Путин проверил, но, к сожалению, Дальний Восток стал к России не ближе, а дальше. Пришедшие к власти корыстолюбивые собственники так подняли цены на полеты, что полет в Хабаровск стал дороже полета в Пекин. Дальневосточники почувствовали себя оторванными от России и покидают Дальний Восток, а дальневосточные земли отдаются в аренду китайцам.

Почему все стремятся в Москву – потому что там жизненный уровень выше, и единственный способ сохранить Дальний Восток в составе России – это поднять экономику до такого уровня, чтобы обеспечение жильем и уровень зарплаты были выше, чем в остальной России (главное жильем).

Кончился очередной отпуск. Это был последний отпуск – путешествие без детей, все последующие отпуска я проводил с семьей, но тоже в путешествиях.

У всех инженеров на заводе отпуск продолжается один месяц, остальные 11 месяцев работа. В конце каждого отпуска я уже мысленно был на работе, я уже строил планы – чем надо заняться.

Дела на заводе с доводкой ЖРД шли очень плохо. Уже четвертый год мы доводим двигатель. Мы безнадежно отставали от американцев. Американцы уже собираются запустить ракету, а у Королева еще двигателя для ракеты нет.

Загвоздка с двигателем. Общая озабоченность

К этому времени умер Генеральный Конструктор нашего лунного проекта Королев, и на его место назначили Мишина. Можно представить, как «драли» Королева за отставание от американцев, если даже к Кузнецову приезжал член политбюро Мазуров. В интервью журналисту А. Тарасову Мишин рассказал, что у Королева последнее время руки тряслись.

Кто такой Мишин? Для моих потомков и их будущих друзей и знакомых – никто. О Королеве мир узнал только после его смерти. Наши успехи – первый в истории человечества спутник и первый в истории человечества космонавт были налицо, но без лиц руководителей этих проектов. В газетах были «Генеральный Конструктор» и «Главный теоретик» этих достижений, но без фамилий, а если Королев или Келдыш попадали в кадр хроники, то только со спины. Чего боялись? Боялись, что их убьют? Или боялись, что к ним постарается кто-то протиснуться, чтобы что-либо услышать? Но боялись, таков был уровень секретности. В лицо показывали только Хрущева и Гагарина (ну и следующих). Мертвого Королева можно было сделать героем. Настоящим героем, не обезличенным. И его рассекретили.

Мишин, вместе с Королевым, сразу после войны собирал материалы по немецкой ракете ФАУ-2, положившей начало нашей и американской современной ракетной технике. То, чем занимались наши довоенные ракетчики: Королев, Исаев, Глушко и другие, было подготовкой своей теоретической грамотности и упражнениями с моделями – одна форсуночка и камера с кулачок. Исаев в газете пишет о том, как они были поражены, когда увидели настоящую немецкую ракету, с бесчисленными форсунками, камеру сгорания, куда можно было голову засунуть, этим особенно был поражен Исаев. Началось бурное развитие ракетостроения.

Мишин был помощником Королева и его заместителем во всех выдающихся свершениях коллектива, руководимого Королевым. Но заложенный Королевым лунный проект оказался нежизненным, и совершенно секретный Мишин, повелениям которого, после смерти Королева, подчинялись сотни тысяч людей, остался неизвестным. Сейчас о нем изредка вспоминают те, кто о нем знал.

Американцы о своих планах заранее открыто оповестили американский конгресс и народ, чтобы общественность могла контролировать ход работ. Так что мы знали о предстоящем пуске их ракеты. Мы же все делали тайно. Тайно готовили запуск первого спутника, тайно готовили запуск Гагарина – а вдруг сгорит на старте, и о том, что мы хотели послать космонавтов на Луну, наши граждане узнали только через тридцать лет.

Американцы последовательно испытывали свой малонапряженный двигатель, потратив на доводку и испытания всего несколько штук, испытывая их по несколько раз.

Наши первые высоконапряженные двигатели, стоимость которых измерялась миллионами и работой десятков тысяч людей, взрывались через доли секунды после запуска, потом уже через несколько секунд. Двигатели взрывались и горели один за другим, очень медленно увеличивая продолжительность работы. Шла кропотливая доводка. Там увеличить фаску, там уменьшить зазор, там увеличить натяг, здесь уменьшить отверстия, здесь увеличить. Пытаясь поймать начало развития разрушения, назначали время работы продолжительностью несколько секунд, но если двигатель не взрывался, то все детали были, как новые, а если он взрывался, то оставались только обгорелые куски. Эти обломки тщательно рассматривались и по ним старались угадать, что еще надо сделать, чтобы двигатель работал. И так шаг за шагом, двигатель за двигателем. В доводке я занимался крошечным участком, основная тяжесть легла на плечи ребят в отделе турбонасосного агрегата (ТНА). Ну, никак не могли они сделать его работоспособным, не получалось.

Кроме прочего я в ЦИАМе следил за пусками газогенератора на специальном стенде для его испытания. Функция моя была проста, на стенде надо было обеспечить запуск газогенератора, аналогичный запуску на двигателе. На нашем двигателе был «кислый» газогенератор, через который шел кислород, и сгорала небольшая порция керосина. Чтобы понять сложность доводки такого газогенератора, надо представить себе печку, сделанную из дерева, а чтобы она не сгорела, её стенки поливают сплошным потоком керосина. Можно такую печь сделать? Можно, но если огонь доберется до дерева, то печь сгорит. Так и в нашем газогенераторе, нельзя допустить огонь до стенки. Любой металл в кислороде, если этот металл поджечь, прекрасно горит.

Я пошел к Генералу.

– Николай Дмитриевич, у нас в самой схеме заложена ненадежность. Надо попробовать возможность сладкой схемы с выносом подшипников из кислорода. (В сладкой схеме на турбину из газогенератора поступают пары керосина нагретые при горении с небольшим количеством кислорода).

– И начинать доводку сначала?

– Надежность заложена в самой сладкой схеме.

– Как знать. От американского двигателя не требуются такие высокие параметры. Ракета за счет водорода у них легкая.

– Ну, а на таких двигателях космонавты не полетят.

Не таким кратким был этот разговор. С моей стороны это была, конечно, недопустимая «откровенность», как прыжок с обрыва с закрытыми глазами. Конечно, так говорить Генеральному конструктору нельзя, но уж очень хотелось мне, чтобы наша ракета достигла луны; еще в институте я заключил с другом пари, по которому тому, кто слетает на луну, другой ставит литр водки.

Тогда я был не прав, но, вероятно, и у самого Николая Дмитриевича кошки скребли по сердцу. Он не побагровел и не выгнал меня из кабинета (…или Слон не снизошел до Моськи). Мы спалили уже больше сотни двигателей, некоторые двигатели проработали положенное время, но это были отдельные экземпляры, а на ракете должны были работать одновременно 30 двигателей. Через несколько дней ко мне подошел начальник бригады термодинамики и сказал, что сладкая схема «не вяжется». Я понял, что Кузнецов велел ему посмотреть сладкую схему и о полученном отрицательном результате сказать мне. Глушить инициативу ему было не к лицу.

Это было время, когда в стране разгорелись разговоры (!!!) о научной организации труда, «Инженер Кузнецов» выступил в «Известиях» с большой статьей: «Инженер. Каким он должен быть?» В статье есть такие строчки: «работа без поисков, без душевного подъема со временем неминуемо заведет инженера в тупик… – коллективизм, интересы общенародного дела они (инженеры – творцы) ставят выше личных интересов». К недостаткам организации труда инженеров Николай Дмитриевич отнес вопрос комплектования персонала: «В погоне за грошовой экономией урезаются штаты технического персонала».

Группа инициативных ребят, обеспокоенная положением на нашем заводе, самоорганизовалась и назвала себя комиссией при цехкомах ОКБ-1 (ВРД) и ОКБ-2 (ЖРД) для выработки предложений по организации труда. Я, как заштатный критик, шевелил их, собирал и организовывал.

Наши предложения с анализом состояния дел и обоснованием предложений мы изложили на 10-ти страницах машинописного текста. Начали мы «круто», бросая камень в руководство завода: «Результаты работы нашей организации за последние 10—12 лет вызывают глубокую озабоченность всего коллектива… – причинами подобного положения могут быть недостаточная перспективность в проработке проектов, отсутствие экспериментального задела… – и, главное, – низкая творческая активность инженерно-технического состава ОКБ…. – Призывы к долгу, меры принуждения, волевое планирование, что в определенной степени бытует еще в нашем ОКБ, – не могут способствовать развитию творческих возможностей исполнителей, а скорее насаждают показную активность, осторожничанье, фактическую безответственность».

«Выводы» из нашего анализа были конкретные.

«Комиссия предлагает попробовать в качестве мероприятий по повышению производительности труда следующее:

1. Практиковать оппонирование проектов, предложений, докладов при Генеральном конструкторе».

И так 9 пунктов.

Принципиальное значение имела фраза об отсутствии экспериментального задела. Могут быть два принципиально отличных подхода к созданию двигателя. Речь шла о ТРД. Один подход предполагал назначение возможных КПД и температур газа на основе уже проведенных экспериментальных работ и расчет ожидаемых параметров двигателя. Другой подход заключался в назначении величин КПД и температур газа, обеспечивающих требуемые параметры двигателя, и достижении этих КПД и температур путем экспериментов на двигателе и на установках, что и называется доводкой двигателя. Кузнецов практиковал этот второй подход. Я не помню, в какой обстановке и не помню когда – до или после этой записки – я был на обсуждении этой проблемы; Николай Дмитриевич резонно отметил, что первый ведет к отставанию. В своих высказываниях он часто отмечал свою приверженность философии Френсиса Бэкона в части экспериментального подхода при изучении природы. Он сам назначал КПД (по гражданским двигателям в основном ориентируясь на зарубежные достижения), которых должны были добиться конструкторы. Доводка занимала годы, и не всегда достигала успеха.

Как-то, в конце рабочего дня я зашел за Ритой, и, пока она убирала со стола свои бумаги, стал свидетелем интересного разговора.

У Клебанова, который 30 лет был начальником бригады, где работала Рита, случился инфаркт, и он надолго ушел на инвалидность. Его место занял Мамаев. Я зашел в комнату, когда Клебанов после болезни знакомился и с текущим состоянием дел, и с работами в бригаде во время его отсутствия. Бригада работала над новым двигателем, являющимся модернизацией своего серийного предшественника. Кузнецов задал, и Мамаев согласился, что КПД турбины нового двигателя должен быть существенно выше, чем на серийном двигателе.

Я заинтересовался разговором. Клебанов, используя накопленную за десятилетия статистику о влиянии размера лопаток, температуры газа и давления, доказывал, что КПД турбины нового двигателя будет ниже. Статистика и доводы были безупречны.

Доводка новой турбины была очень трудной, чтобы добиться заданного КПД ребята разрабатывали новые конструкции, шли на риск, и, в конце концов, нашли решение, и двигатель получился одним из лучших в мире.

Если бы Кузнецов согласился с доводами Клебанова, то доводка была бы сравнительно легкой, рисковать бы ребята не стали, но новый двигатель по совершенству не на много превосходил бы старый.

Ну, а с другой стороны, могли и не найти решения, этого решения могло и не быть. Не было бы и нового двигателя, а были бы впустую потрачены громадные трудовые и материальные ресурсы.

Наши предложения я отдал начальникам ОКБ. Показал ли Орлов или Радченко эти предложения Генеральному, я не знаю или не помню, но, думаю, вряд ли, потому что оппонировать что-либо могли только сам Генеральный или его заместитель по теме. Как говорил его заместитель по теме ЖРД Печенкин: «Мне не надо умников, я сам могу столько предложений выдумать…. Мне исполнители нужны, кто гирю пилить будет».

Среди предложений было и такое: «Выделить при начальнике ОКБ лицо или группу, с задачей изыскания организационных мероприятий повышающих производительность труда», но это и есть функция начальника ОКБ.

Как помнится, какие-то движения были по форме проведения аттестаций, это было в ведении начальников ОКБ. Генеральному Конструктору, его заместителям было не до этого.

Спалив более полутора сотен двигателей, ребята, которые занимались доводкой турбонасосного агрегата, газогенератора, камеры сгорания, добились того, что несколько двигателей проработали положенные 150 секунд, и межведомственная комиссия в 1967-м году признала наши двигатели годными к летным испытаниям. Ждать лучшего было невозможно – американцы уже провели первые летные испытания своей ракеты без людей.

Начало полетов

В 68-м американцы облетели луну с людьми без посадки на луну, и на середину июля 1969-го года назначили полет космонавтов (астронавтов) с высадкой на луну. Нам уже некогда было испытывать отдельные ступени ракеты. Руководство страны и Мишин, наметили хотя бы без людей облететь луну раньше, чем высадятся на неё американцы.

Наша лунная затея начиналась неудачно. В феврале 69-го состоялся первый пуск нашей «лунной» ракеты. Ракета поднялась на высоту 30 км, но на 60-ой секунде двигательная установка вышла из строя, и обломки ракеты врезались в землю.

В результате анализа пришли к заключению, что на одном из двигателей отвалился штуцер для замера давления в газогенераторе.

Было почти ликование: когда ясна причина, то ясно, что делать, и началась стремительная подготовка к пуску следующей ракеты, чтобы все же успеть облететь луну до высадки на неё американцев. Трудовые и материальные ресурсы для достижения цели не ограничивались.

Пуск состоялся за несколько дней до полета американских астронавтов. Ракета поднялась на несколько метров над пусковым столом и почти три тысячи тонн керосина с кислородом рухнули на стартовый комплекс, все уничтожая в гигантском пламени с температурой 3000 градусов. Американские спутники все это видели, и их эксперты подсчитали, во сколько обошлась нашему бюджету эта авария.

По сообщениям зарубежных источников мы, опаздывая с нашей лунной ракетой, решили продемонстрировать достижение Луны, уже отработанной и испытанной автоматической лабораторией, и пустили ее, когда американцы были на Луне. Это был бесчеловечный поступок. Люди отправились на Луну, человечество замерло, – казалось бы, должно быть убрано все, что хоть в малейшей степени может вызвать обеспокоенность за успех экспедиции, а мы пульнули свою ракету. В довершение «невезухи» система торможения нашей лаборатории не сработала, и она камнем врезалась в Луну. Астронавты, видевшие это хамство, вроде бы съязвили: «И это у русских называется мягкой посадкой?». А может, врут источники, или тот, кто мне это рассказал. Я этого не видел и не читал, но о неудачном пуске в это время аппарата «Луна—15» строчка в перечне космических пусков есть.

Наши работы были засекречены. Когда над Байконуром пролетал американский спутник, на космодроме прекращалось тестирование электронной аппаратуры, чтобы американцы не засекли, не расшифровали, а они даже, сколько денег наша страна потеряла, посчитали. Цифры получились астрономические. Как я вычитал из американских публикаций, стоимость пусковой установки не меньше стоимости самой ракеты, а вот стоимость двигателей на порядок меньше. Я же считаю, несмотря ни на что, что ракета – это двигатели с баками для топлива. Помню, на встрече Кузнецова и Мишина с участием исполнителей, которых надо было, на всякий случай, иметь под рукой, Николай Дмитриевич сказал, что нам необходима документация по ракете. Так сказать, мы вам, вы нам – на равных. Мы все сидели за большим столом в кабинете Мишина, а Мишин в вертящемся кресле в торце стола. Он по-хозяйски в своем кресле поворачивается к начальнику отдела двигательной установки: «Павел Александрович, мы же всем агрегатчикам высылаем по их просьбе требуемую документацию, вышлите и Николаю Дмитриевичу». «Агрегатчики», – подумал я, – да мы и есть ракета, а у тебя-то две банки с топливом. На самом деле их пневмогидравлическую схему я знал во всех подробностях, но уж очень обидело меня: «Агрегатчики».

После последней аварии, практически на пусковом столе, между ракетчиками и двигателистами разгорелся спор: кто виноват?

Мишин был уверен, что загорелся один из тридцати двигателей и уничтожил соседние, Кузнецов полагал, что не исключено разрушение донной защиты ракеты.

Ракетчики запросили уточненные данные об изменении комплексного параметра GRT (жрт), который характеризует струю раскаленного газа, вытекающую из сопла двигателя, в начальный период запуска. (G – расход газа, R – его газовая постоянная, Т – температура струи газа).

После написания отчета о ресиверном характере запуска нашего двигателя, я продолжал его экспериментальное изучение.

Я сейчас поражаюсь тому, что мне удавалось делать. По моей инициативе у камеры сгорания отрезали форсуночную головку и приварили её «вверх ногами», чтобы я мог посмотреть, когда из форсунок появится керосин. Шерстенников процесс заснял скоростной кинокамерой с частотой 250 кадров в секунду.

С такой же частотой засняли процесс запуска двигателя при огневых испытаниях, фиксируя на кинопленку выход светящегося газа из сопла через каждые 4 тысячных секунды.

Будучи в командировке в ЦИАМе я узнал про германиевые диоды, которыми можно было замерить температуру светящегося газа по его яркости. Я задумал с помощью этих диодов замерить во время запуска температуру газа в камере сгорания, и договорился с циамовцами, что они нам эти диоды пришлют (разумеется по официальной процедуре).

В струю газа ниже сопла двигателя поместили три толстые трубы диаметром сантиметров по двадцать, а на концах труб, в центре газовой струи поставили германиевые диоды, так что их глазки смотрели прямо в камеру сгорания двигателя. По трубам пустили мощные потоки воды, чтобы трубы с диодами простояли хотя бы некоторое время при запуске двигателя.

В конечном счете, я научился достоверно вычислять параметры потока газа во время запуска по замеряемым параметрам с привлечением математики в объеме четырех арифметических действий. (Все у меня как-то до безобразия просто получалось, хоть в маслосистеме, хоть в ЖРД – четыре арифметических действия).

Когда от ракетчиков пришел запрос, я выслал требуемые параметры. Кто подписал письмо: Генерал или Печенкин, разумеется, не помню. Я это сделал, как обычную текущую работу, входящую в круг моих обязанностей. Я не мог предположить, какую бурю вызовут уточненные мною параметры. Не предполагал этого и тот, кто подписал мое письмо.

Еще в начале работы, по запросу ракетчиков мы направили им график изменения расхода керосина во время запуска в виде прямой наклонной линии. Я уже знал о ресиверном характере запуска, знал, что на горение в первые мгновения идет не весь керосин, который поступает в двигатель, но не умел еще делать количественной оценки, поэтому, переговорив с Василием Андреевичем (начальником бригады) мы решили, что ничего другого, в качестве первого приближения, кроме как подать постепенное изменение расхода, хотя бы, в виде прямой линии, мы не могли. Да и не знали мы, какое это имеет значение для ракетчиков. Уточнить характер изменения параметров по описанию процесса запуска на основе динамических характеристик взялся ЦИАМ.

Новая кривая изменения расхода горючего, которую я выслал, очень медленно поднималась в начале, а затем круто взмывала до постоянного уровня.

По уточненным данным характера изменения параметра GRT, разрушение донной защиты ракеты было возможно.

Ракетчики позвонили в ЦИАМ начальнику отдела Калнину: «Сколько горючего поступает в камеру на горение через две десятых (секунды) после начала запуска?»

– 20 килограмм.

– А Камоцкий говорит 2.

Позвонил Мишин Кузнецову, в разговоре, видно, назвал меня специалистом. Кузнецов позвал меня, недоволен он был страшно, потому что грозила заминка в работе из-за новых данных, поступивших от НЕГО: «Ну, что там у НИХ?» Я стал ему рассказывать, что НАША струя образует ударную волну, которая, отражаясь…» Не это ему надо было. Как построить освещение проблемы так, чтобы при необходимости объяснять ситуацию, можно было говорить о НИХ, а не о себе. Он прервал меня: «Тоже, мне, специалист». И позвал Нагогу – специалиста по сверхзвуковым потокам.

Для проверки метода моих расчетов, назначили комиссию из пяти организаций: нас, ракетчиков и трех НИИ, имеющих непосредственное отношение к созданию ракетной техники. Приехали от них эксперты. Рассказал я им о проведенных исследованиях, показал результаты и все пришли к единодушному заключению, что мои данные достаточно точно отражают процесс.

Я написал отчет. Во вводной части отмечалось, что работа проводилась на основе выводов отчета по раскрытию ресиверного характера запуска нашего двигателя. Далее, всего на нескольких страницах, я рассказал о работах, проведенных в последние годы, и привел большую статистику по последним пускам.

Еще до написания отчета, Печенкин зашел к нам в комнату и сказал, что он рад за меня, что «та» моя работа пригодилась. Высшей наградой, в его представлении, для «мозгача» является востребованность результатов его изысканий – он имел в виду тот давний отчет, который он подписал вместо генерала. Трудоголик он был до мозга костей.

Подписывая отчет у генерала, я выдавил из себя:

– Получается, что четыре института согласились со мной.

Получается.

Я был в кабинете Кузнецова с пленками пульсаций, когда там во время его «совещания» с тремя ракетными институтами, «пыль столбом стояла» от его удара кулаком по столу: «Партбилет положите!» – это он на теоретика ракетостроения, который возглавил один из институтов после Келдыша, которого, отмечая, в частности, его заслуги в освоении космоса, поставили во главе Академии Наук СССР.

Ваничев показывает на «пичок» на пленке пульсаций и говорит, что он же расчетный, что он и должен быть, я говорю: «Да, это расчетный – он в точности совпадает с расчетом, а вот этот дополнительный – не расчетный». Мне надо было сбить Ваничева. С ребятами ракетчиками этот номер бы не прошел, они бы вернули обсуждение в колею разбора по существу, а здесь заминка Ваничева вызвала новый напор повышенной громкости. Кузнецов через Печенкина передал, что он доволен.

Со своей стороны, мы с ребятами, и с теми, кто видел поведение генерала на Байконуре в отношении ведущих научно – исследовательских институтов, делились впечатлениями, и общим мнением было, что он зря всех настраивает против себя. Как выразился Юра Тарасенко, который видел поведение Генерала на Байконуре: «Он их сплотит, и они, сомкнув плечи, сообща двинут на него».

По моим характеристикам было принято решение, что надо произвести доработки, чтобы исключить опасения. Оказалось, что на складах нет необходимого металла. Металл нашли у судостроителей атомной подводной лодки и передали его для осуществления лунной программы. Такая вот была спешка. Лодка подождет, а Американцы уже по Луне ходят.

Не простые все это были решения. Дополнительно, для того чтобы погасить «пичок» изготовили решетку – рассекатель струй в канале, по которому раскаленный сверхзвуковой поток отводится от ракеты, но, по словам Тарасенко, потом побоялись, что чрезмерно увеличится сопротивление канала, и решетка так и осталась лежать рядом со стартовой площадкой.

Непростые решения принесли обильные научные плоды. Со всех четырех организаций пришли письма с просьбой разрешить в диссертационных работах использовать, или сослаться на мой отчет, раскрывающий ресиверный характер запуска нашего двигателя.

По поводу последнего краткого отчета на нескольких страницах Калнин, подписывая отчет, был очень недоволен, что я не включил в число исполнителей его аспиранта: «Такие материалы, такие эксперименты, мы бы такой совместный отчет написали». Так однажды получилось, что, входя в их отдел, я услышал, как он диктовал этому аспиранту название диссертации со знакомой аббревиатурой «жрт», и при виде меня моментально осекся, т.е. тема и материалы были сразу подхвачены.

Дети пошли в школу. Крым. Киев. Одесса

Работали мы много, но, все же, не 24 часа в сутки, а в летнее время и генерал уходил в отпуск. Перед первым классом Егора мы вчетвером Симферопольским поездом, через Керченский пролив на железнодорожном пароме, поехали в Феодосию (сейчас, после того, как мы присоединили к себе Крым, о железнодорожном пароме не вспоминают – когда, и куда он делся). Жилье нам нашли наши хорошие знакомые – Нестеренки, ранее жившие в Управленческом городке. Это была большая комната, в которой мы спали на полу. Перед нами там жила Ольга Гребенникова с сыном. Когда мы приехали, она уехала на работу, а нам оставила сына Леню. У Нестеренков был сын Дима, и он проводил время с нами. Все дети были с годичной разницей возраста, так что мы не раз слышали по поводу Риты суждения в автобусах, на улицах и на пляжах, как о матери, имеющей такой выводок.

В поисках разнообразия, мы покупались на всех феодосийских пляжах, нигде не бывая больше двух раз. Особое впечатление от отпуска оставило похожее на полет плавание с маской по чистой прозрачной воде в солнечную погоду. На глубине два – три метра видна каждая песчинка и каждый камушек, проплывающие рыбки и бегущий по дну боком – боком маленький черноморский крабик.

Очень понравился пеший переход от Планерного до дельфинария. Я нес увесистую сумку с едой и запасом одежды для детей на всякий случай, а для детей это была легкая прогулка по горным тропинкам. В Феодосии неплохая картинная галерея. Картины Айвазовского на его родине в Феодосии почему-то лучше, чем где-либо, выглядят – может быть, потому, что и сам он здесь лежит.

Из Феодосии на такси проехали по Крыму до Симферополя и на самолете вернулись домой. Лёня остался с отцом, который приехал в Феодосию, когда мы уезжали.

Часть лета дети регулярно проводили в пионерских лагерях. Интересно сохранившееся письмо Егора из лагеря. Для него главным было то, что днем в эту смену можно было не спать.

Дети подрастали, Егор пошел в школу. Через два года пошла и Таня. Для бабушки Вали каждый их шаг был праздником. И проводы в школу и встреча из школы – мы-то работали. Но уж первый раз провожали всей семьей.

В класс Егора на первом этаже можно было заглянуть через окна из-за забора. Мне довелось однажды видеть урок математики, когда их первая учительница Зоя Евстигнеевна объясняла сложение.

Она стоит перед классом и показывает две руки, в которых по карандашу, потом одну руку прячет за голову и трясет оставшейся, а затем из-за головы показывает спрятанную и трясет двумя карандашами. Что-то говорит, и вся сцена повторяется. Кто-то не мог понять, и она терпеливо вновь и вновь повторяет эту сцену.

Из записной книжки тех лет.

На школьном родительском комитете директор школы воспитывает родителей, укоряя их тем, что они двоечникам дают деньги на кино: «Награда должна быть заслуженной!». Все правильно, но что мне делать с Егором?

Наказывать его нечем (в кино он не ходит, телевизор не смотрит) и незачем т.к. он выражает горячее желание учиться. Без труда решает задачи, в целом грамотно пишет, и получает двойки и тройки. Он, сняв одну штанину, может до вечера проиграть с надетой другой. Любой предмет по пути из коридора или из кухни к рабочему столу для занятий может вызвать у него интерес, и он забывает, куда и зачем он шел.

Он может играть бесконечно. Даже написав одну строчку, перед второй он умудряется поиграть, и делает уроки полдня. Делает некрасиво и грязно. Однажды я сидел над ним с ремнем и после каждого написанного им слова напоминал: «Сядь прямо, пиши», в конце занятий спросил:

– Ну, неужели тебе нравится заниматься с ремнем?

– Да, с ремнем лучше.

– Почему же?

– Быстрей и красивей.

– Тебе хочется получать пятерки?

– Очень хочется.

– А отличником тебе хочется быть?

– Нет, перед ребятами неудобно.

– А двойки тебе не стыдно получать?

– Как это стыдно, я же ничего плохого не делаю.

Идет родительское собрание второго класса в присутствии учеников. Дети стоят у доски, родители сидят.

– Дети, кто у нас плохо себя ведет?

Маленькие мерзавцы (?), или послушные ученики, которых учат быть мерзавцами (?), или учат быть активными смелыми и честными гражданами (!!!), поднимают руки. Учительница спрашивает, они называют фамилии. В числе их и Егор.

– Кто плохо учится?

Опять Егор. После ряда воспитательных процедур со средним по «плохости» составом, оставили стоять Егора и Трофимова.

Во время нотаций Трофимов расплакался, а Егор улыбается.

– Ты хоть сейчас не улыбайся, простите меня, как дурачок, – досадует учительница, – а ведь умный мальчик.

А я, к сожалению, сам закрыл нижнюю половину лица, чтобы не видно было, как я давлю улыбку. (Егор и Таня с первого и до последнего класса в основном учились с похвальными грамотами).

Учительница далее говорит, что все страшно врут. Я тихонько спрашиваю Егора, когда их отпустили от доски: «И ты?», «Нет».

Когда ученики ушли, я спрашиваю учительницу: «Егор врет?», «Нет, этот дурачок все как на духу». Теперь «дурачок» она сказала с доброй усмешкой, подразумевая «простачек», «простофиля», а мне так приятно, что Егор не врет.

Между прочим, свою правдивость Егор распространяет и на других. Так, много позже, классе, пожалуй, в седьмом, они с другом катались на велосипеде по нашему лесу. На одной из просек сели отдохнуть. Мимо шел их же возраста парнишка, и обратился к Егору: «Дай прокатиться».

Что было делать Егору? Ему, что, жалко дать прокатиться? Или он должен сразу заподозрить мальчишку в нечестности, способной позволить ему совершить воровство?

Лишился Егор велосипеда, а я сейчас поставил себя на его место – ведь нельзя же человеку сказать: «Не дам», надо придумать какую-то причину, т.е. соврать? Это сейчас постоянно учат никому не верить, и, все-таки, как это не верить, а жулики были и тогда.

На собрании в Танином классе один из отцов, обещает выпороть своего отпрыска, и это не вызывает решительного протеста учителя, видно и она не видит другого способа воздействия, а мне так стало стыдно и противно. Но, между прочим, и мне пришлось применить ремень.

Примерно в это время, или попозже, Егор и Таня повздорили вплоть до рукоприкладства. Я им велел лечь рядом на диван и оголить попки, а затем очень сильно по очереди по разу стегнул их ремнем. Бабушка плакала, а они не пикнули. Молча, встали, натянули штанишки, и ушли в свою комнату, где они размещались вместе с бабушкой.

Мне казалось, что у детей все вызывает интерес, и я с ними проводил экскурсии не только в краеведческий музей и не только на лыжах. Так на карьере я им показал щековую дробилку, превращающую добытые в карьере глыбы в щебенку.

В декабре, когда снега было еще мало, я с детьми на автобусе доехал до нефтепромысла «Мирного» и мы пешком пошли на буровую. Посмотрели на работающий бурильный станок, а потом из нефтепровода работающей скважины из краника набрали флакончик нефти. Обратно к Царевщине идти было очень холодно, но нас подхватила большая грузовая машина. Теплая кабина шофера нам показалась раем.

У Егора подобрался интересный класс и в старших классах инициативная классный руководитель – Римма Алексеевна Сидорова. Я с его классом много времени проводил, не всегда зная меру.

Проводил я время и с Танькиным классом: Пошли мы в поход с ночевкой у Мордовой поляны. Я в походах перед выходом на маршрут наедаюсь и напиваюсь, как верблюд так, чтобы не я первый проголодался. Дети, как только мы отошли от Управленческого, сразу запросили привал и накинулись на пирожки, которые им в дорогу напекли родители. Ну как это идти и нести за спиной вкусные пирожки? Это для них было совершенно непонятно и ненормально. Съели – теперь нечему смущать.

Лес, поляна, родителей нет, Танин папа добрый – не ругается, только уговаривает. Ну, кто это после ужина сразу уснет?

– Мы что, спать сюда пришли?

– Завтра рано вставать, большой переход.

Визг, смех, щипание, щекотание. Я пытаюсь уснуть, вдруг раздается страшный треск и голоса. Над поляной простирался большой сук дерева, на него уселось полкласса, и сук сломался. К счастью обошлось без ушибов.

На следующий день шли просеками, но просеки заросли, и вот девочка говорит, что в нее впился клещ. Я оттянул нежную кожу с клещом, и лезвием безопасной бритвы отмахнул кожицу, а ранку заклеил лейкопластырем. За время перехода пришлось проделать такую операцию еще два или три раза. Переход я сделал не по их силам, дети устали, и когда, подойдя к Управленческому, я их спросил: «Еще раз в поход пойдете?», прозвучал дружный ответ: «Нет!». Но ходили с удовольствием.

Ходил я с ними и на лыжах, с приготовлением обеда на костре среди снегов.

Устраивали соревнования по ориентированию, но другие родители присутствовали, и они следили, чтобы дети не устали.

Уговорили они меня сходить с ними в пещеру «Братьев Греве». Набрали ниток, фонариков, свечек и полезли. Первым, как всегда, Егор.

Залезаем в первый зал. Пол засыпан обломками породы, которая постепенно отваливается от свода. Пошли дальше, лаз все уже; вот уже ползем, протискиваясь спиной и грудью между камнями. И вдруг я представил, что какой-либо камень сверху сдвинется с места и заклинит какого-нибудь ребенка. Что делать, как расклинить его, как вызволить тех, кто уполз дальше него? Я передал по цепочке, чтобы Егор полз обратно, и стали пятиться, пока не смогли развернуться.

И опять я просыпался ночью и фантазировал, что делать, чтобы освободить ребенка, которого заклинило, и вызволить остальных. В голове даже пронеслось – резать?

Таня с первого класса относилась к учебе как к важному, интересному делу, что в ее возрасте выглядело несколько забавно. Освоив задолго до школы чтение, читала она много. Выискивала интересное и доступное в журнале «Наука и жизнь». Танины школьные дела у меня уже не вызывали такого интереса, как Егоркины. Оскоминку интереса я уже сбил, но, все же, некоторые эпизоды, бывшие на собраниях, в записной книжке отметил.

Родительское собрание у Тани в первом классе. Учитель говорит, что собрание будут вести сами дети.

Староста: «Мы в этой четверти учились плохо. Обещаем в следующей четверти учиться хорошо».

В классе человек пять имеют тройки, остальные – четверки и пятерки. В эти годы наши газеты с издевкой, осуждением и возмущением писали о «самокритике» в маодзедуновском Китае.

На заседании родительского комитета 4-го класса, где учится Таня, разбирается чрезвычайный случай. Мальчику Диме, которого класс не любит, во время урока физкультуры бросили в карман окурок и подпалили пиджак. Собрали тех мальчишек, которые не были на этом уроке. Среди них и маленький щуплый Руслан.

Когда классный руководитель рассказывала родителям о случившемся, Руслан спросил: сильно ли погорел пиджак. Классная изумилась:

– Ты же рядом стоял!

– А я не видел. А от какой сигареты был окурок?

– Ты что так нахально себя ведешь, еще я буду узнавать это.

– Разве можно так шутить, – обращается к ребятам родительница, – неужели рядом урны не было. Маленький Руслан философствует, что, конечно, это была неудачная шутка. Озорство.

– Почему к Диме?

– А он у нас как козел отпущения. Тут отец Димы взорвался:

– Да он тебе врежет, так тебе гроб заказывать.

– Пусть попробует, – вступился мальчик побольше.

– Ты, что ли с Димой сладишь?

– Слажу.

– Не сладишь. Он тебя размажет.

– Посмотрим.

Так отец Димы невольно еще больше настроил класс против своего сына.

После Феодосии, я проводил с детьми не только свободное от работы время между отпусками, но и все отпуска.

На следующий год мы вчетвером поехали в Киев к Толику.

У Толика мечущаяся натура. После школы он два года проучился на вечернем отделении Грозненского Нефтяного института, но его душевный настрой отвергал технику. Тогда он перевелся на второй курс в Одесский Технологический институт мукомольной промышленности имени Сталина, но и там аромат потребляемого народом хлеба забивался шуршанием механизмов помола, так что, через два года, после третьего курса, бросил и его. Как он говорил: «Не лежит у меня душа к шестеренкам». Поехал Толик в Ленинград и поступил на третий курс Лесотехнической академии, думая там обрести поэзию природы. И там выли пилы и ревели трактора. Бросил он все и ушел в тайгу. Поехал в Якутию искать алмазы. Там, как нельзя лучше, прикоснулся и к природе, и к людям, отторгшим от себя общество. Набравшись впечатлений (позже издал об этом книжку «Алмазная крошка»), в 60-м году приехал к родителям в совхоз.

«В первые дни в совхозе со мной случались странные вещи. Кого бы из старых знакомых я ни встретил, я в первые секунды испытывал шок. Я словно бы наяву, но в ускоренном темпе, видел вдруг процесс старения. Взглянув на лицо, я совершенно отчетливо видел, как оплывает кожа, появляются морщины, лысеют головы».

Признать перед отцом поражение и остаться в совхозе Толик не мог и через два месяца махнул в Умань. Почему в Умань?

«Подвернулось письмо товарища, с которым я дружил в Одессе – теперь он жил у родителей под Уманью. Кроме того, именно в эти дни в совхозе я прочитал, что Гитлер после войны собирался Уманский парк „Софиевку“ сделать своим имением».

«Это уже было интересно. Гитлера нет, а я есть». В Умани Анатолий поступил на завод учеником слесаря, после чего полтора года мускульными усилиями своих рук обеспечивал работоспособность железных дорог, а затем его неудержимо потянуло к культуре, и он приехал в Киев, где его никто не ждал. Перебивался сбором бутылок, устроился на стройку, приняли его на четвертый курс Автодорожного института, и стал он инженером. Не выпустил его невод техники через свои ячейки. А мысли и руки его тянулись к перу и бумаге. Как он говорил, чемодан рукописей под кроватью. Немного почитал для нас – нам очень понравилось. Талантливо. И по части культуры эрудиция его была высока. Он рассказывал, как собралась толпа, когда он в Эрмитаже кому-то говорил об абстрактном искусстве. В Умани от Обкома комсомола был лектором по искусству. В Киеве на Пушкинском собрании спонтанно выступил и под аплодисменты рассказал, как в магазине калмыцкого села калмык, поглаживая бюст Орджоникидзе, приговаривал: «Пушкин, Пушкин». Не знал он Орджоникидзе, а Пушкина знал. В Киеве Толика принимал Виктор Платонович Некрасов как собрата по перу, хоть и без публикаций.

«Понимаешь, – говорил Толик, – писать, как пишет „А“, я не буду, потому что „А“ плохо пишет, а хорошо писать, как пишет „Б“, я считаю, что не могу». Так, по его оценке его «среднее» и лежит в чемодане. Мне показалось, что он завышает требования. Пишет он, безусловно, талантливо. Его научные размышления о природе времени читаются как художественная литература. Десятилетний Захар, читая его «Терский дневник» и делясь со мной впечатлением, сказал: «Как ясно написано».

Когда мы приехали, у Толика была комната в каком-то общежитии; он перешел к товарищу, а нам отдал свою комнату. Киев мы исходили вдоль и поперек. Татьяна со справочником и путеводителем отмечала птичкой посещённый объект и намечала маршрут к следующему. Она активно интересовалась историей и еще до школы много по этой теме читала. Через несколько лет, когда они в школе начали изучать историю, она при ответах рассказывала все, что она знает и что ей показалось интересным. К сожалению, учительницу истории не интересовала история, она останавливала Таню и просила ее ограничится рассказом о том, что написано в учебнике, это напрочь отбило у Тани интерес к предмету. Видно, он был неглубок.

Снабжение Киева было, наверное, таким же, как и снабжение Москвы, но в Киеве не было сонма командировочных, все сметающих с прилавков. Мы могли запросто послать Егора в ближайший магазин, чтобы он купил мяса для щей на один раз для четверых. И Егор приносил отрубленный продавцом прекрасный кусочек грудинки.

Формула ивановской ткачихи. Алушта. Ялта

Годы после женитьбы были наполнены счастьем. У себя в рабочем столе, когда уходил на пенсию и разбирал бумаги, нашел записку, время написания которой определить я не мог:

«Я не суеверен, я, не задумываясь, возвращаюсь домой, если что-либо забыл.

Я, не задумываясь, иду по дороге, через которую перебежала кошка.

На пасху и рождество моюсь в бане.

Я так счастлив, что боюсь об этом думать, боюсь вспугнуть это счастье».

Но в записной книжке есть и такой сюжет, похоже, написанный тогда же:

«Было такое чувство у него, что он опоздал на пароход. Пароход отходит от пристани и полоса воды все шире.

А там какая-то вода, какое-то море и множество лодчонок. В этих лодчонках люди копошатся, прибивают доски, очищают эти лодчонки от грязи. Их нещадно на волнах качает, моросит нудный дождик, на который никто не обращает внимания, кругом темень, одни лодки сцепились и боятся расцепиться, другие отталкиваются, машут веслами, стараясь ударить, чтобы не цеплялись. И вот, среди этой каши проплывает громадный пароход. Все каюты и палубы ярко освещены, в салонах музыка, там тепло, там уютно, там сидят хорошо одетые люди. Некоторые лодчонки перевернулись на волне от парохода, но крики о помощи потонули в шуме машин и воды и пароход удаляется. А ведь он мог попасть на этот пароход, у него был билет, но где-то замешкался, где-то задержался и из-за мелочей, пустяков опоздал и все.

Не останавливаясь, скользит луч прожектора по волнам, по берегу, а уж лайнер и вовсе не остановится».

Конечно, это был отзвук моего настроения в какой-то момент. Конечно, не могло оставаться для меня безразличным абсолютное отсутствие карьерного роста, но интересная работа, командировки в Москву и посещение музеев и концертов, прекрасно проводимые отпуска, дети и счастливая семейная жизнь заметали следы озабоченности, она становилась несущественной.

Прошло много лет с тех пор, как я записал этот сюжет в записной книжке, и сейчас мне хочется дописать этот сюжет новым видением.

«Он оказался на высоком берегу, билось о берег море, копошились в его водах лодчонки и куда-то, боясь опоздать, торопился пароход. Он смотрел на эту суету сверху, море было внизу, хотя и простиралось до горизонта».

Психолог оценит это дополнение, как попытку самооправдания, но, очевидно, я и в самом деле считал, что я выше этой суеты, может быть, по глупости считал. Но для человека важна не действительность, какой она кажется Генеральному секретарю (президенту) и не реальная действительность, о которой знает наука, а кажущаяся действительность, в которой, как ему кажется, он живет. Живет-то он и в самом деле, и сам для себя оценивает свою жизнь.

Запись в блокноте (с одной стороны блокнота деловые записи телефонов, пометок для памяти, а с другой стороны впечатления от дороги, от посещения музеев и прочее в том же духе):

«Я стоял у окна в коридоре купейного вагона скорого поезда. В окно вагона видно, как среди голых заснеженных холмов, уткнувшись головой в такой холм – подушку, пластом лежала деревня. Смеркалось. Иногда был виден огонек в окошке: „Как они живут? Как они могут здесь жить? Где же здесь жизнь?“ На спящие холодные холмы надвигалась темнота, а в вагоне было светло, тепло и скорый поезд мчался в Москву».

Другая запись:

«Поздним вечером, дождавшись возможности быть принятым начальством на заводе в Воронеже, уже в темноте, я из гостиницы шел по мокрой снежной каше. Холодный осенний ветер старался проникнуть в щель между демисезонным пальто и зимней шапкой. Дома вдоль улицы между заводом и заводской гостиницей были одноэтажные, окна их были иногда выше головы прохожего, иногда на уровне головы, а иногда окна были почти у самого тротуара, так что вся комната была как на ладони. Была видна кровать с большой горой подушек, в комнате никого не было – вероятно, хозяева ужинали на кухне. В промозглую погоду почти ощутимым казалось тепло хорошо натопленного дома. Сейчас хозяева помоют посуду и придут в комнату, и будет им хорошо, и пусть себе шумят трамваи и снуют машины».

На каком-то Съезде ивановская ткачиха с трибуны произнесла такую удачную формулу счастья, что её потом приписывали всем знаменитостям, начиная чуть ли не от Эразма Роттердамского. Уж очень не хотелось признать авторство за простой ткачихой, да и забыли все, как ее звали, как только она сошла с трибуны. Имя ее я тоже забыл, но формулу почти дословно помню:

«Счастье, это когда на работу идешь с радостью, и после работы с радостью домой идешь».

Мне повезло, я жил по этой формуле.

В следующем, 70-м году мы поехали дикарями в Алушту. Ездили мы на море не так, как сейчас рекламируют: «7 дней прекрасного отдыха». 7 дней – это как «за семь верст киселя хлебать». Мы в отпуск – на море ли, не на море ли ездили на месяц (28 дней). Уже в день начала отпуска садились на поезд или на самолет, и только в последний день отпуска домой, на Управу.

Когда я путешествовал по Камчатке, Рита лечилась в алуштинском санатории «Рабочий уголок», и ей понравилась Алушта.

Из Симферопольского аэропорта до Алушты ехали на троллейбусе. У автостанции в Алуште стояли хозяйки будущих квартир и приглашали приглянувшихся «гостей». Гости, в свою очередь, выбирали для себя подходящее место для пребывания во время отдыха.

Мы сговорились с хозяйкой двухкомнатной квартиры в пятиэтажке. Она нам отдавала одну комнату с тремя кроватями, у нее была газовая плита, что для нас было непременным условием, и ванна с дровяной колонкой.

По всему Крыму была одна цена – рубль в сутки с человека (4 буханки хлеба). Время пребывания в Алуште ограничивалось моим отпуском – Рита была на инвалидности.

Когда мы уезжали, хозяйка смеётся: «Да если вы надумаете еще раз приехать, так я за вами в Симферополь приеду. Такие отдыхающие – целый день не вижу, на ночь придут, переночуют, а утром опять на целый день».

Утром, после завтрака, приготовленного дома из полуфабрикатов, я набирал в сумку пирожков, черешни и воды, и мы отправлялись «куда-нибудь». Съедали содержимое сумки там, где время обеда застанет, а, возвратившись, покупали вилок молодой капусты, несколько молодых картошек, мяса и сметаны и дома варили. Мне это очень нравилось. Раза два в конце дня обедали в столовой – мне это очень не понравилось. А Ритин сослуживец, когда узнал, что мы сами варили, изумился: «Да, что это за отдых – самим варить».

Всего несколько раз мы купались во взбаламученной воде городского пляжа. Чаще всего мы садились на троллейбус или автобус, отъезжали от города, выходили из машины каждый раз в разных местах; медленно, прогуливаясь, спускались к морю и шли, периодически купаясь, в сторону Алушты.

Берег пустынный, вода в море чистейшая.

Но иногда дети выражали желание поиграть в песочек с другими детьми, с которыми они познакомились на пляже, и тогда мы оставались в городе.

На катере съездили в Рыбачье, где прямо на пляже стоит бочка на колесах, из которой продают вино. Я взял маленькую кружечку, и после этого мне уже никуда идти не захотелось. Лег на песок и задремал. Свалила меня эта кружечка. А продают, покупают и пьют, как квас. Это не для меня.

В Рыбачьем сходили в столовую и в сторону Алушты пошли берегом – сколько пройдем, столько пройдем. Вскоре дорога, которая шла вдоль пляжа, пошла вверх, а вдали был виден скальный мыс. Рита в обход пошла по дороге, а мы упрямо пошли по тропе.

Перед скальным утесом тропа тоже пошла вверх, подошла к расщелине, и пошла вдоль расщелины, пока не подошла к вертикальной скале, в которую упиралась расщелина. Там тропа ее пересекала. Ширина расщелины у скалы сантиметров тридцать – сорок, высота над водой метров двадцать. Волны врываются в расщелину, ускоряясь, бегут и, ударившись о вертикальную стену, взмывают вверх и откатываются в море. Вода внизу клокочет. Не дай бог сорваться. Я встал над расщелиной лицом к скале и пропустил детей между собой и скалой, подавая одну руку им, а другой, упираясь в скалу. Обходя скалу, тропа после расщелины еще пошла вверх. Начал накрапывать дождь, тропа стала скользкой, внизу бушевало море, а дождь усилился. Маленькая Таня стала плакать. У меня было только одно средство выбраться из переделки: я уговаривал Таню хоть на четвереньках лезть вверх, другого выхода не было.

Мы добрались до дороги и встретились с поджидавшей нас под зонтиком Ритой. Там, где дорога подошла к очередному пляжу, смыли с себя грязь, сели на проходящий мимо автобус и к вечеру приехали в Алушту.

А мне потом, уже дома в Куйбышеве перед сном, мерещился переход через расщелину над бушующим морем.

Сходил я с детьми на экскурсию в пещеры Чатырдага. Рита в гору не полезла.

Господи, стыдно писать про мою верблюжью глупость. Продуктов я набрал на полк. У родника перед подъемом велел детям хорошо поесть и напиться, чтобы были силы на подъем. И в дорогу в двойные мешочки набрал родниковой воды литра два, три. А когда поднялись, экскурсовод опять устроил привал.

Дети еще не проголодались, но я велел опять поесть. Поели рыбных консервов и запили их родниковой водой, чтобы из-за нас не было задержки в пути. И все-таки группе из-за нас пришлось задерживаться, и именно из-за этой моей верблюжьей предусмотрительности.

По горе походили хорошо, опускались в пещеры, одна из показанных нам пещер влажная и там мы видели настоящие сталактиты и сталагмиты. На плоскогорье пятнами растет невысокий кустарник, в центр которого, как цветок забирался Егор. Прятался, мы делали вид, что его ищем, весело шли, и вдруг Таня сказала, что не может идти из-за резкой боли животика. Посидела, передохнула, дальше пошли, а через некоторое время опять пришлось остановиться. Так и шли. Поход кончался, наша группа начала спуск. Красивейший спуск серпантином по крутому, как обрыв, склону, от подножья которого под нами до горизонта развернулись покрытые лесом горы.

Из Алушты мы поехали в Ялту, и из Ялты на теплоходе в Ильичевск к дяде Марку с тетей Люсей. Приехали туда и Валик с Зоей, и Генка с Верой. Это была моя последняя встреча с Макаром Семеновичем и тетей Люсей.

Из Одессы в Куйбышев ехали через Москву. Остановились у товарища, ведущего артиста нашего институтского драмкружка – Юрия Александровича Шмелева. И в Москве Таню опять прихватило, даже положили в неотложку, где по внешним показателям решили, что у нее аппендицит и стали готовить к операции, но по анализу крови диагноз не подтвердился. Нас отправили домой. Дома приступов не было, и мы решили, что это были колики из-за того, что семилетней девочке пришлось с переполненным желудком ходить по горам.

Однако через год Тане все же удалили аппендикс.

В 72-м мы поехали в Ялту. Еще в аэропорту Симферополя Тане стало плохо. В медпункте аэропорта сказали, что, вероятно, укачало. В Ялту поехали на такси, по дороге ее вырвало. Хорошо, что у нас было, где на первое время остановиться. В Ялте жили родственники наших соседей по подъезду, с которыми мы были в соседских отношениях. Таню отправили в больницу, а когда на следующий день пришли узнать, как она себя чувствует, нам сказали, что у нее уже удалили аппендикс. На третий день из окна ее палаты увидели, что она уже на дереве сидит.

Квартиру нашли в старинной усадьбе у основания горы рядом с морем. От улицы двор отгорожен высоким каменным забором с большими воротами. Задняя сторона двора упирается в гору, укрепленную каменной стеной. Выше на горе начинается другая усадьба. У наших хозяев большой одноэтажный дом и большой хозяйственный сарай. Во дворе растут две большие пальмы, много винограда, цветы, несколько кустов роз. Огорода нет, овощи проще купить на базаре, чем выращивать. Горсовет просил продать пальмы, для украшения набережной, но хозяин отказался. Живут они вдвоем.

Нас он принял, потому что мы «семья с детьми спокойного возраста». Одновременно с нами у них отдыхали подруги из Москвы, которые к ним приезжают не первый год, и поведение которых не вызывает у них осуждения. За постой хозяева с этого года стали брать по полтора рубля, и москвичи немножко обиделись, но сказали об этом только нам, отношениями с хозяевами дорожили.

Постельные принадлежности для отдыхающих хозяйка стирает в сарае стиральной машиной, которую они приобрели во время войны у немцев, так что прием отдыхающих не был для хозяйки большой нагрузкой. Хозяин был шеф-поваром ресторана, не прерывая работы во время оккупации, и никогда не бедствовал.

Рита себя чувствовала неважно, из-за этого мы и поехали в Ялту. Разнообразили мы отдых экскурсиями: Ботанический сад, Воронцовский замок, выставки.

В Воронцовском замке камины отделаны растительным орнаментом из крепчайшего диабаза. Я не могу этого понять, я не могу себе этого представить. Как эти древние греки высекали Афродиту, как Микеланджело вырубил из каменной глыбы своего Давида? Как мастера нового времени высекали растительный орнамент Воронцовского дворца? Я могу себе представить, как плоскую грань куска гранита можно обработать и отшлифовать машиной, но как освободить из камня палец Афродиты, я не могу даже вообразить.

Тропинин для человечества в 1823 году оставил портрет одного из таких умельцев. В мировой галерее портретов, это один из лучших, если не лучший в мире, мужской портрет. Это Самсон Ксенофонтович Суханов. Умный задумчивый взгляд. Полный достоинства от сознания своей нужности, своего таланта и своего жизненного опыта, позволяющего представить себе объем и сложность предстоящей работы. Глаза, которые в воображении видят замысел художника архитектора и творчески подсказывают рукам, как этот замысел воплотить в камне. Умные и умелые руки.

Они понимают, что от них требуется, и умеют выполнить желание хозяина. И рот, говор из которого невозможно представить себе злым, фанатичным, завистливым. Он может только пожурить, подсказать, похвалить.

Самсон Ксенофонтович прожил интересную жизнь. Взрослел он батраком пастухом, мир увидел в лямке бурлака, а потом нанялся каменотесом, где обнаружился его талант, и он возглавил бригаду, строившую Казанский собор, Исаакиевский собор, Стрелку Васильевского острова и «Александрийский столп».

Я восхищен проницательным взглядом самого Тропинина, увидевшим в натуре рабочего каменотеса – Человека достойного увековечивания.

Одна из наших экскурсий была в Севастополь, куда без Риты втроем поехали на автобусе. В Севастополе на ночь остановились у однокашника по институту Леньки Шапиро, пришел другой однокашник Юлька Ямпольский, отметили встречу, а на следующий день пошли по городу.

На Сапун горе я подошел к краю полянки, на которой среди распаханного поля расположена диорама с воспроизведением штурма Сопун горы, и был потрясен количеством смертоносных осколков у края пашни. Мелкие осколки, размером в однокопеечную монету, валялись в нескольких сантиметрах друг от друга (крупные, очевидно, подобрали раньше нас), и каждый в свое время нес возможную смерть. Все пространство пронизывала смерть, и сквозь эту смерть шли в атаку люди. А для полководцев, не Иван, не Фриц шли в атаку – шла в атаку живая сила, и погибали они, как израсходованные боеприпасы.

Потому что какой-то Гитлер решил, что он принесет счастье своему лучшему в мире народу, и народ его поддержал – он хотел счастья, а какие-то вполне персональные капиталисты соблазнились отнять у других капиталистов рынки и территории, чтобы свое государство процветало – и народ их поддержал – кто же не хочет процветания своему государству, а какие-то персональные политики надеялись вершить Мировую Пролетарскую революцию, чтобы трудящиеся всего мира были счастливы, и трудящиеся в 17 году их поддержали.

Персональные политики, персональные капиталисты, персональные вожди, возможно, прекрасные в общении люди, превращают других людей в боеприпасы, и говорят при этом, что делается это ради счастья этих людей, посылаемых на смерть.

Научные способности человеческого мозга уже постигают микромир основ мироздания, а его психические возможности еще находятся на стадии дикости, допускающей применение силы и посылающих своих людей на убийство – УБИЙСТВО ЛЮДЕЙ для достижения политических и экономических целей.

При посещении остатков древнего Херсонеса все свои запасы слов осуждения и проклятий я направил в адрес Екатерины Второй (Великой!?).

Незадолго до завоевания и покорения Крыма Россией, в Херсонесе был арабский путешественник и писал, что город сохранился с древних времен таким, каким он был построен древними греками, как будто только что его покинули жители. Пронесшиеся по Крыму волны варварских завоеваний пощадили его, а просвещенная немка, переписывающаяся с Вольтером, опустилась ниже уровня дикого варвара и велела разобрать древний город на постройку Севастополя. «Севастополей» можно построить, сколько вздумается, а вот Херсонес уже никакими силами не возродишь.

Из Севастополя в Ялту мы вернулись на Метеоре. Отпуск у меня кончался и я с детьми улетел домой, а Рита осталась, чтобы подлечиться в дневном санатории. Она еще была на инвалидности второй группы.

Жизнь в среднем

Наши друзья в отпуск тоже большей частью путешествовали. В Советском Союзе все жили «в среднем». Разница укладывалась в бытовой уровень, но разница эта могла быть существенной. Если рабочий получал вполне приличную пенсию – больше 90 р., то служащая (мама) получала всего 37 р.

Сохранилась тетрадь, где мама записывала стоимость только тех покупок, которые делала она. За неделю она потратила:

13.09.71 Хлеб-32к, рыба-67к, носки-90к – всего 1р. 89к.

14.09.71 Свинина-3р.80к, треска-78к, персоль-30к, материал-2р.2к, телефон-1р.85к. – всего 8р. 75к.

15.09.71 Молоко 56к, хлеб-30к, сметана-1р.70к, масло-70к,

автобус-06к. – всего3р.32к.

16.09.71 Молоко 56к.

17.09.71 Мука-35к, яйца-8р, яблоки-80к, виноград-1р.80к, груши-80к. – всего 12р. 31к.

17.09.71 (видно второй выход в магазин) Рыба свеж-1р.86к,

колбаса-1р02к, колбаса-84к, кефир-60к, кепка-1р.90к. – всего 7,94.

18.09.71 Молоко-84к. тесто-38к. треска-1р. пшено-48к. мыло-38к. – всего 3р.08к.

19.09.71 Баранина-2р. масло-64к. кефир-31к. – всего 2р.95к.

20.09.71 Хлеб-43к. стир. порошок-88к. – всего 1р. 31к.

Снабжение молоком в это время наладилось – его можно было купить и днем. В магазине «Мясо. Молоко» поставили большой бак, и покупатели сами, по методу самообслуживания, наливали себе молоко в свои емкости, а кассир по опыту, на глазок оценивала – насколько в трех литровую посуду налито больше трех литров, и соответственно называла цену покупки. Правительство искало путь к нашему благополучию. В очередях мама не стояла, мясо, яблоки, виноград, еще что-то покупала на базаре.

На базар и по магазинам ходила не только мама, но то, что мы тратили на покупки, мы не записывали. Было интересно, но руки не доходили. Хотя, я наткнулся на попытку какого-то анализа в 1964-м году.

На базар мы тратили около 90р в месяц, в магазинах на продукты примерно 95р, т.е. почти поровну. Из них на базаре за месяц мясо 40р. яйца 18р. фрукты 12р. В магазине за месяц 18р масло, 5р сметана, 4р сахар.

Общий расклад такой: примерно две трети из общего дохода на продукты и немного больше одной трети хватало на квартиру, одежду, путешествия, поездки на курорты (Рита 6 раз в Крыму по месяцу была – три раза с нами, когда дети были в подходящем возрасте) и прочее, и прочее. Нужными и удобными механизмами мы не пренебрегали: холодильник, пылесос, стиральная машина, электрокофемолка, электросоковыжималка, электромясорубка.

Рита, помнится, получала около140 р., а в те годы, когда была на инвалидности, получала 90 р., мамина пенсия 37р, я с разными доплатами – 180 – 230. В какие годы Рита была на инвалидности, я не помню – не отложилось в памяти. Жили в достатке.

Нет, мы не шиковали. Если на обед был куриный суп с лапшой, то мы курицу делили на 5 частей, и Егор однажды спросил, можно ли когда-нибудь съесть курицу целиком, а не делить её и не оставлять другим. В печати тогда обсуждались вопросы сравнения нашего благосостояния с зарубежьем, и я для интереса подсчитал свое потребление. Оказалось, что наша семья потребляет 54 кг мясных изделий на человека в год. Это примерно как в самых развитых странах Европы. А еще на ужин рыба, на завтрак яичница. Рыбы в стране потребляли много. Когда истребили морского окуня, перешли на камбалу. Про камбалу народ злословил: «почему камбала плоская? Да потому, что на ней весь народ сидит». Когда съели камбалу, перешли на нотатенью, затем на палтуса, потом на хек серебристый и сейчас съедаем минтай.

Независимо от благополучия, все кто ездил в командировки, дешевое магазинное мясо сумками волокли из Москвы. И не только мясо, из Уфы везли головки сыра, сразу на всю бригаду. В нашей семье сыр был продуктом не первой необходимости – мы не питались всухомятку, и на завтрак, и в обед и на ужин в нашей семье было приготовленное мамой горячее. В достатке были мясо, масло, яйца, сметана, молоко, сахар, ну и крупы, картошка, капуста, хлеб. Мандарины и апельсины делили дольками.

В отношении качества питания интересно замечание, высказанное Хрущеву Гарстом. Гарст – американский фермер миллионер – был приглашен Хрущевым, чтобы тот познакомился с нашим сельским хозяйством и высказал Хрущеву свои соображения на этот счет. Уж не помню, что там говорил Гарст, но на одно замечание я обратил внимание. Гарст выразил удивление, что у нас в качестве широко доступного продукта используется настоящее сливочное масло, несоленое, соленое, холмогорское, вологодское, еще какие-то. Жирность масла не указывали – это было масло. Разве хватит на всех такого масла? Надо в питании шире использовать подсолнух, сою. Почему-то мне запомнилось слово «шрот».

В газетах появились статьи о том, что за рубежом умеют делать такой вкусный маргарин, что его от масла не отличишь. Только после реставрации капитализма у нас появился такой вкусный маргарин, называемый каким-либо маслом, и исчезло у нас Вологодское и Холмогорское масло в ящиках.

В походы мы брали только топленое «русское» масло, которое в принципе не портится. После 90 года оно исчезло, но недавно, где-то около 2000 года, я увидел «Топленое масло» в супермаркете, тут же, не глядя на цену, хотел купить, а когда посмотрел, то цена мне показалась подозрительно малой. Стал читать этикетку и увидел, что оно на растительной основе. Нет, это не «Русское масло», и поставил упаковку обратно на стеллаж. С новгородских торгов наше топленое масло за рубежом называлось «Русским» (не топленое не довезешь – холодильников не было).

Не все мясо съедала Москва и командированные. То мясо, которое доставалось провинции, продавали в переработанном виде. Свободно продавались в магазинах окорок, колбаса, копчености в среднем по 3 с полтиной и считались дорогими, да и щи с ними не сваришь. (Мясо в магазине 2,8р. на базаре 4,5р). Однажды, когда наш отдел дежурил в народной дружине, в магазине «Мясо. Молоко» выбросили пельмени. Давали по 7 кг – мешок на троих. Дело было зимой, мы бросились в магазин, заняли очередь, оставили несколько человек стоять, а сами пошли дежурить, пока не подошла очередь. Правительство думало, что неизменные низкие цены, когда выбрасывают и дают, демонстрировали наши успехи. Видно орган, которым они думают, был у них невысокого качества.

Народ смеялся, что мы так двигаемся к коммунизму. Великий эксперимент проваливался, руководители, не понимали, почему это происходит, Чего им (нам) не хватало? Ведь все было: и колбаса настоящая, и масло настоящее, а на базаре мясо свежее, и фрукты абхазские, но постоянно что-то было в дефиците и это мы должны были «доставать».

Руководители растерялись и явно не знали, что дальше делать. Вернуться к дохрущевскому «крепостному» праву, когда колхозники работали «за так» – за сто грамм зерна, они уже не могли, но продолжали почти ¾ производительных сил общества тратить на производство вооружений. Правительство все еще мыслило категориями Мировой пролетарской революции, и полагало, что чувство удовлетворения от «победной поступи социализма по планете» заменит нам дефицит.

В других категориях, но очень похоже на 2014, 2015 годы.

А вроде так все блестяще начиналось. Россия рывком выскочила в главные державы мира. Не понимали они, что величие страны определяется не стальными латами, которыми она прикрылась, а состоянием организма, который под латами. А организм этот ковал латы не от избытка сил, а работая на износ, т.е. быт катастрофически отставал от уровня возможностей производства.

Сталин понял необходимость перемен, и написал об этом в работе: «Экономические проблемы социализма», где провозгласил, что главной задачей социализма является наиболее полное удовлетворение потребностей людей, и, к сожалению, или счастью, «загнулся», но скорее к счастью, судя по «Делу врачей» и «Ленинградскому делу».

А потребности людей, кстати, весьма различны. При средне одинаковом уровне, приоритеты в расходовании почти одинаковых средств и самоорганизованность людей различались весьма существенно.

Как-то, лет тридцать тому назад, по дачным делам я зашел к сослуживцу Андрею, и он, между прочим, похвалился обилием приобретенного им хрусталя. Меня это так поразило, что до сих пор помню. Мне бы в голову не пришло свой средний по стране доход на это расходовать.

Другой сослуживец – Юра начал работу молодым специалистом, когда у меня уже была первая категория, а ко времени формирования нашей компании купил «Жигули» и построил двухкомнатную кооперативную квартиру, но, как он говорит, мясо на базаре не покупал – довольствовался тем, что привозил из частых командировок. Позже они с Линой завели второго ребеночка. Затем они получили от завода трехкомнатную квартиру, а кооперативную продали. Юра во всем был организованнее и на работу он ходил при галстуке и носил с собой расческу, да и в работе мне всегда нравились его рассуждения, отличающиеся крайней конкретностью и здравостью. Ольга Гребенникова, которая была так же безалаберна, как и я, восхищалась Юриной посадкой картошки – рядки ровные, на одинаковом расстоянии друг от друга, заранее просчитано количество необходимых клубней, клубни, проросшие и прошедшие закалку (стратификацию). Урожаи отличались не сильно, Ольга говорит, что % на 20 – 30 его урожаи были выше наших, такое превосходство мы не считали существенным – вот если бы раза в полтора – два – тогда – да. Богатые мы были натуры. Ну, а если серьезно, то это в какой-то мере отражает нашу беззаботность. И Юра был беззаботен, может быть, в меньшей мере. Но был с ним забавный случай. Дом, в котором он жил, стоит у магистральной автодороги Москва – Куйбышев. По пути из города в гараж, он заскочил на минутку домой, оставив машину на обочине.

Вспомнил он о ней после того, как милиция на третий день обратила внимание на брошенную машину. И это тоже в какой-то мере отражает беззаботность. Беззаботность в отношении своего будущего – нас не окутывал, как туманной мглой, страх. Мы были свободны от страха. Но этого мы тогда не ощущали – это было само собой разумеющимся.

Ребята, потомки, на счет свободы и страха – это мое личное восприятие жизни, и кто-нибудь, наверное, прочитав эти строчки, не будет согласна со мною. Дело в том, что у кого-то сохранился страх каких-нибудь новых дел врачей.

Но, но, но, но. И, и, и, и.

Все, все, все, все мы мечтали о СВОБОДЕ, понятия не имея, что она дает рядовому человеку.

А кто-то не только мечтал, но и пытался что-то делать. Появились диссиденты, но мы на них смотрели как на некоторую экзотику. А какой-то пылкий борец за свободу, видя добродушную, но бездейственную нашу реакцию на потуги новоявленных революционеров, в отчаянии пытался на въезде в Кремль застрелить Брежнева. Кортеж возвращался со встречи очередного космонавта, но на этот раз машина Брежнева въехала в Кремль через другие ворота. Другого случая могло не представиться и самоотверженный террорист, чтобы продемонстрировать миру наличие протеста существующему строю, ранил космонавта. Правительство публично не могло признать его борцом из народа, обвинить его слугой иностранных государств тоже не могло, и объявило, что он сумасшедший.

Мы и этому террористу добродушно сочувствовали. Нам хотелось не только голосовать, но и выбирать, и чтобы в газетах критиковали правительство. Зачем? Зачем это надо – понятно, а вот что из этого получилось, мы узнали после 91-года.

Когда дети пошли в школу, у нас постепенно сформировалась компания, с которой мы проводили субботы и воскресения. Дети у нас были примерно одного возраста, и мы для них устраивали празднование дней рождения и сами по поводам и без поводов собирались то у одних, то у других поужинать, попить вино, поболтать. Вино старались привезти из Москвы, водку и коньяк покупали на месте. Если встреча была по поводу, то не только болтали, но и танцевали, и пели, а если без повода, то спокойно философствовали в дословном значении этого слова, т.е. купались в мудрости бесплодной болтовни.

У Кутумовых, Тарасенко и Рахиловых были моторные лодки. Они увлекались рыбалкой, при поездках с ними на Волгу я играл с детьми и был костровым. У Тарасенко и Рахилова Михаила были автомобили, нас приглашали на тихую охоту за грибами, за полевой ягодой. Рита удивительно хорошо видела грибы. Зрение у меня хорошее – единица с хвостиком, и я не дальтоник, но я не выделяю грибы из пестрого ковра листьев и травы, а Рита каким-то чутьем их обнаруживала. Как шутила Лина Тарасенко: «Маргарита даже на асфальте грибы найдет».

С Линой был забавный случай. Юра бегает по лесу в поисках грибов не далеко от машины, где Лина тихонько пасется с сыном. Ей надоело, и она решила идти к машине. Юра перестал их слышать и стал кричать:

– Лина, ты где?

– Я к машине пошла.

– Лина, не ходи к машине, стой на месте, – она, оказывается, пошла в противоположную от машины сторону.

Коллега Данильченко рассказывает, что к ним на дачу заглянула пара с просьбой помочь найти машину. Они на какой-то просеке остановились, стали искать грибы, и так заискались, что потеряли машину. Сослуживец сел с ними на свою машину и поехали они по просекам, и у одной из них, между деревьями нашли оставленный там автомобиль.

Это была обычная, ну, самая что ни на есть обычная серая жизнь, сверкающая для нас всеми цветами радуги спокойная, материально обеспеченная, свободная от страха за свое будущее жизнь обывателей, т.е. народа.

Волновало ли нас при этом положение в стране? Да, мы были патриотами, и нам было досадно наше катастрофическое отставание в вычислительной технике, вообще в электронике и наши неудачи в космосе. По этому поводу мы печально шутили, что наши руководители, как Лина, заблудились в чаще реформ, и, как грибники, не могут найти машину, которая бы вывезла нас из лужи, в которой мы оказались.

Часть свободного времени наша компания проводила в поездках на «личную» картошку.

Заводским работникам выделяли землю для выращивания картошки и землю для выращивания бахчи. Землю совхозы выделяли по разнарядке из Обкома бесплатно – земля была общенародной собственностью. Платили мы только за весеннюю вспашку и боронование. Стоило это очень немного. Сторожей нанимали из заводских работников, администрация нанятых сторожей на лето освобождала от работы. Завод выделял по одному разу на каждую операцию транспорт для посадки, прополки, окучивания, для сбора и вывоза урожая. Свои машины были у единиц.

Абсолютное большинство к выращиванию своей картошки относилось серьезно, это было большое экономическое подспорье. Иначе бы не брали.

Трудолюбивые свой труд ценили: работать, так работать. Земли под картошку брали не менее пяти соток, все полевые работы проводили в срок, никаких сорняков у них на полях не было, и урожаи были хорошие. Картошку некоторые выращивали не только для себя на весь год, до нового урожая, но и на продажу. На бахче, кроме арбузов и дынь, выращивали лук, морковь, и тоже часть урожая шла на продажу. Те, кто относился к бахче серьезно, высаживали в поле помидоры и огурцы. Интересно, что в поле они росли без полива и были особенно ароматны и вкусны, но, чтобы огурчики собрать зелененькими, надо было бахчу посещать своевременно, а не только тогда, когда выделят транспорт. Те, у кого не было своего автомобиля, добирались на общественном транспорте до ближайшего к полю места, а дальше, иногда по несколько километров, шли пешком (проезд на общественном транспорте стоил копейки).

Два раза, не попав по каким-то обстоятельствам на прополку при организованном выезде, я с детьми ходил на картошку пешком. Один раз, когда поле было у Крутогорок, мы доехали до Курумоча и по бугру вдоль лесополосы, а затем через лес пошли на поле, до которого от Курумоча было километров шесть. Это не была дорога на картошку, это не было преодолением расстояния – это была прогулка. Мы шли не спеша, любуясь открывающимися с бугра волжскими далями. Мне нравились эти походы – мы беседовали.

Второй раз поле было на бугре над Соком недалеко от Вислой Дубравы, километрах в пяти от Большой Царевщины (п. Волжского). На этом поле мы проводили эксперимент. Часть поля засадили хорошими клубнями, часть половинками клубней, часть мелкими клубнями, а часть картофельными очистками – шкурками с глазками. Лето было настолько засушливым, что урожай на всех трех участочках был мал. Может быть, поэтому он был одинаков.

Мы земли брали немного – две – три сотки. Удовольствие получали от совместных с друзьями обедов на лоне природы после работы в поле. Хорошим урожаем считали 2 мешка с сотки (100 кг.), но большей частью урожай был меньше, и мы после сбора урожая картошку докупали у тех, кто ее выращивал на продажу. Картошка, купленная у частников, лежала без признаков гнили до нового урожая.

На своих субботних или воскресных посиделках мы болтали обо всем. Это были знаменитые «кухонные» посиделки, начиная от Хрущева и до Горбачева, но на кухнях мы никогда не собирались – кухни были очень маленькие. Мы нормально накрывали стол колбаской, селедочкой, сырком и каким-нибудь мясным горячим блюдом – котлеткой, сосиской, курочкой или рыбкой с картошкой; летом закусывали салатом из свежих огурцов, помидор и лука; зимой – салатом «Оливье», соленым огурчиком, соленым помидорчиком, квашеной капусткой. Никаких изысков, нормальный ужин с добавлением колбаски, сырка и винца. Основным блюдом была болтовня.

За столом Володя Сударушкин и Радимир Гребенников «запели» об особенностях употребляемых нами в то время коньяков «Плиски» и «Бренди». Я даже эпитетов не помню, настолько мне это было безразлично, помню только «мягкий» какой-то аромат, какой-то привкус. Не разговор безразличен, а коньяк. Коньяк и коньяк. А вот разговор меня развеселил. Я взял четыре рюмки, налил в них коньяки и под рюмки положил бумажки с названием, чистой стороной бумажки вверх. Велел пробовать, сравнивать и потом на бумажке поставить «Б» или «П».

Оба знатока и ценителя ошиблись. Водку от коньяка, я думаю, они бы отличили, но не проверял. И водку, и коньяк мы употребляли, как приправу к беседам. Выходило примерно по бутылке на человека в месяц. Вино жены пили с нашей помощью, и тоже выходило примерно по бутылке вина на бутылку водки.

В основном мы говорили о политике, о работе и об искусстве. Радимир был дока в искусстве, Юра в политике, Владимир в пиве и термодинамике, другой Владимир в тонкости знал рыбную ловлю и иногда даже ловил (!), и нам приносил. В те времена журналисты – может быть, судя по себе и своим товарищам, «шутили» что наши люди на работе говорят о женщинах, а дома о работе. Так вот, люди, с которыми я был близок, ни на работе, ни дома не сплетничали и интимных тем не касались никогда. На то они и интимные. Если мы и «мыли косточки», так это косточки наших правителей во главе с Генсеком. Они постоянно боролись с нашим отставанием под аккомпанемент своих же речей о победной поступи социализма по планете, так что поводов для юмора, для насмешек и для раздумий было более чем достаточно.

Печали о Свободе…, о Чехословакии

Хрущев освободил нас от страха беспричинного ареста по политическим мотивам. При Сталине высшее руководство столько натерпелось страха, что после его смерти никаких превентивных репрессий быть уже не могло. Болтовня «на кухне», беседа друг с другом в трамвае, обмен мнениями на работе на любые темы не были причинами для преследования. Можно было писать любые письма с критикой в ЦК партии, в газеты; на них приходили подробные ответы – разъяснения. «Мели Емеля – твоя неделя».

Нельзя было организовываться. В областной газете была статья о том, что компания вроде нашей назвала себя обществом «Тертой редьки», и среди закусок обязательно было такое блюдо. Название было явно двусмысленным: «нас, мол, не проведешь, сами с усами». Газета рассказала, что этим ребятам со стороны уполномоченных на то людей было выражено недоумение: что это еще за «общество»? Болтать можно, но без намека на какую-либо организованность. Ребята, наверное, намек поняли, и тертую редьку из закусок убрали (я так думаю).

Нельзя было обращаться к зарубежным органам печати. В наши издательства посылай что угодно. Тебе обязательно ответят и если откажут, то очень доброжелательно пожелают успехов.

Нельзя было что-то самостоятельно публиковать. В местной газете рассказывалось, что в Тольятти (или еще в Ставрополе) на столбах у базара появились машинописные листовки. Автор листовок был определен по шрифту пишущей машинки.

Тех, кто был за свою деятельность уже на заметке в КГБ, могли посадить не только за публикацию, но и за чтение самиздатовской литературы. Для таких активистов повод всегда могли найти. Те же, кто настырно вел себя публично, но не давал поводов для осуждения, видно, с ума сошли, и их в психушках «лечили» (как Григорович – активиста по реабилитации крымских татар).

Живи по правилам. Если у тебя есть в чем-нибудь сомнения, обратись к парторгу, или напиши в газету, и тебе все объяснят. Не вылезай за отведенный тебе круг, и никто тебя преследовать не будет. Ну а если нарушаешь правила и посылаешь свои «гнусные статейки с клеветой на нашу прекрасную страну», где свобода слова на кухнях и в письмах на деле обеспечена народу, то и посадить могут, как Синявского и Даниэля.

А мы всё равно все, все, все, все мы мечтали о СВОБОДЕ. Нам хотелось не только голосовать, но и выбирать, и чтобы в газетах Генерального критиковали. Нам казалось, что именно в этом и заключается свобода.

Примерно в это время я увидел картину, на которую обратил внимание.

По обочине дороги бежала дворняжка. С балкона третьего этажа стоящей у дороги пятиэтажки раздался лай. Дворняжка остановилась и посмотрела вверх. На балконе была собака примерно такого же размера, ну, может быть, чуть покрупней. Она, усиленно махая хвостом, лаяла, то стараясь просунуть голову сквозь балконную решетку, то передними лапами становилась на балконные перила, и лаяла, лаяла. И махала, махала хвостом. Ей так хотелось пообщаться с кем угодно и бежать тоже, куда глаза глядят. Дворняжка несколько секунд постояла, безразлично, из приличия слегка махнула несколько раз хвостом и побежала по дороге, которую себе в это время сама выбрала – может быть, к очередной помойке, надеясь там найти съедобный кусок. А ухоженный пес продолжал лаять ей вслед.

Эта собака мне разъяснила – в чем заключается свобода.

Открылась балконная дверь, и пса увели в помещение, чтобы не лаял, а то соседи будут недовольны. Пес в теплом, уютном помещении лег на мягкую подстилку, и из глаз у него скатилась слеза.

На счет слезы – это я для красного словца написал. Слезы я видеть не мог.

Вообще-то, в отношении публикаций в зарубежных издательствах, у меня отношение двойственное, как бы сейчас сказали – двойных стандартов. Если ты встал на путь борьбы против существующего режима, то борись. Можешь в форме отчаяния и в открытую выйти на площадь и бросать листовки, можешь облить себя бензином и сгореть, а можешь встать на путь настоящей революционной борьбы и создать подпольный «Союз борьбы за освобождение интеллигенции». Как Плеханов и Ленин создали «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Для издания подпольной литературы можно воспользоваться зарубежной типографией, но использовать эту литературу этично только в своей стране, а публиковать обличительные материалы за рубежом, обращаясь за помощью к зарубежным «друзьям» для обличения нашего вредного для России, по вашему (и нашему) мнению, строя, непорядочно. А как бы я поступил? Если бы я был талантлив, как Даниэль или Синявский, а меня бы здесь не публиковали, вежливо объясняя почему, я бы за рубеж послал свое сочинение.

Легко судить других, а самому, знать, что так делать непорядочно, и, все же, себе, хотя бы мысленно, это делать позволять. Порядочно?

Во мне боролись два чувства: чувство патриотизма и чувство необходимости перемен. Эти чувства боролись не только во мне. Не только за столом, но и на работе мы всё это горячо обсуждали, и отношения к Даниэлю и Синявскому и подобным им были среди нас диаметрально противоположны.

Только единицы восприняли наше вторжение в Чехословакию в соответствии с разъяснениями «Правды», т.е. как защиту братьев по классу от происков империализма. Большинство, по крайней мере, все мои друзья, понимали, что руководство компартии Чехословакии не заблуждалось в оценке отношения своего народа к навязанному нами режиму и отважилось встать на путь демократизации строя.

Все мои друзья были единодушны не только в понимании оправданности стремления граждан Чехословакии к радикальным переменам, но и в понимании того, что и у нас в стране такие перемены необходимы.

Наше Политбюро поняло, что перемены в Чехословакии могут быть началом практического распада Большой Империи, а идеологически, как отступлением в развитии Мировой пролетарской революции. Это подрывало основной символ наших успехов, формулируемый как «победная поступь социализма». И придушило эту попытку. Мы же смотрели на это как бы со стороны, не имея никакой возможности оказать воздействие на наше правительство. Я мог написать письмо в Политбюро со своим мнением, что не следовало этого делать, что чехословацкие товарищи не покушаются на свержение народной власти, а стремятся освободить ее от недостатков. Мне бы из Политбюро прислали пространное объяснение, что я ошибаюсь, что я недооцениваю коварство замыслов империализма. И всё.

Правительство направило в Чехословакию танки. Солдаты, которые сидели в танке, в представлении Политбюро были только частью машины, как любые солдаты в любой машине в любом государстве, а они, как люди, не могли направить танк на женщин, перегородивших им дорогу, и погибли, свалившись с обрыва. Правительству ничего другого не оставалось, как превознести их как героев, а, ведь, они, по сути, выразили ценой своей жизни протест использованию танков для подавления мирного населения.

Только восемь человек вышли на Красную площадь, чтобы выразить несогласие с действиями правительства. Ну что такое восемь человек, какая от этого польза? Вот если бы миллион писем пришло в Политбюро с протестом, но не пришло. Из нашей, вполне небезразличной компании только я постоянно слал письма то в газету, то Генсеку, то в ЦК, и мне отвечали: «Уважаемый товарищ Камоцкий…».

Чтобы пришел миллион писем, надо было миллион людей надоумить высказать свое мнение в письме, т.е. организовать, а вот этого-то делать как раз и нельзя. Сам, пожалуйста, а порядочных людей с толку не сбивай.

Казалось бы, выход восьми человек на Красную площадь ни кому ничего не дал, и если бы не реакция на эту их выходку правительства, то никто бы об этом у нас в стране не узнал. Еще древние греки поняли, что самым жестоким наказанием, для человека, совершившего поступок, в расчете на его публичность, является замалчивание этого поступка, в результате чего, поступок становится бессмысленным. Но правительство не оставило эту акцию без внимания, чтобы показать, что пресекаться такие демонстрации будут самым решительным образом. А может быть, члены Политбюро полагали, что «безграничное доверие к партии и правительству» и в самом деле существует, и, осуждая демонстрантов, они были уверены, что вызовут такое же осуждение и с нашей стороны?

У меня сохранились несколько вырезок фотографий из «Правды», на которых Политбюро возлагает венки к Мавзолею на совершенно пустой площади. Насколько же надо было быть отстраненными от жизни, чтобы не понимать, как позорны эти фотографии, иллюстрирующие их полную оторванность от народа. Они не понимали глупости публикации таких фотографий. Ни одного человека вокруг, и сами-то они не люди, а восковые фигуры, живущие по данному им зигзагом истории порядку. Боясь друг друга, боясь потерять кресло, а может быть, будучи уверенными в своей правоте, они не смели и не желали сделать хотя бы шаг ни влево, ни вправо.

Заучив догматы коммунистической религии, они и тогда, когда эта религия показала свою полную несостоятельность для практической реализации, продолжали бороться с «частной собственностью на средства производства». А местное начальство, встроенное в вертикаль, раболепно переусердствовало.

Даже «Правда» с возмущением писала, как у слепого инвалида Отечественной войны чиновники, посчитав, что лошадь это «орудие производства», отняли зрячую лошадь, которая помогала ему жить. В другом месте сельский умелец смастерил из бензопилы пахотный агрегат для вспашки огорода. Чтобы этот умелец не получал с помощью этого агрегата нетрудовые доходы (!!!), этот агрегат разрезали автогеном.

Уму этот идиотизм непостижим. Непостижим!

Уже все, все, все без какого бы то ни было, хотя бы крошечного исключения понимали сумасбродность идеи построения коммунизма, а они что? Были полными идиотами, или держались за кресла и считали идиотами весь народ, или боялись друг друга, и никто не решался первым сказать, что идея провалилась? Что король голый?

Мы ловили все критическое, появляющееся в печати. Я сохранил Роман-Газету с повестью Крутилина «Липяги» только за несколько критических фраз. Всем сердцем воспринял «Один день Ивана Денисовича». В то же примерно время вышла повесть Дьякова о том, как сидели в сталинском лагере те, кто сам до этого сажал и те, кто освящал эти деяния. Дьякова я прочитал с полным равнодушием. Ну и пусть бы друг друга сажали, только бы людей не трогали, а вот Иван Денисович-то за что пострадал, он-то причем?

Судачим об искусстве

К критике переживаемого момента я отношусь более чем НЕ сдержанно: и в хвост и в гриву. А вот к истории отношусь я очень сдержанно. Что было, то было, и нельзя прошлое коверкать в угоду настоящему. Особенно меня огорчало очернение в любой форме революционной эпохи и ее деятелей, которые жертвовали СВОЕЙ свободой ради свободы народа. До Революции это были: Свердлов, Киров, Бухарин, Сталин, Дзержинский (БЫЛИ, тогда). После революции это были: Буковский, Новодворская, Алексеева, Даниэль, Синявский. Между прочим, ни Сталина, ни Дзержинского, ни Даниэля, ни Синявского в участке и при допросах следователи не били (по свидетельству жены кого-то из них, недавно опубликованному на радио).

Я часто сидел за одним столом со сводным братом Алины, который, то ли, был вхож за кулисы театра на Таганке, то ли сиживал за одним столом с тем, кто был вхож за эти кулисы. Так что о театре я знал не только из критических публикаций о нем.

Попасть в этот театр было очень трудно, а мне очень хотелось. Я мог надеяться только на случайное приобретение билетов. Мне дважды удалось побывать в нем и именно на тех спектаклях, которые меня особенно интересовали. Это «Десять дней, которые потрясли мир» по Джону Риду и «Мать» по Горькому. Мне было совершенно безразлично, как ставится та или иная пьеса на современные или классические темы. Лежат ли там актеры на полу или стоят на голове, висят ли они на решетках или на лестницах, вниз головой или вверх головой. Но я очень опасался, что Любимов может сделать что-либо непотребное из святого. Мои опасения оказались напрасными. Своими изысками он только подчеркнул, оттенил народную драму. Я присоединился к тем, кто считает Любимова выдающимся режиссером.

Примерно в эти годы на Управе организовали кино-клуб «Ракурс», в рамках которого в кинотеатре «Космос» демонстрировались фильмы, относимые к «высокому» искусству. Мы посмотрели фильмы Тарковского «Андрей Рублев», «Сталкер», «Солярис», «Зеркало». Из зарубежных фильмов остались в памяти названия: «Восемь с половиной», «Репетиция оркестра». Из зарубежных имен – имя Феллини. От фильма «Репетиция оркестра» в памяти осталось не только название. Сам фильм на меня произвел большое впечатление – когда музыка способна поглотить все.

В «Рублеве» Тарковский гениально (или занятно?), (занятно или талантливо?) «здорово!» описал нашу многовековую действительность: творить по вдохновению, решимость делать на авось – авось да что-либо получится (вроде прекрасного колокола, отлитого по наитию). И получалось! Но талантов на руках не носили.

На единственных сеансах каждого из этих фильмов в семисот местном зале присутствовало человек по двадцать. Стоило ли ради этой кучки тратить большие народные средства на создание таких фильмов? Фильм «Зеркало» как будто для меня снят, как будто лично для меня, но стоит ли нас принимать во внимание?

Советская власть, по закваске творцов революции, еще следовала принципу, по которому «искусство должно принадлежать народу», и стремилась поднять народ до восприятия «высокого» искусства, делая его доступным. Так финансировались совершенно не кассовые фильмы Тарковского. Не создав ни одного популярного фильма, Тарковский покинул Россию. Велика ли для нас потеря? Интересно, сейчас создать не кассовый фильм любого художественного уровня хотя бы теоретически возможно?

Конечно, можно было такие фильмы демонстрировать в кинозалах для «эстетов», с ценой билета в 100 раз выше, чем в обычных кинотеатрах, чтобы их производство было рентабельным, но тогда уж точно «трудящиеся» их бы не увидели. И «Зеркало» я бы не увидел – 100 р. ни за какие «душевные коврижки» я бы не отдал. Безусловно, хотелось бы, чтобы идея «Сталкера» как-то задела массы. Ведь идея фундаментальная: не надо у людей отнимать надежду, можно всем обещать при выполнении ритуала избавление от беды, а самому попробовать невозможно – вдруг не избавишься, и тогда рухнет последняя надежда. Но снаряд, выпущенный Тарковским, пролетел мимо, не задел он массы.

Все фильмы Тарковского, снятые в Союзе, хороши, но не принял их адресат. Я надеюсь, Тарковский человек порядочный, и фильмы адресовал народу, а не куче.

Довелось мне посмотреть и фильм, снятый Тарковским за рубежом. После этого фильма Тарковский упал в моих глазах. В этом фильме Тарковский сочувствует психозу, охватившему жителей дома из-за угрозы гибели от атомной бомбы. Это был чисто конъюнктурный фильм. Было бы достойно имени Тарковского, если бы он смеялся над этим психозом – над психозом боязни смерти. Для тех, кто умер, смерти нет – их тело лишено чувств воспринимающих реальность, смерть это реальность для оставшихся живых. Для них это или потеря близкого, или избавление от неудобств. А коллективная смерть в атомном пекле и эту опасность снимает.

Захар, Валя, Женя, я пишу не учебник, я с вами делюсь своим мнением, но есть мнение, что шедевры создаются для узкого круга людей, называющих себя элитой, которые, поддерживая художников, обеспечивают развитие культуры.

Став взрослыми, вы сами определите свой взгляд на эти вещи. Как, с развитием, благодаря элите, культуры, изменился человек за 6 тысяч лет. Как изменился человек, не жизнь, не быт, а человек.

Компактно живущая в пределах Управленческого заводская интеллигенция в поисках духовной разрядки самоорганизовалась в некоторое подобие искусствоведческого клуба. При доме культуры был хороший кружок фотолюбителей, который на равных участвовал в междугородных выставках. Обсуждение работ иногда сопровождалось скромным многолюдным застольем. Люда Захардяева и Валя Печенкина пытались обустроить некоторое подобие салонов, иногда с чаепитием при свечах, где кто-то серьезно обсуждал, а кто-то ради забавы трепался о фильмах, о музыке, об изобразительном искусстве.

Регулярное посещение художественных выставок в Москве давало пищу для оживленных обменов мнениями. Суждения были самые разные, для посторонней публики они не предназначались, поэтому могли быть безответственны. Часто в них преобладало стремление озадачить собеседника. Но были среди нас и «правильные» ценители, которые строго придерживались, принятой в данный момент в мире искусства моде, «любить» модерн. Любитель модерна хвалится:

– В Пушкинском музее на Волхонке мне удалось купить репродукции Матисса.

Тут же в него вцепились острословы и «злопыхатели»:

– И самые прекрасные с его «Красной комнатой»?

– Вероятно, для того, чтобы в домашней коллекции они были для показа детям шизофрении.

– Или насмешки над ценителями.

Истинный ценитель не на шутку сердится:

– Весь мир считает Матисса выдающимся художником.

– Не весь. Я считаю выдающимся Лактионова.

– Красочно изобразил появление выдающихся художников нового времени Анре Моруа в рассказе «Рождение знаменитости» о том, как художник не мог добиться признания, пока не нарушил перспективу, не исказил пропорции и не сделал краски ядовитыми.

– А во всем мире это называют авангардом.

– Ну, это прямо, как про Матисса и его Красную комнату.

– Я согласен с термином «Модернизм», потому что модернизировать можно плохое в хорошее и хорошее в плохое, а авангард, все же, подразумевает движение вперед.

– Как пресловутый Черный квадрат?

– «Черный квадрат» Малевича это уже вторичное, первичными являются черный треугольник и черный круг. Все остальное в «творчестве» всяких «истов» или «измов», вроде портретов из геометрических фигур, или номерные комбинации этих фигур, это уже эпигонство.

– Вот так, для потомков время стирает смысл, заложенный предками. Малевич намалевал черный квадрат не как геометрическую фигуру, а как отражение глубокого философского смысла. Он написал его, и выставил на выставке, поместив картину в правом верхнем углу помещения – в красном углу, где должна висеть икона, крича этим, что Бога нет, что Бога убили, и вместо Бога теперь черная дыра в пустоту, в никуда.

– Если об этом сейчас будут говорить экскурсоводы на Крымской набережной, то мракобесы, не поняв смысла, увязанного со временем, заставят картину убрать.

– Сейчас модным стал примитив: «Ах, какая прелесть, настоящий примитивизм».

– Мода, это смерть искусства. Когда появляется мода, искусство умирает.

Мне довелось быть в Манеже на выставке стран Народной демократии и наших Республик, кажется, посвященной юбилею в 57 году. Манеж был поделен на отсеки для каждой страны и республики. По всем отсекам люди, проходя, окидывали взглядом экспозицию, изредка останавливаясь у той или другой картины, и шли дальше. В Польском же отсеке было трудно протолкнуться, спорщики старались друг друга перекричать. Впервые в Союзе было показано то, что я бы, в отличие от живописи фотографической назвал бы «Плакатной». И мне довелось при этом первом показе быть!

А через много лет в выставочном зале на Кузнецком Мосту был сплошь модерн, и только две картины были написаны добротно, но смотреть на них было неинтересно, они пришли из Х1Х века. Я поделился впечатлением с друзьями.

Значит, все-таки, авангард?

И, все-таки, не авангард. У себя дома я только бы те две картины повесил. Мазня интересна, как нечто новое, странное, несуразное, но эстетическое удовольствие дома принесли бы только те пейзажные картины. Болото в сумерках.

Сейчас, когда цветная фотография воспроизводит натуру в любом масштабе, нелепо стремиться титаническим трудом воспроизвести натуру, «как на фотографии», вот и ищут ту тропинку, которая ведет дальше.

В своей компании жуем, пьем, закусываем и болтаем. Не авторы картин нас интересуют, а друзья и их мнения о каком-либо предмете, как мнение об осине или о подосиновике.

Конечно, такие шедевры, как «Бурлаки» Репина, «Заседание сельской ячейки» Чепцова, «Новоселье» Петрова Водкина, «Письмо с фронта» Лактионова появляются редко и пустоту надо чем-то заполнить. Петрова Водкина в одну кучу с Репиным….

Меня поражает индивидуальность каждого образа на этих картинах. Впрочем, виноват, в Новоселье я ценю и историзм – запечатлен символ исторических перемен.

А мне на выставках запомнились «Безымянные высоты» Яблонской, «Саженцы» Мурадяна и «Размытые корни» автора забыл. Внимание к ним названия привлекают.

Хм… их ценность от названия зависит?

Да, конечно. Помните картину Мане «Завтрак на траве». Картина пошлая – голые бабы перед мужиками во фраках, а вот если бы ей дать название «Власть денег», то картина бы приобрела гражданскую значимость.

Господи, да там совсем другая мысль. Мысли там меньше, чем пошлости.

Ну и черт с ней, я просто как пример назвал ее. Так и здесь «Саженцы» – ничего не значащая группа подростков, а вот дал название «Саженцы», и картина заиграла. «Безымянные высоты» – несколько полукружий почти одинакового цвета, пейзажем и не мнится, но вспоминаешь военную песню: «… нас оставалось только трое… у незнакомого поселка, на безымянной высоте», и отсутствие пейзажа на пейзажной картине не просто заиграло, а загремело. Так и размытые корни и дохлая рыбина на берегу, но мимо мчится катер на подводных крыльях, и совсем другие корни видятся.

– Если картине нужно название, чтобы она «загремела», то это и есть плакат.

Не в раз шли такие беседы: они перемежались с разговорами о заводских делах, с болтовней о политике, с насмешками над политиками, над собой, над действительностью, ни один штрих которой не вызывал у нас одобрения. И Хрущева, и Брежнева можно было называть их собственными именами. Высказывай любое свое мнение, только не агитируй и не организуйся. Очень редкие шаги того или иного руководителя заслуживали нашего с ними согласия.

– Мне довелось увидеть картину «Геологи», кажется Никонова, у которой Хрущев топал ногами.

Перед этим картину с таким же названием я видел в Куйбышеве. Едут на грузовиках геологи по покрытой лужами лесной дороге. Машина застряла – увязла в грязи по ступицу. Из кабины вышла женщина с ребеночком, стоит, ждет, а мужчины стараются вытащить машину. Ясно, что машину вытащат, и никто не унывает. Картина выполнена с безупречным соблюдением законов перспективы, деревья и грязь выписаны с мельчайшими подробностями. Картина лаковая, лаковая и героически оптимистичная.

– К подвигам зовет? Скорее, внимания не привлекает.

– Да ведь привлекла, я, как бы, оказался рядом с этими мужиками.

– …..

– Вообще-то, меня поразил дуэт этой картины с висевшей напротив неё другой картиной, где за столом сидят три прелестные девушки, весело болтающие со стоящим перед ними парнем, недавно демобилизованным из армии. Одна из них стала женой этого парня, и вот глухой платок на голове и тяжелые кирзовые сапоги. Впрочем, это моя фантазия, может, и авторы разные. На картине Никонова даже намека нет на перспективу. На полотне нарисован зигзаг, по которому поднимаются вьючные лошади и геологи, а один из них сидит на камне и рассматривает на своей ноге ботинок с оторванной от носка до середины ступни подошвой, рядом стоят двое. Ему сочувствуют, но что делать? Может веревкой подвязать до привала? И такая досада и безнадежность на всех трех лицах, что пропади все пропадом. Понятно негодование Хрущева – никакого оптимизма, – но для того, кто мерил ногами километры, только это и есть реализм, хотя, может быть, и не «социалистический».

– Можно до хрипоты спорить о том, в какой картине больше реализма.

– Это авангард, хоть и без соблюдения перспективы, и подлинный духовный реализм, но если бы не Хрущев, я бы, возможно, на этот плакат не обратил бы внимания.

– Молодым художникам хочется хоть чем-нибудь выделиться, хочется пробовать. Нелепо сметать их самодеятельные выстави бульдозерами.

– Да всем хочется нового, а не только художникам.

Потуги реформирования

В то время страна пузырилась желанием реформироваться. Запад переживал новый этап научно-технической революции в организации труда на основе сочетания психологии «человеческого фактора» и машинной объективности компьютера. Мы изо всех сил старались запрыгнуть на ступеньки хотя бы последнего вагона. Но жесткая «вертикаль власти», за 40 лет сколоченная и отшлифованная до блеска, все скрепила в монолит. Власть, налегающая на штурвал усилиями реформ, не могла повернуть руль, чтобы следовать по фарватеру реки истории. Не могла отклониться ни влево, ни вправо, от курса, намеченного у истока революции. Наш корабль, наткнувшись на берег, пытался сдвинуть берег.

Это была середина семидесятых. К этому времени снабжение после провала 63 года, когда даже хлеб несколько дней продавали с ограничением, постепенно восстановилось. В магазинах были всевозможные колбасы, окорок, крупы, масло и все прочее. И хотя мясо и фрукты надо было покупать на рынке, где цены были в два раза выше магазинных, это не было проблемным – мясо покупали постоянно, ну, а фрукты если уж очень захотелось.

В то же время мы видели, что выправить положение с экономикой не удается – мяса в магазинах как не было, так и нет, холодильники по списку, и хлеб (ХЛЕБ) мы покупаем за границей – о каком коммунизме может идти речь..

Мы все это оживленно обсуждали за рюмкой под соленый огурчик.

Я высказал мнение, что система пришла к экономическому, политическому и идеологическому краху. Свое мнение я обосновывал не состоянием нашей экономики, а сравнением ее с зарубежной, что свидетельствовало о экономическом крахе, И, главное, нашим сатирическим отношением к лозунгу, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме, что свидетельствовало о идеологическом крахе.

Юра убежденно возражал в том духе, что развиваемся мы медленно, но развиваемся. Жизнь становится все лучше: «Против этого ты не возразишь?» Против этого я не возражал.

Да, мы искали хорошие вина.

Да, стиральные машины, соковыжималки, кофемолки, холодильники и т. п. стали обычными в наших семьях.

Да, все больше жителей Управленческого покупали машины.

Да, все большее число людей думало не о том, на что купить, а о том, где достать.

Да, продолжалось строительство, и уже из двухкомнатных квартир переезжали в трехкомнатные, появились уже четырех комнатные. Еще не сносили деревянные коммуналки, но их расселяли, превращая в квартиры, в которых одна оставшаяся семья ждала получения квартиры в доме с горячей водой.

Еще была надежда. Жизнь действительно становилась все лучше. Мы двигались вперед, но движение так замедлилось, что, не успев догнать, мы стали отставать.

Соревнования мы не выдержали. При этом все явственней высвечивались и уродливые особенности нашей экономики.

В любой стране правительство планирует экономическое развитие, добиваясь реализации своих обещаний перед избирателями через налоги, дотации, преимущества, стимулирующие выбранное направление. В нашей же стране правительство, озабоченное дефицитом товаров ширпотреба, увеличение их производства пытаось реализовать, обязывая машиностроительные заводы включить их производство в свои планы. Наш завод высочайших технологий в качестве этой нагрузки стал делать жестяные крашенные столовые подносы и штамповать нержавеющие обувные «ложки», из алюминия, и нержавейки Соответствующее отделение Госплана утвердило эту номенклатуру.

Плановость, доведенная до абсурда, детализировала увеличивающееся производство продукции и по номенклатуре, и по объему. Исполнители несли ответственность не за реализацию, а за выполнение плана. Изделия не приобретали свойств товара и, при страшном дефиците одних изделий, другие оседали на складах. Склады, которые везла за собой экономика, оказались настолько забиты нереализуемой продукцией, что пришлось их срочно разгружать.

По всей стране была организована распродажа уцененных товаров. Патефон за 3 рубля (еще продавали патефон) – жалею, что ради смеха не купил. Вибрационная стиральная машина, в комплект которой входил прекрасный трансформатор на 12 вольт, за бесценок купил из-за трансформатора, который использовал для вулканизации и для привода самодельных детских игрушек (полупроводниковые диоды продавались за копейки).

В отделе уцененных товаров в универмаге на Ленинградской мы оказались вместе с Володей Сударушкиным. Володя постеснялся пользоваться уцененкой, вероятно, на его взгляд это была потеря достоинства, а я там за рубль купил кухонное точило для ножей. К столу его крепить не надо, поставил на стол, включил в розетку, жик, жик, и готово. Уже 30 лет пользуюсь, несколько лет тому назад сменил точильный диск на запасной, который прилагался к точилу.

Правительство поняло абсурдность планирования изготовления без привязки к реализации, и ввело отчетность по показателям реализации (Косыгин – Либерман), Разработка реформ началась еще при Хрущеве, но, не увязав реализацию жестко с заработной платой, а отчетные бумажные показатели легко подгонялись до заданного уровня, даже с некоторым превышением для получения премии. И провалилась реформа. Догматически мыслящее партийное руководство не могло хотя бы чуть-чуть отойти от догмы о неприемлемости при коммунизме товарно-денежных отношений.

У меня (у меня) такое сложилось впечатление, что Брежнева напугали реформаторские дерганья Хрущева, он боялся дать повод для насмешек, как это получалось у Хрущева, и свел действительно необходимые реформы к бумажной отчетности. Так решил он (помоему) спокойней будет.

Политбюро искало, как преодолеть образовавшиеся на нашей дороге рытвины каким-либо безболезненным способом, а экономические реформы для какой-то части населения всегда болезненны.

Да, мы движемся вперед, но так медленно, что нам все трудней различить огни последнего вагона их экспресса. Причины могут быть только две: или социализм не выдержал соревнования, или у нас не социализм. В любом случае это был крах.

Я по этому поводу даже письмо в ЦК КПСС написал. «О научной организации труда в Советском Союзе».

К этому меня побудил рассказ В. Терещенко об организации труда в США. Терещенко в годы Гражданской войны попал в эмиграцию, и в США стал видным экономистом. А затем, будучи патриотом России, очарованный стремлением Хрущева преобразовать Россию, отказавшись от Сталинских репрессивных форм руководства, вернулся в Союз, и стал «преподавать» нам американские особенности «Организации и управления», полагая, что это поможет и нам поднять производительность труда.

О том, насколько это нужно было нашему правительству, можно судить по тому, что мы его отправили в научно-исследовательский институт Министерства сельского хозяйства Украины.

У нас-то при социализме производительность труда по определению должна быть выше, чем у них. Патриот я был и марксист, но считал, что у нас никакого социализма нет. Впрочем, так считали многие мои друзья, но не все. Многие считали, что у нас социализм, потому что реальным социализм может быть только таким: с жестким государственным управлением, выраженным единовластием директора, начальника цеха, мастера, что это черта присущая социализму, его отличительная черта, и поэтому социализм по определению репрессивен и пагубен для экономики и страны. Я был идеалист.

В письме на 7-ми страницах я разъяснял Центральному Комитету, что такое социализм и писал: «… Социализм от всех других классовых обществ отличается тем, что средства производства из частной собственности перешли в собственность трудящихся, и они действительно должны быть заинтересованы в успешном ходе дел. Следовательно, главной задачей Научной организации труда (НОТ) при социализме является развитие таких форм взаимоотношений общества и отдельного труженика, при которых он непрерывно чувствует себя хозяином производства и страны…»

Я был не оригинален, именно об этом писал Терещенко. Он и писал о том, что одним из главных элементов новой технической революции, кроме применения для планирования ЭВМ, там у них является такая научная организация труда, при которой у работника создается впечатление, что он заинтересован в успехе дела на предприятии, где он работает.

Американцы на деле принимали меры к тому, чтобы у работника капиталистического производства появилось чувство причастности к общему делу, которое должно было бы возникнуть на предприятии социалистической формации.

Мы же думая, что у нас какой-то социализм, полагали, что чувство причастности должно быть естественным, стихийным, а на практике, реализуя и совершенствуя командную систему, развили полное отчуждение производителя от производства.

Мне ответил из Государственного комитета Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы начальник отдела организации и нормирования труда М. Медведев. На 3-х страницах он сообщил мне, что: «…в 1971 г. завершено введение планирования НОТ во всех звеньях управления…. Теперь в народно-хозяйственном плане страны имеется раздел «Внедрение важнейших мероприятий по НОТ».

Я «Про Фому, а мне про Ярему». Это был крах, и политического и экономического мышления.

По поводу нашего НОТ мы зубоскалили, что «мероприятия по НОТ» вылились в разработку так называемых «коэффициентов НОТ», что толкало руководителей к введению формальных мер, повышающих коэффициенты, но не повышающих производительность труда. В таком примерно духе: в качестве мероприятия предлагается фрамугу в окне держать открытой для притока свежего воздуха – при этом коэффициент НОТ возрастет на столько-то. В следующий отчетный период предлагается фрамугу в рабочее время держать закрытой, чтобы снизить заболеваемость простудой – при этом коэффициент НОТ возрастет на столько-то. Нам об этом красочно рассказывал Володя Сударушкин, который тогда работал в лаборатории и был причастен к оценке этих коэффициентов.

Это была одна из постоянных тем нашей болтовни. Мы прошли вершину, и самым ярким показателем, что мы это почувствовали, был появившийся дежурный тост при наших субботних посиделках: «Чтобы не было хуже».

Пока еще такая жизнь нас устраивала, лишь бы не было хуже.

Другой темой посиделок были наши заводские дела.

Рита, Лина, и Радимир работали в ОКБ-1, Ольга Лиоренцевич и мы с Юрой в ОКБ-2, Владимир в лаборатории, Ольга в заводоуправлении, так что у нас были полноценные «рабочие совещания» по обмену информацией и оценке реального положения дел на заводе.

Новая схема лунного двигателя

Хуже некуда обстояли дела у нас в ОКБ-2.

После аварии ракеты на старте, Кузнецов с Мишиным решили модернизировать двигатель, чтобы его можно было перед стартом запустить и испытать.

Разными способами проверялись двигатели для ракет. Двигатель Глушко для Союза запускается, чтобы убедиться, что он не пульсирует. После чего разбирается, промывается, вновь собирается и уже без испытания ставится на ракету. Часть двигателей от партии испытывается на стенде по полной программе работы на ракете.

Наши двигатели не пульсировали, и поэтому сразу ставились на ракету. Их надежность так же проверялась испытанием части двигателей от партии на стенде по полной программе.

Генеральные Конструкторы пришли к соглашению, что двигатель надо испытывать и без переборки отправлять в полет. Как и раньше, часть двигателей по-прежнему испытывать по полной программе.

В какой-то день, когда весь отдел был или на прополке капусты, или на сборе огурцов в «подшефном» совхозе, я встал за доску, чтобы срочно нарисовать пневмогидравлическую схему нового двигателя. Остался и непосредственный мой начальник:

– Что же рисовать, – озадачился он???…

– Нарисую.

За прототип я взял двигатель, который несколько раз запускается в полете. Это был двигатель для третьей ступени Союза. Рисовал я «из головы» схема нового двигателя уже стояла у меня перед глазами. Карандаш пел в моих руках, мне нравилось это дело. В эту схему я запихал все свои фантазии, пожелания ракетчиков и начальника отдела Крючкова, они заключались в полной автоматизации запуска. Каждая последующая операция совершалась после выполнения предыдущей автоматически, без подачи внешних команд. Идеальная схема служила основой для обсуждения. Реальной её делал прагматик Крючков.

Начались согласования и урезания моих фантазий.

Речь пошла о том: что же надежнее – поставить на двигатель сложный узел, который обеспечивает запуск двигателя при старте ракеты без замены узла после контрольного испытания, или поставить простой одноразовый узел, который необходимо заменять после контрольного испытания? Я нарисовал схему с многоразовым узлом.

Поскольку в полете наш двигатель повторно запускать не надо, то ракетчики согласились с Крючковым, что некоторые узлы двигателя после контрольного испытания можно заменять. В начале обсуждения ракетчики сопротивлялись, но Крючков спросил их, неужели они не захотят взглянуть на двигатели после контрольного пуска? Ну а если уж подошел к двигателю, так не грех и узелок заменить. И ракетчики согласились, хотя могли и не соглашаться т.к. это противоречило самой идее нового двигателя: отправлять в полет, ничего не трогая после контрольного пуска. Здесь же надо было поставить новый узел при том, что герметичность в месте стыковки его с двигателем уже не могла быть проверена. Пошли на это и мы, и ракетчики, понимая, что дело не в ошибках монтажа, а в том, что не надежен сам двигатель, т.е. его ТНА., и усилия коллектива были направлены на решение именно этой проблемы.

На эту схему коллектив нашего завода получил авторское свидетельство. Кузнецов через продолжительное время вручил мне за него значок «Изобретатель СССР» с шутливыми словами: «Награда нашла героя».

Началось срочное изготовление модернизированных двигателей, а американцы, как ни в чем не бывало, продолжают ходить по Луне.

Не помню, с чем я тогда приехал к ракетчикам: что утрясать, что согласовывать, но наша рабочая группа в «предбаннике» у Мишина (комната рядом с кабинетом, где вызванные «на ковер» ожидают «бани») оказалась в те минуты, когда разыгрывалась драма американской экспедиции Апполон-13.

Во время полета к Луне у них на корабле вышел из строя баллон с кислородом для дыхания экипажа. Мишин вышел из кабинета и пошел в узел связи – он получал текущую информацию обо всем, что там у них происходит в данный момент времени. Через некоторое время приходит и, проходя мимо нас, сообщает, что кислорода у них осталось на 15 минут. Американские астронавты в эти трагические минуты летели в сторону Луны, и не было у человека силы способной прекратить этот полет. Все слова Мишина были правильными, но в этой ситуации важна была интонация. Прозвучала в его словах какая-то такая нотка, что и у них техника может дать сбой. Можно понять Мишина.

Американцы ходят по Луне, а мы от земли не можем оторваться. На Байконуре срочно восстанавливался разрушенный стенд, и готовились следующие ракеты к запуску, еще со «старыми» двигателями. Конечно, неплохо испытать двигатель для контроля сборки, но и только, потому, что не было никакой гарантии, что он не взорвется в следующие 5, 10, 50, 100 секунд, и доводка двигателя продолжалась, не дожидаясь сборки модернизированного двигателя.

Еще была надежда, потому что эти «старые» двигатели не были старыми, – пока мы искали способы, как модернизировать систему управления, ребята искали и находили конструктивные решения, которые повышали надежность турбонасосного агрегата.

Кстати сказать, американцы молодцы – за эти 15 минут сумели для дыхания подключиться к топливной кислородной системе, долетели до Луны, Луна силой своего тяготения повернула траекторию корабля в сторону Земли, и они благополучно вернулись.

А мы? Восстановим стенд и сделаем следующую попытку полететь к луне?

Да! А пока начали испытывать отдельные составляющие нового двигателя.

На нашем двигателе воспламенение горючего в камере сгорания и в газогенераторе обычно сопровождалось «хлопком». В камере сгорания такой хлопок не приводил к разрушению и не вызывал каких-либо последствий, а в газогенераторе при хлопке иногда разрушались форсунки, и газогенератор выходил из строя. Было много гипотез и предложений.

Чтобы исследовать причину хлопка, я провел эксперименты с зарядами аммонала, подвешенными в разных местах камеры сгорания. Камеру сгорания оснастили такими же средствами измерения, как при испытании двигателя, и взорвали заряды. Замеры показали, что хлопок это взрыв топлива вдали от свечи зажигания, т.е. вызывается задержкой воспламенения. Чтобы задержки воспламенения не было, в газогенератор надо впрыскивать самовоспламеняющуюся жидкость.

Я поехал к двигателистам, у которых такая жидкость применяется. Они мне на память подарили самый первый экземпляр такого устройства с краниками. Я предложил заменить краники коническими пробками. Конструкцию сделали, и на первую заправку я поехал к тем же двигателистам со слесарем, которому предстояло эту операцию проводить у нас.

Для работы новой системы зажигания нужен был баллон высокого давления. Поехал добывать такой баллон. Трудность заключалась в том, что применять емкости высокого давления можно было только после длительного согласования технических условий. Чтобы получить баллон срочно, надо было убедить производителей баллона согласовать его использование под нашу ответственность.

В процессе переговоров и согласования возникающих вопросов с хозяевами баллона, произошел забавный случай – у меня появилась необходимость переговорить с Печенкиным. Я попросил у оппонентов разрешения воспользоваться ВЧ связью.

Такая связь позволяет вести переговоры по засекреченной тематике. Это телефон автомат с трехзначным номером, т.е. к АТС подключено всего 1000 аппаратов, очевидно, среди организаций, занимающихся одним делом. Аппарат стоит в отдельной кабинке, примыкающей к кабинету руководителя. Звонить можно только с разрешения руководителя. Мне часто приходилось пользоваться ВЧ. Обычно это было по велению Печенкина: «Иди на ВЧ переговори с Хаспековым» или с другим, ракетчиком.

На этот раз я попросил разрешения местного начальства и набрал наш номер. Раздается женский голос:

– Кто говорит? – я удивился, наша секретарь говорит «Алло», после чего называешь себя и говоришь, кого позвать к телефону.

– Камоцкий, Николая Демидовича позовите.

– Вы куда звоните? – секретарь, конечно, знала голоса абонентов этого телефона, а тут ворвался незнакомый голос и форма обращения, в её голосе послышалась неподдельная тревога.

– Печенкину, заместителю Кузнецова.

– Никогда не набирайте этот номер.

Видно, я ошибся при наборе номера и попал к какому-то уж очень административному лицу.

Поставку баллона я согласовал, испытания начались без задержки, но это было только судорожным усилием догнать время.

Лучше шли дела в ОКБ-1. Были созданы двигатели для самолетов ТУ-154, ТУ-144, ИЛ-62, ИЛ-86, двигатели для военной авиации. У Риты была интересная работа. Программировать по определению интересно, а каждое изменение в конструкции двигателя требовало изменения программы расчета.

Походы на байдарках с детьми

В 1971 году Рита чувствовала себя хорошо, дети подросли, и можно было подумывать о настоящем, хотя бы маленьком походе всей семьей. Для начала по какой-либо местной речке.

Я уже ходил по Соку, Кондурче, Большому Кинелю, Самарке, был в «Кругосветке», был на охоте на Большом Иргизе. Не был я только на Черемшане. Из литературы о географии Среднего Поволжья узнал, что местами Черемшан протекает через дремучий лес. Это решило вопрос, мы пошли на Черемшан.

Две семьи: мы и Абоимовы. На двух байдарках, в каждой байдарке по 4 человека: по двое взрослых и по мальчику и девочке. Возраст детей Абоимовых примерно такой же, как и наших: Егору 10 лет, Тане 8.

9 июля в 6.30 выехали из Управы на попутных, и к 15 часам были на берегу реки у деревни Сидельниково.

Река действительно местами идет по дремучему лесу, а местами между голыми берегами. Через реку прямо над водой перекинуто много мостков. Река хороша, если не торопиться. Мы не торопились. До Мелекесса шли две недели. Дети развлекаясь, играли, собирали грибы, на песчаных пляжах строили песчаные замки, купались. Рита плескалась у берега. Егор с Таней веселясь привязывали к лифчику Риты два воздушных шарика и под хохот утаскивали её в «глубокое» место. Сами они плавали отменно.

У слияния с Черемшаном небольшой речушки среди густого леса, глубокий омут с чистой прозрачной водой. Когда мы приставали, в воду шмыгнула змея и поплыла на другой берег. Из леса выскочила группа юношей и девушек в купальниках; они поныряли, потом выплыли на противоположный берег и скрылись в лесу. Их вид в купальниках среди густого леса, где шмыгают змеи, их почти нагота напоминали группу голых первобытных властителей природы, не тронутых дикостью цивилизации. Успели у них узнать, что это московские студенты приехали на каникулы к родителям.

Наши стоянки были разнообразны, не было двух одинаковых.

Среди дремучего леса, выходящего к самой воде, остановились однажды, у крутого полутораметрового берега, где деревья немного расступились, и можно было кое-как выбраться из байдарки и подняться на берег. На берегу была небольшая – на несколько рыбин коптильня. Видно, место было рыбное, если коптильню соорудили. Поодаль от речки лес крупный и не такой густой, как у берега. Бродя по лесу в поисках грибов, наткнулся на местного, который только что ошкурил многовековой дуб. Местные корой дуба выстилают кузов телеги. Увидев меня, он испугался, подумав, не лесник ли я, но успокоился, поняв, что я никто.

В другой день на полянку, где мы остановились недалеко от деревни, рано утром пришел парень, закинул удочку, достал килограммового леща, потом еще одного, и собрался домой – на жареху хватит. Как из садка вытащил, или будто они ждали, когда он крючок опустит в воду. Спросили, на что ловил, он нам дал немного распаренного гороха, но мы ничего не поймали.

В деревнях охотно продавали яйца, молоко, зеленый лук, картошку. Одна хозяйка, увидев детей, за картошку деньги не хотела брать, но мы уговорили. А вот в отношении хлеба были трудности. Государство вело себя, как мерзавец – лиходей. В леспромхозовских поселках, в деревнях, в районном центре хлеб колхозникам, вырастившим этот хлеб и сдавшим его государству, не продавали. Мы не были колхозниками, мы были праздно шатающимися, поэтому нам хлеб продавали. Поехали за хлебом в Нурлат. Видим, как на громадном поле одинокая женщина машет тяпкой. Нам объяснили, что на больших площадях совхоз выращивает сахарную свеклу, и всех служащих районного центра обязали прополоть сколько-то соток. Вот она и отрабатывает «барщину» махая тяпкой. А в газетах пишут, что надо гербициды применять. Почему же они их не применяют? Да потому, что гербициды надо покупать и за работу рабочему платить, а служащим не грех оторваться от стула и послужить делу труда тяпкой, да и для здоровья полезно.

Из Мелекесса в Куйбышев плыли с ночевкой на небольшом озерном теплоходе в четырехместных каютах, наподобие железнодорожных купе. Было очень удобно; все же, спокойная вода обеспечивает и днем и ночью спокойный комфорт. Это тебе не машина и не поезд. Походом остались довольны и взрослые и дети.

Через год я с детьми в составе эскадры из трех байдарок пошел в поход по Инзеру на Южном Урале. На других байдарках были семья Тарасенков с сыном Мишей, и Алик Арш с сыном Димой. Руководителем похода мы выбрали Алика. Дежурили посемейно.

Дима оказался великолепным рассказчиком о прочитанных книгах, так что даже взрослые его заслушивались. Пришлось навести порядок. Постановили, что все рассказы запрещены до тех пор, пока не будут поставлены палатки и не будут заготовлены дрова.

Погода нас не баловала, и дожди были, и порой было холодно. Воды в реке было мало и иногда приходилось из байдарки выскакивать.

Незабываемое впечатление оставил порог Сарышта. Это даже не порог, а шивера – шесть километров беспорядочно набросанных больших и малых валунов. Пройдя немного по этому порогу, я подошел к берегу с решением провести байдарку «вручную» т.е. самому идти по воде, а байдарку проводить между камней, держа руками. Но дети закричали «Нет» и мы бросились в поток. Начался дождь с грозой и громом. Мы изо всех сил работаем веслами, иногда приходиться выскакивать из байдарки. Бушует вода на камнях, льет дождь, грохочет гром, у детей горят глаза от азарта соревнования со стихией и с теми, кто на берегу клеит и чинит порванные или разбитые байдарки.

Наша эскадра прошла без потерь, незначительные пробоины заклеили на выходе из порога.

Удачное начало похода притупило мою бдительность, и вскоре я был жестоко наказан.

В теплую солнечную погоду, на участке реки, где она плавно извивается между скальными обрывами и песчаными пляжами, я в байдарке стал на ходу бриться заводной механической бритвой. Вдали, у обрывистого берега на стремнине показался камень. Вода его обтекала не вдоль реки, а скатываясь к обрыву (к прижиму). Таня выразила беспокойство:

– Папа, камень.

– Пройдем.

– Папа, кончай бриться.

Я берусь за весло и стараюсь миновать камень со стороны пляжа, но поток меня наносит на камень, и байдарка мгновенно наполняется водой. Она не утонула только потому, что все вещи были упакованы в пленочные мешки и послужили поплавками. Мы вплавь потащили ее к берегу, в это время Таня увидела, что из байдарки выплыл и поплыл по течению мешочек с рем. набором. Она бросилась за ним, догнала его и спасла. Когда мы выбрались на берег, десятилетняя Таня от напряжения расплакалась.

Теперь уже другие туристы проплывали мимо нас и, небось, удивлялись, как можно споткнуться на ровном месте.

Еще во время учебы я узнал, что в районе Белорецка производят особенно качественный чугун в домнах, которые работают на древесном угле. Мы видели у реки остатки двух таких старинных производств. Детей невозможно было оторвать от кучи разноцветных стекловидных осколков шлака.

Видели мы и сплав леса разделанного на дрова. Это метровые чурки, расколотые на поленья. А как раскалывают метровые бревнышки на две части, я видел во время зимнего похода по Уралу. Электромотор крутит громадный моховик, который через кривошипно-шатунный механизм двигает туда-сюда металлический клин – колун по треугольному желобу, в который кладут метровой длины бревно диаметром до 30 см, так что колун всегда попадает в центр бревна.

Из поленьев связан длинный плот, который как змея извивается вдоль русла и сам себя проталкивает и протаскивает через мели на перекатах.

Туристов на реке очень много, некоторые здесь не первый год и говорят, что такая погода первый раз. Места красивейшие, река безопасная, большинство групп с детьми. Как будет в последующие годы – не ясно. Вдоль реки намечается стройка железной дороги. Мы от Белорецка до реки ехали на еще функционировавшей узкоколейке.

Жалко, что они исчезают или уже исчезли. Забавные поезда. Проводница стоит на площадке и ее грудь, плечи и голова занимают все окно, все игрушечное, но и спать можно, и промышленность обслуживали. В зимнем походе я её сфотографировал: «Вперед к коммунизму».

На следующий год всей семьей сходили на байдарках в Карелию. За два дня прошли коротенькую речку Сяпся. Два порога на ней Рита по болотам в высоких болотных сапогах обходила. На Вогатозере во время дождя и шторма решили поход на байдарках закончить и попробовать побывать в Кижах. В Петрозаводске стоял «под парами» круизный теплоход. Билеты дорогие. Обступили с детьми капитана и уговорили его взять нас «так». За 9 человек – нас четверо, Арш с Димой, Радимир с Леней и Тася Горошкевич, заплатили 9 рублей за постели и 25 рублей еще за что-то (с каждого взрослого по пятерке). Разместились в четырехместных каютах третьего класса. За 4 дня побывали и в Кижах и на Валааме.

Кижи это разбросанные по голому острову строения, никак между собой не связанные. Они далеко друг от друга стоят и не производят впечатления единого ансамбля, хотя каждый экспонат интересен сам по себе. Каждый раз, когда я в разговоре, или в каких-либо публикациях встречаюсь с Кижами, я все новое, и новое отмечаю, вспоминая Преображенскую церковь, – деревянная, без единого гвоздя, громадная, затейливая. Каждой из этих особенностей я искал объяснение, было среди них и объяснение нашей общей вековой отсталостью, поскольку построена она без гвоздей. И только сейчас, когда правительство силой стало насаждать религию, я осознал её суть.

Церковь построили, безусловно, религиозные люди. Они не знали о существовании динозавров. Мир для них существует 7 тысяч лет от того времени, когда он был сотворен создателем. Они не знали Коперника, а если бы и знали, так зачем он им. Они стоят на земле, и ничего под ними не вертится, и солнце видно, как взошло там, а зайдет там. А Бог – вот он кругом, ведь кто-то все это создал.

А тут появился безбородый царь, у которого из ноздрей дым валит. Он не то что строить где-то там, в глубинке новые каменные церкви будет – он с действующих колокола сдирает и на пушки переплавляет, а камень со всей Руси в Питер велит везти, чтобы дворцы для господ строить. Какие гвозди? Для ружей железа не хватает, да и не надо их, ведь гвоздями был прибит к кресту Спаситель. И «вознеслось деревянное чудо». Люди сами, без помощи этого правительства, построили церковь. Можем. Можем вопреки.

Чем больше куполов и чем выше они, тем убедительнее. Петр был верующим человеком, но к церкви он относился прагматично, понимая разницу между богатыми церковниками и Богом страждущих, а народ в те времена церковь с Богом отождествлял, поэтому в притеснении церкви видел деяния сатанинские.

Петр же отменил патриаршество и накрепко привязал новую церковь к власти. Церковь, привязанная к власти, и навязываемая вера вызывают отторжение. Так было перед 17-м годом. В феврале 17 года отвергли не только царя, отвергли и церковь – я уж упомянул, что когда причастие в войсках перестало быть обязательным, только 5% сохранили в себе эту потребность, хотя никаких гонений на церковь еще не было.

После окончания похода команда рассыпалась. Мы возвращались через Ленинград. В Ленинграде на ночь (или на две) остановились у Жени и Инны Бичей. По Невскому мы прошли пешком. Я еще помнил город и рассказывал. Таня заметила, что прогулка по Невскому, в моем изложении – как прогулка по музею, считая музейными экспонатами и места, связанные с моим детством. Например тир на углу Невского и Фонтанки и кинотеатры.

Фастовичей в городе не было, они, очевидно, жили на даче. Мы не могли поставить их в известность о нашем приезде, т.к. сроки не могли планировать.

В том же 1974 году с дядей Вячиком встретились все сестры. Сначала тетя Люся, тетя Геня с Лидой и тетя Яня приехали к нам, взяли маму и поехали к дяде Вячику. Дядя Вячик в звании «Заслуженный деятель искусств» вышел на пенсию. Это была не только встреча с братом и друг с другом, это была встреча с городом своего детства, своей молодости. Они, сколько позволили им силы, побывали и в театрах и в музеях, побывали на Лахте, на могиле своего папы и, даже, на Варшавском вокзале у дома №143 Митрофановских Флигелей, где они все родились.

Мама все записывала, чтобы поделиться с внуками. Полмесяца почти каждый день сестры отправлялись на экскурсию. Из записей мне было любопытно прочитать, что Елизавета после себя оставила 3 рубля и 15 000 платьев. Столько дней она прожила с десятилетнего возраста. Сейчас это не будет афишироваться. Впрочем, наглость начинает торжествовать, и могут преподнести как величие России.

Закрытие Лунной программы

Американцы к этому времени уже закончили свою лунную программу, а мы еще рвались к далекой недостижимой Луне. После восстановления стенда, мы еще успели пустить две ракеты, но одна потеряла управление по крену и развалилась. Это в какой-то мере уравновесило нашу вину за неудачи и вину ракетчиков, а вторая погибла в конце работы первой ступени, т.е. более 100 секунд проработали двигатели.

Как рассказывает Юра, присутствовавший при пуске последней ракеты, все уже бросились поздравлять друг друга с первым успехом, таким долгожданным, когда поступила информация о прекращении полета.

Теперь вся надежда была на двигатели с новой системой управления, которые уже делал серийный завод. Я был обязан присутствовать на всех пусках двигателей для ракеты, хотя делать мне там было совершенно нечего. Мог справиться штатный контролер. Да что я! Заместитель Кузнецова по серийному заводу присутствовал на каждом испытании. Слишком велико было ожидание, слишком горяча была надежда на эти двигатели, чтобы задумываться о нашем времени. Старались исключить малейшую случайность.

Двигатель на серийный стенд привозили утром. Нас привозили к вечеру, когда на стенде заканчивался монтаж двигателя. Среди солдатиков, стоящих на вахте у входа на стенд, один был оригинален. Внимательно изучив пропуск и лицо, он, козырнув, говорил: «Все в порядке, можете приступать к работе согласно намеченному плану». Я просматривал свою часть результатов тестирования двигателя на стенде перед пуском. В ночь двигатель запускали, после пуска мы просматривали осциллограммы и нас развозили по домам.

Мы уже отправили ракетчикам несколько десятков двигателей, уже шла сборка ракеты. Уже тестировали отдельные блоки, когда в 1974-м году вышло постановление об образовании объединения «Энергия» во главе с Глушко.

Глушко издавна соперничал с Королевым. Глушко считал, что ракета – это двигатель с баками, Королев считал, что ракета – это летательный аппарат с двигателями. Соперничество не помешало им сотрудничать, и они создали ракету «Союз», которая вот уже 40 лет (уже 60) выводит на орбиту наших и зарубежных космонавтов.

Лунный проект Королева Глушко сразу не принял. Королев умер, но соперничество продолжалось. На Байконуре, на реплику бывшего рядом с ним коллеги о нашей стометровой красавице, иглой направленной в небо, Глушко ответил, мотнув в ее сторону головой: «Эта?… Никогда не полетит».

В день выхода постановления о назначении Глушко, без всякого приказа мгновенно прекратились все работы по лунной программе. Блоки ракеты, напичканные датчиками, так и остались в одиночестве с болтающимися проводами в безлюдном боксе.

Вскоре последовал и приказ отправить в металлом все блоки, стапели, двигатели, всё, что связано с закрытой лунной программой.

«Главного Теоретика Космонавтики», как его величали после полета Гагарина, назначив Президентом Академии, чтобы до безграничности увеличить его полномочия для привлечения науки к программам освоения космоса – Келдыша, в 74-м освободили от должности Президента Академии, полагая, что и он несет ответственность за провалившийся проект. В 78 году он зашел в свой гараж, закрыл за собой дверь и запустил двигатель.

Более 10-ти лет сотни тысяч людей работали для осуществления этой программы, сделали сотни двигателей, 4 раза пытались запустить к Луне ракету, и все впустую, все ракеты упали.

Надо отдать должное нашей плановой экономике, она выдержала соревнование с американской экономикой по части затрат человеческих и материальных ресурсов на «Лунную программу», но, вероятно, подорвали эти затраты нашу экономику, и так задыхающуюся от растраты ресурсов на производство вооружений, основательно.

Кузнецову удалось спасти от уничтожения несколько десятков двигателей, и он что-то себе и кому-то доказывал. Испытания двигателей на стенде продолжались. Наработка двигателя достигала часа – правда, на пониженном режиме, мы еще экспериментировали с системой управления, пока не последовало распоряжение министерства о прекращении всех работ. И все-таки двигатель мы довели. Спасенные двигатели Кузнецов сохранил. Прошло более 20 лет, свершилась контрреволюция, экономику страны разрушили, стало нечем платить зарплату, тогда двигатели рассекретили, и часть двигателей для поддержки завода продали американцам. Так Николай Дмитриевич и после ухода еще поддерживал завод. Американцы испытали двигатель на максимальном режиме, и испытание прошло успешно. Это уже было без Николая Дмитриевича.

Кончился целый период в моей жизни, я целиком отдавался работе. Даже в отпуске в конце очередного похода я уже представлял и планировал, чем я займусь после отпуска. Мы были продолжением рук и мыслей Николая Дмитриевича, вместе мы составляли большой мозг. Сотни работников решали иногда большие вопросы, иногда малюсенькие. В каком-то судостроительном конструкторском бюро какой-то конструктор пишет листок изменения, чтобы размер 25 изменить на 26, и по льдам пошел атомный ледокол. В каком-то самолетном конструкторском бюро какой-то конструктор пишет листок изменения, чтобы размер 26 изменить на 27, и в небо поднимается новый самолет, который лучше прежних самолетов.

И хотя, Кузнецов основное внимание уделял доводке ЖРД, дела в ОКБ, где работала Рита, шли неплохо. В конечном счете, они создали замечательный двигатель для сверхзвукового стратегического ракетоносца.

Прошло много лет, давно нет Николая Дмитриевича, а на маневрах 2004-го года с участием Путина все самолеты стратегической авиации: ТУ-95; ТУ-22М3 и ТУ-160 летели на Кузнецовских двигателях.

Часть VI.

Годы 1974—1988

Потуги имитации «Победной поступи социализма».

Крах потребительского рынка.

Уход с оперативной работы.

Трехкомнатная квартира.

Дети получают образование

Бедные люди, откуда, только, на их головы взялись всякие Геродоты, которые рассказывают истории. Застой?

В это время шло бурное строительство жилых домов для нас – простых рабочих и служащих, строились больницы, дворцы культуры, заводы, нефтепромыслы и была интересная работа.

Конечно, предсмертная агония ЖРД не могла занять весь состав ОКБ-2, часть людей рассредоточили по бригадам ОКБ-1. И начальник ОКБ-1, и Зам. Главного конструктора обратились ко мне с очередным предложением вернуться в маслосистему на должность начальника бригады. Я отказался; никакого желания повторять пройденное у меня не было. Только поиск чего-либо нового. Через какое-то время, может через год, Зам. Главного конструктора Овчаров увидев меня на подсобной работе (мы проводили новую электропроводку) с укором улыбнулся:

– Ну вот, отказался! А был бы начальником, не сидел бы под потолком.

– Ну…. Зато, когда слезу, – в свою очередь с улыбкой, отозвался я.

Новая работа

Оставшиеся в ОКБ-2 занялись проработкой новых направлений деятельности созвучных ЖРД.

В частности, стали рассматривать круг проблем, которые могут возникнуть при использовании водорода в качестве топлива в авиационном двигателе. От нашего отдела ждали принципиальную схему управления, хотя бы в квадратиках.

Я не знаю, чьё это было недомыслие, но начальник бригады всерьез задумался о том, какой водород может быть использован: жидкий или газообразный. Чтобы развеять сомнения я написал справку, в которой показал, что отношение веса баллона к весу одного и того же газа при одной и той же температуре на пределе прочности не зависит от давления в баллоне. Далее показал, что при равной калорийности баллон с газообразным водородом будет в три раза тяжелее бака с керосином. В конце привел ничего не выражающую принципиальную схему управления «в квадратиках». И опять вылезая из кожи, чтобы фактически унизить начальников, я, вместо того, чтобы выпустить нормальную техническую справку с положенными подписями и грифом, я напечатал как бы записку: «что, мол, вас такая ерунда озадачила, это же проще пареной репы». Начальник бригады подписал, начальник отдела подписал, а когда пришел к начальнику ОКБ-2 Орлову, он поднял брови: «Эдуард, ты что, с ума сошел, по водороду несекретно? Спрячь и никому не показывай», и сунул справку себе в стол.

А за день до этого появилось новое задание, поэтому я свою справку рассматривал как завершение некой поисковой работы.

Новое задание имело стратегическое значение для страны – для нашей оригинальной страны.

Когда к власти пришел Хрущев, началась, как теперь называют, «оттепель». Она коснулась и международных отношений. В русле этой оттепели Эйзенхауэр в беседе с Хрущевым выдвинул идею «открытого неба».

Больше всего наших оппонентов беспокоила наша закрытость. Вся страна засекречена. На трамвайном заводе выпускают танки, на комбайновом самолеты. Численность армии, реальный военный бюджет – все было засекречено.

Американцы, как о реализации мечты человечества, говорили о работах с целью запуска искусственного спутника, а мы, ничего не говоря, опередили их, и за несколько месяцев до них запустили свой спутник, причем более тяжелый, чем готовили они.

Для Америки это было шоком. Америка стала уязвима – наши ракеты могли ее засыпать ядерными бомбами, и что там делается у них в России – ничего им неизвестно.

Эйзенхауэр предложил: пусть, мол, чтобы ни вы и ни мы ничего не боялись, на согласованных условиях ваши самолеты летают над Америкой, а наши над СССР.

На черта нам нужна их Америка, про нее и так все известно. Разумеется, Хрущев с таким предложением не мог согласиться и дипломатически отнес это к вопросам для дальнейшей проработки.

Эйзенхауэр (или по глупости, или злонамеренно) не стал ждать дальнейшей проработки и в наше небо на высоту свыше 20км. запустил самолет У-2, который наши истребители не могли достать. Признаться в этом мы не могли.

Шло соревнование, гонка вооружений получила новые обороты.

Сейчас всё спутники просматривают, а в то время, после полета Гагарина, специально было заявлено, что он ничего не фотографировал, даже и фотоаппарата не имел. Для полноты картины, характеризующей нашу глупость, надо было еще заявить, что при полете над Америкой он зажмурился, чтобы нечаянно не подсмотреть их секреты.

Наконец, в 60-м году наша зенитная ракета сбила над Уралом самолет У-2. Полеты прекратились, мы ликовали, но недолго. Вскоре Американцы сделали еще более высотный самолет, кроме того, они создали шар-зонд, который летел еще выше, и сбить его было невозможно. Это не был шарик, который ткнешь пальцем, и он лопнет. Нет, это был как бы громадный комок гелиевой пены. Это была какая-то пластиковая пена, наполненная гелием, к которой подвешен фото-глаз, с громадной чуть ли не с полуметровой линзой, передающий на приемную станцию телевизионное изображение с объектива фото-глаза. Ракета пролетит сквозь эту пену, практически не уменьшив ее подъемную силу, да и засечь этот шар-зонд локатором трудно – пена поглотит сигнал локатора, не отражая его.

В одном из НИИ появилось предложение, как бороться с этими шпионами.

Кузнецову предложили участвовать в этих работах, и в ОКБ-2 появилась еще одна – третья тема.

В работах по всем трем темам я активно участвовал. Кроме изысканий по водородному двигателю, я составлял и подписывал циклограммы и особенности пневмогидросхем на каждое испытание ЖРД. Работы по ЖРД велись в направлении сокращения технического обслуживания перед повторным запуском, без съема двигателя со стенда.

И вот теперь я был включен в группу из восьми человек от разных бригад, во главе с Орловым, которая направилась в Москву, чтобы разобраться в проблеме, понять нашу задачу и изложить наши возможности.

К этому времени для нашего завода была решена и проблема проживания в Москве. До этого, где я только не околачивался во время командировок в Москву: гостиницы Восток, Заря, Алтай, ВДНХ, Москва, Советская (у Яра), Гранд отель и даже гостиница Московского то ли горкома, то ли обкома, то ли ЦК для рядовых коммунистов. Партбилета не спрашивали – персоналу в голову не приходила такая наглость каких-то беспартийных. Болашов из нашего ОКБ рассказывает, как ему удалость поселиться в Пекинке на Мояковского – это гостиница то ли МВД, то ли КГБ, уж не помню. Болашов встал в очередь, надеясь упросить женщину администратора поселить его на пару дней. Стоявший перед ним подает документы, но администратор говорит ему, что это гостиница «для сотрудников», тот начинает что-то мямлить, чтобы уговорить, а Болашов ему вслух говорит: «Вам же сказали, что для сотрудников», и подает свой паспорт. Администратор его машинально оформляет, и только через два дня разобрались и его «попросили».

Часто мы пользовались гостиницей нашего серийного завода, ну и гостиницами тех заводов, куда мы приезжали в командировку. В общежитиях и в четырехместных номерах городских гостиниц место стоило рубль, а в двухместном номере 2р. 60коп.

В Москву приезжали в основном по делу, и чтобы создать максимальные удобства для дела, в каждом корпусе (или на каждом этаже – не помню) был буфет со столовскими ценами. Так что утром без хлопот завтракаешь сосиской или котлеткой, обедаешь в столовой завода (или института), а вечером и в выходные по обстоятельствам – в городе я знал несколько столовых, а иногда и в гостинице куском колбасы с чаем ужинаешь.

В гостиницах ВДНХ у нас иногда были как бы забронированные номера для нашего завода, иногда приходилось ждать в вестибюле, когда освободится место, однажды ночевал на частной квартире, где кроме меня еще были «гости», и, как и в гостинице, по рублю с места.

Нельзя сказать, что в Москве не было свободных гостиничных номеров. Они были. Ради интереса, помня, что мне удавалось остановиться и в «Москве» (в общежитии), я зашел в гостиницу «Ленинград», что на Комсомольской площади. В гостинице были свободные номера по 340р. в сутки. Это больше нашей тогдашней месячной зарплаты. Сейчас в Москве есть свободные места в гостиницах, но даже мысли не возникает в них остановиться – такие они дорогие, а дешевых, доступных для рядовых трудящихся, в принципе нет. Уже не приедешь с внуком показать ему Москву, показаться для консультации врачу. Новые господа говорят, что гостиницы были убогие. Господи, ну оставьте для нас убогие, четырех и двух местные комнатки с общим туалетом в конце коридора, с душем в подвале, но чтобы было, где остановиться, чтобы можно было поехать на целый месяц и в Москву, и на Черное море.

И вот, в то время тотальной нехватки мест в дешевых гостинцах у нас недалеко от Павелецкого вокзала появилась своя гостиница. Кузнецову отдали небольшой двухэтажный особнячок, который силами завода привели в надлежащий вид. Это была не только гостиница. Официально она называлась диспетчерский пункт по связям с московскими предприятиями и организациями. Фактически это было еще и рабочее помещение, где Николай Дмитриевич, будучи в Москве, работал и проводил совещания.

Гостиницу еще не открыли, мы были первыми, компания подобралась не скучная, и мы отметили почин дружеским застольем.

Командировка была в августе, было жарко и я поехал в легкой рубашке, захватив с собой и теплую. Пиджак не надел, для документов вшил большой внутренний карман в брюки. Это было, конечно, легкомысленное пижонство.

Погода изменилась, стало очень холодно, пришлось по дороге от гостиницы до работы обе рубашки надевать. И все равно мерз я жестоко. После этого захотелось мне купить толстую чистошерстяную вязаную кофту «пиджак» на молнии, чтобы в теплом помещении организации ее можно было вместе с плащом «болоньи» запихнуть в портфель. И купил через несколько лет, но использовать по «замыслу» не решился, да и вынуждающей к этому ситуации не было.

По возвращении домой, занялся проработкой проблемы запуска и регулирования замкнутого энергетического контура. Для решения этой задачи пришлось научиться работать на ЭВМ (еще в кодах).

Я пришел к выводу, что для управления замкнутой энергетической установкой с газообразным энергоносителем надо параллельно компрессору или дросселю поставить ресивер, соединенный управляемыми магистралями с областями высокого и низкого давления. Увы! Во время написания отчета тема была снята и стала достоянием истории. Заявку на «изобретение» я не сделал.

У меня появилось время заняться проработкой своих «технических проектов», которые роились в моей голове в связи с прекращением активной работы по ЖРД.

Занимаясь ЖРД, я, конечно, мыслями охватывал все доступное моим знаниям реактивное пространство и, естественно, задумался об использовании атомного реактора как источника энергии.

Меня заинтересовал вопрос, а нельзя ли в атомный реактор запускать металл, который в нем будет плавиться и испаряться, охлаждая реактор, а затем в качестве рабочего тела выбрасываться из сопла создавая реактивную тягу. Радиоактивность струи меня не волновала. Ракету я представил в виде ряда металлических стержней, на «переднем» конце которых расположена «кабина» (полезный груз) а на другом конце реактор, который наползает на стержни «съедая» их. Правильно посчитать я это, разумеется, не мог. Это могли сделать только специализированные институты. Надо было найти приближенный способ оценки «проекта».

Мне удалось вывести формулу, используя знания на уровне шестого – седьмого класса общеобразовательной школы, дающую зависимость тяги от используемой мощности и отбрасываемой массы.

Тяга равна корню квадратному из удвоенного произведения отбрасываемой массы на используемую для этого энергию. Формула универсальна от трактора до ЖРД, т.е. для любого движения.

Для ЖРД используемая мощность – это калорийность топлива минус тепло, уносимое с реактивной струей. Трактор отталкивает планету.

Из-за того, что температуру паров металла нельзя поднять выше температуры, которую выдерживают топливные элементы реактора, двигатель получился неэффективный.

Размышляя об использовании ЖРД, я вознамерился совместить ЖРД и ВРД.

Для того чтобы рассчитать, или, хотя бы, оценить характеристики двигателя, нужен был инструмент. Надо было заиметь собственную программу расчета на ЭВМ любого турбокомпрессорного двигателя. Чтобы я мог изменять эту программу, как мне заблагорассудиться, подстраиваясь под очередную идею. Термодинамики пользовались переписанной для ЭВМ программой ручного счета, которую привезли к нам немцы. По этой программе надо было, на основе опыта, задаваться расходом воздуха и, затем, расчетом проверять сходимость.

Пописав формулы, я получил доказательство, что на первой ступени турбины при изменении режима сохраняется критический перепад. Это качественно упрощало программу – не надо было на глазок ничем задаваться. Программу я составил на машинном языке «Алгол-60»; это такой простой и удобный язык, что душа пела, когда я программу писал.

Заявку на изобретение комбинированного двигателя я написал сам и это был единственный случай, когда я добился получения авторского свидетельства на написанную самостоятельно заявку. Комбинированный двигатель получил название ВЖРД – воздушно-жидкостный реактивный двигатель. Подробности я не помню, а сейчас соображаю, что двигатель сам по себе был неэффективным, предложенная мною схема была неудачной, но идея ВЖРД мне казалась перспективной, и я сходил к Николаю Дмитриевичу.

Идея челночного заброса пассажиров с одного края планеты на другой ему понравилась, пообещал дать на проработку, но занят он был в это время проблемами стратегической авиации и не стал отвлекаться и других отвлекать. Вернулись мы к этому через много лет, после того как об этом заговорили американцы. Я же потом эту идею у нас на заводе и похоронил.

Написал я заявку и на теплолет, в котором подъемная сила дирижабля создавалась горячими выхлопными газами маршевого турбовинтового двигателя. Приложил расчеты, но оказалось, что аналогичный проект был предложен кем-то раньше.

Не помню, по какой причине, но предложение использовать на каждом ведущем колесе колесного транспортного средства муфту обгона, для повышения проходимости, тоже было отвергнуто.

Я опять вплотную занялся водородным двигателем. Обязанностей по водородному двигателю не было, я занимался экспериментами с ЖРД, но был общий призыв думать.

По замыслу предполагалось, что самолет будет взлетать на керосине, а на водород будет переходить в полете.

Принципиальным был вопрос перехода в полете от системы регулирования, обеспечивающей запуск двигателя и взлет самолета на керосине, к системе регулирования подачи водорода на маршруте.

Костя – начальник бригады регулирования безапелляционно заявлял, что для регулирования расходом водорода они разработают автономную систему со своими золотничками и плунжерочками – так тогда строились агрегаты регулирования. Бурно развивающаяся на западе и на востоке от СССР микроэлектроника и объявленная в свое время лженаукой кибернетика делали в России только первые шаги.

Я предлагал для управления оставить керосиновую систему. При переходе на водород постепенно керосин сбрасывать на слив обратно в бак, и этот сброс использовать как командный сигнал для пропорциональной подачи водорода. Система регулирования при этом сохраняет все свои функции, и ее не надо было делать заново. Мы горячо спорили, пока я не нарисовал несколько вариантов объединенной системы управления, чем был недоволен начальник отдела:

– Это Костя должен был сделать.

Но после этого такой принцип системы в разных вариантах стал общепринятым и само собой разумеющимся.

На эту систему управления была написана заявка и получено авторское свидетельство, куда и меня не забыли включить. С некоторых пор стало повальным увлечение писать заявки на предполагаемые изобретения.

Началось это творчество после Всемирной Брюссельской выставки в 1958-м году. По результатам проведения выставки наша печать восхищенно писала о том, что наш грузовой автомобиль произвел впечатление на Форда. Форд внимательно осматривал его и «почему-то» особое внимание обратил на дверь кабины, несколько раз открывая и закрывая её. Через некоторое время появилось ещё более восторженное сообщение о том, что Америка купила партию этих грузовиков. А потом инженеров Советского Союза уже без восторгов проинформировали, что дверной замок той конструкции, которую применили на нашем грузовике, фирмой Форда запатентован. Что купили они партию наших грузовиков лишь для доказательства в суде того, что мы эти машины производим не только для внутреннего потребления, но и на продажу. В результате мы заплатили штраф на много превосходивший выручку от проданных автомобилей.

После этого все разработки в конструкторских бюро, из того, что могло идти на продажу за рубеж, стали проверять на патентную чистоту.

И сами начали писать, на что ни попало. Были умельцы, которые любую особенность конструкции могли сформулировать, как новшество, подпадающее под определение «изобретения», и наполучали более сотни авторских свидетельств. И это не было пустопорожним занятием, т.к. не исключено, что какая-то совсем маленькая особенность в замке Форда стала причиной наших крупных финансовых потерь.

Я не умел писать заявки. Все авторские, за исключением одного, я получил в соавторстве, обычно с товарищем, который умел мысль довести до ума, т.е. до удачного текста заявки.

Если заявка касалась особенностей двигателя, как, например, пневмогидравлической схемы многоразового ЖРД, или схемы регулирования водородным двигателем от керосиновой системы, то в число авторов включалось все начальство, иногда начиная от Кузнецова, а это человек пять, семь, еще один, два товарища, имеющих непосредственное отношение к реализации изобретения и, разумеется, умелец писать заявки.

Первое авторское я получил в 72-м году по заявке 70-го года. Всего получил 23 авторских свидетельства, из них 10 разработок «внедренных», т.е. являющихся особенностью реализованного двигателя или какого-либо устройства. Авторское вознаграждение за внедренные решения колебалось от 120р. до 150р, т.е. меньше месячного оклада, но за одно дали по 300р., за другое по 450р, а за третье даже по 892р. (в 89 году, когда инфляция у нас перестала быть отвлеченным понятием). Материальное вознаграждение никак не было связано с полезностью предложения или с затратой умственных усилий на его разработку, а зависело только от «мнения». Как мне говорили, записанное в свидетельстве равное распределение вознаграждения не всегда соответствовало действительности; большой начальник, мол, получал большое вознаграждение – я этого не знаю; знал ли сам начальник об этом, тоже не знаю.

За остальные мы получили поощрительные вознаграждения от 20 до 50р. Все «изобретения», за исключением одного, были секретные, т.е. в авторских свидетельствах тема не называется, и я сейчас уж не помню, за что я получал вознаграждения. Ни о каких «авторских» правах речи не было. Государство что-то патентовало за рубежом, мы же к патентованию с нашими «изобретениями» отношения не имели и радовались и двадцатке, и полусотне – душу грело само название: «Авторское свидетельство»! Мы еще не были «заражены вирусом стяжательства», хотя, примерно в это время, общественное бытиё начало создавать условия способствующие заражению общественного организма этим зловредным вирусом.

Игналинское кольцо. Река Урал. Ленинград

Ежегодные отпуска я продолжал проводить в путешествиях, не регламентируя время их проведения работами на даче, а в отношении работы на заводе, я тоже получил большую свободу, т.к. не был связан с испытаниями, на которых было необходимо мое присутствие. В 75-м году я с детьми поехал в Прибалтику. Сударушкины уже плавали по «Игналинскому кольцу», были очарованы этим маршрутом и нас увлекли. На третьей байдарке шли Сусликовы с Сережей и Настенькой. Свою байдарку Сусликов оснастил веревочной лестницей, так что Сергей мог нырять прямо с байдарки и по веревочной лестнице забираться в нее, не приставая к берегу. Настя, зажмурив глаза, ныряла с моста солдатиком. Алешка Сударушкин, Егор и Таня купались как взрослые.

Риты с нами не было. Дети подросли и четверо на байдарке не помещались, к тому же и её отпуск не совпадал по времени с путешествием. У них была срочная работа.

Перед выходом на маршрут остановились на два дня в деревушке под Минском у матери Ольги Лиоренцевич.

На снимке мама в центре, рядом дочери. Справа блондинка Ольга – автор письма своему погибшему отцу (стр. 13), слева темненькая Александра. Перед бабушкой два внука: врач в белой кепочке и бизнесмен в свитере, крайняя справа – педагог Марина. Мама живет одна. В поле, на участке, который выделяет колхоз, сеет ячмень. Из этого ячменя с добавлением картошки гонит самогон и этим самогоном одинокая старая женщина за все расплачивается. Поле вспахать, урожай собрать и привезти, крыльцо починить, крышу подремонтировать, забор поправить, дрова заготовить, сено козе заготовить, да мало ли что.

Когда силы Софью Николаевну покинули, она переехала на Управленческий. Сейчас «Давно в Самаре мама спит, березка сон её хранит».

Съездили на Хатыньский мемориал.

В сожженной немцами во время войны Хатыни на всех печных трубах, которые не разрушаются при пожаре деревенской избы, укреплены доски с перечнем погибших жителей, а на одной доска с надписью: «Без жителей». Эта достоверность слезу вышибает.

В Минске в это время были выставлены картины из Дрезденской галереи. Мы, разумеется, не преминули на выставке побывать. В экспозиции была и «Святая Инесса».

Маршрут замечателен чистыми, как первозданные, прозрачными, поросшими водорослями, тихими речками.

В устье речки Лакаи на хуторе Сантако, что значит слияние, летом жил восьмидесятипятилетний Игнатас Людвигович Шилькинес. У него в это время гостил сын из Польши. Никаких виз сыну не надо было для посещения отца. Соседний дом занимал поэт Межелайтис, но в это время он был на сессии Верховного совета. Такое райское местечко, а знаменито оно колоссальным «Народным музеем» Игнатаса Людвиговича.

Первым экспонатом была резная палочка, которую подарил какой-то бай, когда молодой Игнатас путешествовал по российской Средней Азии. Надо сказать, что жители Прибалтики – заядлые путешественники. Почти везде, где я бывал, я их встречал: и в Якутии на Лабынкыре, и на Камчатке, и на Кавказе, и на Урале. Сейчас в самодеятельном его музее каменный топор неолита, приспособление для массажа немецкого офицера, прялка, челноки, шпага, немецкие лапти для солдата, Христос, деревянная деревенская обувь и прочее. Сотни экспонатов, многие из них купили музеи, иконы забрали в антирелигиозный музей, много экспонатов еще осталось.

Старик себя считает жителем России. Время между революцией и Второй Мировой войной воспринимает, как кратковременные перипетии истории России. За это время он пережил 15 властей. Я к тому времени, когда делал записи в походе, помнил 11: Россия, Вильгельм, Керенский, Советы, потом какой-то генерал организовал местную республику. Затем местные Советы, Литва, Польша, СССР, немцы, СССР. У него перечень всех пятнадцати с точными датами, и все эти власти выпускали свои деньги, и все эти деньги у него есть.

Когда мы отплывали, его сын с детьми пошел на рыбалку. Мы плыли по реке, а они шли тропинкой между соснами по берегу.

В день моего рождения команда приготовила туристский торт.

Задолго до Вильнюса, Москвичи, встреченной в походе группы, предупредили, что перед Вильнюсом у деревни Неменчина жители настроены враждебно.

К нам подошли двое и начали нас обвинять в хищении сена. Мы приподняли палатки и показали, что сена нет, под палатками плёнка. Один из подошедших назвался лесником, но убедился, что у нас все колышки и для костра, и для палаток металлические. Причин для конфликта не было. Видно не все такие туристы, как мы, и у местных жителей на этой оживленной туристской трассе было на что обижаться.

В Вильнюсе отвратительное впечатление оставил бездумный антирелигиозный музей в красивом Кафедральном соборе. Ведь, если на то уж пошло, можно было сделать прекрасный музей истории мировоззрений: политеизм, монотеизм, атеизм. А так получилось оскорбительно для убежденных литовских католиков и неумно для атеистов. Сама по себе идея – доказать, что Бога нет, – глупа до наивности. Отняли у всех прекрасный собор и все.

Загадкой осталось для меня скульптурное изображение распятия у надвратного костела. Я представлял, что спасителю на кресте рана копьем была нанесена под правые ребра, а на этой скульптуре рана была под левыми ребрами. После этого я стал на это обращать внимание и так и не знаю, куда пришелся удар копья.

В Тракай ходили пешком и ночевали в сосновом бору. Проходя по Тракаю, услышал, что играющие примерно пятилетние дети говорят по-польски. Вспомнилась бабушка, невольно прислушался к их лепетанию.

Ночным поездом утром приехали в Калининград (Кенигсберг). Вильнюс (Вильно) не производит впечатления зарубежного города, это единственная прибалтийская столица, которая всегда была славянской и свободной. Совсем другое дело Кенигсберг – столица Пруссии. Все не наше и в городе, и вокруг. Поехали на берег моря. Ровные квадраты полей окаймленных канавами. Дороги асфальтовые, вдоль дорог деревья. Когда-то, в институте нам сравнивали прусское помещичье земледелие с американским фермерским и убедительно доказывали, что самое лучшее это колхозное хозяйство.

Умные люди могут все что угодно доказать, надо только их попросить и сказать, что надо доказывать.

Съездили на Пятый форт. Немцы считали, что они превратили Кенигсберг в неприступную крепость, окружив его рядом неприступных фортов – крепостей. Форт это бетонно-кирпичное укрепление размером почти с футбольное поле, на которое насыпан земляной холм. Холм окружен рвом. Для ведения огня устроены амбразуры. Перед входом в форт бетонный колпак метровой толщины с амбразурой.

Предполагалось, что противник пойдет в атаку. И пошли! Бетонный колпак расколот надвое. Спрашиваю: как? Экскурсовод говорит, что наложили взрывчатки и взорвали. Сколько своего народа положили…. В моем представлении следовало поставить против каждой амбразуры по самоходке и пускать в амбразуру снаряд за снарядом, пока все в кашу не превратится.

В Риге останавливались у родственников Сусликовых, а в Таллинне у их знакомых.

В Риге мне повезло, каким-то образом я купил билеты, и мы попали на концерт в Домский собор. На следующий концерт билетов купить не удалось, и мы встали на пути тех, кто шел на концерт, спрашивая: «У вас нет трех билетиков?», что у одних вызывало веселье, а у других удивление нашей безнадежной глупости.

Таллинн (Ревель) всегда был чьим-то, но скульптура, изображающая славянина, указывающего чуди (эсту), отполированным ребятишками до блеска, пальцем место для поселения, до идиотизму глупа. Скульптуру такую можно было сотворить только с целью унижения местного населения, чтобы возбуждать в нем неприязнь. И город более чем другие прибалтийские столицы, старался обособиться, хотя бы в своих обычаях.

В городе был нудисткий пляж, а в кафе подали по два больших ломтя черного хлеба с напиханной между ними всякой всячиной. Это вроде то, что теперь называют Гамбургерами, и что пришло и к нам через 40 лет, но нам тогда (как и сейчас) больше по вкусу пришлась бы простая котлетка с лапшой, а еще лучше шницель или отбивная с жареной картошечкой.

Не далеко от Таллинна интересен равнинный водопад вблизи взморья. На взморье мы чудесно покупались, плавая под водой между большими валунами. Двое стояли на валунах, а третий должен был под водой найти занятый валун. Если находил, то менялись ролями.

В 76-м году в отпуск пошли всей семьей. Юра Тарасенко пошел в поход с Мишей, Лина осталась дома с маленьким Колей. У Юры в байдарке было свободное место, и он взял Егора. Пошли по реке Урал от Чапаева вниз.

В Уральске неповторимое впечатление оставил туалет на автобусной станции, где пол туалета плавал по переполненной выгребной яме.

Если речь идет об одном походе, то для слушателя или читателя, которому все в данном походе интересно, такой поход интересен подробностями.

Но при описании целого ряда походов последовательное описание пейзажа, погоды и русла реки, а также перипетий преодоления всевозможных препятствий будет интересно только при чтении о первом походе. Поэтому, хотя каждый поход интересен сам по себе, я выхватываю из похода только неповторимые эпизоды, отличающие его от других походов.

На этой реке полно живности.

Величественно восседал на сухом дереве над обрывом к реке невозмутимый ОРЕЛ! Он величественно невозмутим, потому что он знает, что у него нет врагов, он Царь. Только человек сильнее его, но и человека он покорил своей величественной красотой и не поднимется у человека рука на Орла.

Река течет по сухой степи, и вся живность жмется к реке. Обрывистые берега испещрены норками великолепных сине, желто, красно, голубых щурков. Небольшие птички величиной со скворца, летали вдоль берега, как будто кем-то брошенные собранные в букетики цветы.

Первые ночи были беспокойны, потому что кто-то гремел нашей посудой, оставленной у костра, но потом нам сказали, кто гремит посудой, и мы сами увидели следы поросят диких кабанов. Поросята были, видно, раздосадованы, что им нечем у нас поживиться – посуду мы тщательно выскребали и мыли. Те, кто раньше здесь останавливался, оставляли поросятам обильную поживу. Все пляжи усеяны скелетами осетров. Любители черной паюсной икры делились с поросятами добычей, себе брали икру, а поросятам выпотрошенные рыбины. Нашу посуду, чтобы поросята ею не гремели, пришлось от них прятать.

Там где реке повезло быть в объятиях лесных зарослей, вдоль берегов расположились «дикари» из Москвы и Ленинграда. Были и провинциалы из Пензы, Куйбышева, Свердловска, Челябинска, Уфы, Оренбурга – мы не всех опросили. Отдыхающие с берега приветствовали нас, желали счастливого пути и интересовались, восхищены ли мы рыбалкой. Москвичи, узнав, что у Юры ничего не получается, дали нам от избытка двух больших лещей.

Юре очень хотелось удачной рыбалки, собственно он из-за этого и поехал на Урал. Урал славился обилием рыбы; были у нашего рыбака всевозможные снасти, но, очевидно, он еще не нащупал специфики уральской рыбной ловли.

На одной из ночевок Юра, как только остановились, забросил перемет, а сам с Егором поплыл в заливчик посидеть с удочкой. Мы стали готовить бивуак, изредка подходя к бечеве перемета. Юру с того берега окликнул рыбнадзор, сказали, что здесь запретная зона, но переночевать с детьми разрешили. Наступали сумерки, когда мы увидели, что перемет дергается. Стали тащить и вытащили осетра. Осетр извивается, к нему не подступишься. Решительная Таня побежала за топором и перерубила рыбине ее мягкий позвоночник у самой головы. Спрятали запретную добычу в кустах и ждем Юру. Еще не зная про осетра, раздосадованный, он приехал с мелочью. Втайне от всего мира, осетра съели ночью. Не то удовольствие. Было бы удовольствие настоящим, если бы ели торжественно.

Часто река текла между голых берегов. Из-под обрыва голого берега нас окликнули, и стали усиленно подзывать. Нам не хотелось приставать, но уж очень настойчиво нас подзывали. Мы подошли.

– Рыба нужна? – Мы нерешительно посмотрели друг на друга.

– Да нет.

– Смотрите, – и они вытаскивают кукан, на котором штук пять громадных осетров, – за четвертную, любого берите.

– Не, не надо, – мы прикинули: ну куда такую рыбину девать, везти с собой боязно, а съесть на такой жаре не успеешь, рыба пропадет.

– Ну, бутылка у вас есть?

– Нет, – чистосердечно признались мы.

В это время из-за поворота показался грузовой теплоход – самоходка, и кукан мужики спешно погрузили в воду.

– У них, наверно, и спичек нет, – полупрезрительно заметил до этого молчавший второй браконьер.

Потом мы долго над собой смеялись: «У них, наверно, и спичек нет».

Велика мудрость пословицы: «Дорого яичко ко Христову дню», вот сейчас здесь или бутылка за 3.60 или 25рублей. Может быть, поселок от них был в 15 минутах ходьбы, но он был там, а бутылка нужна здесь. Мы знали, что всегда нужно возить с собой бутылку, мало ли что, но не запаслись, хотя в данном случае она нам была не нужна.

Живущие вдоль реки земледельцы занимаются огородничеством, снабжая овощами города от Уральска до Москвы. Вдоль всей реки для полива огородов у самой воды стоят небольшие самодельные насосные установки с приводом от тракторных и автомобильных двигателей. Живут казахи в традиционных полуземлянках с электричеством, с приемниками, а вблизи городов и с телевизорами. Тротуаров нет, и малейшая сырость заставляет надевать сапоги или высокие галоши. Пожилые в этих галошах и летом ходят.

Я вспомнил картину из зимнего похода по Куйбышевской области. Год был очень снежным. В переходе мы задержались до сумерек, и увидели фантастическую картину. В стороне от маршрута показалась деревня. Вечер был морозным и безветренным, из всех труб поднимался дым, а по деревне шел великан в уровне с дымами, – трубы были ему ниже пояса. Деталей в полутьме видно не было – только трубы, дым и великан.

На кладбище, в которое мы заглянули, я не помню, видел ли я привычный мусульманский камень с арабской вязью, на этом кладбище стояли сооружения в форме усеченных пирамид, как мавзолеи из белого и красного кирпича. Размером у квадратного основания почти полтора на полтора метра и высотой более двух метров. Может быть, я преувеличил – у изумления глаза велики.

В красивом месте с пойменным лесом, перекусывая на одной из излучин, Егор оставил свою штормовочку. Заметили мы это при остановке на ночлег в закруглении следующей излучины. По реке мы прошли приличное расстояние, а по берегу от излучины до излучины расстояние было невелико. Мы с Егором пошли за штормовкой, и без труда ее нашли.

Наш путь лежал мимо небольшого полевого загона для скотины, где двое взрослых – вероятно, отец с сыном – и подросток, – похоже, его младший брат, готовили «кизяки».

В степных районах, где сельское хозяйство основано на животноводстве с выпасом скотины на естественных пастбищах, население готовит кизяки. Когда в загоне, куда загоняют скотину на ночь, накапливается слой навоза сантиметров двадцать – тридцать, скотину переводят на другое место, а слегка подсохший навоз копают на лепешки размером с лопату и толщиной сантиметров десять. Высохшие за лето на жарком солнце лепешки используют в безлесной местности в качестве топлива. Эти лепешки и называются «кизяки».

Рядом с загоном стоял мотоцикл с коляской. Я попросил подвезти нас. Нам вежливо, но решительно отказали. Подросток ничего не говорил, но в его взглядах и в его движении, когда он со злостью вонзал лопату в навоз, сквозило негодование и возмущение нашей просьбой. Он был не на много старше Егора, но Егор был «ребенком», а он должен работать. В том, что он «должен», у него нет сомнения, а вот, этот, почему не должен?

Мы с Егором пошли, весело отождествляя себя с тем муравьем из сказки, которому обязательно надо успеть добраться до своего муравейника, пока не село солнце. Успели.

Путешествие решили кончить в Калмыково, откуда ходил автобус в Гурьев. Администратор гостиницы при оформлении спросила Риту: «Что везешь? Чай?» Когда Рита ответила, что мы просто так отдыхаем и ничего не везем, у администратора хватило ума и выдержки не покрутить пальцем у виска. Но всем видом своим она это Рите показала. По крайней мере, на Риту это произвело такое впечатление, что она нам об этом рассказала.

В Гурьеве байдарки сдали в багаж до Куйбышева, а сами проехали на поезде по прикаспийской пустыне. Там я на остановке сорвал несколько верблюжьих колючек. В Астрахани переночевали у Валика, и домой – через Сталинград, чтобы его показать детям.

В 77-м году мы с детьми съездили в Ленинград. Дядя Вячик с семьей жили на даче, а мы в их квартире. Лицей, Петергоф, Репино, Лисий нос, Лахта.

Лахту мне было интересно и самому посмотреть, и детям с Ритой показать. Дома нашего нет, но почти все остальное сохранилось: и дом управляющего, и качели, и совхозные поля. Только пляж стал зарастать травой – вода в заливе была мутная из-за развернувшегося строительства между Лахтой и Старой Деревней. Купающихся не было.

Остальные пункты посещения были экскурсионные.

Финский городок Куоккала, где с конца XIX века и после революции жил Репин, переименовали в Репино. В доме – музее Репина показывали любительские фильмы, в которых Репин дурачится и играет в снежки. Фильмы пустяшные.

Репин в истории остался своими картинами, а самого Репина для истории оставил Налбадян, изобразив его рисующим Горького.

Как-то эта картина излучает поток силы: два гения, знающие цену друг друга, спокойно взирают на мир, делая с него оттиски для грядущего.

Интересно, что уговаривать Репина переехать в Россию поручили Ворошилову. Было бы понятно, если бы деятелю культуры, было бы понятно, если бы главе НКВД: мол, не тронем, не бойся. Но причем здесь Ворошилов?

Заметную (для меня) черту элиты российского общества демонстрирует обеденный стол в доме Репина – это неприятие лакейства. Только низкие духовно люди, залетевшие, благодаря своим талантам, высоко, могут наслаждаться наличием у себя лакеев.

В воспоминаниях Микояна, в проходном эпизоде обеда у Сталина перед войной (в рассказе совершенно о другом), есть такие примерно слова: «…пришел Жуков, налил себе из кастрюли, стоящей на столе, борщ»….

У Репина обеденный стол на десяток персон был круглым. Середина стола, занимая большую часть его площади, могла поворачиваться вокруг своего центра. На этой вращающейся части стояли блюда с едой для всех. Обедающий поворачивал среднюю часть так, чтобы блюдо, с которого он захотел положить еду в свою тарелку, стало напротив его места, и без посторонней помощи себе накладывал сам.

Это была, конечно, демонстрация, игра в «самообслуживание», но она характеризовала умонастроение элиты русской дореволюционной интеллигенции.

Отсутствие слуг в СССР народ воспринял, как реальную действительность: «у нас нет слуг», «у нас нет господ». Так говорили в среде самого, что ни на есть, простого народа, этих слов из песни не выкинешь. Эти слова, произносимые по поводу и без повода, вызывали чувство гордости. Чтобы вызвать это чувство, для этого они зачастую и произносились, может быть, чувствуя подспудно, что другого способа продемонстрировать свою гордость и нет, а быть гордым хотелось.

Сейчас этот простой народ, который своими руками кормит и одевает людей, занимающихся исключительно умственным трудом, эти люди называют люмпенами, а себя «элитой». Ну, какая может быть гордость у люмпена?

Что ж, может и так, как гордость Челкаша, но это, все же, гордость! А настоящая элита (без кавычек): Горький, Куприн, Репин… эту гордость пробуждали и славили. Хотя, разумеется, человеческое племя для обеспечения биологического процветания должно состоять из Гаврил, а не из Челкашей, но ведь человек не просто биологический объект.

Так вот, тронули меня воспоминания о репинском столе, хоть это и была игра. Ведь много людей было бы радо получить место слуги, лакея в репинском доме, но интеллигентному человеку было неприятно видеть лакейство. Сталину при доверительных беседах не нужны были дополнительные уши, но и лакеи были не нужны.

Общество у нас состояло из руководителей и подчиненных, предполагалось, что они товарищи.

Кстати говоря, мне очень нравятся столовые «самообслуживания», которые у нас появились после поездки Хрущева в Америку, где его сводили в столовую при заводе.

Много лет спустя, уже при реставрации капитализма, неоднократно возникали, во время наших застолий, разговоры на эту тему. Меня, как поборника общества свободного от слуг и господ, клеймили за поэтизацию нищеты. И не просто клеймили, а отмахивались, как от «старой перечницы» из прошлого века.

Аналитики, экономисты, политики следят за тенденциями на рынке труда. Рабочие специальности станочников, сварщиков, моляров и т. п. остаются востребованными в индивидуальном и опытном производстве. В серийном производстве их вытеснили автоматы. А вот число людей занятых в сфере обслуживания неуклонно растет, они обслуживают не только господ, но и друг друга. А мне нравятся столовые самообслуживания, и я рад, что и сам никому не служил.

В пятидесятых годах прошлого века работал в ОКБ расчетчиком – термодинамиком бывший выпускник академии Жуковского, т.е. бывший офицер. По воскресеньям он ездил в город в ресторан, ему нравились снующие официанты, но это не вызывало со стороны коллег к нему особого уважения и, тем более, восхищения. Эта серая масса (мы, стало быть) строит какие-то байдарки, вельбот. Его не манило белое крыло паруса, ему нужен был блеск, «а этот еще и в самодеятельном оркестре клуба на домбре играет – тьфу», (это он про Игоря Позднякова – будущего кандидата науки, их столы стояли рядом). Сменил он неблагозвучную фамилию Кишкопаров на таинственно мистическую – ничего не изменилось. «Противно» и бросился любитель ресторанов и блеска в жизни на асфальт с балкона своей квартиры на третьем этаже, но даже не разбился, видно инстинктивно по-военному сгруппировался. Волевой офицер встал, залез на крышу здания и на этот раз покинул этот лишенный блеска серый мир. Как тут на счет самообслуживания, когда надо самому тарелку щей нести к столику?

Дорогие потомки, когда вы будете, изучая историю, брести по дороге строчек и книг, наденьте высокие резиновые сапоги, потому что много грязи и луж, наполненных толкователями до краев конъюнктурной ложью, будет на этом пути.

Думайте сами.

Политика времен Брежнева

Время правления Брежнева называют «застоем». Застоем это время можно назвать только по той причине, что не было ни политических решений, ни политических потрясений.

Последним съездом, повлиявшим на жизнь страны, был ХХ, на котором Хрущев признался, что репрессии Сталина по отношению к народу, поддерживаемые, кстати, и самим Хрущевым, были преступными. Этот съезд в корне изменил жизнь страны, саму страну. Сейчас это замалчивают и пытаются навязать мнение, что признаки, характеризующие сталинский период, распространяются на весь советский период истории России; это наглая корпоративная ложь новых владельцев «заводов, газет, пароходов».

И после ХХ съезда, съезды партии проводились регулярно, был даже внеочередной съезд. На этих съездах, как и положено, принимались решения, новые программы строительства коммунизма и даже новая конституция, никакого отношения к жизни не имеющая. Содержательным в документах были только цифры пятилетних планов.

Все съезды после двадцатого, в том числе и Хрущевские, демонстрировали неспособность, или нежелание (или невозможность?) найти, при безумных тратах трудовых и материальных ресурсов на армию и вооружение (в том числе и на лунную программу), эффективное управление сложившимся типом экономики, которую они упрямо называли «социалистической», прилепляя к ней разные эпитеты, вроде: «окончательно победивший», «развитой», «реальный». А по поводу Хрущевской программы за двадцать лет построить коммунизм, народ, зубоскаля, вспоминал притчу о Насреддине, который пообещал Шаху за двадцать лет научить осла разговаривать, полагая, что за двадцать лет или шах сдохнет, или осёл умрет, или сам Насреддин Богу душу отдаст. Сумасбродную сказку о коммунизме, когда каждому по потребностям, народ воспринимал только с юмором.

А как это воспринимали Яковлев, Горбачев, Гайдар, Ельцин? Они что, не понимали, что потребности не ограничены, или они не читали «Сказку о Рыбаке и Рыбке». Они-то в это время делали карьеру и должны были пропагандировать решения «партии». Они верили в то, что пропагандировали, или они говорили одно, а думали, как мы? Были лицемерами или стали ренегатами?

Позволю дать свою оценку в отношении Горбачева и Ельцина. Не знаю, были ли они настолько тупы, что верили в коммунизм, но в социализм они (как и я) верили. И Горбачев остался верен ему до последней минуты своей власти, а Ельцин ради власти подло переметнулся.

В партии не нашлось силы, способной творчески проанализировать почти полувековой опыт практической реализации идей Маркса, и внести необходимые корректировки.

Мне скажут, что вот эти четверо поняли бесперспективность Марксизма и отказались от него. К сожалению, это не так. Яковлев, Гайдар и Ельцин, только увидев, что корабль тонет, покинули его, а я говорю, о силах способных предотвратить гибель страны, как это сумела сделать компартия Китая. Только Горбачев, поняв, что корабль тонет, пытался его спасти путем посева демократии при однопартийной системе, и при этом до последнего момента, когда уже и мачта, на которой повис флаг догматического Марксизма, стала уходить под воду, все еще боролся с частной собственность, как основой эксплуатации. И вместе с кораблем утонул.

А в партии, на закате Советской власти её идеологи и вершители (в том числе перечисленные четыре, и персонально Яковлев) при первых пробоинах в нашем корабле озаботились снижением «энтузиазма» и взялись за прославление этой власти. У нас Большую Царевщину переименовали в поселок Волжский, Ельцин снес дом, где расстреляли Царя, чтобы, не дай бог, не стал он местом внимания.

Развернулось массовое возведение памятников деятелям революции. Сами по себе бескорыстные самарские и другие революционеры, жертвенно отдавшие свои жизни за кажущееся им счастье народа, достойны памятников, но наряду с ними прославлялись современные руководители, не знающие, что делать с доставшейся им в управление страной.

Брежнев нацепил себе 5 (пять!!!!!) звезд Героя.

Мы были в Киеве у Анатолия на его юбилее. Посетили могилу тети Люси, посмотрели оформление «Бабьего яра». В Киевском мемориале Великой Отечественной войны, куда мы зашли с подсказки Толяна, на стене Героев, где их имена расположены в порядке по числу звезд, первым стоит имя Брежнева. Именно это Толик хотел нам показать. Я бы этот кусок вырезал и положил у той стены на отдельный столик, как памятник маразму, оставив вырезанную брешь в стене не заделанной. Все это напоминало биологическое явление, когда дерево перед гибелью бурно зацветает в последнем порыве сохранения вида.

На пустопорожних брежневских съездах выступающие только изощрялись в вилянии хвостом перед Генсеком. На последнем его съезде, когда вся страна ждала, ну скоро ли «Лёня загнется», Шеварднадзе, чтобы, не дай бог, не выкинули из хунты, пел: «Товарищи, доклад Леонида Ильича Брежнева – этапное событие современности…. Свет – символ будущего. Этим светом озарен доклад Леонида Ильича».

Царапаясь по скользкому склону Олимпа, карабкаясь вверх, соловьем заливался Ельцин: «Товарищи! Минувшее пятилетие стало новой крупной вехой в героических буднях Страны Советов. Как демонстрирует очередной съезд партии, её сегодняшний день – это могучие производительные силы, которыми располагает наше общество, это – блага, которые реально дает развитой социализм советским людям, это – мир и покой, хранящие их. А все это результат мудрого коллективного разума, титанического труда, несгибаемой воли и непревзойденного организаторского таланта Коммунистической партии, её боевого штаба – Центрального Комитета и Политбюро во главе с товарищем Леонидом Ильичем Брежневым».

И это говорилось, когда страна выстроилась в очередь, а в Афганистане шла жестокая война, и десятки тысяч живых людей предавали смерти. И это говорил человек, который через несколько лет эту партию фактически предал. (Правда, на предательство его по глупости подтолкнул Горбачев, отказав ему в продвижении вверх, что характеризует Ельцина, как беспринципного карьериста – нельзя вверх, так пойду в сторону).

После того, как Ленин объявил оппозицию преступной, а Сталин отправил на эшафот соратников в революции, публичная, бессовестная ложь стала неотъемлемым качеством руководителей России. После смерти Сталина, не расстреливали даже за публичные выступления против политики руководства, но пресекались они решительно. Видные политики могли поплатиться изгнанием или из руководства, или из партии, или из страны. Диссиденты помельче могли поплатиться краткосрочным заключением, помещением в «психушку», или, как в отношении Сахарова, высылкой в г. Горький – не на каторгу, но и не по своей воле.

Политически потрясений быть не могло, политически партия стала «живым трупом». Большинство в ней составляли честные люди, пытавшиеся решать хозяйственные, экономические вопросы, но их усилия натыкались на омертвевшие политические догмы.

Застой действительно был, но это был застой в мозгах политических руководителей. Усилиями честных людей в руководстве, в партии, в стране движение было, но оно все более замедлялось.

То, что я сейчас пишу, так же достоверно, как достоверны любые выступления политических руководителей, т.е., может быть, совершенно недостоверно. В этой писанине достоверно то, как я проводил, несмотря на «застой», ежегодный отпуск, достоверно то, что я делал на работе. Достоверны цитаты лизоблюдов. В отношении политики достоверно то, что так думал рядовой гражданин Советского Союза. Сколько таких граждан было, я не знаю, но в политических спорах в нашей большой конструкторской бригаде безусловными сторонниками республиканкой демократии были только трое: Юра Тарасенко, Виталий Гиблов и я, а остальные придерживались взглядов, что некоторые ограничения в демократизации необходимы. Атмосфера в отделе была дружеская и непринужденная. Творческая работа требовала разрядки.

Разрядка

Каждое лето, спасаясь от жары, окна в комнатах ОКБ раскрывались настежь – кондиционеров в то время еще не было. Если в комнате работал любитель щелкать по дороге на работу подсолнечные семечки, то горсточку семечек он насыпал на подоконник. Прилетали одна за другой синички, взяв в клюв зернышко, летели на ближайший сучок дерева и там очищали зернышко от лузги, делая это аккуратно, зернышко за зернышком. Если на подоконник прилетал воробей, он, не подпуская синичек, бил по куче клювом, разбрасывая её во все стороны, и насыщался, не сходя с места.

Иногда любитель семечек несколько штук клал себе на стол. Синичка, не найдя угощения на подоконнике, брала зернышко со стола. А если любитель этого развлечения клал зернышко на руку, синичка брала его с руки. Все работающие в комнате отрывались от работы и любовались смелостью птички. Осенью и весной, когда выпадали теплые дни, а батареи отопления пылали жаром, одно из окон для доступа свежего воздуха ненамного приоткрывалось. Синичка, иногда буквально протискиваясь в открытую щель, добиралась до положенных для неё семечек, и, взяв зернышко в клюв, тем же путем выбиралась наружу. Синичка, как китайский Дэн Сяопин находила в закрытом политически и экономически обществе единственную целесообразную щель свободного конкурирующего рынка.

Если в такой день в помещение попадал ненароком воробей, он моментально терял голову и бился о закрытые окна. Он не замечал специально для него широко открытое окно, и если мы пытались его направить в это окно, то он прятался от нас за люстру или за шкаф, как наши политики прячутся от действительности.

Хозяина с плёткой не было, все были «свои». Деления на «красных» и «белых» в нашей бригаде тоже не было. По одним вопросам с нами были согласны одни, по другим вопросам мы соглашались с другими. Соответственно разными были оценки Афганской интервенции, отношение к Америке и другим зарубежным странам, отношение к диссидентам. Коллектив не был однороден. Мы, в частности, и многие другие, считали диссидентов героями, у которых хватало решимости и смелости бороться за нашу «свободу» – мы не считали их противниками социализма. Среди некоторых наших друзей на противоположном политическом краю была не просто нелюбовь, а отвращение к ним – они были уверены, что это враги советской власти и России – раз власти, то и России. Большинство же относилось к ним безразлично, считая, что они не враги, а «выпендриваются», себя показывая.

– Эти, которые вышли на Красную площадь, когда наши танки вошли в Чехословакию, – свободные люди. Они сами решили выйти, никто их не заставлял. Они знали, на что шли.

– Их совесть заставила выйти.

– Вот именно, это хорошо, что человек у нас может поступить, как ему совесть велит.

– Зная, что его возможно посадят.

– А ты бы вышел?

– Вопрос «под дыхало», ты знаешь, может быть, и пришла бы в голову такая дурь, но это маловероятно.

Я не оговорился, сказав о наших друзьях. Несмотря на наши споры, мы оставались друзьями, наше политическое бессилие позволяло нам на все плевать. На работе потрепались и пошли по домам, а при поездке на сельхозработы все одинаково старались прихватить с поля что-либо домой, если овчина стоила выделки.

Большие разногласия и споры вызывало наше отношение к западным странам. Некоторые наши товарищи считали западные страны естественным врагом, и, соответственно, наше вторжение в Афганистан оправдывали угрозой Америки со стороны юга. Мы считали это абсолютной чепухой, но все мы не могли решить, что можно ожидать от Китая. Для всех нас в то время это была Терра инкогнито, и все равно вторжение в Афганистан многие, как и мы, считали глупостью и преступлением. Правитель, посылающий своих граждан за рубеж своей страны убивать – преступник. При разговорах на этот счет, разумеется, вспоминали войну – с нашей стороны это была оборона, совсем другое дело.

Отношение наше к гонке вооружений тоже укладывалось в отношение к западным странам. Многие в нашем коллективе считали реальной угрозу со стороны «Запада». Для трудящихся (!) запада, наш образ жизни был, судя по лекциям московских пропагандистов, примером отталкивающим – такого социализма ни кто не хотел, но руководители Запада видели в нас пример и поддержку революционным и авантюристическим движениям в периферийных странах, и, безусловно, желали уничтожения «государства рабочих и крестьян», как пропагандистского клише. При этом, большинство из нас было уверено, что о войне «запада» с нами в атомную эпоху, не может быть и речи. Мы считали, что окружают они нас базами и подлодками, не нападать на нас намереваясь, а опасаясь нашей дурости, а вот в дурости нашей после нападения на Афганистан, ни кто не сомневался.. Поэтому наше судорожное стремление поддерживать «баланс сил», чтобы можно было, не оглядываясь на Америку, вершить «победную поступь социализма по планете», было ошибкой, губительной для экономики. Наши мощные вооруженные силы, истощая нашу экономику, сами пожирают государство, которое предназначены сохранять. Этот непомерный груз как раз и тащит на дно строй, а вместе с ним и политическое руководство.

Запад добивался смены нашего экономического строя и принципов формирования руководства – в этом тоже ни кто не сомневался, и надеялся, что это произойдет благодаря инъекции в наш организм ростков демократии – в этом сомневались.

В эти годы благостного застоя, на мой взгляд, наступил знаменательный период в жизни нашей страны. Похоже (повторяю: на мой взгляд) в молодежном составе руководства Партии стало проявляться недовольство тем положением вынужденных аскетов, которое они вынуждены были занимать. Появилось желание как-то расшатать этот столп идеологии «равенства», не забывая при этом об угрозе быть обвиненными во враждебной деятельности, если за этим будет проглядываться какая-то организованность. Единственным способом это осуществлять, было взращивание ростков демократии в рамках существующего строя, используя его собственную структуру.

Так идеологические семена западных стран упали на благоприятную почву.

Первым нанесла удар идеологическая структура партии, допустившая возможность сравнения, и сравнение, с подачи московских лекторов, было для нас самих не в нашу пользу, а причина напрашивалась сама собой – главным отличием «запада» от нас была сменяемость на западе руководства демократическим путем. Таким образом, введение демократии и полная смена седовласого руководства, в мыслях среднего звена руководства партии и ее рядового состава, была подготовлена.

Ну, а мы, двигая логарифмическими линейками, и строя графики, прилежно участвовали в гонке вооружений и чесали языками, решая глобальные мировые проблемы, придерживаясь противоположных точек зрения. Но в одном были едины все: это в ненависти к очередям, в которые, естественно, по вине руководства выстроился весь Советский Союз. Так что перемен ждал весь народ – и сверху, и снизу…

Ждали инициаторов.

Экономика не стояла на месте, но и высшие руководители видели, что динамизм не соответствовал мировым тенденциям. Это не могло их не беспокоить. В руководстве еще были талантливые организаторы, и они пытались искать рецепты достижения прежнего динамизма. Но экономические реформы, рассчитанные на инициативу нижестоящих руководителей, в рамках нашего социализма не сулили этим руководителям богатства и поэтому глохли в кабинетах этих руководителей. Мечта построить коммунизм оказалась мыльным пузырем и не могла вызвать самоотверженность, которая была у созидателей первых пятилеток. Копеечная заинтересованность не могла современных «начальников» вдохновить, на копейку они и так уже жили лучше других. Да и что они могли сделать…. В это время шла пьеса «Таблетку под язык», о том, как бьются руководители над неразрешимой задачей повышения производительности труда. Рабочему, который стоит в очереди, было наплевать на производительность труда.

Я причину этого видел в отсутствии социализма в нашей стране.

Далекими от социализма оказались все три варианта управления:

– репрессивность режима Сталина;

– горячность и энтузиазм простонародного Хрущева;

– самоуспокоенность в надежде, что все «образуется», Брежнева.

Политбюро обращалось напрямую к массам, парткомы по указанию сверху организовывали собрания, пытаясь расшевелить эти массы, а на собраниях «массы сидят и зевают. Ждут конца. Кто-то читает, один выступает: строятся фразы, оратор мается, а масса сидит и улыбается. И выступающий говорит-то смело, не просто болтает, а знает дело. А масса сидит и зевает, какого же черта ей не хватает. Откуда вдруг такая пассивность, какая-то кислая субъективность? Каждый имеет свое мнение, но держит его как кукиш в кармане, агитацией его не вытащишь. Зато в коридоре все выступают, друг другу все согласно кивают. Сыплются шутки, слышится смех, важные темы в речах у всех. И каждый знает, что просто треплется, мнение их, даже самое ценное о стенку ударится и отлепится. Ну и выступишь на собрании, разве что-то останется, разве после удара о стену, что-либо не отвалится? Вот и жмутся ребята к истине: лучше вякать в курилке, чем выступить. Жмутся старые и молодые, жмутся умные и дурные, жмутся все, как один по порядку, лишь как чирей при общей простуде, кто-то выступит и забудет – зарубцуется выступление. Нужно общее исцеление». Это я, отгоняя скуку, чтобы убить время, развлекался на одном из таких собраний, т.е. это достоверно. Так и протекали эти собрания.

Но общее исцеление при заданной генеральной линии строительства коммунизма было в принципе невозможно. ХХII Съезд оказался некоторой психологической чертой в восприятии обществом нашей действительности.

Перед войной мы еще строили социализм, было заметно продвижение к цели. Если и было недовольство, то это было недовольство «отдельными недостатками». Жизнь качественно менялась, но это изменение прервала война – разочарованию не было места. Ждали победы, чтобы продолжить движение в выбранном направлении.

После войны мы восстанавливались, и это восстановление тоже ощущалось. Если и было недовольство, то это опять было недовольство «отдельными недостатками». Потом восстановились, ожидалось: «Ну же», а все общество выстроилось в очередь. Все ждали: «Ну же», а принимается программа, которая в очередях теряла всякий смысл.

Ждать уже было нечего. Внешних причин оправдывающих нашу самоотверженность, таких, как послереволюционный и послевоенный периоды востановления, не было. Общественное сознание стало характеризоваться серой безалаберностью. Строим и строим. Работаем и работаем. И ворчим. Интеллигенция – та «свободы» хочет, народ попроще ворчит, что начальнику цеха квартиру за казенный счет отремонтировали, а тут не дождешься, и приходится за свой счет все покупать и самому делать. А Главный Специалист сыну квартиру устроил. Ну, не напрямую. Напрямую нельзя, а путем обменов и хитрых рокировок, но народ-то, он все видит. Где ж тут ТО равенство? Зарплату в два раза больше получает, а ремонт за казенный счет делает. И когда диссиденты, требовали свободы, народ опять требовал равенства.

Политбюро, заточенное в своих кабинетах за стенами на Старой площади, прокладывая под линейку строго прямую генеральную линию, из своих застенков не видело, что ландшафт, по которому они эту линию прокладывают, уже размывается начинающимся половодьем, формируемым не только вечно недовольным народом, но и их ближайшим окружением.

И если народ не нес угрозы строю из-за отсутствия какой-либо независимой от правительства организации и полного политического бесправия, то ближайшее окружение имело возможности этот строй перестроить, а толпа была готовой массой для манипулирования. Народ жаждал перемен и готов был поддержать любого противника руководства. Не строя, а руководства. Народ жаждал реформ, последствия которых он, не имея своей политической организации, не мог оценить. Так что, дальнейшая судьба страны целиком зависела от случая, от того, какие реформаторы придут к власти.

Часть руководителей, понимая, что наступил кризис, знала, что наш народ, ощущая на себе этот кризис, все же не допускает мысли о возможности возвращения помещиков и капиталистов, и полагала, что социализм, дозволяющий вольную жизнь трудящихся, способен через демократию и перестройку управления хозяйством, обеспечить всех квартирами, дешевой колбасой без очереди и холодильниками в свободной продаже. А другого, нам (толпе) и не требовалось. Все остальное у нас уже было: дешевые билеты в кино, дешевые билеты на транспорте, мизерная плата за квартиры и коммунальные услуги, бесплатное лечение и бесплатное образование. В числе таких руководителей был и Горбачев.

Другая часть из этих новых руководителей приходила к выводу, что дальнейшие потуги строительства коммунизма абсурдны, а, следовательно, и социализм сам по себе бесперспективен. Что надо без оглядки разрушить плановую систему хозяйствования и переходить к капитализму со свободным само регулируемым рынком.

К руководству приближались новые люди, родившиеся после революции. На их шкуре не было потертостей дореволюционной жизни, гладкая холеная кожа не стимулировала революционного аскетизма, при этом они видели, как живут руководители их уровня (хозяева и чиновники) на Западе. Они видели, что в соседней Европе, у нас под боком, уровень жизни и рабочих так высок, что им в голову не могла прийти мысль о революции.

У контрреволюции не было публичной организационной структуры – ни партии, ни вождя. Боязнь гражданского уничтожения – потеря поста, заставляла их так законспирироваться, что они друг друга не знали, но знали, что так думают не только они сами, но и им подобные – недовольные уровнем превосходства над массой. Отличить их от массы могла собственность – большая собственность, а чтобы получить собственность, надо изменить политический строй – так думал Гайдар (полагаю бескорыстно).

Ельцин от всего этого был далек, он в то время своими успехами в работе старался достичь новых карьерных высот – естественно, заветным было место в Политбюро.

Были у руководителей и дети, которым уже надоело ждать. И если руководители еще как-то сдерживались Ленинским партмаксимумом, оглядывались друг на друга, боялись друг друга (и было отчего – могли и посадить, и даже расстрелять, как только что Медунова), то их дети развернулись на полную катушку – равенство с быдлом (толпой) они брезгливо в принципе отвергали.

Откуда мы это знали? Сведения были «очень достоверными»: ходили слухи! О кремлевских банях, об африканских охотах. Эти слухи вызывали ненависть не только к очередям за колбасой, но и к руководству страной. Руководство это понимало и боялось этой ненависти. Тех, кто зарывался, осаживали – член Политбюро Романов, из-за разбитой посуды на свадьбе то ли дочери, то ли сына в Зимнем Дворце, лишился шансов стать Генеральным.

Достоверно ли то, что я пишу? Да ни в коей мере. Достоверно лишь то, что ходили такие слухи.

Достоверно и то, что перестройка мировоззрения руководителей уже началась.

Еще в 77-м появилась статья с многозначащим вопросом:

«Подарок или взятка?» Надо ли чиновника благодарить за услугу? Еще рассуждали.

Животворения застоя

Между тем, притом, что 70% трудовых ресурсов страны глупо транжирилось на армию и её вооружение, чтобы демонстрировать силу, заменяющую ум, экономика все же балансировалась.

За прошедшие 30 лет (с 52-го по 82-й), в нашем Управленческом городке, с населением к 80-му году около 40 тысяч, построили современный кинотеатр, Дворец Культуры, летний кинотеатр, стадион, спортивный зал при стадионе, спортивный зал при существующей школе. В дополнение к имеющимся, построили семь прекрасных детских садиков, где росли Егор и Таня и впоследствии рос Захар. Еще двое яслей и детскую кухню открыли на первых этажах каменных зданий. Построили новую большую Среднюю школу со спортивным залом, где учились Егор и Таня, и еще большую среднюю школу со спортивным залом, где учится Захар. Вечерний филиал Авиационного института.

Городок украсили 8 фонтанов, один из них – у летнего кинотеатра с цветомузыкой.

Из двухэтажного полусгнившего дома в большое четырехэтажное здание переехала поликлиника, из одноэтажного полусгнившего дома, где мне вырезали аппендикс, больница переехала в большое четырехэтажное здание с современным хирургическим отделением, где маме сделали резекцию желудка.

Начали строить, и успели построить до перестройки, огромный больничный комплекс из трех громадных корпусов, соединенных переходами, и корпусом детской больницы. Под детскую поликлинику и женскую консультацию отвели первый этаж большого жилого дома.

Открыли магазины одежды, промтоваров, обуви, спортивный, мебели, хозяйственный, книжный. Открыли несколько продовольственных магазинов с охватом обслуживанием всех кварталов городка, в числе их два овощных магазина, где торговали необработанными овощами – капуста с громадными кочерыжками и зелеными листьями, как мы их в поле сами нарубили.

За это время (с 52 по 80 годы) число жителей Управленческого городка возросло в четыре раза (с 10 до 40 тыс.), а количество благоустроенных квартир выросло более чем в 30 раз, и до 1991 года продолжали строить. Это были небольшие квартиры, но в каждую квартиру поселяли только одну семью. И эту квартиру давали насовсем – не было в стране силы, способной её отнять; могли предложить только лучшую квартиру. Если даже в квартире оставался один пенсионер, он оставался в этой квартире, потому что квартплата была мизерная по сравнению с пенсией. (Пенсия 132 р., а квартплата за трехкомнатную квартиру 34 р.). При желании он мог ее обменять с кем-нибудь на меньшую и без каких-либо посредников получить доплату.

После рождения Татьяны нам выделили двухкомнатную квартиру в панельной пятиэтажке. Сейчас их называют «Хрущевки». Когда дети подросли – Егор кончил восьмой класс, а Таня шестой мы получили трехкомнатную квартиру в кирпичном доме, где и живем сейчас.

Мне нравится эта квартира. Наш дом стоит на бугорке; с шестого этажа виден кусочек противоположного берега Волги и до самого горизонта простирается зеленое море, за 30 лет укрывшее с головой стоящие вокруг пятиэтажки. Я стою у открытого окна, ветер волнами пробегает по верхушкам пирамидальных тополей, и кажется мне, что я на бесшумном корабле плыву по безбрежному зеленому океану.

До самого 91 года строились не только жилые дома и сооружения духовной и спортивной культуры, но и новые заводские корпуса. Площадь цехов и лабораторий, заполненных новейшим высокопроизводительным оборудованием, обслуживаемым малым числом работников, выросла более чем в десять (!!!) раз, при росте числа рабочих в четыре раза.

Между тем, эффективность экономики непрерывно и неуклонно снижалась. Чтобы директор хорошо работал, нужен или кнут, или пряник, а Политбюро полагалось на сознательность, в крайнем случаи на укор в виде выговора по партийной линии. По этому поводу «Правда» писала: «Выговор, что насморк. Быстро проходит». Кнут после смерти Сталина убрали, а неограниченного размерами пряника руководству не дали.

При снижении, из-за неуклонного падения эффективности производства, темпов роста экономики, жизненный уровень продолжал повышаться.

В VIII пятилетке (66 – 70 гг.) на один рубль капитальных вложений мы получали продукции на 1р. 47коп.; при этом среднемесячная зарплата возросла с 97,2 р. до 121,2.

В IX—ой на один рубль капитальных вложений мы получали продукции на 67коп., при росте зарплаты со 125,6 до 148,7.

В Х пятилетке дополнительной продукции поучили только на 39коп., а зарплата продолжала увеличиваться, и поднялась со 154,2 до 174 рублей.

Эти две кривые должны были когда-то пересечься, и они пересеклись. При этом я (зарплата с 58 г. 170—200 р.) и те, кто получал больше, считались «высокооплачиваемыми», и зарплата у нас практически не росла. Поднимали зарплату «низкооплачиваемым», чтобы не было у нас в стране бедных. Это было время, когда «в магазинах пусто, а в холодильниках густо». Все всё где-то «доставали», пили – гуляли по любому поводу. В бараках военной постройки, где в одной комнате ещё жили семьи по пять человек, «вино лилось рекой, сосед поил соседа». На работе когда-то именинник приносил кулек конфет, потом стали себе позволять по рюмочке, а дошли до того, что стали песни петь! Генерал, услышав пение, поднял глаза на Орлова:

– Это что?

– Хор репетирует, – нашелся Орлов.

Строительство и благоустройство продолжалось. В парке наметили проложить асфальтовую дорожку вдоль заборов – для одиноких прогулок и утренних разминок.

Дорожку прокладывали два специалиста, один из которых был бригадиром. Им в помощь завод выделил 4-х рабочих и 10 инженеров из ОКБ – 5 мужчин и 5 женщин. Женщины в первый день сели в сторонке и не подходят, а на второй день их куда-то в другое место определили. Изредка наведывается начальник цеха, ответственный за благоустройство, и околачивается какой-то начальник Женя, лопату в руки он не берет.

В 8 утра бригадир уже на месте, как я убедился, он действительно знает толк в этой работе и глаз у него в прокладке дорожек наметанный, мы до сих пор при встрече здороваемся. Часов до 9-ти идет трёп о женщинах, спорте и о бутылке. Когда речь идет о спорте или о животных звучит вполне человеческая речь. В парке завелась «ручная» ворона «Карлуша». Она сама проявила смелость и привыкла к посетителям парка, люди в ответ на доверие отнеслись к ней с искренней любовью. Вскоре она стала подбегать на призыв: «Карлуша». Один из четырех рабочих рассказывает, что какой-то пьяный пнул ворону ногой, а другой ему врезал – зачем птицу трогаешь.

Но когда разговор заходит о женщинах или о бутылке, человеческий облик участвующих в трёпе полностью исчезает.

Сегодня должны привезти песок, бордюрный камень и асфальт. Привезли асфальт, и болтовня затянулась далеко за 9. Все помыслы у бригадира, его помощника и двоих из приданных четырех рабочих – о бутылке. Эти двое имеют колоритные прозвища в этой, как я понял, устоявшейся компании: у одного Шерхан, а у другого Скорценни – круг их друзей не лишен юмора. Если кто-либо из них берется за камень, то один играючи этот камень переносит, если берется за лопату, то ворочает ею как экскаватор или бульдозер, но редко это бывает. Весь день они шныряют и иногда небезрезультатно. Добытая бутылка тут же распивается, но пьяными они от этой бутылки не становились, только живость появлялась. Иногда к ним присоединяется шофер обслуживающей нас машины, которого из-за пагубной страсти нельзя выпустить за пределы Управленческого. На машине у него цеховой номер внутризаводского транспорта, ну а т.к. цеха разбросаны по всему городку, то чувствует он себя вполне вольготно.

Если что-то распито, и надежд на большее нет, то у мужиков просыпается «совесть», и камни, песок, щебенка и асфальт кладутся на нужное место, до обеда часик с перекуром и после обеда полтора часика с перекуром.

Эти забулдыги видят, что важно создать видимость нехватки рабочей силы. Эта видимость создается, и вот в придачу к ним послали нас. Потихоньку мы и делаем, но очень потихоньку – нельзя особенно выпадать из общего ритма.

Ситуация такая, что с утра ничего не светит на счет бутылки. Шерхан берется за лопату, потом с силой её втыкает обратно: «Противно, не могу, не буду». Скорценни пошел на промысел.

Мимо нас проехал Женя с машиной асфальта. Бригадир с досадой пробормотал, что последнюю машину асфальта увез: «Катается мальчик». Оказывается, был клиент, и эту машину можно было продать.

После обеда делать нечего, нет ни песка, ни щебенки, ни асфальта, но порядок надо соблюдать – сидеть у работы – главное это дисциплина.

На следующее утро привезли асфальт, а дорожку надо вести через ложбинку – надо бы ее засыпать. Бригадир и начальник Женя звонят начальнику цеха, начальник цеха велит сбросить в ложбинку асфальт «на замерзание». Жалко асфальта, во многих местах городка разбиты пешеходные дорожки, но начальнику цеха нужна прямая, как стрела дорожка, обойти ложбинку нельзя, вдруг большое начальство подумает: «Что это криво дорожку проложили?» и он командует: «Прямо». Бригадир и Женя ослушаться не могут, «Надо изображать послушание», – делится со мною бригадир – и тогда ты можешь и халтурить и бездельничать, а если делаешь дело, но покажешь строптивость, то найдут повод от тебя избавиться, так что: «давай».

Сегодня у меня щекотливое положение. Бригадира с рабочими кинули куда-то срочно класть асфальт, а нам сказали щебенку раскидывать, когда привезут. Мне сегодня обязательно надо смотаться; если бы был бригадир, я бы у него отпросился. Щебенку не везут, и неизвестно, привезут ли, но уйти без спроса неудобно.

Я в числе других инженеров ОКБ неоднократно бывал на всевозможных стройках, и ни одна не запомнилась. Это было буднично: то на день пошлют, то на неделю. То крышу на ОКБ крыть, то яму у ОКБ рыть. Составы бригад были самые разные. Иногда только из ОКБ, а иногда смешанные. В работе это никак не сказывалось. Инженеры и рабочие в этих работах ничем друг от друга не отличались – все в меру старались, в меру халтурили. А вот эта «дорожка» запомнилась – уж больно колоритный был коллектив: «Скорценни», «Шерхан». Так вот, профессиональные писатели пишут про интересное, про из ряда вон выходящее: про казнокрадов, про жуткие эпизоды сталинских репрессий, про спившихся, про подлецов. Что о будничном писать – не интересно читать будет. И создается исковерканное «интересным» описание России. Не верьте этому. Неправда, это. Было это? Да, было, но это было из ряда вон выходящее. Не это было главным. Главным было то, что буднично, что «неинтересно». Не интересно тем, кому хочется почитать «что-нибудь такое, этакое».

Коверкают наше прошлое не только нынешние мастера художественного слова, которые кто в погоне за «интересным», а кто из ненависти к России, упиваются гнойниками. Коверкали и те – современники того «прошлого», которые, кто из-за желания быть в Союзе писателей, а кто, горя патриотизмом, лакировали его, сочиняя художественные произведения о массовом трудовом энтузиазме.

Люди известные оставляют после себя воспоминания, это достоверные описания, но известных людей один на многие сотни тысяч «простых» людей. Это достоверное описание жизни людей их круга, а страна остается за этим кругом. Впрочем, есть же Виктор Астафьев и его «Последний поклон». Любые мемуары двухслойны: один слой доносит до читателя события и особенности прошлого времени, показать которое хочет автор, а другой слой, где лексика автора, акценты, авторские комментарии к прошлому характерны времени написания мемуаров, характеризуют автора и время написания воспоминаний. Чтобы сведения, почерпнутые из этих воспоминаний, обрели достоверность, читать надо одновременно оба слоя. Я с большим интересом прочитал воспоминания дважды Героя социалистического труда Прасковьи Андреевны Малининой. Мысленно очищая воспоминания от шелухи второго слоя, я увидел деревню времен становления колхозов, описанную достовернее всех литературных описаний. Второй слой тоже характеризует время, но уже совершенно другое время.

Вот и я взялся за повествование о прошедших временах. Это не было спонтанным порывом, еще в 12 лет я помню свое решение: «это надо запомнить». Мне мнилось, что описывают нашу действительность газеты не достаточно полно, и мне хотелось рассказать, как это было на самом деле. Затем времена изменились, и если раньше действительность лакировали с одной стороны, то теперь её стали замарывать с другой стороны, и желание рассказать, как это было на самом деле, усилилось. Взявшись за дело, я молю бога, чтобы он уберегал меня при рассказе от сваливания с тропы повествования в кювет в ту, или в эту сторону, но, при этом, я понимаю и сознаю, что мои суждения о событиях личны, и могут быть ошибочны.

Я, описывая свое время, тешу себя надеждой, что описание достоверно, хотя идеологическое давление, одной из форм которого может быть невозможность опубликования повествования, осталось. Надеясь, исхожу из того, что знакомые рабочие и инженеры в лабораториях, у станков, на испытательной станции, в сборочном цехе, рабочие и инженеры, с которыми я ходил в походы, ни чем от меня не отличались. Все мы в среднем жили одинаково и думали в среднем одинаково, потому что «бытие определяет сознание», и политикой мы не занимались, только болтали и интересовались.

Приписки

А в стране в то время вовсю цвела глобальная ложь на государственном уровне.

В газетах конца 70-тых годов непрерывным потоком изливаются восхваления наших успехов, при ОТДЕЛЬНЫХ недостатках, которые призывают искоренять, и в то же время посылают к нам лекторов, которые разъясняют, что разумно управлять экономикой мы не можем.

По стране разъезжают московские агитаторы и рассказывают нам – политинформаторам (а мы в своих коллективах), как плохо мы живем по сравнению с простыми французскими рабочими, имеющими коттедж с бассейном в палисаднике. Вероятно, это делалось с ведома Политбюро, которое, возможно, полагало, что простые трудящиеся ему помогут реформировать управление, «а массы сидят и улыбаются». Зачем они это нам говорят? Они хотят разбудить в нас инициативу? Но это уже бессмысленно. Или некоторые из них будоражат массы, чтобы им простили переворот сверху?

Лекторы говорят о вопиющем нашем отставании в технике, в производительности труда. Мы просим французов поделиться опытом строительства мартенов, а они говорят, что давно от мартенов отказались и к конверторам перешли.

Лектор из Москвы в феврале 1978 года просвещает нас, что у нас 1 200 000 ученых, а в США 530 000. Новых изделий у нас 4 000, а в США 30 000, т.е. условная производительность труда ученых у них в 20 раз выше, чем наших ученых.

В 57 году мы были на первом месте по непрерывной разливке стали, а США на втором; сейчас мы на 16 месте.

При примерно одинаковом производстве стали, мы продаем сталь, а они изделия из стали.

Наукоемкой продукции они производят в 9 раз больше. Килограмм ЭВМ стоит дороже, чем килограмм золота.

В хозяйственном руководстве процветает очковтирательство. И это говорят нам политические пропагандисты из Москвы.

Политическое руководство страны полагает, что, как и положено в нормальной экономике, из года в год должна расти производительность труда. Причем, в социалистическом хозяйстве производительность труда должна расти быстрей, чем у капиталистов. Хозяйственные руководители должны были это демонстрировать в своих отчетах – и демонстрировали (на бумаге). Соответственно этому бумажному росту производительности должны были расти нормы выработки – и они росли (на бумаге).

Никто не знает, каким был рост производительности труда фактически.

Мой сват, бывший в то время старшим мастером в цехе, рассказывает, что мастера производственных участков, начальники цехов, директора предприятий вынуждены были записывать в нарядах о выполнении рабочими такие объемы работ, чтобы рабочие получили достаточную для жизни оплату труда.

Недалеко от Самары отдельно стоящий в поле на стрелке между старым руслом Курумки и Соком холм «Царев курган», правильной конусной формы, при строительстве ГЭС разрабатывали для добычи камня. «Так вот, – просвещает нас самарский лектор, – по оплаченным за работу нарядам получается, что камня там добыли и вывезли столько, что вместо холма на его месте должна быть яма такого же объема, как сам холм». Я с детьми заходил на Царев курган. Из его центра вывезли примерно одну треть, или одну четверть от объема всего холма.

Увеличение бумажного объема выполненной работы по сравнению с фактически выполненным получило название «приписки».

Таков был уровень «приписок» на Царёвом кургане. Политическое руководство с приписками боролось, но в реальной жизни, по навязанным этим же политическим руководством правилам, отказаться от приписок было невозможно.

А это я уже от себя. Приписки приписками, а больницы, школы, дворцы культуры, заводские корпуса и жилые дома строили. Парадоксальна эта плановая экономика. При такой организации труда мы имеем возможность вести интенсивное жилищное строительство бесплатного жилья, строить громадный больничный комплекс бесплатного лечения, громадную школу бесплатного обучения и очень много рядовых граждан стоит в очередь на покупку автомобиля и на строительство кооперативной квартиры. И очереди, очереди, очереди.

То есть спрос позволял безгранично увеличивать производство.

А мы, чтобы уменьшить давку в этих очередях, в начале восьмидесятых некоторые продукты питания и промышленные изделия уже стали продавать по талонам. По сути дела, в Союзе постепенно начала вводиться карточная система, хотя об этом даже разговора быть не могло. Такой разговор не мог быть допустим!!! Правительство из кожи вон лезло, пытаясь демонстрировать миру «победную поступь». В центральных гастрономах Москвы были и колбаса, и сыр, и мандарины, и в свободной продаже мясо. А во всех провинциальных городах, включая и областные центры, стали постепенно вводить талоны. Кого обманывали? Московский пролетариат и зарубежных туристов?

Уже много, много десятилетий сидит у меня в мозгах заноза: событиям в Чехословакии и свержению Альенде в Чили предшествовали колонны женщин, стучащих ложками по пустым кастрюлям. Ну, куда при социализме деваются продукты? Может быть, едят больше? Сознательный саботаж, или естественное снижение эффективности, или директивное ценообразование во исполнение утопической мечты?

А если бы поменьше строить атомных подводных лодок и танков, и освободившиеся трудовые ресурсы и металл направить на производство автомобилей? На производство сельскохозяйственных машин? Ведь рабочим за производство таких безделушек, как танки, или атомные подводные лодки зарплату дают, ну так отдай ее за производство трактора или корабля, производство которых хоть как-то, хоть в самой малой части возместит затраты на зарплату и материал.

Никто никогда уже не узнает, что на самом деле думали эти брежневы, андроповы, черненки и те 10 членов Политбюро, которые сидели при каждом из них. Ну не дураки же они, в самом деле, ну кому нужны эти стада танков, стаи самолетов и косяки подводных лодок?

Со Святым Никитой все ясно. Он действительно искренне верил и в победную поступь и в угрозу мировой буржуазии. Только что кончилась война, да и страна была на взлете. А эти?

В соревновании с капитализмом, работая на износ, мы выработали Революционный запал и, не успев догнать, начали опять отставать. Или в Политбюро не знали того, что нам говорили лекторы? Может быть, эти брежневы считали, что взлет еще продолжается? Тогда и умными не назовешь.

Это типичные рассуждения простолюдина.

Мир был двух полярный: СССР и США. Каждый полюс стремился расширить сферу своего влияния (зачем?), и если наши правители были дураками, то и американские руководители были не умней. Или одни отвечали на вызов других? Тогда кто на чей? Из-за этой глупости мир висел на электронном волоске – подаст электроника ложный сигнал о летящих ракетах, и в ответ полетят настоящие ракеты.

Лекторы нам объясняли, что мы должны быть сильными, чтобы помогать угнетенным народам избавиться от эксплуатации и обрести свободу и благополучие (ах вот оказывается зачем, т.е. ради мировой революции?), а американцы, мол, расширяют свое влияние только в том случае, если это позволит им получить конкретную экономическую выгоду.

Что ж, в этом случае, прагматичные американцы умнее наших «доброхотов».

В этом, дорогие потомки, вы сами разберетесь. Только сами. Только не верьте штатным политикам, потому что штатные политики тоже делятся на два полюса, и каждый будет врать «в свою дуду», полагая, что только он и говорит правду.

И я вспоминаю нашего Никиту. Он, будучи в Индии, в Индонезии искренне считал, что своими выступлениями, и своей экономической помощью мы хоть немного помогаем трудящимся двигаться к счастью на путях строительства социализма.

Беглецы. Невозвращенцы

Прошло после Хрущева два десятилетия. Настоявшись в очередях, прельстившись «коттеджами с бассейнами в палисадниках» и возможностью свободно передвигаться по «заграницам», очень активные люди, в том числе артисты, в поисках свободы пытались удрать за границу. Целый семейный ансамбль пытался под руководством матери удрать.

Во время то ли патрульного полета, то ли учебнотренировочного, на боевом истребителе удрал в Японию военный летчик Беленко.

Как новая реалия нашей жизни, появились случаи попыток угона самолетов. Желающие удрать за границу, принуждали пилотов изменить маршрут. Для предотвращения захватов самолетов, в аэропортах установили металлоискатели, через которые пропускали пассажиров. Багаж при посадке проверяли.

Власти не останавливались в выборе средств, чтобы предотвратить побеги; иногда гибли пассажиры.

Появился термин – «Невозвращенцы», это из тех, кого выпустили на время, а они вернуться не пожелали. На меня произвел впечатление рассказ моего знакомого, которого командировали в зарубежье. Чтобы угадать, не склонен ли командируемый к невозвращению, с ним проводили «беседу». Беседующий посадил командируемого перед собой и направил прямо ему в лицо луч света: «Не опускайте глаза, смотрите прямо…». Другу хотелось плюнуть ему в рожу и наплевать на командировку, но вытерпел – уж очень хотелось слетать посмотреть.

Позволю себе привести слова Ярослава Голованова: «Гостили у пограничников на КПП у майора Вячеслава Ширяева. Когда заходит разговор о «нарушителях», все стыдливо умалчивают, что никаких нарушителей «оттуда – сюда» нет. Все нарушители только «отсюда – туда». Мы не охраняем, мы не « (вы) пускаем». Конечно, ребята эти ни в чем не виноваты, но сегодня во всей постановке пограничного дела есть что-то гадкое, порочное».

На века останется в истории человечества память о позорной Берлинской Стене.

Тюрьма укрепила свои стены. В буквальном смысле слова – не крепость, а тюрьма.

Ах, как мы все хотели свободы! Настоящих выборов, оппозиционной печати. Народу казалось, что это откроет двери во дворец западного изобилия, а для интеллигенции такая свобода была самоцелью. Возврата капиталистов и помещиков мы не предполагали, но мы видели убогость колхозов и полагали, что сами колхозники выберут лучшего руководителя, чем руководитель, назначенный райкомом. Мы были убеждены, что промышленность станет эффективной, если будут найдены способы заинтересовать всех участников производства в результатах труда, а для этого надо позволить нам самим выбрать политическое руководство страной. Ах, как мы все жаждали свободы.

Когда в Москве была выставлена первая скандальная картина Глазунова, вернувшиеся из московской командировки товарищи рассказывали о том, что на ней нарисовано, и рисовали расположение фигур на этой картине. Это было интересно, смело и характеризовало новое знамение времени. Мы и это воспринимали как шаг к свободе, не подозревая, что это шаг к свободе правителей и духовному закабалению подданных.

В Москве нашлись герои, которые ценой жизни пытались проложить дорогу к свободе, и подвергали себя самосожжению. Я стал фантазировать, что если у меня обнаружат рак, то я встану на этот путь, и фантазировал, как я буду разбрасывать листовки. А с каким текстом? Конечно в направлении совершенствования социализма, в обеспечении контроля рабочего коллектива над деятельностью руководителей. О реставрации капитализма в то время в наших мыслях не могло быть и речи.

Страна, заброшенная революцией в космические высоты мощной индустрии второй державы мира, не сумев включить маршевые двигатели, по баллистической кривой, пока еще медленно, полетела вниз к катастрофическому столкновению с реальной действительностью.

Коммунистическая идея дала трещину не только в нашей стране, но и в «мире социализма».

Китай. Афганистан

Вопреки «международной солидарности трудящихся», по-настоящему серьезно обострились отношения с «братским» Китаем. Конечно, между Китаем и Россией еще в XIX веке было заложено неразрешимое противоречие – в Китае громадное количество людей, а рядом малонаселенная громадная территория, которую русские успели захватить раньше китайцев. Китай в те времена сам являлся объектом колониальных поползновений других европейских захватчиков. После смерти Сталина, на это наложились амбиции наших и китайских руководителей. Мао Цзэдун решил, что теперь его должны признать вождем всего коммунистического движения, а наши руководители резонно считали, что положение руководителей им обеспечивает наша экономическая мощь. Как глупо устроен мир, в котором из-за амбиций руководителей гибнут люди.

Теперь Китай откровенно претендовал на наши дальневосточные и среднеазиатские территории, не останавливаясь перед вооруженными столкновениями в Уссурийском крае и Семипалатинской области. Нас же с Приморским краем связывала только одна железная дорога, которая шла вдоль границы. Не было даже автомобильной.

Вообще, никакой, кроме железнодорожной в единственном числе! Даже знаменитые Чехословацкие путешественники, объездившие на своих Татрах весь мир, только один участок в мире между Хабаровском и Читой не могли преодолеть. В 1969 году мы поняли, что надо возобновить начатое Сталиным строительство еще одной ветки подальше от границы. Началось строительство БАМа. Был экономный вариант протянуть ее через плотину Зейской ГЭС, но тогда она теряла свое стратегическое значение, т.к. ложилась рядом со старой магистралью, и новую повели подальше от границы через водохранилище и многочисленные речки Зейского бассейна. Предполагалось, что попутно БАМ даст толчок к развитию новых промышленных районов и увеличению населения в Забайкалье.

В 1978-м году в Афганистане молодой офицер романтик Тараки совершил переворот. Перевороты там совершались регулярно: Тараки сверг Дауда, Дауд сверг Шафика, Шафик сверг Захира, Захир сверг Эттемади и т. д. – только за десятилетие четыре переворота. Новым было то, что Тараки провозгласил власть трудового народа под водительством мифического пролетариата, а это уже означало экспроприацию собственности и антиклерикализм по нашим рецептам построения счастливого будущего. Таким образом, Тараки восстановил против себя и правящую верхушку и поголовно набожных трудящихся.

Нам бы не восторгаться такой «революцией» и оставаться нейтральными, как к предыдущим переворотам, сохраняя традиционную дружбу с антиколониальной направленностью, а мы приняли одну сторону. Нашим политикам, при полном очевидном провале строительства коммунизма у себя, не способным этого понять, уж очень захотелось увидеть в СВОЕМ лагере еще одну полностью подвластную страну. Господи, они это восприняли, как «победную поступь». Через год с небольшим Тараки был свергнут Амином, приверженцем и последователем китайских методов вершения революции. Из Китая в Афганистан потекло оружие, появились политические и военные инструкторы. Перед нами появился третий китайский плацдарм.

Страх притупил осторожность, и мы совершили очередную агрессию, когда у себя в стране уже вводили талоны на дешевую колбасу. Наши горе стратеги полагали, что они заменят руководителя и всё, а втянулись в многолетнюю партизанскую войну, потерпели полное поражение и разбудили религиозный экстремизм «талибама». Горбачев вывел войска, но рана, нанесенная Афганскому народу Тараки и нашим вмешательством, кровоточит и отдается болью во всем мире до сих пор.

Руководство назвало наших солдат, положивших свои и чужие тела в Венгрии, Чехословакии и Афганистане «воинами интернационалистами». Если бы была у меня неограниченная власть ставить памятники, поставил бы я скульптуру солдата, который вынул из груди свое сердце и протянул его к Кремлю с вопросом: «Ради чего?». Рана в груди светится огнем незаживающим, а с сердца капает лампадное масло, как кровь, и вспыхивает на раскаленной добела плите, на которой выбиты слова: «Воинам интернационалистам и жертвам необъявленных войн в горячих точках».

Юность детей

Дети все уже видели и понимали. Видели ложь и пустые полки. Однокашник Егора Антон Федоров ранней весной 1978 года попросил меня с ним побеседовать. Мы ходили с ним по вечерним улицам Управы и беседовали. Он говорил, что на фоне этой лжи ему не понятно, как сдавать экзамены по Истории, по Научному Коммунизму. Надо тоже врать? Думающий был мальчик. Долго говорили. Ребята кончали школу, надо было получить аттестат. Надо было любым способом убедить его в необходимости получения аттестата. Главным моим аргументом было то, что Ленин, будучи безусловным атеистом, чтобы продолжить образование, экзамены по Закону Божьему сдавал на пятерки.

В институт мой собеседник не поступил, и попал в армию. Там после года службы, взвод выстроили и сказали, что надо написать заявление, чтобы послали в Афганистан добровольцами. Написали. «Не напишешь – сгноят». Юношеское впечатление об Афганистане укладывалось в определение: «тёмные там люди».

Как «афганца», партком выдвинул Антона на пост комсорга на родном заводе, потом Антон победил на выборах и стал депутатом. Появился прагматизм, и в результате очень большой пост он занял в Москве.

Часто возникает вопрос: откуда берутся политики? В том числе и из таких вот «думающих мальчиков».

Прерываю повествование, чтобы пометить события уже нового времени, но связанные с прошлым.

22.08.04. утром раздался телефонный звонок, и Павел Чириков спросил, не знаю ли я в каком часу похороны Юры Федорова. Вот это новость. А я планировал зимой с Юрой выходить на свежий воздух. Юра уже много лет после инсульта малоподвижен.

Павел предположил, что, наверное, как обычно в 12 или в час. Я, не мешкая, пошел, чтобы успеть попрощаться еще до выноса, но опоздал, оказывается вынос был полдвенадцатого – только что вынесли, но еще не ушли. Гроб уже стоял в катафалке, родные уже расселись. Я успел вскочить в автобус с провожающими. Попрощаться к дому пришли все, кто знал Юру и узнал о смерти, а в автобус сели не все – места остались свободными, потому что хоронить поехали на кладбище «Рубежное» – это километров за 40 от Управы.

Когда из катафалка вышел его сын, мы обнялись. Я спросил: почему похороны в «Рубежном», а не на «Лесном», где похоронена мама. Антон сказал, что так велел отец. Могилка была в ряду многих, многих других, где могилки в чистом поле друг к другу впритык вырыты.

Выступивший с прощальным словом однокашник Юры – Коля Старцев, адресуясь к государственному человеку, отметив безграничную доброту его отца, что-то говорил о негативных результатах смены государственного строя, выступивший следом попытался смягчить поношение. На прощальном митинге появился политический оттенок. Я не стал выступать. То, что я мог сказать о прямодушии и доброте Юры уже сказал Коля.

На обратном пути, когда автобус ехал мимо колоссальных гранитных и мраморных надгробий среди деревьев, народ в автобусе, уже освободившись от груза скорби, с ненавистью зло шипел:

– У, бандиты, понастроили.

– Ворюги, все купили.

– Начальство.

– Не только, больше наркотики и их крыши.

Административным ресурсом Антон в организации похорон не стал пользоваться.

Поминки были в лучшем кафе городка: «На вертолетке» – это местное наше название, а официальное я не помню. Обратил внимание, что за внешней открытостью Антона проглядывает большая осторожность в разговоре. Антон сейчас имеет очень большой чин в администрации президента, и за своими словами следит.

Возвращаюсь к описанию бурных лет застоя.

Дети получали представление о нашей жизни не только на уроках Научного Коммунизма и не только в очередях. Государство по послереволюционной инерции еще несло просвещение в массы; мы много выписывали, и подписка стоила дешево. В разное время мы получали: «Мурзилку», «Пионерскую правду», «Квант», «Юный натуралист», «Техника молодежи» (20 коп – можно было купить 35 номеров на дневную зарплату), «Вокруг света», «Наука и жизнь», «Наука и религия», «Правда», «Комсомольская Правда», «Волжская коммуна», «Новый мир», «Роман-Газету» (от 20 до 40 коп). В «Роман-Газете», в «Новом мире», в «Звезде», «Знамени» публиковались новые и новейшие произведения.

Журналы, ради снижения цены и доступности народу, издавались в мягких обложках на простой газетной бумаге. Зарплата журналистов и издателей была такая же, как у читателей.

В букинистическом магазине оставляешь открытку с заявкой на книгу, и когда книга появляется, тебе эту открытку присылают. А на какие-то издания был такой ажиотажно – психический спрос, что на помойках собирали макулатуру, чтобы получить вожделенное сочинение. Врач городской больницы, видя наше желание её отблагодарить, спросила, нет ли у нас доступа к внеочередной подписке.

В журнале «Наука и религия» можно было познакомиться с историей и современными проблемами религии – как нашей, так и ислама, и буддизма, и с другими восточными и европейскими конфессиями – т.е. познакомиться с тем, что следовало бы преподавать в школе. Покупали атеистическую литературу, чтобы узнать про религиозные праздники. Поверхностно интересовались всем: и наукой и политикой и искусством. И деятели искусства вносили свою лепту в просвещение.

Дома я как-то сказал, что совершенно не принимаю исполнение Высоцкого. Хриплое выкрикивание с имитацией пьяного горлопана. Ни музыки, ни голоса. Егор поставил пластинку с Высоцким и сказал: «Папа, а ты прислушайся к словам». Одну, другую… еще и еще.

«Прочь влияние извне, привыкайте к новизне»… «Бег на месте общеукрепляющий. Красота! Среди бегущих первых нет и отстающих»… «А на нейтральной полосе цветы – необычайной красоты».

Я прислушался и стал горячим почитателем Высоцкого. Его ерническое исполнение отнес к тому, что если бы он серьезно пел то, что он пел, то ему бы немедленно заткнули рот. А так, ну что с пьяного возьмешь?

Его смерть не вызвала у меня ни удивления, ни сожаления. В моем представлении он сделал все, что мог и на что был способен. «Высоцкий помер – кто говорит с инфаркту, а кто толкует – спился. Толпа валит проститься. Тут никого ни кто не присылает, а, может быть, наоборот, но люди прут и прут, и что-то выразить желают.

Отозвались поэты на память друга, на злобу дня подмётными стихами со скорбными словами. Их списывают друг у друга, их издавать не будут – надеются забудут. Среди поэтов лермонтовых нету, да и стихи не Пушкину, хоть и «народному» поэту. Поэты все зарплату получают, и ссориться с начальством не желают.

А вот Высоцкий – пьяница, тот смел куражиться: один за всех напел такого… такая мразь, такая грязь, а может, от того и помер, что не хотел жить под зарядку, и чтобы вкалывали все на одного – того». Раз Рифма выскочила, значит задело. Эта реакция на смерть Высоцкого у меня в блокноте тех лет записана. А заводским пропагандистам лектор из горкома или обкома у нас на заводе 9 апреля 84-года втолковывал, что Высоцкий ярый враг Советской власти, агент заговора мирового сионизма. Что он еврей и Марина Влади – ни какая она не Влади, а польская еврейка Поликовская. Я слушал эту лекцию. Это уже была полная деградация власти. Всю мою жизнь во мне воспитывали пролетарский интернационализм. Я уже понял, что реализованная в России модель экономики потерпела крах, но Светлые идеи коммунистической духовности, КОТОРЫМ НАС УЧИЛИ:

кто не работает, тот не ест;

будь бескорыстен;

не лги;

не ябедничай,

не укради;

уважай старших;

не будь карьеристом;

человек человеку друг и брат;

есть только две «национальности» – это труженики и эксплуататоры;

помоги немощному,

– я исповедую и сейчас (но грешил, и не однажды).

Не думаю, что и Высоцкий был в быту святой, но он поднялся над нами и силой СВОЕГО искусства проповедовал, что так жить нельзя, надо очнуться, задуматься. Высоцкого не запрещали, но песни его звучали как бы за кулисами. На официальной сцене, в кино, в театре, где он славил Революцию, где он славил то, что достойно славы со всех точек зрения (и с точки зрения властей, и с точки зрения умеренных диссидентов), он был для властей приемлем. А Поэта Высоцкого, для сиживающих в президиумах, не было. Для них он был только артист.

Теперь Высоцкий поднят из погреба умолчания, и всё его и о нем издается, но как-то не совсем просто. Если во времена свержения Советской власти он был поднят на щит как публицист, то сейчас как: «ну был такой талантливый поэт и певец», потому что все, что он писал, актуально и сейчас. А власти хотели бы, чтобы это трактовалось пишущей братией только как характеристика ненавистного советского прошлого, чтобы он был только историчен, а он историчен и актуален. «А на нейтральной полосе цветы – необычайной красоты» (на Северном Кавказе).

Второй урок мне преподала Таня.

Я с детьми старался бывать в оперном, в филармонии, но их интересы потекли по другому руслу. Я говорил о своем отношении к той музыке, которая им нравилась, но, не осуждая их выбора, а только излагая, нравится мне то или иное что-то, или не нравится.

Конечно, трудно состязаться с Бетховеном, Чайковским или Пахмутовой, но молодежи всегда хочется чего-то новенького. И Бетховен был нов по отношению к Баху. Меня поражало разнообразие мелодий Пахмутовой, Островского, Дунаевского. Казалось, ну какое можно придумать сочетание и последовательность нот еще, но они придумывали. В пришедших им на смену новых «шлягерах» это разнообразие оскудело, не помогали ритмы, но именно ритмы и до безобразия скудные тексты были тем новым, что привлекало молодежь. Однако оказалось, что не только ритмы. Нашлось там местечко и для моего почитания.

Таня предложила мне пойти с ней во Дворец Спорта на «Машину Времени». Я согласился пойти не на музыку, а с Таней, раз она уговаривает меня послушать ЧТО ей нравится. Я, как-то, не задумывался о том, что наряду с тем новым транслируемым буханьем или хрипом и старым мелодичным, но забываемым прошлым, которое старались удержать на плаву, существует не эфирная и не магнитофонная интеллигентная музыка.

Концерт был в двух отделениях. В первом отделении выступал «вокально-инструментальный ансамбль», мода на которые уже проходила, но которыми наши бойцы идеологического фронта старались заполнить эфир и концертное время, лишь бы не пускать, или хотя бы ограничить новое.

Какое-то патологическое тупоумие. Появляющееся новое, немедленно осуждается, преследуется и проклинается. Но новое пробивает себе дорогу, становится обычным, и… выходит из моды, а появляется НОВОЕ новое. И опять пропагандируется и поддерживается то, что еще недавно преследовалось – лишь бы не пускать что-либо новейшее. Маниакальная боязнь нового. Так все время и плетемся в хвосте, потому что новое обычно берется из зарубежья, где новое не только не тормозится, но наоборот, исходя из коммерческих интересов, рекламируется. Рекламируется даже в том случае, если оно духовно или морально ущербно, – лишь бы была надежда, что это новое принесет доход.

В первом отделении одетая в коричневый комбинезон певичка, вызвавшая у меня ассоциацию с таракашкой, бегала, приплясывая по сцене, стараясь через микрофон переголосить оркестр. Что-то у нее получалось, хотя трубы и тромбоны оркестра мощной звуковой волной, казалось, испытывают на прочность стены Дворца Спорта. Я очень устал, была даже мысль в антракте уйти. Если СТАРОЕ так шумит, то что же ожидать от НОВОГО?

После антракта вышел Макаревич. Безусловное соблюдение меры. Умные слова. Только один музыкант приплясывал, заметно выпадая из академического ансамбля.

Я отдохнул и насладился. Впоследствии стал приглядываться к печати. Ругали Макаревича нещадно. Что это за «Поворот», за которым неизвестно, что нас ждет? Наша дорога пряма – мы знаем куда идем. Наш мотор не «ревет», а ровно и стабильно работает.

Прошло четверть века, а наш мотор все еще надрывается, пытаясь выбраться из новой лужи, в которую мы сели. И неизвестно что за поворотом: асфальт или новые грязные лужи.

Ни в коем случае я не сравниваю какого-либо макаревича с каким-либо окуджавой – просто на этом концерте я был с Таней, чтобы узнать, что ей нравится. Много того из их музыки, что им нравится, мне совершенно не нравится. Тане нравился Леонтьев, мне он был совершенно безразличен как номер другого народа или другого общества, ну поет и поет – не для меня же, ну и пусть поет для моей дочери.

Егор в своей студенческой группе был со своим управленческим товарищем и одноклассником Андреем Ишутиным культоргом. Решили они устроить культпоход в оперный театр. Собрали деньги, купили билеты, а на спектакль, кроме них, никто не пришел. «Наплевали» на купленные билеты.

Дети пошли уже по своим тропам, на которые лихоимцы от искусства поставили капканы. Это были капканы, возбуждающие в детях культ грубой силы, культ жестокости против благородного правила «лежачего не бьют», это было веяние нового, восторжествовавшего морального кодекса: «Лежачего добивают. Ногами», – кодекса ничего не имеющего общего со свободой и с писанием. Мои дети и дети моих друзей в эти капканы не попались.

В школьной жизни Егора и Тани я активно участвовал с первого по последний класс.

Перебираю блокноты и нахожу записи, сделанные на родительских собраниях в классах, где учились Егор и Таня. Записывал я только то, что на собрании мне показалось интересным, вернее забавным.

Школа это очень консервативный организм, который пытаются постоянно реформировать. До того, как я пошел в школу, школа после революции претерпела многочисленные реформы (как слияние реальных училищ с гимназиями в одну народную школу с совместным обучением мальчиков и девочек). Я проучился в стабильной школе, Риту реформы коснулись в части попытки возрождения раздельного обучения, которое потом опять отменили. Егора с Таней реформы коснулись введением всеобщего среднего образования как ступеньки на пути к коммунизму.

На родительском собрании родительница жалуется, что с ее долго болевшим ребенком учители не устраивают дополнительных занятий. Вот, мол, когда мы учились, говорит она, учителя разбивались, чтобы вытянуть неуспевающего.

На это сидящая рядом со мной родительница тихонько говорит мне, что сейчас при любом уровне НЕЗНАНИЯ тройка обеспечена, так зачем стараться, если это дополнительно ничего не дает.

Как она права, и как об этом не догадываются дяди из министерства и Педагогической академии.

Во все времена великие задачи просвещения ставились и они решались. Это были задачи государственного масштаба. Еще до революции началось развертывание начальных школ для детей из бедных семей.

Понятна была великая задача революции: во всей стране ликвидировать неграмотность, и добиться всеобщего начального образования. Для народов, не имеющих письменности, придумывались алфавиты на основе кириллицы. Добились.

Понятно стремление добиться всеобщего Неполного среднего образования. Это позволяло повышать квалификацию рабочих и крестьян. Строились школы, организовывались интернаты. Добились.

Но задача, поставленная нашим «мудрым» Политбюро перед «учеными», добиться всеобщего среднего образования могла привести к всеобщей деградации образования. Лодыря уже нельзя было оставить на второй год. Нельзя было и отпустить из школы ученика, который в силу склада своего ума не мог усвоить дуализм фотона. Один из однокашников Егора, которому был чужд этот дуализм, после реставрации капитализма стал одним из богатейших людей Управы – умный был мальчик.

На этом же родительском собрании родители просят отдать документы ученика, т.к. по их мнению, школа настроена против ученика, против его брата и родителей. Школа не отдает документы, потому что ей не хочется портить свои «показатели», и она «объясняет» родителям, что ученика никто к себе не возьмет, поэтому документы ему и не нужны. Посмотрел я дневник этого ученика: он совершенно пустой, как же родители следили за своим сыном?

Довелось мне присутствовать на письменном «экзамене» по математике. Учительница обходит ряды и видит, что у ученика совершенно пустой лист. Я не хочу говорить, в каком это было классе, и как звали ученика, поэтому пишу диалог только для иллюстрации:

– Сережа, ты согласен, что дважды два четыре? – Да.

– Ну, вот и пиши.

– Ты согласен, что синус равен «а» деленное на «б»?

– Да.

– Вот и пиши. Видишь, ты все знаешь. Давай листок.

Задача ввести в стране всеобщее среднее образование была поставлена в связи с бредовой затеей еще при жизни нынешнего поколения «построить» коммунизм. Всеобщее среднее образование рассматривалось как один из показателей характерных для коммунистического общества. Даже теоретически невозможно обеспечить всех квартирами и колбасой «ПО ПОТРЕБНОСТИ», а вот выдать всем аттестаты – это можно.

Возвращаясь к реальности, пришлось признать, что желание учиться и способности у людей разные, поэтому у руководства страной хватило здравого ума среднее образование разделить на два сорта. Полное академическое среднее образование с целью продолжить образование в высшем учебном заведении и восьмилетнее образование в школе с последующим доучиванием в профессиональном учебном заведении, приравниваемом к полному среднему. И это, наверное, оптимальный вариант того времени. Он как-то соотносится с дореформенной (довоенной) системой образования.

До реформ конца шестидесятых годов в начальных классах (4 года) учеников «натаскивали», чтобы они хотя бы на бытовом уровне, на родном языке овладели арифметикой и письмом и восприняли, на основе литературы и истории, простые и естественные нормы морали. Это были заповеди октябрят и пионеров: будь во всем честным, не лги, не ябедничай, уважай родителей и вообще старших, не обижай слабых, люби родину, не ленись и готовься к труду и обороне. Для народов, не имеющих письменности, в том числе и для очень малочисленных, создавалась своя письменность, позволяющая с минимальными усилиями овладеть начальной грамотой, и сохранить народность, как этнос.

В следующие три года в Неполной средней школе процесс обучения был развивающий и «сортирующий». Каждый год после Начальной школы ученик должен был на экзаменах доказывать свою способность учиться. Главный упор делался на развитие логического мышления. После этого поток школьников делился на три части. Одна часть шла в фабрично-заводские, ремесленные, профессионально-технические училища (некоторые, бросив школу уже после 4-го класса), и становились квалифицированными рабочими. Вторая часть поступала в Средние специальные учебные заведения (техникумы и средне специальные училища), где получала образование, позволяющее им быть отличными специалистами и руководителями. И, наконец, третья часть продолжала образование в школе, в перспективе надеясь получить Высшее образование, открывающее дорогу к творческой деятельности.

Именно эти три потока, сливаясь в один, рывком подняли науку, образование, технику, культуру, искусство на тот уровень, который позволил стране после революции стать в ряд с передовыми.

В конце семидесятых, при наметившемся неблагополучии в экономике, всеобщее стремление к реформированию затронуло и систему образования – разрушать её бросились правительство, ученые и родители (некоторые родители). В стране стала заметной шестая ветвь власти – это конторские женщины, оказывающие какое-то влияние на сидящих за дверью, у которой сидели эти секретарши. Им по-матерински жалко было своих детей, каждый год испытывающих нервное напряжение на экзаменах, но при этом ИХ дети, безусловно, должны были поступить в ВУЗ. Служащие, по определению обязанные служить «трудовому народу», зарплату еще имели ниже зарплаты квалифицированных рабочих, но служить они уже начинали себе. Так как учреждения начинают работу в 9, или в 10 часов, они даже, не знаю, как в остальных, но в нашем регионе начало занятий в школе перенесли на 9 часов, чтобы дать своим малышам выспаться. Однако при этом большинство родителей (заводских) должны были, уйдя на работу, бросать своих первоклашек дома до школы одних, и это безобразие отменили.

Академики от образования обрадовавшись, что появилось поле деятельности, не сообразуясь с результатами, отменили экзамены в промежуточных классах, и обучение, в форме натаскивания, распространили на последующие, после начальной школы, классы.

Эти бы академики не с позиции родителей смотрели на школьников, а вспомнили бы свои школьные годы. Вы были перегружены? Экзамены Вас травмировали?

Наше политическое руководство крупно ошиблось, полагая, что в образовании количество переходит в хорошее качество. В данном случае, количество, обеспечиваемое доступностью, снижает качество.

Теперь и экзамены, по примеру Америки, стали проводить в двоичной системе ЕГЭ. В результате эволюция движется в направлении отождествления мозгов с набором транзисторов, чтобы мозги работали в двоичной системе (да – нет), по программе угнетающей логическое и образное мышление.

Я удостоился возможности посмотреть, что же из этого получилось за предыдущие 30 лет.

Там ввели ЕГЭ, чтобы уменьшить коррупцию в сфере образования, и благодаря этому повысить качество образования, а мы по части коррупции так переплюнули Америку, что и с ЕГЭ неясно, что будет еще через последующие 30 лет. Мне не ясно.

По оценке экспертов интеллектуальный уровень в нашей стране с тех пор стал неуклонно снижаться.

Сейчас дети умных и не бедных родителей для получения качественного образования посещают платные учебные заведения в виде гимназий, лицеев и прочих школ с высокими требованиями и углубленным изучением отдельных предметов.

(В границах России два государства, два народа).

И тогда уже, когда учились Егор и Таня, руководители страны обнаружили, что в результате всех этих упрощений, заменяющих сортировку доступностью, дефицитным на рынке труда оказался квалифицированный рабочий.

Печать заполнилась статьями и очерками, прославляющими рабочих и рабочие специальности.

На родительском собрании у Тани в ноябре 1977 года разгорелась дискуссия.

Русичка заявила, что тех, кто может и хочет идти в 9-ый класс она гоняет «в хвост и в гриву». Родители и ученики должны учесть, что в 9-ый класс берут только 52% из всей школы.

На что Казанцева мама заявила, что ее не интересуют эти проценты, ей нужен 9-ый класс.

На что русичка заявила: «Ну и пусть стараются», тянуть она никого не будет.

На что Казанцева мама сказала, что учитель должен учить, это его дело, а не родителей.

Кстати, ее дочь после института добилась успеха на банковской ниве.

В школе Егор учился легко, пятерками не блистал, но в олимпиадах по математике и по физике участвовал и грамоты получал.

В уличных компаниях не участвовал. Время проводил с друзьями из секции ориентирования. В каникулы и в выходные дни отдыхал активно: или со мной и Таней на лыжах, на даче, на пляже, или на тренировках. Будучи ребенком домашним, после 9-го класса почувствовал желание утвердиться среди сверстников и показать свою удаль. Раза два напился допьяна, но органически не испытывая тяги к спиртному, к питью не пристрастился.

Увлекался спортивным ориентированием, хорошо читал карту и бегал на лыжах, участвовал в соревнованиях в Магнитогорске, в Москве. Были и неудачи из-за недостатка внимательности, когда он допускал досадные очевидные ошибки. Помню такой случай.

Зимние двухдневные соревнования по ориентированию. Надо как можно быстрей бежать по лыжне и на карте отмечать места, где поставлены вешки. В первый день индивидуальные гонки. Егор занял второе место и получил «серебряную» медаль. На второй день эстафета, в командах по два человека. От района выставляют Егора и мальчика, который в предыдущий день взял первое место.

Первым бежит этот мальчик, всех обгоняет и приходит первым. Помчался Егор, он первым приходит на контроль, а дальше все ожидающие на финише с изумлением видят, что первым на финиш приходит не Егор. Еще и еще приходят, а Егора все нет. Наконец появляется и он. Что случилось? Почему? Досадная ошибка. Он так старался, так спешил, что планшетку с картой повесил себе на грудь другой стороной. Вот полянка, вот вешка в том углу полянки, он отмечает, но карта-то повернута на 180 градусов, и он отметку делает на другом углу изображения полянки на карте. За эти четыре миллиметра ему пришлось пройти четыре штрафных круга. И сейчас он, иногда не дослушав меня, решает, что ему все ясно, и делает не то, что я его просил сделать.

Егор – студент

В институт он поступил легко, как через дорогу перешел, в другое здание в следующий класс.

Легко проступив в институт, он легко отнесся к учебе, полагая это как продолжение получения знаний, а не как обучение профессии. Совершенно не готовясь к первой сессии, он экзамены сдал как бы по инерции. По инерции попытался участвовать в студенческих математических олимпиадах, но сразу споткнулся на пороге к более высокому уровню.

Попытка сдавать без подготовки экзамены на следующей сессии привела к большим затруднениям и к очередной сессии он сел за учебники. Однако кратковременный успех опять его расхолодил. Так он и кувыркался на рытвинах, которые сам себе рыл. Дошло дело до того, что меня и других отцов его друзей, борясь с этой неровностью, вызывал на беседу декан факультета. Но, кстати, за все время учебы хвостов у него не было. Полученные две или три двойки он успевал пересдать за время сессии.

В студенческую жизнь он с головой окунулся. Некоторое время из-за плохого сообщения Управленческого с городом, Егор жил в общежитии. В комнате, когда я однажды к ним заглянул, был угнетающий беспорядок.

Перед сессией на Новый год Егор исчез. Быстро выяснилось, что исчез и его товарищ Андрей Ишутин. Бросились мы с Ишутиными на поиски. Нашли городских товарищей наших сыновей и выяснили, что наши детки решили, пересаживаясь с электрички на электричку, съездить в Москву. Морозы в те дни были необычно сильными, и беспокойств у нас было с избытком. Когда Егор рассказал про обратную дорогу, оказалось, что беспокойство наше было не беспочвенно. Поехали они обычным поездом, билет до Москвы в общем вагоне стоил всего 5 рублей. У Егора была стипендия 55рублей, Андрей продал свой дипломат за 40 р. Ехали весело, в поезде познакомились с московскими девчонками, в Москве с ними встретили Новый год и на следующий день покатили обратно. На обратном пути из-за сильного мороза на какое-то время прекратилось силовое электропитание пути, и Егор с Андреем добывали для вагона топливо, чтобы водяное отопление вагона поддержать в рабочем состоянии и самим не замерзнуть.

Это было не единственное такое спонтанное путешествие.

Как сказал Егор, отдельной книги заслуживает изложение его впечатлений от поездки на Кавказ. Сам он писать не хочет, а я изложу поездку вкратце.

70 лет в Советском Союзе боролись с мелкобуржуазным предпринимательством. Выращенные в частных садах Закавказья мандарины нельзя было везти на север и продавать, их надо было сдавать в заготконторы, чтобы часть из них сгнила, а остальные шли на продажу через госторговлю, где цены были ниже базарных, но зато были колоссальные очереди. Торговцев на вокзалах отлавливали. А в совхозах не хватало рабочих рук для дармовой работы по сбору мандаринов. Как выход из положения, северянам разрешили приезжать в Закавказье на сбор мандаринов и за это какое-то количество плодов взять с собой домой.

В поисках приключений, Егор с Ленькой Гребенниковым решили туда поехать.

В поезде они познакомились с молодыми местными парнями: Гиви и Зуриком и узнали, что зима в этом году пришла раньше обычного, на сбор мандаринов они опоздали. Новые друзья пригласили Егора с Леней в гости. Впечатлений от жизни в Закавказье они набирались недалеко от Сухуми в гостях у родителей Зурика. Встретили незваных гостей как званных. Выделили комнату, кормили и поили с широким кавказским гостеприимством.

А весной к мартовскому празднику Зурик и Гиви приехали к нам с двумя чемоданами мимозы, а мы – законопослушные трусы – испугались. Не Гиви и Зурика, а чемоданов. На всех базарах продавалась мимоза, покупали и мы. Но это кто-то продавал, милиция в аэропортах за мзду разрешала провоз, другая милиция за мзду разрешала торговлю, а тут нам показалось, что мы сами оказались соучастниками этой «противозаконной» торговли. Ребят мы, конечно, приняли – ребята симпатичные – но все же высказали свое неудовольствие по поводу чемоданов, и это в какой-то мере омрачило их пребывание у нас, хотя в остальном мы старались быть гостеприимными. Другие были бы рады контакту именно с такими деловыми кавказцами, и ребята надеялись обрести в нас точку опоры, а мы и Гребенниковы – чистоплюи несчастные, пользуясь услугами «грязных» рук, покупали мимозу, но желали, при этом, оставить свои руки «чистыми». И какие же руки были более чистыми? Прошло «100 лет», сменилась эпоха, и пришло понимание, что торговля это труд, что руки Гиви и Зурика были чистыми, потому, что они были трудящимися.

Будучи опять на Кавказе, Егор решил навестить Зурика. Когда в местном поезде узнали, что Егор едет к Зурику, то оживились: «О, к Зурику!» А дальше выяснилось, что Зурик «сидит», и соседи по вагону думали, что Егор сидел вместе с ним и везет от Зурика новости. Егору ничего не оставалось, как прямо с вокзала уехать обратно.

Егор, будучи у Зурика в гостях, обратил внимание на то, что для нас все жители Грузии одинаковы и всех их мы считаем грузинами, а оказывается, сами они себя одинаковыми не считают и отношения между этносами не всегда дружелюбны. Зурик абхаз.

Идут они с Егором и вдруг Зурик, увидев встречного мужчину, с неприязнью показывает Егору «грузин». Егор разницы не углядел. Я в этой связи вспомнил, что, будучи в Сухуми, спросил торговца на базаре какой у них язык, и он сказал, что турецкий. Это было в шестидесятые годы, только сто лет прошло с тех пор, как кавказское побережье Черного моря мы отвоевали у Турции. Позже часть побережья мы включили в состав Грузии. Прошло еще тридцать лет и политические подлецы неприязнь превратили в кровавую вражду.

Был с Егором и такой случай, что мне еще раз пришлось столкнуться с нашим судопроизводством.

При поездке в Куйбышев, автобус, на котором ехал Егор, дальше Мехзавода не пошел. Время было позднее, на автобусной остановке, где Егор ждал следующего автобуса, его избили до потери сознания. На Управленческий его привезла машина ГАИ, дежурившая на посту ГАИ Мехзавода, до которого он, очнувшись, добрался. В милиции на Управленческом его расспросили, и решили, что это одно из обычных дел, которыми завалено следствие, и, даже, протокола составлять не стали. Отвезли домой, ограничившись записью в журнале.

Меня в милиции знали по дежурству, на которые в помощь милиции посылали заводских работников. Когда я на следующий день пришел в милицию, зам начальника произнес: «А, это Ваш сын». В тот же день арестовали двух хулиганов и изъяли у одного из них снятые с Егора ручные часы, а у другого зажигалку. Парни были с девушками. Ах, как не хочется применять по отношению к ним это светлое слово «девушки».

Я с ними разговаривал. Ни слова сожаления от них я не услышал. Парни на то они и парни, чтобы громыхать мускулами.

– За что били-то?

– Да так, он похвалился зажигалкой, и ребятам это не понравилось.

– Но вы-то что?

– Мы приподняли голову, а она упала. Решили что всё; сняли часы и пошли.

Фактически УБИЛИ.

Следствие было легким, при наличии часов и зажигалки и медицинской справки о сотрясении мозга, отпираться было бесполезно. Хулиганам грозило 7 лет за «разбойное нападение» – избиение и хищение имущества.

К нам приехали родители. «Сколько книг у Вас…», стали заговаривать о том, чтобы откупиться. Я сказал, что если заговорят о деньгах, то об этом я скажу на суде. Пообещал, что не буду настаивать на суровости приговора. Но тут оказалось, что дядя заправилы в этой компании – тренер в карате. Все сразу потекло по другому руслу. Ну что я – просто законопослушный гражданин по сравнению с тренером в карате. Ни кто меня, ни о чем больше не спрашивал. Правда, следователь – сын сослуживца – сказал мне какие-то успокаивающие слова, так что я не выступал на суде.

От Егора стали требовать, чтобы он сказал, что часы он «подарил» сам. Намекали, что у парней есть свидетели, которые могут сказать, что Егор сам затеял драку, а парни защищались. Судья прямо на заседании настойчиво помогал Егору изменить показания. Подсказывал Егору формулировки. Что стоило это для Егора, который никогда не врал. Егор с трудом выдавил, что он не помнит, «Может, отдал». Он никак не мог сказать «подарил», но судью и это удовлетворило. Следователь, которая была «в курсе» не настаивала на своих доказательствах преступления. Прокурор, давший направление всему ходу процесса, отметил поверхностность следствия.

Упитанного крепкого заправилу освободили из зала суда, присудив к году работ «на химии», т.е. на химическом предприятии Новокуйбышевска. А щуплого напарника, который недавно вернулся из заключения, посадили еще на год.

Народным заседателем на суде была Ритина подруга по общежитию. «Эдик, ну что мы там можем? Иначе бы они повернули дело так, что Егора бы судили за развязывание драки».

Между прочим, отношение милиции к карате, когда оно появилось в Союзе, было вначале очень отрицательное. Вначале политики это восприняли, как проявление среди молодежи элементов жестокости. Я помню о публикациях в газетах на эту тему, а недавно услышал на радио реплику от человека, имевшего в прошлом высокий милицейский чин, о том, что политическое руководство восприняло карате как неблагородный, недостойный рабоче-крестьянской милиции метод воздействия на человека, когда ногой можно ударить в пах. Но тогда не могло быть и речи о непослушании милиционеру. Ну а теперь все изменилось – ногой бить обучают.

В связи с этим нельзя не вспомнить о появлении дубинок у нашей милиции. В детстве мы с ужасом смотрели документальные кадры кинохроники о разгоне забастовщиков в капиталистических странах полицией, вооруженной дубинками. У нас милиция была в белых перчатках; забастовок не было – они предотвращались не милицией. После смерти Сталина молодежь стала допускать беспорядки на танцах и на улице. За беспорядки их надо было сажать, ощутимых штрафов не было – одним из требований рабочих в революцию 17 года была отмена штрафов. Помещений для задержанных на 15 суток не хватало. Хрущев после поездки в Америку заявил, что не стоит с этими хулиганами возиться: врезал, как это делают в Америке, пару раз дубинкой – быстро образумятся. И появились дубинки.

Служащие в милиции парни почувствовали законную безнаказанность за проявление жестокости во время службы. Они теперь могли удовлетворить свое желание и стали с удовольствием «лупить» кого захочется, а хотелось врезать «стиляге» или «больно умному». Работник нашего конструкторского бюро сотрясение мозга получил от такого милицейского хулигана. Но тогда это еще было из ряда выходящим случаем, и этого молодого милиционера уволили. Некоторое время распоясываться милиционерам не дозволялось. Ну а теперь все изменилось – бьют при разгоне шествий всех случайно попавших под руку.

Кстати сказать, я 16 лет прожил в общежитиях, и за все это время ни в одном из общежитий, ни в студенческих, ни в заводских ни разу не было драки. Ни при Сталине (8 лет), ни при Хрущеве (8 лет). Вот и суди о нравственности и о благородстве в те далекие времена. Культивировалось представление о том, что сущность человека в его мозгах, в его разуме. Чувствам, «чуйствам» смеялись сатирики, отводилась второстепенная роль – разуму первостепенная.

А хулиганы были? Были и хулиганы, и бандиты, и убийцы, но не они были героями фильмов и литературы. Культивировался разум. Вспомните обожествление разума во времена Французской революции.

Не только разум культивировался, культивировался труд, представление о созидательном труде, как о занятии благородном.

Летом в студенческом строительном отряде Егор был бригадиром. К работе он, как мне кажется, относился очень ответственно.

Запись в моем блокноте: «сегодня ночью приезжал Егор из строительного отряда. Спал он беспокойно, что-то во сне говорил про битум. Утром поделился своей озабоченностью. Его угнетает, что труд не организован, и ребята бездельничают, а это расхолаживает. Приехал он со своим беспокойством к начальнику треста. Начальник треста приехал на участок разобраться, чем ребят загрузить. Начальник участка говорит, что можно яму рыть, можно чаны битумизировать. Начальник треста ответом был удовлетворен: «Ну вот, Егор, а ты говоришь, что работы нет», и уехал. А для этих работ того нет, другого нет, и опять ребята лежат.

Сегодня Егор приехал наряд закрывать. Первый наряд. Интересно, что им начислят».

В военном лагере Егор определился в строительный отряд, как «знающий» строительное дело. Строили они – будущие офицеры ракетчики – свинарник в воинской части ракетных войск.

Из «службы» в армии произвела на него впечатление сцена в «учебке», которую он видел со стены свинарника.

Крепкий сержант бежит задом вровень с первой шеренгой бегущего взвода новобранцев и командует: «Быстрей, быстрей, что носы повесили?» Сам бежит легко, как бы играючи, видна спортивная тренированность, а новобранцы с трудом в этом беге волокут свои тонкие ноги, вставленные в широкие голенища кирзовых сапог. И на нем сапоги, но как будто слились с взрослыми ногами – ладно сидят.

События 90х годов существенно изменили армию. Недавно (2012 год), внук моего товарища, проходящий по призыву воинскую службу, был на некоторое время отпущен домой, из-за того, что их нечем было кормить. Мне хочется думать, что это было заурядное воровство, а не ущербность армии.

Таких сюжетов, как у Егора, у Тани, конечно, не было, но нюансы были.

На вступительных экзаменах в Плановый институт Таня не прошла по конкурсу. Получив на всех экзаменах пятерки, на последнем экзамене по математике она получила тройку, не получив ни одного замечания в ходе экзамена. Потом я понял, что это была тройка, нужная руководству института для достижения отсева, обеспечивающего требуемую квоту для поступления тех, кто обязательно должен был учиться. Случайно жребий выпал на Таню. Я подозреваю, что, может быть, чем-то неуловимым она сама указала на себя.

В отношении учебы со стороны школы к Тане никаких претензий не было, а вот по поводу ее поведения претензии были постоянными. Касались они в основном ее склонности к препирательствам. Она с детства отличалась крайней педантичностью, это снижало интерес к учебе, и с положения «выдающейся по своему развитию» в первых классах она скатилась к «нормально успевающим» т.е. без троек.

В плановом институте был большой конкурс, и бытовало мнение, что не только между абитуриентами, но и между родителями. Я к этому относился, как к беспочвенным слухам, пока с этим сам не столкнулся.

На следующий год я поделился сомнениями по этому поводу с зав. кафедрой математики, знавшим нашу семью. О том, что Таня случайно попала под нож косилки он, конечно, не знал, потому что других Камоцких в Куйбышеве нет. Узнав, что в аттестате у нее по математике пятерка, он сочувственно вздохнул и пообещал, что все будет зависеть от нее самой. Фактически я стал участником конкурса родителей, правда, на совершенно бескорыстной основе. На основе обещанной справедливости.

Училась в институте она ровно, участвовала в положенной студенческой научной конференции – в общем, все как положено, и в соответствии с ее педантичной натурой. Все по правилам, но не на отлично.

Монумент комсомольцам

Когда я при очередном застолье рассказывал друзьям про приезд Егора со стройотряда, зашел разговор, как они ездили покорять Целину. Я на Целине не был, и мне это было интересно, я старался выдавить из них какие-либо эпизоды.

Первый раз Лина была на Алтае. Разместили их в детском садике. Кровати были короткие и их ноги торчали за решетчатыми спинками. Её и еще двух подруг поставили пасти телят, а телята разбежались, и девчата со слезами и смехом разыскивали их в кукурузном поле. Мама уж очень волновалась, когда Лина поехала так далеко, а приехала девчонка загорелая, пополневшая, окрепшая. Вся лучилась здоровьем, так что на следующий год мама ее отпустила уже без всякого страха. И на следующий год тоже кормили, как на убой. Юра говорит, что в год, когда он был на целине, у него был максимальный вес за всю жизнь.

На этот раз девушек разместили в клубе, а ребят в конюшне, где вдоль обеих стенок по всей длине сделали дощатый бордюрчик и насыпали туда соломы. Танцы устраивали в клубе у девчат. Как-то во время танцев забегает парень и кричит, что недалеко пожар. Сразу не поверили, а затем бросились тушить. Горел во дворе крестьянской усадьбы сарай. Жили в этом поселке, как ребята поняли, сосланные сюда с Украины. В изумление ребят привело то, что соседи не вышли помогать в тушении пожара, и, мало того, не давали ведра для тушения. Но пожар, все же, затушили, сгорел только сарай, дом остался цел. Меня то, что не давали ведра для тушения, изумило больше их:

– Ну, как это не давали?

– Не давали и все.

– Вы пытались выяснить? Ведь интересно.

Возраст у нас был не тот, чтобы особенно интересоваться, да и не стали они с сопляками объяснятся.

– Все же запомнилось это.

– Конечно.

В памяти, разумеется, остались только забавные и тяжелые ситуации. Работы приходилось выполнять самые разные. За некоторые работы хорошо платили, меньше всего платили на уборке хлеба.

Посадили Юру трактористом на волокуше сено стоговать. За трактор тросом прицеплен лист железа, на который накидывают копну, которую тракторист тянет к формируемому стогу. Две копны к стогу, одну кому-либо из сельчан. Однажды Юра не заметил, что трос свернулся клубком, и, тихонько тронувшись, дал по газам, а в это время трос натянулся и лист выдернулся из-под копны. Трактор поехал, а копна осталась.

Один раз лист выдернулся, а сто раз копну довозили, но запомнился этот единственный в своем роде случай, и он украшает рассказ.

В другой раз назначили Юру помощником на культивации. Он должен был очищать культиватор, если тот забивался стерней. Было уже холодно, тракторист в кабину поставил ведро с мазутом и мазут поджег. Сидят они в кабине, тепло, поля необъятные, загон такой длины, что в один конец до обеда, там перекус и обратно. Обратно пройдешь, и рабочий день кончился. Так вот, сидят они в кабине, трактор идет ровно, ничего чистить не требуется. В конце загона перекусили, не выходя из кабины на холод, и пошли обратно. Подъезжают к началу загона и видят свой культиватор, который они забыли прицепить к трактору.

Один раз забыли прицепить, а сто раз прицепляли, но запомнился этот единственный эпизод. И он украшает рассказ.

Красота не спасает мир, а искажает картину.

Поставили их – нескольких студентов – обмазывать глиной, перемешанной с соломой, плетеные из веток кошары. Наряды им выписали по 70 рублей в день. Начальник отделения совхоза такие наряды отказался подписывать – слишком много. Погода была неприятная: ветер, почти мороз. Сидят они – кто на чем – опустят руку в ведро с горячей водой, погреют её, потом берут холодную глину и размазывают по стене. Мрачные, безразличные ко всему, погреют руку и мажут, погреют и мажут. Подъехал начальник отделения, постоял, посмотрел, ничего не сказал, поехал и подписал все наряды.

Уборочную не успели завершить. Часть хлеба ушла под выпавший снег. Ждет отряд отправки, а девчонки, чтобы не мерзнуть, топят буржуйку в клубе. Дрова тут же на месте добывают. Ломаную мебель зав. клубом сложил в кинобудку, которую закрыл на замок, но девчата туда проникали через окно и выкидывали оттуда добычу, моля бога, чтобы их отправили, прежде чем обнаружится хищение.

На Целину их везли в товарных вагонах, а обратно в плацкартных вагонах с белыми простынями.

Повара для отряда, в котором была Ольга, дали из местных разваливающихся пенсионерок. Её вид и старания вызывали у них тоску, и отряд потребовал смены повара. Начальство совхоза заявило, что у них нет свободных рабочих рук, и предложило выбрать повара из своей среды. Все разом прикусили язык. Ольга всю свою жизнь, как пионер, всегда первой поднимала руку. Видя всеобщее нежелание брать на себя эту обязанность, чтобы выручить отряд, она согласилась стать поваром, совершенно не представляя, что это такое.

«До этого, – говорила она, – я даже манной каши не варила». Её мать – кондуктор трамвая, растила дочь одна. Муж давно уже умер. Мать была счастлива, что ее дочь, дочь кондуктора учится в институте, и полностью избавляла ее от домашних хлопот. Вот теперь Ольга узнала, что значит, быть поваром.

В конце рабочего дня все идут на танцы, а она со слезами отмывает котел походной солдатской кухни. Утром все еще спят, а она разжигает огонь и готовит завтрак. Все работают, веселясь в молодежной бригаде, а она вечно в хлопотах.

В разгар уборочной страды приехали со своими комбайнами комбайнеры с Украины, и их поставили на довольствие к Ольге.

Кончилось это тем, что Ольгу эти комбайнеры, после того, как их командировка закончилась, искали по всему отделению, чтобы убить, потому что оказалось, что весь заработок они проели. Ничего не заработали и студенты – все вычли за еду.

Будущий ученый экономист с высшим экономическим образованием брала рис не меряно, туши бараньи брала не вешано, накладные подписывала не глядючи, потерянную в поле посуду меняла не считано. В миски клала, сколько в пузо влезет.

Слезы полились, не утираемо. Решило начальство все из её зарплаты высчитать, да приехал секретарь Обкома комсомола, уладил каким-то образом дело, и простили её.

– На целину вас посылали с принуждением каким-либо?

– Что ты, – рвались. Это же интересно куда-то поехать. Новые места, своя компания. Весело.

– Старались заслужить.

– На всех путевок не хватало.

Для нас это было наше государство со всеми его недостатками. И нас – заводских, иногда на целый месяц, посылали на сельхоз работы. Сами мы не рвались оторваться от семьи, но надо, так надо. Поселили нас на чердаке коровника – на сеновале, и спали мы на сене. Было лето, и коровы были на летнем лагере, а мы после работы, поужинав, забирались на свой сеновал и под гитару до полуночи пели песни.

Другой раз поселили нас в клубе, накидав у стенки соломы для сна, а посередине зала мы танцевали до полуночи.

И пели, и танцевали мы ради удовольствия, не чувствовали мы себя угнетенными.

Был бы Я Градоначальником Москвы, убрал бы я с Комсомольской площади Москвы трамвайные пути под землю, а на площади поставил бы памятник энтузиазму молодой мобильной поросли страны Советов.

В центре площади, один над другим несколько вагонов направляются на север, на северо-восток, на восток, на юго-восток, на юг. В окнах вагонов, на тамбурных площадках веселые молодые комсомольцы едут покорять, осваивать, помогать, завоевывать, строить, добывать. В мыслях они уже там, а внизу, у подножья этой пирамиды матери с платочками у глаз и со счастливыми слезами на глазах подняли головы и провожают мчащиеся, удаляющиеся вагоны, увозящие частицу материнских жизней в этих жизнерадостных юношах и девушках. На Целину, БАМ, ГЭС, ЛЭП, ВАЗ…. (Сейчас говорят, что все это строили заключенные. Были и заключенные, но было их всего 1,3%).

Сейчас спрашивают, откуда был энтузиазм и куда он делся. Энтузиазм жил в атмосфере – наше, Мне кажется, что стимулировало энтузиазм чувство единства народа.

«У нас господ нет». Когда я нес со своего завода болт, то это был мой болт, и Первый секретарь (губернатор) был раньше нашим инженером на нашем заводе. Директор завод жил в одном доме и в одном подъезде со своими рабочими, продукты они покупали в одних магазинах. Все было наше, и трудились мы, чтобы наши моторы были хорошими.

А после того, как директор или хозяин и их ближайшие помощники стали жить во дворцах и получать в сотни раз (не в два раза, а в сотни, и даже в тысячи раз) больше, чем основная масса работников, государство, построенное на единстве, раскололось, и в его осколках живут уже не товарищи, а разные «слои» населения. Ну, с какой стати я буду стараться, чтобы ХОЗЯИН и его помощники купили себе новые Мерседесы, или Абрамович новую яхту, или жена Лужкова в Лондоне дворец (замок) роскошней королевского. Хотя в болтовне о зарубежье, работу на хозяина не отвергали: «А что. Если он платить будет лучше». На хозяина труд только за деньги! Ты мне рубль – я тебе заклепку, ты мне десятку – я тебе болт. Еще и поторговаться (через профсоюзы) надо.

Ныне сталинисты вновь поднимают вопрос о роли Сталина в нашей истории. Роль личности в истории неоспорима, кто же с этим спорит, но антисталинисты показывают, что роль Сталина была отрицательной. В этом случае возникает глубокий, фундаментальный философский и социологический вопрос: в чем же заключался источник силы народа, поднявшего страну вопреки Сталину до высот второй державы мира по уровню развития культуры, искусства, науки и техники? Не в том ли, что это был порыв самодеятельности свободного труда народа, вдохновленного мечтой. Может, мы сейчас живем лучше, чем тогда, может, мечта была ложной, но это был порыв, которым мы достигли в истории нашей родины высот, достойных нашей гордости. Зачем же это вычеркивать из нашей памяти – гордиться этим надо.

Великим был этот эксперимент в истории человечества.

Конечно, никто из нас такими категориями «наше», «общенародное» не пользовался, даже посмеивались над ними – просто атмосфера такая витала в воздухе, это было само собой разумеющимся, никто себе не представлял, что нам, возможно, придется работать на хозяина.

«Строили ЛЭП не какому-то хозяину буржую, а себе – государству». Мы чувствовали себя свободными.

Счастлив не тот, кому говорят, что он свободен, а тот, кто сам чувствует себя свободным.

И в этом заключается феномен Сталина. Сталин так строил политику и пропаганду, искусно дозируя информацию, что расстреливая тысячи и сажая миллионы для утверждения самодержавия и единомыслия, он в среде не расстрелянных и не посаженных создавал видимость борьбы с врагами, и сеял чувство товарищества в труде ради будущего. В созидательном труде, поднявшем страну на уровень, которым мы в нашей истории можем гордиться. Играл нам на руку и Великий Мировой экономический кризис тридцатых годов. Там самое в то время было страшное бедствие – безработица, а у нас ни кто тебя с работы не выгонит, потому что ты работаешь не у хозяина. Молодому человеку, вступающему в жизнь, на заводе и в колхозе уже приготовлено рабочее место. У нас нет безработицы, и никогда не будет, а жизнь понемногу становится все лучше и лучше. И хотя там, за кордоном, кризис уже пошел на спад, и жили люди уже лучше нас, инерция мышления осталась, да и тяготы, которые мы пережили, оказывается, были не напрасными – нас не захватили фашисты – мы остались свободными, и опять жизнь становится потихоньку, понемногу, но все лучше и лучше.

Таким было ощущение жизни.

Конечно, среди служащих были те, кто видел в Сталине безжалостного палача и интригана, но Туполев в ТЮРЬМЕ создавал самолет не из-за страха.

И мы, хоть и служащие, и при Сталине, и после Сталина работали не только ради куска хлеба, и, тем более, из-за страха потерять работу, а главное в «свободе», это жить свободным от страха.

Конечно, рабочие и крестьяне смотрели на все это гораздо проще. Позволю себе предположить (только предположить, и писатели и экономисты могут только предполагать), что они смотрели главным образом, сколько стоит еда и, вообще, жизнь, и какая у них зарплата, и как все это меняется от года к году. Остальное было не главным.

Водородный двигатель. Рыба. План РАН

В эти годы в моей заводской жизни наступил третий период. От решения практических задач по работе маслосистемы ВРД в первый период и практических задач по проблемам запуска ЖРД во второй период, я перешел к умозрительному решению перспективных задач, которые, возможно, практически будут другие решать. А может быть, скорее, и не будут.

После громадных затрат на провалившуюся лунную затею пришедший к руководству космосом Глушко начал не менее затратное пустопорожнее по делу, затеянное вдогонку только для поддержания репутации космической державы, копирование внешнего облика американских шатлов. В этих условиях, когда от министерства требовали экономии, экономии и еще раз экономии, когда еще не закончили строительство БАМа, в 1976 году, через два года после закрытия нашей Лунной программы, правительство отдало распоряжение прекратить у Кузнецова всякие работы по ЖРД, расформировать ОКБ-2 и все силы бросить на развитие ВРД.

Надо отдать должное, справился Глушко со сложным, хоть и бессмысленным делом блестяще. Он создал сверхмощную ракету, потратив на доводку всего несколько двигателей и не погубив ни одной ракеты.

Почему же «пустопорожнее»? Да потому, что был скопирован только внешний облик птички, чтобы показать: «и мы можем». Американцы воплотили идею спасения ракеты: у них все двигатели и автоматика – электронная и гидравлическая – возвращаются на землю на птичке, или приводняются для последующих стартов. Сгорают только пустые баки второй ступени. У Глушко все сгорает, включая маршевые двигатели, на землю возвращается только пустая «птичка» с небольшими двигателями этой птички. Но тут уж Глушко ни при чем: он исходил из наших реальных возможностей.

Для продолжения изысканий по водородной тематике, Генерал решил скомплектовать мощный перспективный отдел. Во мне всегда бушевали фантазии, и я с удовольствием вошел в этот отдел.

Я как занимался водородным двигателем, так и продолжал им заниматься. На ватмане с грифом я рисовал очередной более детализированный вариант топливной системы. Новому начальству, возможно, не приходилось иметь дело с инженерами, работающими по своей инициативе. В комнату входит начальник отдела, а сидящий в комнате начальник бригады Резник спрашивает его: «Что Камоцкий делает?», «Делать ему нечего». А могли бы спросить. Ни тот, ни другой еще не начали заниматься водородным двигателем, а когда начали, то работа в перспективном отделе пошла по нарисованной мною схеме, и были написаны заявки, и меня не забыли включить.

На том этапе работы принципиальным для нас был вопрос, каким способом осуществить привод водородного насоса. То ли воздушной турбинкой – по «открытой схеме», то ли по так называемой «закрытой схеме» – турбинкой, которая вращается подогретым водородом.

Разница была принципиальная. По открытой схеме вал насоса, который шел к воздушной турбине, надо было надежно уплотнить, чтобы не допустить утечки взрывоопасного водорода. Надежно уплотнить вал можно было только наддув уплотнение гелием. Все остальное в жидком водороде замерзает.

В закрытой системе насос и турбина находятся в одном закрытом корпусе – очень красиво, но давление, развиваемое насосом, должно быть высоким, чтобы преодолеть сопротивление теплообменника и обеспечить достаточный перепад давления на турбине.

Мне нравилась красивая закрытая система, которая самим содержанием, не требующим уплотнений, несущих в себе элемент ненадежности, как бы обеспечивала надежность.

Мой прежний начальник отдела регулирования мудрый реалист Крючков сразу безоговорочно решил, что делать надо открытую систему, т.к. она «развязана» и позволяет отдельно подбирать параметры насоса и турбины. Он исходил из того, что нам, с наименьшей затратой сил и средств надо было сделать работоспособную модель водородного двигателя только для того, чтобы показать, что такой двигатель и самолет сделать можно. Это была дань моде, инициированной экспрессивными экологами. Он понимал, что эти экзотические двигатели никуда, никогда не пойдут.

Новое начальство склонилось к красивой закрытой системе. Мы с Витей Гибловым стали исследовать эту систему.

Гиблов пришел к нам в бригаду запуска в середине шестидесятых по рекомендации Мильштейна – профессора института, работающего в нашем отделе. Отметками в институте Виталий не блистал, но сообразительностью и хорошим пониманием того, что знал, профессору нравился.

На первое время прикрепили его ко мне, а потом занимались мы в бригаде разными делами, но он постоянно «из любви к искусству» присоединялся к моим самодеятельным исследованиям. При выводе формулы для расчета температуры азота при продувке тракта охлаждения камеры сгорания, по небрежности я допустил ошибку, которую он заметил. Так что я с удовольствием принимал его сотрудничество.

После краха ЖРД мы продолжали работать вместе, и он мне неоднократно помогал подправлять мою программу расчета двигателя, которую я постоянно менял под конкретные задачи. Перешел он и в новый отдел. Мне нравилось с ним работать.

Постоянно обмениваясь мнениями, мы не спорили, а именно давали друг другу свое мнение. Кто-то что-то буркнет, а второй молчит и иногда в первый час, а иногда и на вторые сутки выскажет по этому поводу свое мнение.

Исследуя параметры закрытой системы питания, мы обнаружили, что она статически неустойчива. Попробовали изменить параметры, ничего не получилось, система была статически неустойчива.

Новые начальники поняли, что не все так просто. Что закрытая система несет в себе загадки, и решительно от нее отказались. Систему питания стали проектировать по открытой схеме, а мы продолжали искать решение возникшей загадки. И нашли.

Независимо друг от друга, мы получили формулу, из которой следовало, что для обеспечения статической устойчивости на водородной турбине должен быть перепад давления выше минимального уровня, зависящего только от показателя политропы водорода.

Мы об этом доложили на конференции в ЦИАМе, циамовские ученые авторитеты удивились, они полагали, что определяющими являются КПД насоса и турбины. И мы до нашего «открытия» так полагали.

Работая по водородной тематике, я обнаружил интересную особенность водорода – мне показалось, что жидкий водород ведет себя во многом как газ, но это было уже не по моей части.

В рабочем проекте водородного двигателя отделов ОКБ система была упрощена, из нее удалили мои ЖРДинные излишества по связям, обеспечивающие последовательность операций, но основные принципы (управление от керосиновой системы регулирования и размещение водородных агрегатов в закрытом контейнере) были сохранены.

Фюзеляж самолета, на котором проходили летные испытания двигателя с системой питания по «открытой» схеме, был заполнен баллонами с гелием для наддува уплотнений.

Работа в перспективном отделе была очень разнообразна. Чем мы там только не занимались.

Уж не знаю, с какой стати обком попросил Кузнецова рассмотреть проблемы, возникающие у Сусканских рыбоводов с зимним замором рыбы.

Недалеко от Тольятти на водохранилище отгородили Сусканские мелководные заливы, где мы когда-то охотились, и стали там разводить рыбу. Живой рыбой (карпом, сазаном) торговали прямо из бойлеров. Как все в госторговле, рыба была дешевая, и покупали ее, стоя в большой очереди, помногу – столько, сколько могли или съесть, или засолить.

Мы написали отчет – размышление о том, что на наш непросвещенный взгляд можно было бы сделать. Я, в частности, вывел формулу для расчета скорости роста толщины льда. Может быть, из уважения к Кузнецову, но ему сказали, а он сказал нам, что отчет Сусканским рыбоводам очень понравился. Может быть, в качестве объекта для смеха? Этого уж не узнаешь, но мы отнеслись к работе серьезно в пределах нашей общефизической грамотности. Прекратился ли замор рыбы, я не знаю.

Задумали в Харьковском авиационном институте (году в 79м) организовать факультет с углубленным изучением фундаментальных наук. Прислали академику Кузнецову письмо, подробно излагая свои соображения, с просьбой высказать свое мнение. Генерал отдал письмо начальнику ОКБ Радченко, Радченко отдал письмо начальнику нашего перспективного отдела, а он отдал письмо мне без каких-либо комментариев или пожеланий и уехал в командировку.

Я позвонил в отдел кадров и попросил дать сводку за последние годы о том, как используются молодые специалисты на нашем заводе. Я знал, что Кузнецов всех сначала отправляет в цех, и из цехов берет в ОКБ и в лаборатории. Я знал, что в Америке практикуется молодых специалистов пропускать по всем ступеням, начиная от рабочего. Но по своему жизненному опыту, я знал, что есть люди, которые на простой токарный станок смотрят, как на непостижимо сложный механизм, и молотком не могут гвоздь забить, а в то же время с удовольствием, как в родной стихии, купаются в уравнениях математической физики.

Перемешав все это в своей голове, я написал, что ХАИ дает прекрасную теоретическую подготовку и те, кто ее усвоил, могут работать и в конструкторских бюро и в исследовательских лабораториях. Безусловно, что целесообразно одаренных к теоретическому мышлению и исследовательской работе юношей выявлять еще на школьной скамье, но гарантировать им соответствующую работу мы не можем. Чтобы узнать, кто на что способен, мы всех пропускаем через производственные подразделения; и привел нашу статистику.

Напечатал я письмо и показал Радченко, полагая, что это черновик. Радченко прочитал и говорит: «Пойду, покажу Николаю Дмитриевичу» понес показать академику и приносит подписанное Кузнецовым письмо. Я по своему разумению допечатал перед его подписью «академик». Сейчас, зная свою безграмотность, я думаю: а не написал ли я «академик» с двумя «к» между двумя «а»?

Прошло много лет, а я все сомневаюсь: целесообразно ли всех «пропускать через производство».

Через несколько лет (в 82-м) мне пришлось еще участвовать в академических играх Кузнецова. Академику Кузнецову прислали на экспертную оценку «Основные направления развития науки в СССР на 1986 – 2005 годы».

Мне дали на исполнение. К этому документу приложили руку и Орлов, и Радченко, записав пожелания Николая Дмитриевича. Я не преминул втиснуть в эту «Комплексную программу» и свои пожелания и не только в области техники, в частности, к пункту 62 – «Экономические и социальные проблемы развитого социализма. Повышение эффективности общественного производства», и к пункту 67 – «Государство, управление и право». О моих кровожадно – революционных пожеланиях, с требованием расстрела взяточников и очковтирателей, Кузнецов сказал: «Ну, это уберите», но сам зачеркивать не стал. Он свои замечания вносил густыми черными чернилами.

Зачеркнутое я заменил «мягким» пожеланием: «Создание второй партии и выборного начала при формировании руководства».

Самое интересное здесь сроки исполнения: хорошо бы к 1985му году, но не позже 2000-го. И ведь формально выполнили! Не потому, конечно, что я в план записал, да и не известно вошло ли это в план Академии. Кузнецов-то мог позволить себе вольности, он был глыбой, которую не сдвинешь, – в небе летал самый совершенный ракетоносец ТУ—160, и газ качали установки с двигателями Кузнецова. А административное руководство академии могло потерять свои стулья, так что не знаю, вышло ли это за пределы Академии. История так сложилась. Но никто не ожидал, во что это будет превращено.

Рыба, да такие вот письма – это были игры, от которых Кузнецов не мог отказаться, а помочь ему могли только мы. Отдел, свободный от «текучки».

Великая. Терек. Белая. Чусовая. Хопер

После того, как Егор влился в студенческую компанию, в отпуск мы поехали без него. Летом он был в студенческом отряде, а мы с Таней в компании Тарасенков с Мишей и Алика Арша с Шуриком отправились в 79-м на р. Великую.

Эта небольшая речушка для племен, прародиной которых был ее бассейн, была Большая, или по старославянскому и современному украинскому «Великая». Рядом было древнее поселение Старая Руса.

Речка для неспешного спокойного отдыха замечательная. В верховьях она вьется среди кустов малины и черной смородины, которые мы ощипывали, не выходя из байдарок. В деревне, через которую она протекает, дома стоят у берега. У домов дворики с самоварами, столиками и скамеечками прямо у воды под сомкнутыми над водой кронами деревьев. Байдарка, как по двору плывет. Места туристами обжитые, на некоторых стоянках даже столики сооружены. Есть места и относительно глухие. На одной из таких стоянок Танька с Мишкой обнаружили, как они решили, могилку военных лет и решили ее раскопать. Взрослые зашумели, что этого нельзя делать, я не видел причины им препятствовать. Они вопреки воплям взрослых могилку решили исследовать. Ночью, стараясь нас не разбудить, выбрались из палаток – я не помню, сделал ли я вид, что не проснулся, или что-то посоветовал, но все кончилось ничем. Немного с одного конца холмика порыв, они решили, оправдываясь перед собой, что это вовсе и не могила, раскопки прекратить.

На следующей стоянке ночью по дороге за деревьями недалеко от реки прошла колона из нескольких машин мобильной пусковой установки стратегической ракеты. И мы, и американцы сами себя загнали в состояние постоянного страха друг перед другом, армия жила в постоянной готовности нанести ОТВЕТНЫЙ удар.

А если бы по электронике прошел ложный сигнал? И я читал, что такой сигнал прошел, и что какой-то офицер взял на себя смелость считать этот сигнал ложным.

На реке было построено несколько местных гидроэлектростанций (4 – 6). Когда мы были на реке, все они были выведены из строя, т.к. в то время провели централизованную подачу энергии, которая стоила дешево, и содержать свои электростанции было невыгодно. Деревянные части плотин были поломаны, в каменных машинных залах машин не было.

Байдарочникам эти разрушенные платины не одну байдарку разодрали гвоздями, торчащими из обломков.

Интересно, восстанавливают ли их сейчас.

Закончили водную часть пути у Пушкинских Гор. В Пушкинских Горах в церкви, у которой похоронен Пушкин, в одном из её помещений ничего нет, кроме стола, на котором стоит хрустальный гроб, а в гробу его посмертная маска на черном фоне. Тело не воспроизвели, и это не отвлекает. Только лицо. Голос экскурсовода и слезы на глазах посетителей – не удержишься. В усадьбе сфотографировались с послевоенным хранителем усадьбы – Гейченко. В Пскове сдали в багаж байдарки, и разъехались. Мне хотелось посмотреть крепость, которая реально участвовала в средневековых боях. Мы остановились в гостинице (1,3 руб. за место). Рядом с гостиницей церковь, в цокольном этаже которой реставрационная кузнечная мастерская, где, как черти в аду, в отблесках пламени кузнецы грохочут металлом.

Из Пскова на речном трамвайчике «Москвич» отправились в Тарту (остановились тоже в гостинице). Рита отметила, что «как за рубежом побывали». В городе, где на перекрестке нет светофора, пешеходы не рвутся через улицу, а останавливаются и ждут, пока остановятся машины. Когда пешеходов накапливается небольшая группа, машины, чтобы пропустить пешеходов, останавливаются, и пока последний пешеход не пройдет, машины не трогаются. Прохожие доброжелательны и на вопрос о дороге стараются объяснить как можно подробнее.

Наши власти и здесь стараются вызвать к себе (к власти) ненависть, как и во всей стране.

Этнографический музей мирового значения угро-финских народов втиснут в университет, а дворец, в котором раньше размещался музей, занят военной комендатурой. Смотрительница музея очень явственно подчеркнула «военной комендатурой», как в оккупированной стране. Она со мной говорила, пытаясь обратиться к общественному мнению, может быть, думая, что мы там, в России что-то можем. А мы могли только поражаться тому, что у наших руководителей не хватает ума, чтобы подумать о необходимости во всех своих проявлениях соблюдать меру и чувство такта.

Из Тарту на автобусе поехали в Нарву. Очень мне хотелось посмотреть крепость, которую брал Петр и крепость Ивангорода. Нарвская крепость ухожена и является чистеньким экскурсионным объектом. Архитектурно крепость Ивангорода интереснее благодаря высокой части, выходящей на воду для обеспечения водой во время осады. Внутри крепость засыпана вековым слоем пыли, хоть раскопки делай. Очень интересна крепостная пушка времен или начала ХХ века, или еще более ранней поры, но тогда против кого? Пушка нарезная, но с примитивным прицелом. Наводчик сидит на высоком металлическом сидении и визуально следит за стрельбой. Такими пушками обороняли Порт-Артур. После появления нарезного оружия, до Первой Мировой мы на западе не воевали. Готовились? А как же? Ведь воевали тогда все время с кем-нибудь.

Обратил внимание, что в поезде из Нарвы в Ленинград было много немцев, может быть, я не понял, но у меня создалось впечатление, что это не только туристы, но и люди, которые в Ленинграде работают.

Из Ленинграда в Москву попали на ночной поезд с вагонами для сидения, много таких поездов пустили между Ленинградом и Москвой. Днем это еще можно вытерпеть, но ночной рейс превращается в пытку для пассажиров – настоящее издевательство. Я лег в проходе, а Рита с Таней на трех местах разместились.

В вагоне ехала группа цыган. Они что-то между собой выясняли. Шум стоял от них неимоверный. Когда поезд отошел от города, пришла проводница, притушила свет и цыкнула на громкоголосую компанию. Они, как куры в темноте, тут же все разом умастились и замолкли.

В 80-м году 4 Бича: Павел, Гена, Толик, Валик, и я поплыли на плоту по Тереку.

Этому путешествию предшествовала долгая многолетняя переписка. Инициатором похода был Павел – младший из братьев, который последним из детей Макара Семеновича покинул совхоз на берегу Терека. Сейчас Павел жил в Минске, Гена в Одессе, Толик в Киеве, Валик в Астрахани, а я в Куйбышеве (теперь Самара).

У каждого были какие-то семейные обстоятельства, какие-то обстоятельства на работе, у каждого был свой взгляд на цели путешествия и способ его осуществления. У меня сохранилось 47 писем. Я еще списался с туристами в Прохладной, чтобы узнать какой материал можно добыть для постройки плота. Коллеги ответили, что только на лесоторговой бирже, если повезет. В лесу ничего не заготовишь.

В конечном счете, договорились, что начнем сплав на надувном плоту от станицы Прохладной по речке Малка – притоку Терека. Посетим Моздок, где я пытался поступить в Авиаморское училище, Алпатово, где родился Павел, совхоз, крепко связанный с нашей юностью, и где похоронена наша бабушка, могилу которой мы собирались обустроить. Валентин отлил алюминиевую доску с её именем. Затем посетим Червленую, где Генка учился в школе, и завершим поход посещением совхоза в Аксае, куда мы приехали из Сибири.

Я сначала прилетел в Астрахань, а затем мы все в один день съехались в Прохладной. Смастерили плот из досок, заготовленных Валиком в Астрахани, и ящиков, купленных в Прохладной. Плавучесть обеспечивали две громадные, полутораметровые автомобильные камеры, привезенные Павлом из Минска, и детские воздушные шарики, которыми мы набили несколько стандартных мешков.

На следующий день к вечеру отправились в плавание. За пару дней с напряжением работая веслами, проскочили стремительную

Малку и небольшой участок Терека, который никак не мог успокоиться после борьбы с Кавказом «в глубокой теснине Дарьяла», и бросил нас на подмытое дерево, которое веткой смело всех с плота. Я удержался за плот, моментально выпрыгнул из воды на него и причалил к берегу. Ребята к берегу добрались вплавь.

Однако вскоре Терек успокоился, и мы отдались спокойному течению и неторопливой беседе.

Спокойное течение было быстрым, река широкая, левый берег порос деревьями оплетенными лианами; правый высокий то притягивает к себе реку, то ее отталкивает. Толик встал, раскинул руки и выразил свой восторг.

Беседа на плоту, плывущему по спокойной реке, это беседа в особых условиях. От беседующих нельзя уйти в соседнюю комнату, никто никуда не спешит, все всё слышат – площадь плота шесть квадратных метров, и все абсолютно независимы. На любое заявление кто-нибудь да откликнется. На этот раз откликнулся философ Павел:

– По Сартру искренними чувствами являются только страх, тоска и разочарование. Восторг по Сартру лицемерен.

– Павел, когда мы строили плот, ты проповедовал, что философией ХХ века является экзистенциализм, и по нему истина индивидуальна, так что каждый сам определяет, лицемерен ли его восторг.

– Паша хочет привести на Терек детей и повторить с ними плавание. Что в этой ситуации лицемерно? Лицемерно его желание привести сюда детей, поскольку река не вызывает восторга, или лицемерно утверждение Сартра, что восторг может быть только лицемерным, а на самом деле восторг и желание привести сюда детей искренни? Павел, где истина?

– Самым важным свидетелем истины является нетранслируемая индивидуальная субъективность сознания.

– Но тогда истины нет. Поскольку она купируется на уровне индивидуума, то истина одного не является истиной другого. Истина исчезает.

– Философия исчерпала себя.

Валентин, профессором, взирающий на нас, как на расшалившихся учеников, попытался пресечь кощунственную болтовню:

– Не скажи, она осмысливает настоящее и прогнозируют будущее.

– Этим занимаются экономисты и психологи. Эти опытные науки вышли из философии, как в свое время физика, химия, астрономия. В философии остался только вопрос первичности, а он, по сути, бездоказателен.

– У меня есть доказательство, – вмешался я, – носителем духа является человек, а для его существования нужна пища, пища материальна, значит, первична материя.

Так шутливо чешем языки о поэзии, о литературе, о моральном и эстетическом разнообразии в поведении человека.

Болтовня о литературе вызывала, пожалуй, самые бурнокипящие эмоции. Все мы относили себя к публике читающей, у всех были разные пристрастия и вкусы, все мы знали истину, и у каждого истина была своя. В трёпе мы пороли чепуху, стараясь вызвать возражение, полагая, что в любой ответной чепухе есть доля истины, которая покажет, какие еще суждения есть в части общества по обсуждаемой теме.

– Толян, ты должен описать наше путешествие.

– А хорошо бы в стихах.

– Можно, конечно, и стихами, но большую точность и достоверность дает проза, которая позволяет свободно подбирать самое подходящее слово. А поэт ограничен в своем выборе ритмом стиха и рифмой.

– Зато стих точнее отражает настроение.

– Ни проза, ни стих не отражают содержания, Содержание отражено в подсознании, а как только мысль сформировала приказ руке, подсознание убилось сознанием, которое сковано обществом, т.е. общественным сознанием.

– Так…, договорились; ни стихов, ни прозы.

– А что… Я в детстве, когда знакомился с планетой, на которой живу, с интересом читал и Толстого, и Пушкина, и Чехова, а сейчас…

– Деградировал.

– Может быть…

– Надо было, чтобы Пушкин, вместо того, чтобы сочинять что-то про Онегина, написал бы прозой, точно подбирая слова, мемуары.

– Вот бы в библиотеки выстроилась очередь.

– Толян, наплюй на советчиков, напиши, чтобы внукам было интересно читать.

– Допустим художественный вымысел?

Ниже Моздока на зеленом лугу у метрового обрыва глинистого берега сидит группа мужчин; на земле разостлана скатерть с угощениями. Мужчины ведут беседу. Увидев нас, приглашают к столу, обещают съездить за водкой, чтобы расположить к себе!!! Сегодня какой-то мусульманский праздник. Для них праздник и без водки праздник. Мы благодарим и проплываем мимо. Они интересуются, с какой целью мы плывем. Говорим, что отдыхаем и хотим подправить бабушкину могилку. Последнее вызывает у них одобрение. Все местные жители, узнавая, что мы собираемся поухаживать за бабушкиной могилкой, каким-то образом выражали похвалу.

Естественно, мы не могли оставить это без внимания, но логика в нашем разговоре не прослеживалась. Мы ничего друг другу не доказывали.

– Из библейских религий ислам, пожалуй, самый стойкий.

– Может быть, в соблюдении обрядов и некоторых бытовых правил поведения.

– Самый стойкий иудаизм.

– Иудаизм вне критики и вне обсуждений. Покусившись на право рассуждать о нем – прослывешь антисемитом.

– И среди мусульман есть пьянь, а уж выпить с друзьями, я знаю, мало, кто откажется. В данном случае праздник специальный мусульманский, поэтому и неудобно нарушать заповеди пророка, а так почитай Омара Хайяма.

– Хайям не пример, он поэт, он отщипнулся от народа, он воспевает крайности, а без крайностей Эдька прав: есть и те, и другие.

– Пусть так, но я-то хотел про другое. Я про то, что мы всех местных без какого-либо сомнения с нашей стороны зачисляем в мусульмане, и с этой позиции оцениваем их поведение, а у нас самих верующие только старушки, экстравагантные женщины и несчастные в каком-либо горе.

– А местные всех нас, без какого-либо сомнения со своей стороны, зачисляют в христиан. Так что баш, на баш.

Я бы сказал, что не в христиан, а в безбожников. Сидели-то на берегу мужчины.

Причем тут это. И мы ни одного православного праздника не пропускаем, как повод для нашего застолья, но, как у нас принято, с женами и выпивкой.

После водозаборной плотины Терско-Кумского канала в реке появилось страшная для нас опасность. Местные жители для ловли осетров на фарватере забивают металлические колья (ломы), к которым привязаны проволочные переметы с крючками из пятимиллиметровой проволоки, размером в ладонь. Нам рассказали жуткую историю, как во время осмотра снасти на глазах у отца за крючок зацепился сын. Отец, пытаясь его спасти, попал на другой крюк. Так и погибли. Рыбнадзор периодически снимает снасти, оставляя голые ломы. После того, как во время купания я на ходу задел боком за такой лом, я перестал бултыхаться с плота.

Раньше мы не слышали об осетрах в Тереке, а сейчас я увидел верхнюю часть хвоста громадной рыбины, которая по мелководью стремилась вверх по такой мутной воде, что самой рыбины не было видно, ее тело только угадывалось под волной.

О нашем путешествии Анатолий Макарович Бич написал двухсот страничную книгу «Терский дневник» – это художественное произведение. Может быть, мне удастся заполучить ее для каждого из моих потомков, а, может быть, нет, поэтому я вот, взялся самостоятельно описать это путешествие, ни в какое сравнение, не идущее с художественной литературой. Все же, надеясь на ее получение, я опускаю многие моменты, описанные Толиком, но и сам не могу удержаться от соблазна привести несколько страниц записей, сделанных мною непосредственно под впечатлением от посещения совхоза.

Главный смысл нашего путешествия – это все-таки посещение совхоза, поэтому эти записи как бы подводят итог моего кавказского периода жизни и повторяют, вернее, напоминают некоторые эпизоды из этого периода.

Кроме того, эти записи раскрывают мои оценки того прошлого в то самое прошлое время – 20 лет тому назад. В скобках мои теперешние замечания, т.е. через двадцать лет и более, после похода. 20 лет – это оказывается такой короткий срок.

16.08.80.

Последняя ночевка перед совхозом, а последняя ночевка в совхозе была у меня более 20 лет тому назад (в 57-м), поэтому все ново, и сам я изменился. Оценка окружающего стала иной. Старшие приписывают себе более зрелую оценку на правах возрастного старшинства. Молодость знает только то, что видит, а старость может сравнивать то, что видит, с тем, что видела. А, может быть, старость снижает остроту зрения?

Первым из «наших мест» открылся угол Терека, где мы ныряли. Там было очень глубоко и было очень быстрое течение. Начитавшись романтических морских книжек, мы на этом углу «стирали» брюки, опустив их на веревке в струю мутной воды, а Валик после этого поступил в мореходное училище.

А дальше следующий угол, где вода поспокойнее, и где мы загорали и купались в компании с девчатами. И сейчас мы увидели девочек, которые купались… в платьях.

Немного вдали от берега – акации, под которыми мы с Валентином, захватив из дома еды, вина, патефон и гитару, отмечали с друзьями наши наезды в совхоз во время каникул. Акаций стало меньше – постепенно стареют и сохнут.

В совхозной усадьбе садик – парк вокруг клуба исчез, арыки засыпались, трава вытоптана. Разумеется, от монумента Сталину остался только пьедестал. Большинство бараков, которыми была сплошь застроена центральная усадьба совхоза, убрали и на их месте построили кирпичные домики на две семьи. Все наши знакомые живут в таких домиках. У каждой семьи сад с виноградником, вино при встречах с нами приносилось из погреба в трех литровых банках.

А в те далекие времена (еще за 30 лет до этого похода – т.е. в пятидесятые годы) такой «дурью», как виноград, не баловались. Жили в бараках, на выделенных в поле участках сажали кукурузу; надо было кормиться и детей учить – это была основная цель. Малюсенькие палисадники и одно – два фруктовых дерева были только у руководства. Считалось, что к лучшему мы будем идти вместе, руководство на шаг впереди, рабочие чуть сзади.

Макар Семенович в совхозе был хозяином, и должен был играть роль хозяина гостеприимного. Когда в совхоз наведывалось трестовское начальство, тетя Люся готовила курицу к обеду, как для гостя. Наверное, для начальства что-то выписывали в совхозе по себестоимости. Вот и весь тот шаг. Вот и вся возможность демонстрации гостеприимства. А ведь Макар Семенович должен был организовать работу в хозяйстве, раскинувшимся на десяти тысячах гектаров. Земли, как у Троекурова, а достаток, как у «справного» крестьянина.

А с чего это вдруг меня разобрало?

Да вчера на водокачке у Терека, разговаривая о житье – бытие, слышали мы и то, что сейчас все по-другому. Сейчас директор не на курицу отличается от рабочего. Сейчас, мол, должность директора покупают за 20 тысяч (четверо «Жигулей»). И вот запало, и смотрю на все через эту призму, а она может быть такая кривая, что исказит картину до неузнаваемости. Да вот, в Куйбышеве разговор рабочих на пилораме, который я слышал: «Кузнецову, – мол, – что, у него машина; возьмет бабу и в лес». Для нас, знавших Кузнецова, это абсолютная нелепость, а у этих пилорамщиков прелесть всего мира, все заманчивое стянулось в одну точку: «чужая баба».

Может, так же и 20 тысяч за должность директора?

Однако, зашли в прекрасный новый магазин, а продавец там молодой очень красивый, очень холеный мужчина. К такому зрелищу мы не привыкли. За прилавком должна стоять женщина, а мужчина должен сидеть за баранкой трактора. Мы были по разную сторону прилавка не только в буквальном смысле, но и в переносном. Мы еще думали и жили по-старому. Раньше общество объединяла массированная пропаганда общей цели, пропаганда поддерживалась близким для всех средним уровнем жизни. Через полвека, после провозглашения цели, по обществу прошла трещина, и цель как будто булькнула в эту трещину. Не потому пропала цель, что она достигнута, – такие цели не достигаются, ибо нет предела насыщению и честолюбию, хотя и существенна разница, между положением, при котором, когда сеяли кукурузу, на «хлеб» не хватало, и положением, при котором сейчас, когда виноград выращивают, на «Жигули» не хватает. Все же двигаемся?

С дороги сбились.

(Это я писал во время похода, т.е. за 10 лет до заявлений о прекращении строительства коммунизма).

С тех пор (с 92года) прошло еще почти четверть века, и я не могу объяснить одной фразой причину того, что случилось, – объяснением этому служит вся книга.

Профиль совхоза изменился.

На Дагестанских и Чеченских совхозных полях интересно проследить за зигзагами централизованного управления сельским хозяйством.

До войны стране нужен был хлопок и не только для рубашек, но и для пороха. Макара Семеновича послали развивать хлопководство в Алпатовский совхоз на левобережной Чечне. Во время войны и после войны нужен был хлеб. Небольшие поля хлопка остались, но основной культурой стал хлеб.

Когда после войны немного оправились, еще при Сталине встал вопрос: так что же растить на этих полузасушливых солнечных полях? Спросили у директоров совхозов: какое у них мнение, что рациональнее, хлопок или зерно. Дядя Марк был в затруднении – никаких расчетов цен, затрат, риска. Мнение! И надо угадать, чего от него ждут. Он даже мое мнение спросил – все-таки без пяти минут инженер. Я не помню, что я пролепетал. Хлопок требовал очень больших затрат ручного труда. Директора единогласно отдали предпочтение хлебу, который на 100% возделывается машинами.

И вот новый поворот. При Брежневе кто-то заявил, что нам страшно не хватает вина. В Италии, во Франции во время обеденного перерыва за обедом рабочие вместо чая пьют вино и производительность труда у них выше, чем у наших рабочих. А у нас после работы водку и в стельку. Это не мой юмор, так писали газеты, но писали они это не в качестве юмора, а в качестве аргументов в пользу увеличения производства вина. (Какая-то журналистка в Известиях или в Правде распиналась).

Теперь в «нашем» совхозе на бывших хлебных полях поднимались маленькие, молодые саженцы винограда. Зачем??? Мы же и так уже зерно покупаем. Чтобы ввести талоны не только на дешевую колбасу, но и на макароны?

Наши с Валиком друзья из совхоза разъехались, некоторые ровесники наших родителей еще были живы, некоторых из них мы навестили. Навестили и Кузнецовых, которые присматривали за могилой бабушки, мама на пасху их поздравляла небольшими переводами.

В совхозе были друзья Генки и Павла. Они и устроили нам прием.

17.08.80.

Вчера под вечер началось гульбище по поводу нашего приезда, и продолжалось до полного напития и наедения – все выпить и все съесть было невозможно.

Утром отправились на кладбище. Забетонировали металлическую доску, которую заготовил Валентин. Сделали мы надгробье не для бабушки – для показа живым, местным жителям. Смотрите, русские тоже чтут могилы бабушек. Я уверен, что чеченцы не будут разрушать наши могилы даже в отместку за то, что мы стелами их надгробий выстлали полы в свинарниках. Кто совершил двойное осквернение, руководители или народ? Пожалуй, в своем великорусском шовинизме мы друг друга стоим. Сейчас, когда мне за пятьдесят, я бы, возможно (?), противился такому варварству, а когда мне было около тридцати, я бы, пожалуй, мог поступить прагматично.

После обеда началось продолжение гульбища, но уже у других друзей в газгородке.

Вечером ребята пошли прощаться с друзьями, а я на берегу остался писать.

Подошел новый дежурный с водокачки, узнав, кто я, он сказал, что знает мою мать. «Она мне очень помогла», и он рассказал, что когда было принято решение вернуть чеченцев на родину, он не стал ждать организованной отправки, а поехал с семьей самостоятельно. Приехал, а ему говорят: «Поезжай обратно, команды принимать, еще нет». Мама, узнав, что он член партии, посоветовала ему обратиться прямо в райком партии. В райкоме разрешили ему остаться.

Можно представить себе его радость разрешению остаться. Можно понять его благодарность маме за такой пустячный совет, когда представишь глубину его отчаяния при мысли о том, что надо опять ехать в Казахстан.

Его рассказ я принял как нормальное повествование, все это понятно. Поразила меня в этом рассказе фраза, которую он обронил в конце, о том, что сейчас за такое решение, за такой совет, представив это как содействие, слупили бы как следует. Он выразил сожаление, что сейчас ни у него, ни у его товарищей нет «краснухи» (осетрины).

– Да мне дорога ваша добрая память о маме.

18.08.80.

На стоянку после Червленой подошла стая собак. Видно было, что они очень опасаются людей и близко не подходили, ожидая, в надежде чем-либо поживиться, когда мы покинем стоянку.

Ночью мне приснился сон, будто мы плывем дальше, но уже на ледоколе среди льдов и подплываем к заполярному селению Аксай. Кругом льды и мы никак не можем пробиться к берегу. Тогда капитан говорит, что ледокол не освящен. Что на форштевне должна быть фигура покровителя и на форштевень за поясной ремень подвешиваем Павла. Хотели ему руки прикрепить назад к скулам ледокола, но знатный презнатный механизатор, который работал еще с Макаром Семеновичем, сказал, что этого делать не следует. Пусть Павел рукой указывает путь ледоколу. В Аксае многоэтажные небоскребы стоят, а вдали от берега под пленкой густая зелень тутовника и среди зелени мемориальный уголок Аксая с бараками и семилетней школой, где мы учились. Под пленкой, сам как экспонат, ходит в средневековом костюме бывший в то время, когда мы там жили, главный инженер совхоза. Мы, как великаны, смотрим сквозь пленку сверху, а этот главный инженер, как экскурсовод, рассказывает об Аксае.

Так во сне я еще раз побывал в Аксае.

В Аксае, мы как-то повесили Павлика за поясной брючный ремень на сук дерева у нашего дома, чтобы он от нас отстал. В Аксае у школы был тутовник, под крону которого я пришел на первое свидание, в Аксае был, заброшенный туда войной, главный инженер, который не стеснялся выходить во двор в кальсонах. (Конец выписки из дневника).

Когда мы на следующее утро поплыли дальше, одна из собак побежала по берегу за нами. Возможно, она еще не вжилась в стаю, возможно, ей очень захотелось в это утро вернуться к людям. На очередном повороте Терека, фарватер ушел к другому берегу, мы скрылись за поворотом, и раздался душераздирающий вой этой собаки, потерявшей надежду обрести среди людей себе пристанище. Река сразу стала какой-то мрачной, к тому же плот постепенно терял плавучесть. Я не мог понять: в чем дело, ощупывал шарики, они не сдулись, надуты камеры, а плот уже так погрузился, что если станешь на край, то вода доходит до настила.

До свидания с Аксаем решили не плыть. Конечно, в Аксае нет небоскребов, но и того старого, что дорого нам в воспоминаниях, нет, нет и знакомых. Пусть уж Аксай останется в памяти таким, какой он нам с Валиком дорог в нашей памяти о самом начале юности нашей. Плавание решили закончить у Брагунов. Распотрошив плот, поняли, почему он постепенно терял плавучесть. Мутная вода, втекая в мешки, успокаивалась, и из нее выпадал осадок, так постепенно мешки наполнились илом.

На берегу оказались двое юношей; наше понятие «отдых» к ним было неприложимо. Как только с приходом лета они освободились (!) от занятий в школе, а в это время поспела черешня, они поехали на курорты Минеральных Вод, где черешня поспевает на несколько дней позже, и стали торговать ею кулечками, и так все лето, – работа, заработок, работа. Естественно, относясь к нам как к индивидуумам вполне доброжелательно, они должны чувствовать неприязнь к подобным нам, как к бездельникам, живущим, как они считали, за их счет.

В поезде из Гудермеса в Астрахань люди стояли. Я просунул свои ноги между ног стоящих, а сам, полулежа на рюкзаке, положил голову на край полки и на какое-то время заснул. Постепенно и остальные отдохнули, уступая друг другу место. Мало того, когда подошло время, ехавший в нашем «купе» старик что-то сказал, и из купе вышла женщина, старику освободили местечко в уголке на первой полке, где он расстелил коврик и, по компасу определив направление на Мекку, совершил намаз. Проезжая мимо громадной бахчи, поезд остановился, и машинист, несколько проводников и пассажиров арбузами поживились.

Из Астрахани разлетелись по домам.

В 82-м мы с Ритой и Таней спустились с Тарасенками на байдарках по Белой.

Егор со своей студенческой компанией прошел по этому маршруту перед нами.

Этот поход оставил у меня неприятные воспоминания о моем поведении. Мною овладел страх пробить на перекатах байдарку, в путевом дневнике записал: жадность. Места красивейшие, перекаты мелкие, никаких опасностей для здоровья и жизни нет, всего достаточно, а я нервничаю. Великая Рита, как коконом старалась оградить от меня товарищей. Сейчас Тарасенки или делают вид, что все было хорошо, или Рите удалось это создать.

В 83-м Рите предложили путевку, а у меня не было еще плана проведения отпуска. В это время Егор с компанией собирался на Чусовую, но у них не хватило одной байдарки. Егор обратился ко мне. Мне давно хотелось на Чусовую, но все как-то не складывалось. Я попросил взять и меня. Егор мигом съездил к ребятам в общежитие и приехал с согласием.

Поздно вечером приехали мы в Свердловск. С вокзала я позвонил в Первоуральск Вите Юровскому, с которым мы 5 лет прожили в одной комнате в институте. Переночевали у него, а утром Сима, чья институтская свадьба с Витей была в нашей комнате, еще снабдила нас пирожками в дорогу.

Пирожки эти пришлись очень кстати. Когда мы добрались до реки и погрузились в байдарки, мы тут же набросились на них и Юра Дорошев, обернувшись в сторону Первоуральска, прокричал: «Спасибо, тетя Сима». В этом походе мне понравился этот Юра своей безотказностью, спокойствием, самостоятельностью и умением быть в походе, как дома, последнее присуще мне, и это я особенно ценю у путешественников. Все эти качества присущи и Егору, только самостоятельность у него несколько деформирована: стараясь избежать «влияния» со стороны близких, он попадает под влияние ловчащих.

Путевой дневник пестрит записями о том, что хлеб можно «достать» только в рабочих поселках, крестьянам его не продают; и так по всей России – и на Черемшане, и на Великой, и вот, и на Чусовой. Несуразная страна, вернее, несуразные руководители прекрасной страны.

В Перми громадное впечатление на меня произвел краеведческий музей, где собраны народные деревянные скульптуры местных самодеятельных резчиков по дереву. Музей расположен был в приспособленной для этого церкви. Ясно, что теперь у музея отняли это помещение, но дали ли ему другое, сохранились ли бесценные экспонаты, сохранилась ли единая экспозиция?

(Когда я писал это, я был уверен в своем предвидении, но недавно (2011 г.) была публикация об этом музее в журнале «Вокруг света». Музей пока еще в церковном помещении – 2012г).

Особенное впечатление произвел ряд, составленный из изваяний Спасителя. Как народ представляет себе Спасителя. Ну, во-первых, это свой местный небожитель, а, во-вторых, это изображение того, каким бы народ хотел видеть отношение Спасителя к жизни этих людей здесь, на Урале. Муки он принял не ради загробного спасения в грехах заблудших, а ради облегчения жизни живущих смертных; из сострадания к бедам смертных он взошел на крест.

Все спасители, кроме одного, держат руку у щеки, как делает человек, когда задумается, а вот девы обмениваются мнениями.

Скульптурное изображение Христа не принято в официальном православии, а здесь, в глуши, оно сохранилось, как и в католицизме, отзвуком своих языческих богов.

Краеведы, которые свозили эти скульптуры в музей, – спасали их и спасли, а собравшись вместе, эти скульптуры обрели новую жизнь – отображение жизни народа, народного творчества.

На днях я услышал по проводному радио выступление этнографа, которая радостно сообщала о приобретении за деньги в какой-то деревне конной дуги. Когда они подходили к дому, где хранилась эта дуга, они увидели толпу и испугались, но оказывается, толпа пришла прощаться с дугой, под которой все жители этой деревни разъезжали во время своей свадьбы. Эта дуга хранилась особо, завернутая в особое полотенце. Дуга была живая! Она еще служила людям, а эти этнографы ради интереса отняли ее у людей, ограбили деревню, убили дугу. Да вся эта наука с этнографией не стоит печали конкретных живых людей. Нельзя так бессовестно поступать. Одним экспонатам музеи продлевают жизнь, а другие убивают, превращая в мумии.

В 84-м сходили с Гребенниковыми двумя байдарками на Хопер.

Плавание начали из города Сердобск, куда из Куйбышева приехали поездом. Машиной добрались до речки Сердоба. Речка перегорожена запрудой из нескольких бревен, через которые она переливается, так что в самом городке есть некоторое подобие пруда, где можно искупаться. Байдарки начали собирать ниже запруды.

Рядом с запрудой мясокомбинат, канализация из которого выливается в реку ниже этой запруды. В сливе ошметки жира, кровь. Подходят собаки, переплывают речушку и лакают эту питательную смесь. Вонища. Одна из собак принялась выть; из ворот вышел сторож с ружьем и собакой. Лицо у сторожа одутловатое, как на старинных иллюстрациях к произведениям Диккенса, пасть у собаки красная – отвратная картина. Сторож выстрелил в бродячих собак, раздался визг.

Подъехала машина санэпидемстанции, взяли пробу выше слива, где вода чистая, как стеклышко и поехали на комбинат получать свою пайку отборных мясопродуктов.

Стараемся держаться того берега, где жира меньше. Река течет среди камышей, и фауна и флора усиленно перерабатывают питательные вещества, и уже через 20 километров вода становится настолько чистая, что ее можно использовать для приготовления пищи. Это не те промышленные стоки, которые никакая флора или фауна не едят, но пить из речки мы так и не решились, только потому, что видели этот злосчастный слив, а местные жители по берегам Хопра не знают об этом сливе в Сердобу и пьют эту очищенную самой рекой воду.

На высоком правом берегу Хопра кирпичный остов дворца князя Куракина. Дворец громадный трехэтажный. На первом и третьем этаже окна большие – городские, а на втором громадные дворцовые. Колонны на все три этажа. Дворец сгорел в 27-м году. По поводу причины пожара местные считают возможными все три версии: то ли из-за хулиганства, то ли из-за недосмотра, то ли из корысти, чтобы скрыть хищения.

Напротив дворца, на левом низком берегу, вдали от реки, особняком красиво стоит высокая белая церковь в полной гармонии с раскинувшимися вокруг нее зеленым лугом и полями, на которых когда-то работали крестьяне, бывшие собственностью князя. Князь забирал хлеб, выращенный его крестьянами, продавал его и на эти деньги строил дворцы и устраивал на прекрасном паркете балы для таких же, как он, господ, а господа восторгались дорогой живописью, купленной князем за рубежом на деньги своих крестьян, и храмом, построенным на деньги этих крестьян. Князь лелеял себя и своих гостей.

Когда мы проплывали мимо, это был 84 год, в сохранившихся помещениях дворовых князя был дом престарелых, в их распоряжении был и парк, по которому они свободно гуляли.

Рабочие будни в перспективном отделе

Наш завод и наш перспективный отдел еще не был похож на дом престарелых. После закрытия темы ЖРД, Кузнецов еще активнее продолжал заниматься ВРД.

Перспективный отдел по его заданию разрабатывал новые проекты.

Я не могу помнить все работы, которые приходилось выполнять в перспективном отделе. Начав воспоминания этого периода, я для памяти на бумажке написал: газоперекачка, вертикальный взлет, энергетический контур, турбовинтовой двигатель, и вот сейчас, когда задумался о чем дальше писать, вспомнил, что еще были поисковые проработки по пиковым, или мобильным электростанциям с приводом электрогенератора нашим двигателем. Но в этой работе я ничего оригинального не предложил. Писать пришлось много, но усилие было направлено на то, чтобы написанное было хотя бы грамотно. Насколько это удалось и насколько это пошло в дело совершенно не знаю. Не мог я этим интересоваться, если туда не внес своего и даже не помню, что я там писал.

После передачи работ над водородным двигателем в конструкторские бригады, нам поручили разработать проект газоперекачивающей станции (НК—16) на базе старого серийного двигателя. Руководство отдела сразу решило, что для обеспечения запуска, надо во время запуска газ из двигателя пускать мимо турбины газового компрессора. Конструкторы стали разрабатывать конструкцию, а мне надо было увязать перепуск с другими параметрами запуска. Занимаясь этим, я обнаружил, что сопротивление турбины практически не зависит от частоты её вращения и перепуск не нужен. Я пошел к турбинисту Славе Григору, он сказал: «Посмотрим», и на следующий день сказал: «Эдд, ты прав». Руководство тоже пришло к этому выводу, и о перепуске тихо забыли.

А вот другое мое решение встретило бурю негодования. На газоперекачивающих станциях уже давно и успешно работает наш двигатель НК—12. Естественно, что при проектировании новой газоперекачивающей установки мы использовали опыт проектирования и эксплуатации этой установки.

На двигателе НК—12, как и на других подобных установках, в системе регулирования принят закон постоянства оборотов газового компрессора. Само собой разумеющимся считалось, что и на проектируемой установке будет принят этот же закон. Это даже не подлежало обсуждению, а я, поразмыслив над параметрами, пришел к выводу, что для безопасности двигателя лучше поддерживать постоянной заданную мощность двигателя и изменять ее в случае планового изменения расхода газа. Термодинамики, услышав это предложение, отмахнулись от меня, как от мухи, со словами: «На НК—12 задано постоянство оборотов свободной турбины» с подтекстом: это-то ты должен знать. Это-то я знал, но кроме этого еще и размышлял: а нельзя ли сделать лучше.

Владимир Николаевич Орлов в ранге зам. Главного, курирующий работу перспективного отдела, включил меня в экспертную группу (коллегию? комиссию? – уж забыл, как она называлась) по применению наших двигателей на магистральных трубопроводах нефтегазовой промышленности. В этой же группе был и начальник отдела регулирования с завода Фрунзе, где производили двигатель НК—12 для газоперекачивающей установки. На коллегии после ряда докладов я в порядке обсуждения выступил с сообщением о том, что мы на новой установке в закон регулирования собираемся внести не постоянство оборотов компрессора, а постоянство мощности двигателя. Это вызвало реакцию бешенства со стороны этого начальника с завода Фрунзе: «Этого не будет, я запрещаю тебе выступать». Считалось, а он тем более считал, что он передает нам опыт, учит нас, а я с ним не посоветовался. Я с ним был совершенно на «ты», но в данном случае его выкрик выходил за рамки технического спора и за рамки дружеских отношений. Я не мог выступить с обоснованием своего предложения не потому, что он «запретил», а потому, что у меня глаза на мокром месте.

Слезы у меня подступают к глазам при проявлении кем-либо по отношению к любому человеку, а не только ко мне, хамства, грубости, впрочем, как и особого милосердия со стороны кого-либо по отношению к кому-либо. Меня, как ребенка, трогает проявление какой-то доброты при обрушившейся на человека беде, хоть в жизни, хоть в кинофильме или в театральной постановке. (Сейчас из искусства потребляю только инструментальную музыку).

Вернувшись из командировки, куратор с завода Фрунзе не сумел доказать преимущество постоянных оборотов, и для НК—16 приняли предложенный мною закон, и термодинамики тоже этот закон записали в своем разделе.

С, мягко говоря, неэтичным поведением по отношению к себе я столкнулся еще один раз.

Проработка применения нашего двигателя для самолета с вертикальным взлетом была подробной и интересной. При проработке возникли у меня разногласия с начальником нашей бригады относительно маленькой камеры сгорания.

Чувствовалось мне, что наш начальник бригады что-то не то гнет, что излишнего страха нагоняет. А чувствовал я это только на основе технической интуиции, не имея конкретных знаний, и пошел в отдел камер сгорания на консультацию. Сидим, беседуем, в это время в комнату входит мой начальник и, увидев меня, с негодованием бросает: «Ты что тут делаешь? Не смей ходить», и вышел. Валерий Лавров, у которого я проходил техническую учебу, на это обронил: «Ну, тут весь Виктор Ефремович»; видно, Резник заработал у себя в отделе такую репутацию. Мы продолжали беседу, и я убедился, что опасения начальника бригады действительно излишни.

Виктор Ефремович Резник был много лет начальником большого отдела камер сгорания – того самого, куда я пришел консультироваться. Можно понять его неудовольствие оскорбленного самолюбия тем, что я у кого-то консультируюсь по вопросам, в которых он и является главным специалистом. Но разногласие-то у меня было с ним, поэтому мне нужен был независимый знаток. Я не знаю причины его отстранения от руководства этим отделом, но единственным местом, где он после этого мог работать, был отдел перспективного проектирования. Он был инженер чрезвычайной грамотности. Если я при необходимости догадывался, где я могу получить необходимые знания, то он газодинамику, гидродинамику, термодинамику имел в голове в готовом для применения виде. Ценил он грамотность и у других. Мы с ним часто по-дружески беседовали.

Резник восхищался доставшимися ему в управление специалистами – грамотными и инициативными: «Даже представить не мог, что в одну бригаду можно собрать столько талантливых, без всяких скидок, инженеров». Мы продолжали работы, начатые еще до объединения в новую бригаду. Юра Козьмин писал кандидатскую. Мы знали, что нам делать, и делали. Но он-то был настолько академически грамотен и настолько привык «руководить», что считал возможным и для себя обязательным вмешиваться, часто не всегда тактично, а иногда вот и грубо, в те практические задачи, которые мы решали. В результате бригада частично рассыпалась.

Это был не единственный случай нашего разногласия по техническим вопросам, но большей частью наши взгляды на перспективу и на конкретные решения совпадали.

Я давно заметил, что большие начальники не любят отказываться от ранее принятых решений, потому что это, на их взгляд, признание своей некомпетентности – признать, что они ошибались, они органически не могут. Они полагают, что это потеря авторитета. А я полагаю, что человек должен постоянно находиться в поиске.

Я в своем разделе по вертикальному взлету написал то, что считал нужным и Резник подписал его, не изменив ни строчки.

Наши отношения с Резником были доброжелательными. Я как-то спросил: нормальным ли он считает отношение ко мне начальника отдела. Виктор сказал, что он обратил внимание на некоторую отчужденность по отношению ко мне начальника отдела и при разговоре по этому поводу услышал, что тот меня боится. Это было забавно, я считал, что мы с начальником отдела в приятельских отношениях. Стал ли Виктор выяснять причину, я не спрашивал, объяснение для себя нашел в независимости моих суждений. Начальник отдела, я полагаю, справедливо опасался, что свое мнение по техническому вопросу я могу высказать независимо от того, согласуется ли оно с его мнением. Такую оценку своего поведения считал лестной для себя. Я сам давал оценку руководителям.

Мне нравилось, когда начальство (не только этого отдела, а вообще) рассуждало грамотно и здраво, я искренне радовался таким их суждениям, но некоторые инженерные суждения начальников, которые считали себя специалистами во всех областях, вызывали не только мои возражения, но и расстраивали меня. И сейчас, когда об этом вспомнил и пишу об этом, сердце, как и на работе, немного о себе напомнило, но не опасно.

В то время, в стране борясь с заболеваемостью, развивали диспансеризацию.

На заводе, и в частности в ОКБ, для контроля за состоянием здоровья заводских работников регулярно проводились ежегодные профилактические медицинские осмотры всего состава. Для этого в рабочее время в назначенный час весь отдел отправлялся в медпункт завода, где осмотр проводили все необходимые специалисты от стоматолога до проктолога. При необходимости предписывалось лечение.

На одном из ежегодных осмотров кардиограмма у меня оказалась такой тревожной, что врач решила немедленно положить меня в стационар и тут же при мне договорилась с заведующей отделением в стационаре. Я и сам часто чувствовал, что у меня есть сердце. В походе по Великой Юра основную нагрузку при вытаскивании байдарки на берег брал на себя, и в походе по Тереку мне иногда необходимо было некоторое время, хотя бы несколько минут, полежать. Но от стационара я отказался.

Если нарушение здоровья допускало лечение без отрыва от производства, то процедуры проводились в заводском медпункте.

Прямо в здании ОКБ выделили комнату, где по назначению врача проводились такие процедуры, не занимающие много времени. Так мне были назначено 10 дней по 15 минут дышать кислородом.

Месячный курс оздоровления прошел я в заводском профилактории. Замечательное заведение. Работаешь, как обычно, на заводе, а питаешься три раза в день и ночуешь в профилактории. Там же вечером проходишь медицинские процедуры – душ Шарко, грязевые и соляные, или кислородные ванны. В общем, все, включая и стоматолога. Стоимость месячной путевки % 10 от месячной зарплаты, а, может быть, они были бесплатными – не помню.

Ну, и к тому же, я решил изменить свое поведение. Я перестал спорить с начальством, перестал принимать технические разногласия близко к сердцу. Сказал свое мнение и все, а дальше «думайте сами, решайте сами, быть, или не быть». Кардиограммы стали нормальными, за исключением аритмии, была ли она у меня раньше, я не знаю.

Может быть, я сейчас ошибаюсь, но мне кажется, что в Америке Хрущев узнал о кратковременных физкультурных паузах на предприятиях, устраиваемых с целью снятия нагрузки и повышения производительности труда рабочих и служащих. Вполне возможно, что Америка здесь ни при чем. Так ли, или иначе ли, но я помню, что примерно с 61-го года у нас в отделе стали делать зарядку. На заводе два раз в день включалось заводское радио с трансляцией десятиминутной физкультурной паузы. Я никогда во время этой паузы не отсиживался.

Государство «рабочих и крестьян» заботилось о нашем здоровье. Конечно, были вопиющие случаи безответственности по отношению к больным. К врачам были очереди. Освоенные в мире операции на сердце у нас практически не делались. Конечно, были из ряда вон выходящие случаи грубости. Об этом писали в газетах, и это создавало извращенное общее впечатление о нашей медицине, которая во всем мире считалось лучшей в массовом обслуживании населения.

Да и ритм работы у нас был очень далек от «потогонного». Если мы и были порой трудоголиками, то только по вдохновению, но никак не по принуждению.

Мы в своей бригаде, как и во всех других бригадах, часть рабочего времени отводили для решения глобальных мировых и общесоюзных проблем. Получалось это само собой, как некоторая разгрузочная пауза. Темы возникали из публикаций, и никакого следа в памяти они не оставили, но вот спор об Иване Грозном запомнился.

– Этот злодей сидел в кресле над прорубью и посохом заталкивал туда новгородских бояр, – негодовал Резник.

– На фоне Варфоломеевской ночи его злодейства выглядят, как политические методы того времени.

– Для России Грозный покорил волжские народы и сделал

Волгу Великой Русской рекой. Уничтожил государство татар, которое по уровню развития стояло не ниже Московского княжества, начал колониальные войны и положил начало имперской политике России, в результате чего и образовалась империя, – заметил приверженец академической истории.

– Не думаю, что покоренные Грозным народы питали к нему любовь. Татары облагали нас данью, но не уничтожали нашей государственности, а он уничтожил, – для поддержания остроты трёпа, вмешался я.

– В Советское время государственность волжских народов была возрождена в форме национальных автономий.

– Хоть и имитация, но всё же.

– На развалинах этой империи образовался Союз Советских

Социалистических республик, ставший второй по могуществу страной мира.

– Не захлебнуться бы нам в этом могуществе.

– Было бы полезней для страны обладать экономическим могуществом.

Между прочим, тогда мы еще не могли предвидеть, что наш Союз формально является прообразом Европейского Союза, но если у нас только формально независимые республики фактически образовали политически абсолютно унитарное государство, то у них Союз образовали государства, сохранившие свою политическую независимость. И в том, и в другом случае союз на основе единой валюты и наличием над государственного (над республиканского) парламента, согласовывающего экономическую и гражданскую политику, обеспечивали кратное увеличение мощности Союза, но наша унитарная политическая диктатура привила к развалу союза, а их политическое разнообразие служит основой цементирующей союз.

Наше экономическое могущество, как захворавшая лошадь, от падения в то время удерживалось тем, что подпиралось по бокам нашими выходами на сельхозработы.

При прополке огурцов на орошаемых полях в «подшефном» отделении совхоза Борис срубил растение. Я что-то в шутливом тоне пробубнил, а он через некоторое время еще срубил, и я вступился за совхоз:

– Борис, в самом деле, это же для нас огурцы выращивают.

– Эдуард, вот я делаю термодинамические расчеты, и никому в голову не придет требовать, чтобы и совхозные специалисты тоже умели делать эти расчеты. Почему же от меня требуют, чтобы я был специалистом по прополке?

Реплики посыпались со всех сторон:

– Каждый должен заниматься своим делом, а нас заставляют дурью маяться.

– Термодинамические расчеты совхозники не едят, а огурчики мы все едим.

– Совхозники пашут тракторами, которые без термодинамических расчетов не создашь.

– Тракторами они пашут для нас, а себе они и без тракторов вырастят.

– Да зачем выращивать? Можно диких корешков каких-либо насобирать, нарыть.

– Еще неизвестно, кто большее количество дней в году был счастлив – собиратель корешков или ты. Человечество погрязло в вещизме, в погоне за модой выбрасываются на помойку еще годные к пользованию вещи, транжирится труд, а Маркс говорил, что мерой совершенства общества является количество свободного времени, а не количество вещей.

– Маркс был идеалист, он полагал, что в свободное время все будут читать «Капитал» и писать «Критику готской программы», а большинство из нас пойдет в кабак и будет пьянствовать. Людей надо занять.

– Я не хочу вернуться к рытью корешков, но считаю, что мы должны знать, как к нам на стол хлеб попадает.

– Даешь «трудовое воспитание». Поэтому производительность труда у нас в четыре раза ниже, чем в Америке.

– Да не поэтому. Руководство всё никак эффективных реформ не придумает.

– А ты придумаешь?

– Я не специалист.

– Во! Каждый должен заниматься своим делом.

– Со старанием.

– Старайся, ни старайся, но, ни одна реформа не пойдет, если кузнец молотом не откует серп, и крестьянин не взмахнет серпом, чтобы накормить реформатора.

– А чтобы молот работал эффективно, развивается наука термодинамика, и чтобы серп работал эффективно, развивается наука агрономия, а нас отвлекают от своей работы.

– Но символами цивилизованного общества ушедшего от примитивного собирательства, являются серп и молот.

– Борис, этого не надо забывать, когда ты пропалываешь огурцы, а то тебе серпом и молотом напомнят.

Упражнялись мы в остроумии под мерные взмахи тяпок. Закончив работу, располагались кружочками вокруг кусочка пленки или газеты на берегу пруда, иногда искупавшись, и продолжали разговоры после рюмочки и разнообразной закуски – кто что привез. Потом, если занимались уборкой урожая, затаривались этим отборным урожаем по цене ниже магазинной, где урожай был далек от отборного, потому что собранные нами хрустящие огурчики и ароматные помидорчики иногда в открытом поле под солнцем сутками ждали, пока их вывезут с поля. На следующий день на поле привезут другое подразделение завода, и будут опять споры: зачем это нужно.

Не всегда можно было после работы разложить на травке газетку. Не однажды убирали капусту поздней осенью. Поле покрыто мокрым снегом, смешанным с землей, от воды и холода спасают только резиновые сапоги с теплой портянкой. Работаем, закутавшись в пленку, или в непромокаемый плащ (был только у меня после тундры).

А после работы, полуприсев, прислонившись спиной к куче собранной капусты, по которой стекала вода, от тающего за нашими спинами снега, открывали, одну на троих, бутылку с чистой, как из родника, жидкостью. Закусывали, чем бог послал, а он посылал нам соленый огурчик, рыбку, колбаску, вареные яички, домашние пирожки и прочее, и вели треп о руководителях, которые понятия не имеют, что делать с этой громадной страной, доставшейся им в управление благодаря их талантам царедворцев. Трёп после рюмочки согревал.

Занимала нас судьба своей страны в то время. С нетерпением ждали смерти Брежнева – при начале трансляции по заводской радиосети хорошей классической музыки, мы вскидывали головы от своих бумаг: «загнулся?» Опять нет. Всем хотелось демократии. Надеялись мы, что когда-нибудь не Политбюро будет назначать нам верховного правителя, а народ его будет выбирать. Западные журналисты, знающие, как делаются президенты, смеялись над нами, но и они понимали, что это лучше, чем ничего.

Я, как и все, был горячим мечтателем о грядущей свободе, но в разговорах я выражал стопроцентную уверенность, что в условиях демократии существование Советского Союза, как унитарного государства, невозможно. Обязательно найдутся подлецы, которые, возбуждая самые отвратительные националистические инстинкты в народе, ради личной власти развалят этот союз.

Президент Коста-Рики – это не президент Америки, но все равно президент.

Поводов для возбуждения масс к движению за независимость было больше, чем достаточно. Разваливалась экономика. Первый звонок прозвучал еще при Хрущеве, когда, чтобы спасти лицо, проваливающуюся пятилетку заменили семилеткой. Обвал начался в конце правления Брежнева.

Думали, что Брежнев виноват – слишком стар.

Пришедший на смену Брежневу Андропов решил, что все дело в плохой дисциплине исполнителей и в воровстве. При Сталине все директивы выполнялись неукоснительно, и воровать побаивались.

Борьба с «плохой» дисциплиной, вылившаяся в отлов чиновников, которые в рабочее время парились в бане, сидели в ресторане или ходили по магазинам, вызывала у всех нас смех.

Работу надо спрашивать, а не следить, кто лишний раз в туалет пошел.

Интеллектуалы ОКБ, как «пикейные жилеты» из «Золотого теленка» космически далекие от вершин власти, продолжали чесать языки, наслаждаясь хрущевской свободой. И вдруг Рита рассказывает, что после очередного такого трёпа у них в бригаде, несколько человек из их бригады попросили зайти в спецотдел, где поинтересовались, кто такие разговоры заводит. Никаких последствий для бригады не было; их как бы мягко предупредили, но ребята поняли, что есть осведомитель, и языки несколько прикусили.

А вот борьба с ворьем вызывала общее одобрение.

Андроповские молодцы из КГБ стали вылавливать крупное ворье вплоть до заместителей министров. Самое крупное ворье оказалось в МВД. Министр сам застрелился, а его заместителя (кстати, зятя Брежнева) посадили. Расстреляли секретаря краснодарского обкома, расстреляли директора столичного Елисеевского магазина. Крупные хищники наворованное копили, превращали в валюту, в драгоценности, нашли даже склад четвертных (25р), зарытый в песках Средней Азии, т.е. накопленное надеялись использовать уже в обозримом будущем. Эти слои руководства видели необходимость перемен, ждали их. Шла борьба. В Литературке была статья с характерным заголовком: «Как они нас хоронили», где описывалось, какой кабинет с телефоном был в тюрьме у крупного вора, и какие пышные похороны на аллее героев устроили ему после смерти. Это идущие к власти воры НАС хоронили.

После смерти Андропова тон в прессе постепенно стал меняться. Воров еще не оправдывали, но сетовали на чрезмерную строгость наказания, а в отношении КГБ стали вспоминать сталинские репрессии и борьбу с диссидентами. Чтобы оградить от наказания настоящих воров, вспоминали репрессии в отношении мнимых политических противников, вспоминали давно прошедший исторический период, к которому после смерти Сталина возврат уже был невозможен, но который пугалом служит до сих пор.

Шла борьба. Воры надеялись поживиться.

Крах потребительского рынка. Талоны

Предпосылка краха экономики начиналась с момента зарождения плановой экономики на потребительском рынке, где спрос постоянно превышал предложение, но в отличие от всего мира, у нас этот спрос не стимулировал производство; наш спрос должен был соответствовать умозаключениям Госплана.

Когда мы жили в общежитии, еще до женитьбы, мясо и вообще продукты, меня не интересовали, из Москвы мы везли одежду. Девчата, которые в командировки ездили реже ребят, нам давали заказы. У меня сохранилась записная книжка 1955 г. с перечнем заказов. (55 года!).

1). Лодочки, 36 полный, цвет черный, стальной, и любой, кроме зеленого, белого, оранжевого. Можно замшевые. Можно другой фасон. (500 р.).

2). Зонт черный обычный. (50 р.).

3). Босоножки, 35 полный, до 36, 3 рост. Кожаные, широкий каблук 4 +, – 1см. белый, бежевый, синий. (225 р.).

4). Шляпка, берет, 48 (50) размер. Велюровая, но не фетровая,

темно бордовая, темно коричневая, Темно синяя. (150р.).

5). Босоножки, 35 до 36 – 2. Белые, синие, коричневые.

В скобках деньги, которые они мне дали на покупки при зарплате молодого специалиста 950 р. (до реформы 61 года).

На выполнение всех просьб времени не хватало, но что-то купить удавалось.

Когда я обзавелся семьей, меня стали интересовать и продукты. До марта 77-го мясо на базаре стоило 4р. (2% от месячной зарплаты), это примерно в два раза дороже, чем в магазинах, но в магазинах я его видел уже только в Крыму, в Киеве и Москве. Из Москвы мы старались его привезти хотя бы несколько килограмм. Зачем? Мы что, не в состоянии были купить мясо на базаре? Да, нет, там и покупали, одна, две командировки в год проблемы не решали, но хотелось хотя бы несколько килограмм дешевле, чтобы сэкономить. Государство нас дразнило низкими ценами. Дразнило дикого зверя.

Руководители страны из кожи вон лезли, стараясь придумать, как же накормить эти 265 миллионов широко разинутых ртов, не меняя цен в государственной торговле.

Вспомнили, что во время войны при заводах были организованы ОРСы (отделы рабочего снабжения) со своими подсобными хозяйствами.

Так это ж была война, а теперь? И теперь правительство, наряду со строительством гигантских птицефабрик, распорядилось организовать производство птичьего мяса и на заводах. При заводах организовали подсобные хозяйства, где были не только цехи инкубации, откорма и забоя птицы, но и оранжереи для производства овощей и, что самое парадоксальное, «свои» поля для производства корма для птиц. Это было актом поражения нашего «реального социалистического» хозяйства, руководители государства расписались в своей неспособности вести разумное плановое хозяйство. Мы как будто вернулись к натуральному хозяйству.

Это было начало восьмидесятых, после сытой жизни в начале семидесятых, когда казалось – наконец-таки жизнь установилась, вошла в нормальное русло.

Вот перечитываю написанное, и опять не могу не сказать о степени достоверности описания. Пишу про очередь за мясом, но не пишу, что до примерно 57 года мясо было без очереди. Пишу про очередь за молоком, но не пишу о том времени, когда молоко было без очереди. Вольно или невольно, но на бумагу ложатся описания чрезвычайного, а создается впечатление о постоянстве этого чрезвычайного, как характеристика эпохи.

И это действительно характеристика эпохи, эпохи, когда жизнь в государстве организуется по умозаключениям ее руководителей. Да, были межлетия стабильности, но они постоянно прерывались борьбой с «временными трудностями».

На этот раз время трудностей затянулось, и превратилось в кризис. Что случилось? Почему, при постоянном росте производства, еще быстрее рос дефицит?

Апологеты капитализма ответят на этот вопрос однозначно: «Потому, что социалистическое производство не жизнеспособно. Доказывать им ничего не надо при таком аргументе, как: «Ты же видишь».

Защитники социализма видят причину кризиса в том, что в соответствие с обещаниями съездов непрерывно росли зарплаты и соответственно потребление, а основная масса рабочих рук была занята в военном производстве и ничего полезного не производила, т.е. в кризис нас загнала гонка вооружений, необходимая для поддержания развития Мировой пролетарской революции, которую творили романтики и авантюристы в Африке и Латинской Америке. А я скажу, что не наступило еще время достоверного изложения экономической истории СССР. С таблицами производства, таблицами цен, таблицами движения денежной массы. И не знаю, наступит ли, потому что писать могут только конкретные люди, а они будут придерживаться своих политических взглядов.

Так что читать надо и тех, и других, а выводы делать самому.

Для реализации «заводских» кур (как несуразно звучит само сочетание слов «заводских кур») прямо на заводе открыли магазин, где всем в отделе или цехе поровну, независимо от должности и состава семьи, по списку продавали продукцию подсобного хозяйства. Иногда в этом магазине кур покупали уполномоченные от отдела, и потом в отделе, разложив их на столе, где только что производился сложнейший газодинамический расчет, раздавали этих кур высококлассным специалистам – творцам технического прогресса. И несли мы с завода очень длинношеее, тощее, условно ощипанное длинноногое куриное мясо. И было это смешно и неприятно, и было ясно, что это крах. При установленных расценках на производство и реализацию, все это было страшно «нерентабельно». Почему в кавычках? Да потому, что никто в мире нас еще не кормил (не ври, зерно покупали); значительную часть нефти мы продавали в страны сателлиты по ценам ниже мировых, страна была самодостаточная, по уровню потребления наша страна входила в первую десятку среди стран всего мира. Нерентабельным производство было при тех правилах ценообразования, которые должны были обеспечить изъятие из рентабельного производства (средств потребления) достаточное количество средств для нерентабельного производства (предметов вооружения). (Это мое личное представление о том времени). Накладные расходы на «кур», как на военное производство с многоступенчатым контролем, а цены, демонстрирующие преимущества социализма, такие низкие, что нам не продавали, а давали, а мы брали, сколько давали.

И всю страну мы выстроили в очередь и внесли в списки. Постоянно что-то становилось дефицитным – то термосы, то трусы, то холодильники, а уж автомобили были в постоянном дефиците.

Вдруг прошло известие, что в Пензе можно купить женские шерстяные рейтузы, и в Пензу командируются от отдела представители, которые покупают на всех желающих.

Чехословацкий детский шампунь «Без слезок» я привозил из Москвы. Привозил его много, чтобы до следующей командировки хватило т.к. и сам им голову мыл. Детский шампунь был самого высокого качества.

Где-то появились термосы, и опять покупаем оптом.

Политически все это было страшно неразумно, вызывало у нас крайне негативные эмоции. Понимало ли это руководство?

Для заготовки работниками завода картошки на зиму, организовали закупку картошки в Белоруссии и на Брянщине. Выписывались командировки заводским заготовителям (от ОКБ это, естественно, были инженеры-конструкторы), выделялись грузовики, и они отправлялись за тысячу километров, чтобы привезти каждому из заказавших по несколько мешков. В 81-м году шести ведерный мешок картошки на базаре стоил 30руб., а в Белоруссии закупали по рублю за ведро, ну и сколько-то (очень немного) за перевоз.

Надо было иметь свой запас картошки, морковки, капусты. Надо было иметь место, где все это можно было хранить. На Управленческом выделили место и частично засыпали овраг под постройку целого массива погребов, нам там места не досталось. В подвале под домом это хранись плохо, и мы иногда хранили у Юры в гаражном погребе. Вопрос кардинально решился после постройки собственного гаража. А как те, у кого не было погребов?

Мама продолжала записывать свои покупки, которые свидетельствовали о благополучии, в очереди она никогда не стояла.

Вот запись недельных покупок.

16.09.79 – молоко 0,72; сметана 2,20; масло 3,40; сахар 1,68.

17.09.79 – минтай 1,80; хлеб 0,20.

18 09 79 – масло подс.3,13; чай 0,95; хлеб 0,40.

19.09.79 – масло 3,40; хлеб 0,36; яйца 8,10.

20.09.79 – масло 3,74; колбаса 4,36; хлеб 30.

21.09.79 – виноград 8,00; мясо 15,60.

22.09.79 – сахар 4,20; ветчина 1,55; маргарин 0,38;

(мясо, фрукты, естественно, на рынке).

Мы в магазин заходили по дороге с работы, в выходные ходили и на базар, и в магазины, и в очереди за дешевой колбасой стояли, но мы ничего не записывали, ни кур, ни мяса, ни кефира, ни молока и ничего прочего.

Последнюю запись мама сделала 24 ноября 1979 года. По структуре покупок она такая же, как и предыдущие. Прекратила она писать по моей недальновидности – я выразил недоумение: ну зачем эти записи. На последней странице она записала:

«Писать не надо, так не надо. Мясо на рынке говядина 5р и 5,50; свинина 4 р. и 4,50. В магазине масло сливочное 3,40, подсолнечное 1,55, сахар песок 0,78, пиленый 0,94».

В 79-м начались перебои с дешевой колбасой за 1р.60коп. При такой дешевизне, когда на месячную зарплату можно было купить её более 100 килограмм, при появлении ее в магазине, бежали всей семьей и «брали» 3 – 4 кг. Без очереди была полукопченая колбаса из чистого отборного мяса, которая в магазине стоила дешевле базарного мяса с костями, но была в два раза дороже дешевой вареной колбасы. А тогда и колбаса, и сосиски производили действительно из настоящего мяса. В магазинах продукты нам не продавали, а раздавали.

В Москве, в последний день командировки, в ожидании поезда, я зашел в Пушкинский музей на выставку древностей Этрусков (возможно, ошибаюсь) и по пути из музея к метро зашел в магазин. В магазине продавали сыр, и я встал в небольшую очередь, чтобы купить его домой. Не помню, был ли в то время сыр в Москве дефицитным товаром, но когда один из покупателей попросил ему кусочек сыра и кусочек колбасы нарезать ломтиками, очередь выразила сдержанное неудовольствие. Наступили другие времена – не до эстетики.

В то время в гастрономах были специальные машинки для нарезания ломтиков, была такая машинка и у нас в гастрономе на Управленческом напротив поликлиники. Большинство моих товарищей забыло это – они помнят только талоны.

В 80-м в Самаре (в провинции) ввели талоны на дешевую колбасу – 1кг на человека в месяц – и на сливочное масло – 400 гр. на человека. Потом появились талоны на сахар, потом еще на что-то. Всё это было очень противно: ведь не война же. Когда в магазин завозили сметану или подсолнечное масло, их брали трех литровыми бидонами, потому что опасались, что они исчезнут из свободной продажи.

В это же время на базарах прилавки ломились от овощей, фруктов и мяса по 5р, мандарины, апельсины и гранаты на рынке покупали только по случаю или праздника, или болезни, или если очень захочется, но всё это торговали частники, а мы хотели государственного снабжения через магазины.

Все хотели перемен, чтобы в магазинах было всё. Пришел Андропов, за ним Черненко, но ничего не изменилось. Надежды посеял молодой Горбачев, они оказались не напрасными, но были реализованы не жданным ни народом, ни Горбачевым образом.

Показанные на фотографии талоны дали на 92 год, но после 91 года освободили торговые предприятия от государственных цен, и цены так подскочили, что потребление для большинства опустилось до уровня физиологического выживания.

Загадкой осталось внезапное изобилие. Я думаю, выкинули кем-то где-то, зачем-то припрятанное – газеты сообщали о протестах в Грузии по поводу вывоза из страны стратегических резервов, и талоны остались на память.

Живем в достатке

В 83-м году наш семейный образ жизни коренным образом изменился. Дети давно повзрослели, и им уже не доставляла удовольствия дорога по лесу на дачу и с дачи. Уже неинтересно было купаться в баке. Последние пять лет на дачу они приходили только в том случае, если нам надо было в чем-либо помочь. Да и я, нагрузившись рюкзаком с огурцами и помидорами ведра по два-три, не шел лесом, а шел на автобус, и был рад, если попадалась попутная машина, которая меня подвозила.

В таком случае надо заводить свой транспорт. Я выразился в том духе, что хоть инвалидную коляску, но Рита сказала, что это уж слишком.

В то время машины продавали по талонам передовикам производства. Раньше я шутил, что если мне дадут талон на машину, то должны дать и денег на покупку. Теперь положение в семье изменилось. Денег мы по-прежнему не копили, но постепенно росла зарплата, Егор и Таня получали стипендии, и у нас оказались свободными 2000 рублей. На эти деньги можно было купить старый «Запорожец – 965» (горбатый), «горбатые» были уже сняты с производства, а другие марки стоили в разы дороже. В те времена цена автомобиля, можно сказать, не зависела от его возраста. Старый автомобиль, купленный с рук, мог стоить дороже нового в магазине по талону. Талонов было мало, а желающих ездить на автомобиле было много. В этих условиях наше закомплексованное правительство, вместо того, чтобы с помощью цены выровнять спрос и предложение и за счет этого увеличить производство автомобилей, продолжало клепать танки. В то же время, зорко следило, чтобы кто-нибудь на дефиците автомобилей не разбогател. Правительство постановило, что куплю – продажу можно совершать только через комиссионный магазин. Если в магазин приходили продавец и покупатель, то, чтобы при сделке «по предварительному сговору» продавец не нажился, оно – это наше правительство – решило с покупателя за «Запорожец» брать 3000 (в полтора раза больше, чем за новый), а продавцу за старый отдавать 2000 (как за новый).

Если же (!!!) продавец без покупателя сдавал свой «Запорожец» на комиссию, т.е. «без предварительного сговора», то с продавца брали только небольшие комиссионные, а покупатель платил назначенную продавцом цену.

Продавца я нашел среди своих – ОКБэвских. Сторговались на цене 1700.

Зал магазина был заполнен машинами, и на комиссию их больше не брали. Я подошел к зав залом и предложил поставить машину только на ночь.

– Вы что, меня посадить хотите? Это же продажа по сговору. Я пошел к директору магазина.

– Завтра возьмете?

– Да.

– Ставьте.

Рядом на таких же условиях поставили еще один Запорожец. Мы приехали к открытию, и я купил машину, а партнеры в сделке по другому Запорожцу задержались. При нас в зал зашла другая семейная пара и купила машину.

Сдача экзаменов на водительские права была тоже обставлена условиями: надо было обязательно пройти обучение на курсах ДОСААФ (добровольное общество содействия армии, авиации, флоту), чтобы подпитать финансами эту «добровольную» организацию. Обучение стоило дорого. Мой однокашник Сергей Иванович прислал из института документ, что я прошел курс обучения на военной кафедре. На права я сдал с первого захода, и с лета 84-го мы с Ритой стали ездить на своей машине!!!

Размеры Куйбышевской области вокруг Управленческого уменьшились для нас сразу в десять раз. Если раньше для нас доступной была прогулка за 5 километров от дома, то теперь ничего не стоило съездить и за 50 километров. Это были наши прогулки.

Горбатый Запорожец обладает прекрасной проходимостью – грибы росли у наших ног, вернее у колес машины, которая, упрямо сгорбившись, возила нас и по лесу, и по оврагам, и по картофельным полям.

Когда хозяин мне демонстрировал машину, я восхитился, что мотор у нее работает, а оказалось, что она еще и ездит. Восторгу моему не было предела. После покупки я прочитал, что покрышки на колесах должны быть с рисунком не менее какой-то глубины. На купленной машине покрышки были лысыми. Огорчение было такое, что прямо руки опустились. Я стал регулярно звонить в авто магазин и узнавать: нет ли в продаже покрышек для Запорожца. Однажды мне ответили: «Завтра будут». На следующий день к открытию магазина был у его дверей. Ворвался и первым достиг прилавка. Зав отделом скомандовал продавцу: «По четыре в одни руки», я взмолился:

– А как же запаска?

– Ну ладно давай по пять.

Одну покрышку повесил себе на шею, и по две на руки. Надо было как-то выбраться из магазина сквозь толпу, забившую все входы и выходы.

Стал протискиваться, проявляя нечеловеческие усилия. Упал, но меня не раздавили, а даже помогли встать на ноги, завидуя моей удаче. У магазина взял машину, которая довезла до въезда в гаражный массив. Здесь уж я нечеловеческие усилия не мог из себя выдавить, и перекатывал резину до гаража по одной штуке небольшими отрезками пути, не рискуя оставить её без присмотра.

Зимой перебрал мотор, а весной выехал. Машина у меня была все время на ходу, но в большинстве случаев, ставя машину на ночь, что-либо приходилось с ней делать, чтобы на следующий день она была готова к выезду. В этом наша особенность. В этой особенности сошлись воедино две черты нашего бытия.

Первая черта выражалась в том, что большинство из нас покупало машину раз и навсегда. У Юры Тарасенко ВАЗ – 2101, купленный 30 лет тому назад, благодаря хорошему уходу в прекрасном состоянии. Уход заключался не только в том, чтобы помыть и вовремя смазать, но и в том, чтобы вовремя заменить или отремонтировать износившуюся деталь или узел.

А вторая черта выражалась в том, что все, что мы делали, не надежно. Ненадежно в том числе и потому, что покупали мы машину навсегда, ну а по здравому рассуждению вполне естественно, что машина, которая находится в работе 20 – 30 лет, не может быть такой надежной, как новая, и требует постоянного ухода и ремонта. В литературе для начинающих автомобилистов давались советы брать с собой в путь, кроме прилагаемых к автомобилю инструментов, зубило, ножовку, напильники, кусачки, куски мягкой и жесткой проволоки, куски электропроводки и пробник, и прочее в этом же духе. У меня это в сумке с инструментами было, и были ситуации, когда это пригодилось. Машину не раз приходилось ремонтировать в пути.

Едем как-то по Пекинке – стоит машина на обочине, капот открыт и из под капота торчит задница шофера – что-то он ремонтирует, дальше едем – опять та же картина, потом опять. Риту рассмешили эти торчащие из под капотов части тела.

У нас же государство рабочих и крестьян, так что все всё могут сделать и отремонтировать сами.

В одну из длительных командировок на сельхозработы, а их за 35 лет было две, а может, и три (помню две), я работал на косилке.

Косилку тащит трактор, а я регулирую высоту среза. В какой-то из дней после нескольких кругов косилка сломалась – полетела коническая шестеренка. Тракторист потащил косилку на отделение. В траве, в куче деталей, оставшихся от списанных механизмов, нашел шестеренку и ударами кувалды загнал шестеренку на место, изрядно при этом помяв её зубья. Очень был я поражен таким «ремонтом», но и слова не успел сказать. Поехали в поле, но на первом же круге «новая» шестеренка опять полетела. Вернулись к куче, где, порывшись, можно всё найти, и нашел тракторист еще одну.

На этот раз, я ему намекнул, что лучше бы бить не по зубьям, а по втулке через любую оправку. После этого все поле скосили без поломки.

Что меня в этой работе поразило, так это безразличие руководства страны и конструкторов сельхозмашин к условиям труда механизаторов. Я уставал не от «работы», а от оглушительного трескучего шума трактора. На автомобилях ставят глушители, изобретать ничего не нужно, почему же не поставить на трактор? Из-за копеечной экономии?

Весной 84-го Егор защитил диплом и получил назначение в цех на должность технолога. Полтора года работы технологом дали ему основательную практику, полезную любому инженеру – как конструктору, так и руководителю.

Затем его перевели в цех мастером, но организатор производства из него не получился. Будучи нетерпеливым, он сам хватал деталь и переносил ее на следующую операцию, сам вскакивал на электрокару и вез деталь в гальванику. Его шустрость заметили в ОКБ, отметили его знание технологии, его грамотное чтение чертежей и пригласили его в ОКБ на должность конструктора в отдел, детали которого и изготавливал цех, где он работал. Это был отдел «Приводов и агрегатов»!

По семейной традиции Егор продолжал путешествовать. Все праздники он с товарищами проводил, или плавая на байдарках, или в походах по лесу. Путешествовал он без нас со своей компанией.

Сразу после защиты дипломной работы он с товарищем поехал на Карпаты, где научился кататься на горных лыжах.

В 85-м Егор с друзьями сплавился на байдарках по Зилиму. В 86-м с ребятами из института связи ходил на Кавказ. В 87-м в Саянах спустились по р. Гутара.

В 88-м ходили по Саянам пешком. В комитете комсомола его определили в спортивный сектор со специализацией – туризм.

Смерть мамы

Осенью 84-го мы похоронили маму. После удаления желудка с раковой опухолью, мама поправилась, и не только готовила, но и ходила по магазинам. Радовалась, что у нее теперь отдельная комната (с Таней), телевизор и безбедная жизнь – достаток.

На ноябрьские праздники мы собрались идти к Сударушкиным, Таня в свою компанию, Егор гулял в городе. Рита пекла пирог, но время было уже идти в гости, а на кухне «трамтарарам». Мама сказала: «Идите, детки, я допеку и приберу».

Компания была «своя», мы уже выпили и закусили, перешли к болтовне. В это время в дверь позвонили. Это оказалась Таня, дома что-то случилось, бабушка дверь не открывает, а из-за двери слышно что-то невнятное.

Мама лежала в кухне на полу. Пирог был испечен, кухня была прибрана, на столе лежала раскрытая книга. У мамы отнялась речь, и постиг почти полный паралич. Глубокий инсульт. У нее часто повышалось давление, иногда она обращалась к врачу, чтобы уточнить прием лекарств. И в эти дни она собиралась обратиться к врачу, да все время что-либо по мелочам мешало.

Позвали соседа и перенесли маму на Танин диванчик с жестким прямым ложем.

Распределили дежурство так, чтобы все время кто-либо был дома.

Таня дежурила перед институтом до 12-ти. Затем приходил Егор и дежурил до 4-х, я работал без обеда и с 4-х сменял Егора, а Егор уходил на работу и дорабатывал положенное время. Ночью за мамой, если она просыпалась, ухаживала Рита.

В нашу обязанность входило полоскать пеленки, которые мы подкладывали под маму, подтирать ее и вывешивать отжатые пеленки на просушку. Мама постоянно лежала в сухом белье, никаких запахов в квартире не было. Мы пытались кормить маму, уговаривали ее, что без силы болезнь не преодолеть, но только иногда она проглатывала несколько чайных ложечек.

Виктор Ефремович дал какие-то чудодейственные таблетки, которыми пытались поставить на ноги его покойную жену.

18 дней боролся мамин организм, пытаясь победить. Иногда появлялись какие-то симптомы улучшения, но на 18-ый день состояние резко ухудшилось, и мама скончалась у меня на руке, обведя нас с Ритой, с которой мы в эти минуты были вместе, вдруг прояснившимся взглядом.

Из всего живого мира только у человека потомки помогают предкам и заботятся о них. Все остальные свойства, присущие нервной системе человека, в той или иной мере, в том числе и разум в той или иной мере, присущи всем представителям живого мира, но только это качество присуще только человеку, если он человек, (у животных это тоже бывает).

В организации похорон колоссальную поддержку оказал мой отдел. Очень я был им благодарен.

Ритина мама умерла в 75-м году. Умирала Татьяна Ивановна тяжело. У нее был рак пищевода, долгое время её кормили через трубочку, После того, как её несколько раз вытаскивали с того света, она попросила детей, если она в следующий раз потеряет сознание, то дать ей уйти на тот свет спокойно. В очередной раз скорая помощь просто не успела приехать.

Таня в Саратове

В 85-м году получила диплом об окончании института Таня.

В период Великого эксперимента получили высшее образование тетя Геня и тетя Яня, мы с Ритой, получили высшее образование и наши дети.

Нас учили бесплатно, и за то, что мы учились, Советская власть нам еще и платила стипендию. По окончании института, нам было приготовлено рабочее место. Однако обучение было таким массовым, что я встречал выпускников вузов, чье образование осталось на уровне начальной школы.

Назначение Таня получила в управление сбыта нефтепродуктов Саратовской области, которое находилось в Саратове. Саратов для нас родной город, где у Тани дедушка, две тети, две двоюродные сестры и два двоюродных брата и родная тетя Риты – Раиса Ивановна.

Собрались отвести на Запорожце Таню на вокзал, но в последний момент, явно озоруя, сказали: «Да что ехать на вокзал, поехали прямо в Саратов», и, не доезжая до вокзала, свернули на Аврору.

Поезд был вечерний, так что выехали на ночь, глядя, но поехали через Мехзавод и еду с собой взяли, и постельные принадлежности, так что не совсем уж и «в последний момент», но и не заранее все решили, иначе бы выехали утром.

Ночь застала в пути. Заехали в лесополосу и заночевали: Рита с Таней в машине, я рядом с машиной.

На следующий день, через некоторое время после начала движения, в передней части автомобиля раздался страшный грохот. Движущимся в передней части был только привод спидометра. Съехали с дороги. Я подлез под машину и отсоединил привод спидометра от двигателя, но не заметили мы при этом, что я наехал на обрывок стального троса, выглядывающего из земли, так что вскоре пришлось и колесо менять.

В Энгельсе соприкоснулся с автобусом. Автобус остановился. Я посмотрел на свою машину: была небольшая помятость крыла. Эка беда – машина на ходу, я махнул рукой, и мы разъехались. Кто из нас был виноват, я не знаю.

Потом я узнал, что если бы я соприкоснулся с другой легковой машиной, то было бы очень серьезное разбирательство, кто из нас виноват, в особенности, если бы другой участник события ехал на дорогой машине.

Позже, в Самаре, я на Московском соприкоснулся без помятости с Москвичом, только пыль соскреблась. Хозяин Москвича стал сразу орать и потребовал с меня 30 р. (при зарплате 200 р.). Обе машины на ходу, господи, ну что за скандальная мелочность.

Итак, мы в Саратове, в доме родителей на Ленинском (теперь Московской). Машину поставили во дворе дома. После того, как Таня устроилась на работу и получила место в общежитии, мы поехали домой. Выехали опять под вечер. Еще в городе раздался грохот в моторе. Ближайшая автомастерская наотрез отказалась ремонтировать Запорожец, сказав, что Запорожцы ремонтируют только в Энгельсе. С трудом нашли машину, которая нас туда отбуксировала уже поздно вечером. Заночевали в машине.

Когда разобрали двигатель, выяснили, что порвался клапан, при этом пробило поршень и погнуло шатун. Только к вечеру нашли нужные детали и машину отремонтировали.

Выехали в ночь и ночевали в пути опять у лесополосы.

Теперь, когда у нас появился свой автомобиль, Саратов стал «рядом» с нашим домом.

После Хрущева, который приблизил цену билетов на самолет к ценам билетов в купированном вагоне, и до развала страны, билеты были дешевые. На месячную зарплату я мог 10 раз слетать туда и обратно в Саратов, но от Управленческого до аэропорта сообщение было плохое. Теперь мы с Ритой садились на Запорожец, в аэропорту ставили его на платную стоянку за 50 копеек в сутки (одна четырнадцатая дневного заработка), садились в самолет, а самолеты в Саратов летели один за другим, и на субботу с воскресением летели к Татьяне. В Саратове аэропорт с городом связан троллейбусом. Прилетая из Саратова, садились в Запорожец и без хлопот приезжали домой.

Всё. Наши дети взрослые и самостоятельно зарабатывают на хлеб.

Гараж

С приобретением машины остро встала проблема строительства гаража. Жаждущих начать строительство было очень много, была конкуренция. Под эгидой завкома образовывались инициативные группы, искали место под строительство. Наконец я попал в списки строителей очередного большого кооператива.

О – о – о!!!

Когда в городке появились первые частные машины, для первых гаражей находили места вблизи домов, затем вышли за пределы городка, и я с возмущением писал в заводской газете, что губят дубраву. Тогда под этим письмом подписался и Володя Сударушкин, теперь же мой Запорожец стоял в его гараже, построенном в этой дубраве.

Нам выделили склон отрога Коптевского оврага рядом с двумя двухэтажными коттеджами, когда-то построенными для начальства предполагаемого строительства ГЭС, а ныне под завязку забитыми «счастливчиками», получившими в этих коттеджах по комнате. На склоне оврага они разбили сады, и это украшало их жизнь. Сады эти на топографических картах не значились, На картах и планах там значился пустырь, который нам и выделили под гаражи, но в завкоме и райисполкоме-то знали, что там сады, но уж очень велика была нужда в гаражах, к тому же один коттедж уже наметили к расселению. Правда, второй пока не обещали расселить, но такая вероятность была, – это было в 1986-м году, еще продолжалось строительство домов для рядовых рабочих, инженеров, учителей и врачей (второй коттедж – тринадцать семей, расселили через 2 года, т.е. еще успели до переворота).

Осенью, после сбора урожая на склон оврага явились мы, чтобы расчистить от деревьев и кустов выделенное нам место под строительство. Хозяева садов бросились к нам: «Что вы делаете? – смеялись они, а что им было делать? Не плакать же перед нами, мыто ничего не решали, все уже было решено, – как не стыдно?» Обращались они к нам поименно, ведь все друг друга знали, фотографировали, но куда там: Мне показалось, что у меня вырастают клыки, посмотрел на остальных – у них тоже явно обозначился свирепый звериный оскал. Топорами и пилами мы вгрызались в плодовые деревья, стаскивали их в кучи, и запылали костры горя и радости. Горя для двадцати и радости для двухсот. Впрочем, и горе не для всех было безусловным; те из хозяев садов, у кого не было гаража, получили место под строительство.

Гаражи 6х3 построили отменные, с хорошими погребами 3х3 метра, с железобетонными перекрытиями. Так как гаражи строились на крутом склоне, то, чтобы на отведенном участке разместить их как можно больше, они в ряду строились «спина» к «спине», но на разных уровнях. Погреба вырыли на одном уровне, чтобы они не промерзали, а напротив гаража нижнего уровня размещалась промежуточное помещение (подпол) верхнего уровня. Мы еще и над гаражом построили комнату, так, что гараж у меня получился четырехэтажный.

Обошлось нам строительство по 1300р. при месячной зарплате примерно 200р.

Через год мой сосед продал свой гараж за 7000р. Сейчас это у молодого человека не вызовет какого-либо удивления – значит в то время такой была его цена, а тогда мы ахнули. Это было свидетельством коренного изменения мировоззрения. Это был 1987год.

И до этого гаражи постоянно продавали и покупали, но ценой гаража были вложенные в строительство деньги. Оплачивался материал и услуги нанимаемых при строительстве рабочих. Если строил сам, то считалось, что построил бесплатно, и покупатель оплачивал только стоимость купленных хозяином гаража материалов. Никому и в голову не приходило «нажиться» при продаже. «Подумаешь, трудился, себе строил, не кому-то».

Страна начала ускоренно меняться, стоимость начинала уступать место цене, как и на базаре, где торговали продовольствием со своего личного хозяйства, но теперь и на капитальные сооружения, вроде гаража. Потом стали продавать даже место под гараж, хотя в то время никаких оформлений собственности ни на гараж, ни, тем более, на землю не было. Экономика страны катилась к смене своего типа.

Приход Горбачева

В отношении Горбачева наши взгляды с Резником расходились – он надеялся, что Горбачев сумеет сделать нашу страну нормальной, я считал, выслушав выступление Горбачева о механизации, химизации и прочих «циях», совершенной посредственностью. Я смеялся: «Это потому ты его любишь, что вы оба лысые».

– Ты же знаешь, что в однопартийной системе, где конкурентом властителю может быть только его приближенный, каждый властитель в приближенные выбирал чиновника, хоть немного ему уступающего своим талантом правителя. Немного попосредственнее. Так происходила постоянная селекция посредственностей. Талантливый мог приблизиться к трону только обладая еще и талантом лгуна, лицемера и подхалима.

Кстати сказать, подхалимских выступлений Горбачева на съезде, вроде выступлений Шеварднадзе, или Ельцина, мне не встретилось. Так что его стремительный карьерный рост, возможно, объясняется его успехами в работе. Таких успехов посредственности не достигают.

Академик Сахаров в интервью Юрию РОСТу сказал о Горбачеве: «Человек – инициатор перестройки, человек очень высокого интеллекта… (но) может некоторым образом оказаться управляемым закулисными силами».

Дела при Горбачеве шли из рук вон плохо, а он был в театре абсурда красивой занавеской кулис, за которыми действующие лица грязного спектакля свои руки вытирали об эти занавески.

Когда Горбачев получил из рук хунты власть, в магазинах еще был окорок по 3р. 50коп. мы брали окорок, корейку, буженину, но скоро из свободной торговли их изъяли и стали отпускать по талонам, как мясные изделия. И не удивительно, потому что мясо с костями на базаре уже стоило 7р. а окорок продолжали продавать по 3р 50еоп. К концу 80-х докатились до такого расстройства, что и на водку и на сигареты ввели талоны. Сигареты некурящие выкупали и расплачивались ими с курящими за мелкие услуги. При Горбачеве дефицит не только не уменьшался, а еще быстрей продолжал увеличиваться. При всем его интеллекте, своего плана «НЭПа» у него не было.

Необходимо было стимулировать торговлю со своих приусадебных участков, которые при торговле оперировали ценой, а не стоимостью, но наше зашоренное руководство не могло допустить, чтобы трудящиеся наживались за счет нетрудовых (!!! о господи) доходов, а тем более, вывозили свою продукцию в другие края, чтобы продать дороже.

Интересно в данном случае то, что руководство страной отставало в своем мировосприятии бытия от народа. Народ шел впереди.

Было общество, где не было спекуляции, где гараж был личной собственностью, и, если он продавался, то по цене затрат на его строительство, или по цене приобретения. Наживаться было стыдно. Народ это воспринимал у нас как данность, как независящий от человека климат, и это общество было нам понятно и было политически стабильно.

Но вот в государстве что-то сломалось, появились талоны, появились спекулянты, и гараж стал частной собственностью, которая, оказывается, может приносить доход, и гараж продается в 5 раз дороже, чем Хозяину, обошлось его строительство, и делается это из рук в руки, потому что для государства еще нет Хозяина и этой собственности.

Горбачев еще считает, что у нас земля находится в общенародной собственности, а народ уже продает место под строительство гаража. И это новое общество пока тоже политически стабильно, потому что это для нас как данность, как независящий от человека и от политического устройства государства климат. Мы не видели механизма перестройки, нам казалось, что перестройка происходит стихийно.

Государство, сохраняя неизменным политический строй, перестраивалось внутри, и чувствовалась чья-то рука, но не Горбачева. Творилось, что-то непонятное. Ну, хорошо, мяса в магазинах нам всегда не хватало – ели больше чем в госторговле продавали и мы питались и питаемся с базара. Ну, хорошо, для сигарет, может быть, табак надо было за рубежом покупать, Но СПИЧКИ! по талонам – это как можно объяснить? Создается впечатление, что кем-то разрабатывался план АнтиНЭПа, чтобы довести возмущение народа до такого состояния, при котором народ будет согласен на любые перемены.

Какими должны были быть перемены, которые позволят уравновесить рынок и магазины, – политическими или экономическими? Об этом до сих пор идут споры: можно ли было, сохранив социалистическую форму собственности, установить между предприятиями рыночные отношения.

Когда Хрущев в госторговле поднял цену на мясо до уровня рентабельности его производства, в Новочеркасске народ вышел на улицы. Наводила «порядок» армия.

После Новочеркасска, ни у Брежнева, ни у Андропова, ни у Черненко, ни у Горбачева не хватило ума и решимости постепенно приводить цены в магазинах в соответствие с ценами на рынке, как это делалось стихийно с гаражом.

Руководство же, все еще пытаясь сохранить «Лагерь социализма и Народной демократии», все еще «пыжилось» демонстрировать успехи нашей экономики стабильностью цен и отсутствием инфляции. Возможно, Генсеки полагали, что цены на рынке должны зависеть от цен в магазинах, но это при фантастических очередях в магазинах, было абсолютной глупостью. Впрочем, в Москве, где мясо было в свободной продаже, это получалось. В очередной раз, будучи в Москве, я затаривался на Велозаводском рынке. Там государственный магазин был открыт прямо на рынке, и соответственно цены на мясо были сравнимыми. Покупатели выбирали место покупки исходя из качества мяса. Меня качество не волновало, и я в госторговле набил в сумку полпуда свежей говядины.

Дешевые государственные продукты не только съедались, но и в мусорных ящиках валялись буханки хлеба, другие продукты; перед введением талонов на вареную колбасу иногда и она, купленная всей семьей «сколько дают», валялась в помойке. Вдруг из круп в магазинах остался только рис. Я сделал запас риса, но он был заражен жучком. При быстром употреблении это не имело бы значения, но запас через несколько месяцев пришлось выбросить – в нашей семье это был единственный случай. Впоследствии я запасы круп прокаливал.

Чиновники не могли допустить наличие очередей в столице – это была наша витрина, да и московский пролетариат опасались дразнить, да и себя не хотелось обижать, а в провинции к концу 80тых торговля полностью была заменена распределением, а частное производство не только не поощрялось, но и тормозилось.

Республики и области стали препятствовать вывозу продуктов со своей территории. В каждой республике складывалось мнение, что она кормит остальных. Так у населения культивировалось настроение к отделению от остальных. Горбачев этого не понимал. Может, и понимал, да не знал что делать. Бабушка из Белоруссии жаловалась в газете, что на почте не приняли посылку в Россию с гостинцами для внучки. В Минске я увидел поршневые кольца для «Запорожца», но продавали их только жителям Белоруссии. Я показал паспорт, где было указано, что я родился в Минске, и продавец продала мне вожделенные кольца.

И опять, вот уже сейчас, когда я пишу о прошлом, я возвращаюсь к Горбачеву. Для хунты (Политбюро) он показался, на ее взгляд, подходящим на роль абсолютного монарха, которому они затем и сами обязаны были преданно служить, не допуская даже намека на сомнение в правильности его решений, направленных на то, чтобы сохранять их абсолютную власть над страной.

Они ошиблись. Горбачев, как и весь народ, видел необходимость перемен и, как и мы, в свободе и демократии видел пути преодоления трудностей на пути социализма. Но как экономист, он был абсолютным нулем. За 6 лет его неограниченного самодержавного правления (это полтора президентских срока в Америке), он не нашел, а значит, и не имел в задумке, ни одного действия, способного хотя бы приостановить крушение.

Деградация экономики началась не при нем. Деградация экономики не застала его врасплох – он знал об этом, он уже был губернатором Ставрополья и членом Центрального Комитета партии. Умные мужики – Брежнев, Тихонов, Косыгин – в его бытность государственным деятелем, руководившим экономикой крупного региона, ломали головы над тем, как остановить деградацию. Он видел, что решения, которые они принимают, не дают нужного результата; неужели в его голове не зародилась мысль: «А я бы сделал так»? Видать экономических мыслей не было, надеялся обойтись политикой, да судя по первым выступлениям о химизации и прочих «циях», и к политике он поздно решился обратиться.

Хотя бы на Китай посмотрел, там уже вовсю развертывались реформы Дэн Сяопина. Было, у кого перенять опыт, было, у кого учиться. В 85-м еще можно было начинать реформировать страну без ее разрушения.

Он что, не знал о том, что колбаса стала продаваться по талонам, не знал о том, что ученые НИИ понесли домой тощих кур, полученных по списку в институте? И если он был «за социалистический выбор», неужели он не понимал, что очереди надо ликвидировать не послезавтра, а завтра. А если у него не было в задумке никаких мер, то зачем он пришел?

Да нет, была у него задумка: – «Социализм с человеческим лицом». К сожалению, он не понимал, что ростки демократии, которую он собирался вырастить, уже очень скоро не понадобятся, что на смену диктатуры партии, провозглашающей равенство, придет диктатура капитала, провозглашающего неравенство?

Горбачев не искал (как синица) достижимую целесообразную щель, а пытался изменить климат «отдельно взятой» страны. Он, как и мы, полагал, что свобода (демократия) все само собой разрешит, затем и пришел, чтобы приоткрыть окна. Наша история показала, как он, так и мы глубоко ошибались.

Во время его правления деградация ускорялась. Дошло дело до того, что мы с протянутой рукой стали перед западом на колени и попросили «трешницу» до получки.

Теперь запад кредиты нам стал давать. Запад понял, что они не пойдут на развитие промышленности, новых технологий, генетики и кибернетики. Мы эти кредиты проедим, стимулируя развитие не своего, а их сельского хозяйства. По библейскому толкованию, мы стали рабом заимодавцев. Запад стал нам диктовать свои условия. Никакое количество атомных подводных лодок и зарядов ядерного оружия уже не могло обеспечить нам проведение независимой внешней политики, да она нам была и не нужна, не нужна, когда население за колбасой, сигаретами и трусами стоит в очередь.

Чтобы найти пути решения проблемы, Горбачев призвал к свободе высказываний. Почему же он Ельцина только за высказывания лишил кресла кандидата, а не позволил занять кресло члена Политбюро?

Искал ли он сам пути решения проблемы? Да, искал. Судя по его действиям, он видел, что непомерные военные расходы душат экономику, и начал их сокращение (но военное производство не перепрофилировал, а останавливал). При этом он старался делать вид, что идут переговоры с Америкой о взаимном сокращении вооружений. Америка диктовала или соглашалась: сколько оставить танков, войск, военно-морских сил. Горбачев пытался что-то сказать о разрабатываемой в Америке противоракетной системе. Рейган доходчиво ему объяснил, что это не его дело; пожалуйста, делайте то же самое, но сначала демонтируйте Красноярскую РЛС. Нам, став рабом заимодавца, пришлось согласиться. У нашего Горбачева хватило ума не упрямиться. Ну что мы, в самом деле, собираемся нападать на Америку, или она на нас? (Относительно Красноярской РЛС, я не помню, кому пришлось распластаться).

У Горбачева хватило ума вывести войска из Афганистана. С «Мировой революцией» было покончено, а в 93 было покончено и с «пролетарской».

Величайшая заслуга Горбачева была в том, что он снял со страны шоры «победной поступи социализма», т.е. потуг расширить свое политическое господство – у себя бы разобраться, а в отношении внешнего мира перейти от «сдерживания» к доверию. В результате сразу, как только исчезла угроза силового воздействия, «Социалистический лагерь» распался. Свобода оказалась предпочтительнее дешевых энергоносителей. «Берлинская стена» рухнула. Такой мгновенной гибели Большой Империи Горбачев не ожидал, но хватило ума не противиться, да и средства не было. Горбачев еще пытался что-то оговорить на счет расширения НАТО, ему что-то обещали для порядка, и было понятно, что эти обещания «на воде вилами писаны», но мы и этим удовлетворились. Кажется, Горбачев понял, что «не до жиру, быть бы живу».

Далеко не все одобряют эти внешнеполитические акции Горбачева. Я одобряю, но для немедленного устранения очередей этого было мало. Спасти положение могли только незамедлительные экономические меры. Их у Горбачева в задумке не было.

В отношении политической линии внутри страны, Горбачев останется в истории как Генсек, слегка отошедший от режима авторитарного управления страной и допустивший при голосовании выборы, но для немедленного устранения очередей этого было мало. Спасти положение могли только незамедлительные экономические меры. Их у Горбачева в задумке не было.

Западные страны прекращение «холодной войны» оговорили появлением в России ростков таких злаков как демократия. Горбачев и сам был немножечко демократ.

С умилением газеты оповестили граждан, что впервые за всю историю СССР, при Горбачеве один из депутатов на каком-то съезде проголосовал против какого-то решения.

Горбачеву и самому хотелось бы править в стране, которой не чужда демократия и он широковещательно заявил, что приветствует «плюрализм», открытый обмен мнениями и инициативу СВОИХ товарищей. Однако народ четко определил, что значит, в среде этих товарищей «обмен мнениями» – товарищ приходит к руководителю со своим мнением и уходит от руководителя с мнением этого руководителя – обменялись.

Появление Ельцина

Его товарищ – кандидат в члены Политбюро Ельцин, которого он сам возвысил до этого положения, решил, что у него появился шанс показать свою инициативность, и он выступил на Пленуме ЦК 87 года со своим мнением, надо полагать с какой-то критикой.

Официальные версии, озвученные после воцарения Ельцина, на первый взгляд вполне безобидны и совершенно не объясняют, и не оправдывают изгнания его из руководства, т.е. для осмысливания требуют анализа. А в народе, которому ближе простые объяснения, ходила молва, что Ельцин, кроме прочего, в выступлении высказал претензии к поведению жены Горбачева, которая своим вмешательством мешает работе московской парторганизации.

В этой гипотезе нет ничего достоверного: так ли это было, или не так. Может быть, она возникла на почве народного мировосприятия его красивой университетски образованной жены, которая на взгляд толпы «вылезала» и, тем самым, не соответствовала представлениям нашего народа о жёнах.

Ничего об этом не писали газеты, но в Советском Союзе всегда действовал негосударственный орган информации ОБС (одна баба сказала). Умные политики им во всем мире пользуются.

Из разговора, услышанного мною в автобусе о трансляции по телевидению визита Горбачева к королеве Англии:

– А как Тетчер-то ее бедром от Горбачева во второй ряд оттеснила.

– Да не бедром, плечом.

– Все одно, не лезь, королева-то глав принимала.

Не принимал наш народ такой «должности», как «Первая леди».

Горбачев на выступление Ельцина отреагировал, как обычный Генсек.

Члены Политбюро его чистосердечно поддержали. Они даже в мыслях не могли допустить возможность критики своего Генерального, и изгнали Ельцина со всех постов. Бедный Горбачев хотел выглядеть «западным» джентльменом и демократом, однако он тут же сорвался с лестницы, ведущей к демократии и плюрализму, которую сам обещал построить, и грохнулся политическим лицом прямо в свою подноготную, на которой устанавливал лестницу.

Не важно, имело ли при этом какое-либо значение поведение жены Горбачева или нет, важно, что Горбачев, призвав к открытому обсуждению любых проблем, тут же пресек это обсуждение.

Горбачев показал свою полную оторванность от народа. Он, как и остальное руководство, полагал, что пользуется авторитетом и, осудив кого бы то ни было, вызовет такое же осуждение и со стороны народа. А было все как раз наоборот. По крайней мере, с тех пор, как я стал учиться в институте, любое осуждение вызывало у народа чувство недоверия к Генсеку и чувство сочувствия и любопытства по отношению к осуждаемому. Неужели Горбачев в юности не относился к осуждаемому с любопытством и сочувствием. Так подумал бы в этом случае.

Когда пришла какая-то «демократия», выразившаяся в том, что при выборах «президента» России было несколько кандидатов, то все рекомендуемые Горбачевым кандидаты провалились, и победил Ельцин.

Так Горбачев сам поставил Ельцина вождем масс, требующих на митингах демократии и нормального снабжения без талонов в государственных магазинах.

Именно к этому стремился и Горбачев, т.е. его чаяния полностью совпадали с чаяниями народа. Но мало было стремиться, надо было что-то делать, а действий со стороны режима не было, положение ухудшалось с каждым днем. В результате массы готовы были поддержать любого «страдальца», видя в нем борца против ненавистного режима.

Все три участника этой драмы: Ельцин, Горбачев и народ, ставили перед собой ошибочные цели и двигались к этим целям ошибочным путем.

Ельцин стремился к продвижению по службе, а потерял надежду на продвижение. По своему мировоззрению партийного функционера он вначале не оценил своего нового положения.

Народ хотел, чтобы продукты можно было купить в магазине, а не на рынке у частника. Добился же того, что и заводы, и магазины, где продукты стали дороже, чем на прежнем рынке, стали принадлежать частникам.

Горбачев думал, что теперь Ельцин «не вернется в политику» (это, помнится, почти дословные его слова), а сделал из Ельцина главную политическую фигуру.

А ведь именно Горбачев, хотя бы в мыслях, был демократом, был ближе, чем другие, к народу, а Ельцин-то был чисто партийный циничный карьерист. Но и он, безусловно, полагал, что под его твердым партийным руководством возродится дух «победной поступи» и народ обретет уверенность в своем будущем. Главное получить власть, а там он разгонит бездельников и возродит партийную дисциплину. Увы, жизнь сложилась так, что он получил власть не в рядах своей партии, а в рядах противников этой изжившей себя партии, но «Париж стоил обедни», и он эту партию не укрепил, а разогнал.

Ельцин провозгласил «независимость» РСФСР. «Известия» по поводу провозглашения независимости России (еще в рамках Союза) ехидно спрашивала: «От кого?». Для меня и моих друзей было ясно, что это имитации независимости лично Ельцина от лично Горбачева. С этой поры упал Ельцин в моих глазах; я понял, что ему нужна только власть (последующая его жизнь показала, что и низменная материальная роскошь), а раньше ведь нравился. Одобрили «независимость» республиканские академики – они теперь становились настоящими академиками, а не республиканскими. Одобрили «независимость» депутаты Верховного Совета РСФСР – они теперь становились настоящими депутатами, а не республиканскими. Одобрили министры РСФСР.

День провозглашения такой независимости 12. 06. 90 – самый скорбный день в истории России.

Удельный князь заявил претензии на Великокняжеский престол. До развала еще было полтора года, но имитацию уже провели. А, ведь, могли разойтись цивилизованно, как это сделала Англия, при развале империи, в рамках нового Союзного договора, оговорив формы гражданства, права языков и скорректировав границы.

Большей политической ошибки, чем изгнание Ельцина, Горбачев не мог совершить, хотя и другие ошибки были разрушительными.

В 86-м году вместо первого секретаря (главы) Казахстана казаха Кунаева посылает в Казахстан русского Ковбина. Горбачев еще полагал, что он всемогущ. Разумеется, этим немедленно воспользовались националисты. Народ вышел на улицы. Улица начинала диктовать. В демократическом государстве так и должно быть, гражданское общество должно играть активную роль. А вот степень демократичности зависит от того, кто пишет сценарий и кто режиссер. В данном случае сценаристы и режиссеры были дальше от демократии, чем Кунаев, Ковбин и Горбачев, вместе взятые.

В отношении экономики ошибок было не меньше.

Особенно потешались над его борьбой с пьянством. Сухого закона он не ввел. «Знатоки» говорят, что История показала его бестолковость. Как знать – смертность в эти годы заметно снизилась, может быть, этот закон в свое время спас Америку. Горбачев ограничил продажу спиртного так, что из аптек выпили корвалол и дальнейшее развитие получило самогоноварение.

К сослуживице позвонили; на пороге стояла женщина:

– Нет ли у вас корвалола?

– Минуточку, сейчас принесу, – и приходит с пузырьком, рюмочкой и стаканом с водой.

– А можно пузырек?

– Нет у меня корвалола, – и Карина захлопнула дверь.

В Крыму вырубили элитные виноградники, и вино стали закупать за границей, ученый – виноградарь или винодел – покончил с собой.

Интересно, что стало с виноградниками, еще недавно посаженными в «нашем» совхозе в Чечне, над Тереком?

Еще в кресле члена Политбюро Горбачев предложил организовать агропромы для управления сельхозпредприятиями. В результате работа в совхозах и колхозах стала безразличной не только рабочим, но и руководителям.

В одном из первых своих выступлений – кажется, в Мурманске он обронил фразу о том, что это не порядок, когда все могут купить всё, так никакое снабжение не справиться. Что он собирался сделать, чтобы исправить положение? Выложить на прилавки дорогие товары, недоступные большинству покупателей или поднять цены на имеющиеся? Ограничить спрос или увеличить предложение? Такие пассажи надо объяснять сразу, а он в программных выступлениях стал повторять давно пройденный урок об интенсификации, электрификации, химизации, автоматизации и о прочих «циях».

Я пытаюсь помочь Горбачеву

Были ли попытки что-то сделать с экономикой? Были – в печати лились слезы по поводу того, что зарплата руководителей зависит от численного состава работников предприятия, и они раздувают штаты, в то время как в других отраслях не хватает рабочих.

Как сокращать численность? Увольнять нельзя т.к. это вызовет безработицу, а мы уже много десятилетий в каждом отчетном докладе о выполнении очередной пятилетки особо оговаривали, что безработицы в Советском Союзе нет. Задумалось правительство о пенсионерах: они-то чего сидят по конторам, да на заводах во всяких бюро? И спускается вниз директива: пенсионеров рекомендуется увольнять, оставлять только на рабочих должностях, т.к. рабочих всегда у нас не хватает. Много цеховых инженеров перешли на рабочие должности.

Я не вытерпел и направил Горбачеву письмо. В этом простом письме был призыв хоть что-нибудь делать:

«Михаил Сергеевич!

Давайте проведем в жизнь конкретное мероприятие, которое решительным образом изменит отношение руководителей к работе руководимых ими предприятий.

Давайте установим зарплату руководителя в определенном отношении к средней зарплате всего состава работающих, и больше ни копейки. Чтобы не заводить волокиты с научным определением величины отношения, примем его средним за последние годы (можно для стимулирования процентов на 10 – 15 меньше).

Потом можно будет установить конкретные нормативы по отрасли, региону и численному составу.

Сразу появятся «лишние» работники. Чтобы не заводить безработицы, увольнения пресечь, а рекомендовать организацию дополнительных производств, например, товаров ширпотреба.

Чтобы не заводить волокиты, разрешить цены на новые товары устанавливать по согласованию с торгующими организациями, берущимися организовать торговлю этими товарами (с выплатой всех положенных налогов, исчисляемых с продажной цены).

Органам власти придется обеспечить организованный набор, миграцию и развертывание новых производств для обеспечения работой молодежи.

Теперь директор предприятия будет и на самом деле следить за тем, чтобы была дисциплина, чтобы мероприятия по новой технике действительно давали эффект».

То есть я стоял на платформе социализма, регулирующего доходы руководителей.

Мне ответили, что правительством разрабатываются меры по поднятию производительности труда и по стимулированию заинтересованности трудящихся в результатах труда. Очень многословно ответили, только это были бумажные меры, покрытые мхом и плесенью. У нас на заводе их не было видно.

А в печати стали появляться статьи с открытым призывом покончить с социалистическими иллюзиями и перейти к капитализму.

Приводились данные о том, что крохотные приусадебные участки крестьян дают больше продукции, чем обширные поля колхозов. Снабжение мясом, молоком, овощами, картошкой, фруктами обеспечивается в основном за счет рынка.

Еще в 77-мом зав. отделом ЦК Седых в беседе с журналистом Головановым говорил о том, какой страшный удар нанес Хрущев по производству сельхозпродукции постановлением об ограничении приусадебных участков. В 77-м Горбачев был главой Ставрополья, он же знал об этом не хуже Седых. И зная это, по крайней мере, обязан был это знать, он провозглашает лозунг борьбы с «нетрудовыми доходами», которые в наибольшей степени являются трудовыми.

Много было порушено самодельных теплиц, из которых горожане получали свежие ранние огурчики и помидорчики, но к счастью не все порушили. Какие-то сдвиги, все же, в мозгах у Генсека были, очень скоро появились призывы, обращенные к крестьянам, чтобы они заводили скот. Но ведь призывами скот не накормишь.

Непоследователен был Горбачев во всем. Заявляя, что народ стоит за «социалистический выбор», ну, следовательно, и он тоже, Горбачев ликвидирует Госплан. (А до этого организовывал агропромы, предполагающие тотальное руководство). Ликвидируя Госплан, не преобразует его из директивного органа в консультативный, а обрывает связи, и производство теперь уже не только не развивалось, а катастрофически полетело вниз. Еще в студенчестве мы, сравнивая экономику социализма и капитализма, видели преимущество социализма только в плановости. Как же можно, говорить о приверженности социализму и уничтожать то, на чем он держится. Зачем??? Чтобы ввести талоны не только на колбасу и на макароны, но и на спички?

Послушайте, потомки, я в основном излагаю свои эмоциональные отношения к событиям. Плановая экономика, в её абсолютном понимании, без элементов стихии, стимулирующих поиск, потерпела крах. Более чем достаточно было поводов для недовольства Госпланом. Госплан, пытаясь директивным планированием охватить всю экономику, тормозит развитие экономики, тормозит поиск, глушит инициативу. Тысячи сотрудников Госплана не хотят потерять работу и будут все планировать и планировать. Это Госплан планировал выпуск количества автомобилей и ни одного больше, выпуск стольких-то трусов и ни одной штуки больше, изготовление стольких-то танков и ни на один меньше.

Но цифры-то намечало руководство страны, и может быть, Горбачев не знал какие цифры назначить и не хотел назначать их с потолка? Кто задним числом скажет, что надо было делать? Уже написаны и будут написаны еще книги об этих событиях. Одни авторы будут всё нещадно критиковать, другие объяснять и оправдывать. Вы будете, если будет желание, иметь возможность составить свое об этом представление.

Пожалуй, я не прав, говоря о том, что Горбачев был непоследователен. Как раз наоборот, он понимал, что надо реформировать наше сельское хозяйство, реформировать нашу промышленность и, наконец, реформировать наше политическое устройство, и все это пытался делать. Он не хотел разрушать, он хотел реформировать социализм в «социализм с человеческим лицом». Однако все, что он делал, вело к саморазрушению, этого он не понимал. Горбачев говорил, что власть его беспредельна, что он владеет пониманием обстановки, но не понимал главного, не понимал того, что и народ и его окружение стремятся к сокрушению системы, правда, с различной целью.

Народ хотел свободных выборов при многопартийной системе без помещиков и капиталистов.

Окружение хотело при «свободных» выборах стать помещиками и капиталистами.

Горбачев хотел, чтобы в родной партии любящих друг друга друзей и товарищей, друзья и товарищи гласно, на принципах плюрализма рассуждали о том, как быстрей придать социализму человеческое лицо, чтобы народ, любуясь сиянием кристально чистотой партии, голосовал бы на альтернативных (ой ли) выборах, решая, кому доверить руководство страной. Почему «ой ли» – потому, что при однопартийной системе, это только имитация альтернативы.

То, чего хотел народ, я знаю, потому что я сам частица народа. То, чего хотело его окружение я знаю, потому что они добились того, чего хотели. То, чего хотел Горбачев, лучше бы спросить у самого Михаила Сергеевича. Я лишь излагаю свою догадку о том, чего он хотел.

Все, что он начинал, начинало самостоятельное движение, и он оказывался в хвосте этого движения.

И все же Горбачев делает эпохальные шаги: Горбачев провозглашает «Гласность», и все выступающие на съезде, в том числе и Сахаров, и Собчак, напрямую обращаются ко всем зрителям телеэкранов; Горбачев допускает настоящие выборы из многих кандидатов – правда, пытаясь ограничить их областным уровнем – но поздно. Народ уже почувствовал вкус «крови»; многотысячные митинги готовы были смести все. Горбачев был вынужден согласиться на свободные выборы всех ступеней власти.

Газеты стали общественно значимым рупором мнений. Печатали всё. В переходах кричали: «Купите у меня самую антисоветскую газету»; т.е. таких газет жаждал народ, но не я.

К сожалению, эти нужные шаги, давно нужные шаги, в данный период вели не к демократизации советского строя и не к совершенствованию социалистической экономики. Эти шаги сыграли роль кулис, за которыми совершались разрушительные действия деградирующие экономику.

Вот передо мной талон на СПИЧКИ! Чем нехватка спичек вызвана? Налаженное производство из местных материалов, стабильный спрос, и вдруг сокращение производства. Это почти документальное свидетельство, что дальновидные предприимчивые хозяйственники, партийные и комсомольские функционеры – ренеГады, конструировали кризис, усугубляли этот кризис, чтобы рассердить народ. А когда Ельцин отнял у Горбачева власть, они на шее Ельцина и за его спиной захватили эту власть, чтобы, скупив за копейки «ваучеры», через залоговые аукционы и прочие, неведомые мне механизмы, стать собственниками обесцененной добывающей и обрабатывающей промышленности. Приобретенное задаром пустили на ветер, и превратилась могучая индустриальная держава в сырьевой придаток промышленно развитых стран.

Возможно, я не прав, обозвав их всех чохом ренегадами, наверное, были среди них добросовестные ренегаты, которые поняли бесперспективность построения идеального общества всеобщего равенства потребления, и содействовали изменению направления движения страны, а будучи не глупыми (прагматиками), не упустили свой шанс и в новом обществе стать людьми значимыми (богатыми).

На рабочих местах, в курилках, «на кухнях» мы шутили и зубоскалили по поводу этого.

Юбилей в институте

В 86-м в Харьковском Политехническом институте наш выпуск отмечал тридцати пятилетие окончания института. Я выписал командировку в институт Механики по теме водорода и полетел.

Когда я на такой юбилей летал первый раз и подошел к месту сбора у входа в Главный корпус, меня поразил облик собравшихся. Как округлые жуки, хаотично медленно перемещаются, сталкиваются, медленно обнимаются, похлопывают друг друга по плечам. Неужели и я такой же? Перемена со времени окончания института была разительна. А когда я в следующий раз приехал, они за прошедшие пять лет практически не изменились. Мы были в возрасте стабильности, и мне даже показалось, что как бы помолодели, т.е. не производили впечатления ползающих жуков, не было впечатления, что они постарели. Они были привычны, они были такие же, как и в прошлый раз.

Рита тоже старалась не пропустить юбилеи своего выпуска и ездила в Саратов.

За прошедшее время в нашей группе произошло знаковое изменение. С нами не было жившего в Харькове Вити Шмуглякова, сына заведующего кафедрой гидромашин. Виктор подал заявление на эмиграцию в Израиль, а его не выпустили. На встречу он не пришел. Ему было не до веселья, а вечером я узнаю, что его соплеменники из нашей группы навестили его дома. Меня это несколько обидело и удивило, мне показалось, что меня проигнорировали. Я не считал национальность значимым фактором в наших отношениях – мы с Витей и с Ленькой Шапиро были в более близких отношениях, чем он с остальными из тех, кто его навестил.

Но вот прошло 30 лет, и я понял, что ребята правильно поступили, потому что если бы я с ними пошел, то получилось бы, что остальные беду Виктора проигнорировали.

Думая о частном, думаешь об общем. Думая о Викторе, я думаю о человечестве.

Человечество ездит на автомобилях и летает на самолетах. В Берлине играет симфонический оркестр, а я смотрю и слушаю его в Самаре. И это человечество настолько еще дико, что живет стадами, и эти стада друг с другом воюют, и не ради пищи, а ради национального и религиозного превосходства по прихоти выдающихся людей.

Что стоит мое прозрение, когда человечество в тумане.

На небольшом официозе в институте я сказал, что институт нас снабдил бутербродом из черного хлеба практики, смазанного хорошим слоем масла науки, и мы с благодарностью этим питаемся. Банкеты проводили в ресторанах, где мы самозабвенно танцевали, и я порой, не зная меры – этим текстом я прошу, как бы, мысленного прощения за то мое поведение, но пластинку жизни обратно не прокрутишь. На официозе я обратил внимание на красивую сокурсницу и присел к ней со словами:

– Какие красивые девушки были на нашем курсе.

– А Вы кто?

– Камоцкий.

– Эдик….

Не ожидал. Имя её я не спросил, чтобы не выдавать свою пустоголовость, и по имени не называл, боясь ошибиться. На банкете за столом мы сидели рядом. Она замужем в Грузии, и рассказывала про особенности той грузинской жизни. Я, как всегда, молчал и ни слова не поведал о своем Управленческом, и об интересных походах, в которых я имел счастье быть.

Первым танцем был вальс, и мы прекрасно с ней покружились. Я ожидал наших танцев (танго, фокстрот, вальс), а пошли новые танцы, которые я танцевал, и они мне нравились озорством, но я не мог себе представить дерганья и вихляния со своей благородной красавицей. Для Анны в моем представлении требовалась классика……..и я пригласил чью-то молодую жену, и не раз, и все время, поглядывая на ту, с кем я был душой. При очередном взгляде я увидел пустое кресло. Испортил вечер женщине, которая помнила меня со студенческих лет. Можно представить каким я теперь остался в её памяти.

В этот же приезд я ляпнул такое, что мне стыдно до сих пор.

Двое фронтовиков из нашей группы были женаты на фронтовичках. Это были очаровательные пары, друг друга они носили на руках. Ко мне эти женщины относились с некоторой долей приятной мне опеки.

На обеде у Богомолова они с заинтересованностью спросили:

– Эдик, жена, наверное, красавица?

Не задумываясь, ляпнул, чтобы что-то сказать:

– Молодая.

Кому я это сказал? Да и Рите было бы обидно.

Постоянные проколы в общении с людьми, и во все времена – сделаю какую-нибудь глупость, и потом всю жизнь каюсь.

Мне досадно, что я никогда не был взрослым. Все шалопай, шалопай, и сразу старик. Неужели надежда только на то, что меня могила исправит.

Было в той жизни что-то прекрасное, это прекрасное было в ощущении свободы бытия. То время позволяло быть шалопаем, безработицы не было, и везде платили примерно одинаково.

Только,…пожалуйста,…не надо ссылаться на гражданскую войну, которую Сталин вел до 1953 года.

А сейчас смотрю я на товарищей сына – ой как им надо быть серьезными (не в отношении танцев, конечно).

Но если бы довелось прочитать мой пиетет про свободу Вите Шмуглякову – был бы он возмущен мною.

У читателя будет свое мнение.

И это мнение, конечно, не пройдет мимо ГУЛАГа за политический анекдот, очередей по самым невероятным причинам, и мимо того, чем все это кончилось.

Мои последние работы. Хотол

Завод еще с некоторым затуханием продолжал работать.

У Кузнецова появилась идея соединить современный двухконтурный двигатель с винтами. Я стал искать закон регулирования. Приняли, как на нашей машине НК—12, заданное постоянство оборотов винта в заданном диапазоне высоты и скорости полета, со ступенчатым изменением при изменении режима полета. Мне это не нравилось, но это был отработанный вариант. Другого не было.

Занимаясь винтами, я испытывал неудовольствие от того, что винт в начале движения самолета и при его полете характеризуется разными зависимостями. Предложенный Жуковским КПД винта характеризует не винт, а винт с самолетом. КПД прекрасного винта на стоящем неподвижно самолете, по определению Жуковского равен нулю. Винт, как аэродинамическое устройство, характеризуется, так называемым, относительным КПД, или приростом полного давления на винте. С таким КПД тягу винта можно считать по единой зависимости от взлета и до посадки. Свои мысли я опубликовал в трудах Куйбышевского Авиационного института.

Никто ничего менять не будет – зачем вносить путаницу? Не настолько это актуально. Но я в результате пришел к новому закону регулирования двигателя с винтами. Горелов сразу оценил предложение и поручил спецу написать заявку на изобретение, куда, кроме меня, включил себя и специалиста по написанию заявок, при этом обмолвился, что у него 150 таких авторских. При рассмотрении заявки мне пришлось съездить в Москву, чтобы разъяснить экспертам принципиальное отличие предложенного закона от реализуемых.

В то время еще работал завод, еще был керосин, еще шли испытания и мне удалось проверить реализуемость моего предложения.

Отчет по проведенным испытаниям не оформили, и Кузнецов о моем предложении не узнал. Это было в 1988 году, за несколько месяцев до ухода на пенсию я все еще считал, что хорошее предложение само найдет дорогу?

Да нет уж – я уходил. Я хотел, чтобы проявил себя инженер, который непосредственно проводил эксперимент. Так же и вывод формулы для приблизительного просчета тяги ВЖРД во время полета, я отдал инженеру, который выражал желание учиться в аспирантуре. Ни тот, ни другой дело до конца не довели и при начавшейся перестройке завод покинули, и мои находки почили в лету.

На затухающем заводе терялся смысл перспективного отдела, мы занимались проектами далекими от авиации – нет спроса, нет и предложений. Но бывали и всплески. Эти всплески порождались ищущими себе применения НИИ, усилия которых не могли быть востребованы затухающей промышленностью. Порождались всплески и «слухами» о фантастических зарубежных проектах, которые, из-за их фантастичности, за рубежом не считали нужным засекречивать.

В обзорах иностранной печати по авиационно-космической тематике появились статьи о том, что за рубежом стали разрабатывать воздушно-жидкостные двигатели (ВЖРД) самолета для космических программ. За рубежом проект получил название «Хотол». Разумеется, ЦИАМ за это дело ухватился и прислал нам свои разработки. Мы провели свои собственные термодинамические расчеты, и я на основе этих расчетов нарисовал пневмогидравлическую схему двигателя.

Самолет поручили разрабатывать фирме Туполева. Туполевцы приехали к нам договариваться о совместной работе. Я выступал с докладом по своей схеме.

Начал я доклад с фразы о том, что до этого мы имели контакты только с фирмой Локхида – имелось в виду знакомство с публикациями о работах этой фирмы по такой тематике. Это настроило слушателей на дружескую тональность обсуждения плана совместных работ.

Туполевцы в частности попросили дать им что-то вроде формулы для приблизительного определения параметров двигателя в траекторных расчетах.

Параллельно с этой работой производился поиск других вариантов вывода груза в космос. Объявились криогенщики, обещавшие разработать легчайший аппарат для получения из воздуха жидкого кислорода.

Я исследовал целесообразность использования этого аппарата для получения жидкого кислорода во время полета самолета, который летит с ракетой на борту к месту экваториального старта. И написал отчет с оценкой полезности замены расходуемого самолетом керосина, добываемым в полете кислородом для использования его в ракете при неизменном полетном весе всей системы до старта ракеты.

Генерал при подписании отчета обратил внимание на фразу о том, что иногда предложения, которые на первый взгляд кажутся фантастическими, в последующем открывают новые возможности для человека.

Следующая встреча с самолетчиками по теме «Хотол» была не столь радужной. Более детальные проработки с их стороны и с нашей стороны выявили трудности. Наши термодинамики не смогли предложить способа простой приближенной оценки изменения импульса по траектории полета, и записали в протоколе по выполнению ранее согласованного плана, что надо производить термодинамические расчеты в каждой точке.

Продолжая заниматься темой «Хотол», мне удалось построить диаграмму теоретических значений импульса для всех соотношений воздуха и жидкого кислорода, применяемых в качестве окислителя.

Резник предложил попробовать вывести требуемую самолетчиками формулу исходя из температуры торможения на входе в двигатель, и мне это удалось, но уже было поздно.

По своей инициативе я провел сравнительный весовой анализ вывода на орбиту груза ракетой с ЖРД и системой Хотол с применением ВЖРД, и результаты оказались неожиданными. ВЖРД может конкурировать с ЖРД только после получения материалов для изготовления двигателей в три раза более легких, чем те, что сейчас применяются, при одинаковой с ними прочности. Ребята в отделе отнеслись к моей работе с неудовольствием: «Зря ты это сделал, работали бы и работали, было бы финансирование».

Кузнецов с самого начала относился к проработкам по системе Хотол сдержанно, поэтому на сборище в ЦИАМ (совещании или конференции – уж не помню) он выступил с докладом, содержащим мои заключения. После доклада Николай Дмитриевич поделился с окружением, что анализ, который сделал Камоцкий, обязан был сделать ЦИАМ.

Я позвонил заместителю начальника ЦИАМ по тематике ЖРД Рудакову Александру Сергеевичу и спросил его мнение о проделанной работе. Он вяло сказал: «Так Вы же взяли старые материалы». Я понял, что от финансирования они не собираются отказываться. Встретив у криогенщиков туполевцев, я понял, что и они еще дергаются в начинающейся предсмертной агонии, но агония вызывалась не бесперспективностью темы, а развивающимся общим развалом промышленности.

Работы по Хотолу у нас прекратились. Вообще-то сравнивать надо не только по весу, но и по стоимости. Может оказаться, что выгодней три раза слетать на спасаемом аппарате, чем один раз на одноразовом.

В этой моей последней работе меня поражает очередная моя выходка. В отчете по весовому анализу я привел выведенную мною формулу оценки импульса по траектории, но не привел ее вывод.

Ну, кому нужна формула без вывода? Это что, откровение? Или эта формула подобрана эмпирически для конкретного случая и не применима в других вариантах аналогичных задач? Что я имел в виду, принимая такое решение за несколько месяцев до ухода на пенсию? Что талант пробьется? Можно только один ответ дать на все эти вопросы: это была очередная глупость. Я похоронил саму формулу и лишил себя авторства этой формулы.

Это игра? Так играя, я и прожил жизнь, и весь мир лежал у моих ног.

На мое шестидесятилетие сотрудники отдела подарили мне электрическую пишущую машинку «Ивица». Я был бесконечно рад этому подарку. Теперь мне не надо было просить окабэвских машинисток печатать мои графоманские «сочинения», а при печатании не надо со всей силы стукать по клавишам, достаточно слегка нажать.

На юбилей приехали Валик, Толик, Гена и Павел. Павел при этом поразил меня своей «стеснительностью». Он прилетел в аэропорт еще до полуночи и вместо того, чтобы взять такси и бежать ко мне, он заночевал в кресле аэровокзала, полагая, что мы уже спим. Ну, во-первых, ты приехал в гости, и тебе будут рады в любое время, такая «стеснительность» обижает, предполагая отсутствие у нас гостеприимства. А во-вторых, что же это за юбилей, если к полуночи гости разошлись.

Через день съездили к нам на дачу. Кто-то из ребят сказал, что создается впечатление, будто я зашел на брошенную дачу и собираю урожай. Такой ухоженной предстала перед ними моя дача.

А затем мы на двух байдарках отправились вниз по Волге. Шли не спеша, погода нам благоприятствовала. До Переволок, это километров 90, шли четыре дня.

В Переволоках погрузились на автобус до Тольятти и из Тольятти через Мехзавод приехали домой.

Ребятам понравились наши дороги.

Это был предкризисный 87-ой год, если не считать кризисом введение талонов на колбасу еще в 80-м. Талонов на сахар еще не было, но давали ограниченное количество в одни руки. В аэропортовском поселке «Береза» я с братьями закупил для меня изрядное количество сахара для варки варенья.

Когда братья разъехались, мы с Ритой поехали в Рамешки Тверской области, чтобы навестить Ритину тетю – папину сестру. Билеты еще были дешевые. Тетя Тая до пенсии была в Рамешках сельским врачом, и у неё был хороший дом. Пока Рита «гостила», т.е. беседовала, и что-то делала по дому, я, убивая время, с удовольствием колол дрова. Дрова напилены чурками из идеально прямослойной ели. Тонкие чурки, диаметром до 30 см. я колол топором. Вонзаешь топор в середину торца, хватаешь топорище у топора, поднимаешь чурку выше плеча, на лету переворачиваешь ее и опускаешь со всей силы обухом на другую чурку. Две половинки расколотой чурки разлетаются в стороны. Толстые чурки колол колуном. Сначала топором делаешь наколы, чтобы в накол мог войти колун, потом бьешь колуном по одному краю торца, потом по другому. Если чурка толстая – до полуметра и толще, то еще делаешь по удару по краям ближе к центру, и, когда видишь, что по коре наметилась трещина, со всего маху бьешь колуном по центру, и чурка расходится на две половинки. Тяжелые половинки не разлетаются, они только чуть расходятся. Половинки раскалываешь колуном, а на поленья крупные чурбаки раскалываешь топором. Широкие взмахи и удары тяжелым колуном или тяжелой чуркой, видимый результат после нескольких ударов, создавали впечатление мощи, и я сам себе казался сильным.

Мне интересно было посмотреть Волгу у Твери, откуда в Индию отправился Афанасий Никитин. Река не широкая, но вполне судоходная, у пристани стоял большой современный теплоход. Я был доволен, что побывал на Среднерусской равнине. А то всё экзотику искали. А здесь поля и темные леса, и всё ровно – ровно, и кажется, что сыро. И кажется, что, как дренажными канавами, вся равнина прорезана малюсенькими речушками. Вообще-то по карте здесь не совсем равнина, но у Рамешек это равнина.

Отпраздновав свой юбилей, я решил уйти на пенсию. У меня не было неоконченных интересных работ. Стал я постепенно сдавать книги в библиотеку, и подыскивать себе место сторожа на турбазе, чтобы я мог спокойно спать ночью, а днем мог спокойно в тепле писать. Материальное обеспечение не должно было при этом пострадать. Зарплата должна была быть такой, чтобы в сумме с пенсией она примерно была равна моей зарплате на заводе.

Это оказалось не простым делом. В первую послеюбилейную осень мне не удалось найти такую работу, и в зиму я остался на заводе. Занимался текучкой по указаниям.

Митинговая демократия

Летом 88-го мы с Ритой с Тарасенковыми и Гребенниковым Леней отправились на байдарках в Прибалтику на р. Гауя. По железной дороге добрались до г. Валга, а из Валги до речки на автобусе. Между прибытием поезда и отправлением автобуса погуляли по городу. Административно город разделен на две части – одна часть принадлежит Эстонии, другая Латвии. Я разговорился с группой юношей – часть из них оказалась латышами, часть эстонцами, и спросил – на каком языке они между собой общаются. Ответили – на русском. Латышский и эстонский языки не родственные, они входят в разные языковые семьи, но это людям не мешает. Когда-то горожане общались между собой на немецком языке, сейчас они общаются на русском. Границы, рассекающей город, они, как мне показалось, не воспринимают и живут одной общиной.

Путешествие было очень спокойным – прогулка по реке.

Река великолепна. Компания великолепна. Погода великолепна. Все великолепно.

В Риге остановились у родственников Тарасенко. Ходили по Риге, ходили по музеям, съездили в Юрмалу, все очень ухожено, но в зал, где проводились конкурсы, нас не пустили. Как часто в походах нас пускали в закрытые на выходной музеи, узнав, что мы приехали на один день, а здесь мы просим разрешения заглянуть в пустой зал, а нам говорят, что сегодня нет концерта, и зал не работает. Это было выражением явного недоброжелательства, скорее всего, со стороны конкретной вахтерши. Других проявлений недоброжелательства мы не ощутили.

Рига кипела. 21-го июля был праздник по поводу образования в 40-м году Латвийской ССР (Советской Социалистической Республики). Для латышей это дата уничтожения Латвийской (буржуазной) Республики, и они использовали этот праздник для выражения своего протеста против этого самого образования и присоединения Латвии к России.

Шла официальная демонстрация с красными флагами и флагами Латвийской ССР. Я влился в эту демонстрацию, друзья шли по тротуару. Когда проходили мимо то ли обкома, то ли горкома, с балкона здания произносились официальные речи со здравицами в честь Латвийской Советской Социалистической Республики. А наискосок, за каким-то монументом, с высокого крыльца какого-то подъезда для той же колонны произносились другие речи: об уничтожении Советскими войсками Латвийской Республики, о потерянной свободе и о надежде на обретение свободы и возрождение свободной Латвийской Республики. Никто, никому не мешал. Мне, по моей просьбе, перевели в двух фразах смысл выступления. Колонна, уже рассыпавшись и свернув красные знамена, толпой продолжала движение к площади «Независимости» и собралась у обелиска «Свободы»??? Не помню, как он называется. На высоком цоколе обелиска барельефные изображения из истории латышского народа. Одно из них я запомнил – на нем чубатый казак на коне нагайкой разгоняет рабочую стачку. Обелиск явно носил социал-демократический оттенок, без признаков ксенофобии. На самый верх цоколя забрался молодой человек и, дотянувшись до середины, положил на край три гвоздики: красную, белую, красную – цвета и порядок расположения как у флага буржуазной Латвийской республики. Народ смелому «альпинисту» аплодировал.

На нижние ступеньки поднялся дирижер эстонского хора. Это был Эрнесакс – дирижер знаменитых на весь Советский Союз хоровых праздников на Певческом поле в Таллинне. Хор исполнял национальные песни народов Прибалтики. Приехавшие выражали солидарность со стремлением латышей к независимости, хотя официально приехали на «праздник» воссоединения с Россией.

С нижних ступенек произносились речи, я опять обратился за переводом. Лина меня толкнула, чтобы я не выдавал свое русское происхождение, и мы пошли домой.

Вечером я, все-таки, пошел посмотреть, что же будет дальше. Народ тянулся к набережной, пошел и я за ними. На набережной успел сесть за свободный столик на веранде открытого кафе. Набережная была ниже, так что я видел все, как на ладони. Вот вдали несколько человек развернули СВОИ транспаранты, и пошли в нашу сторону. К ним моментально стали присоединяться почти все, кто был там, рядом, и до нас дошла уже многотысячная колонна.

Дальше, перед мостом стояла цепочка из нескольких милиционеров. Демонстранты подошли к ней свернули транспаранты и разошлись. Праздник продолжался.

Я еще немного посидел, доел свое мороженное и пошел домой.

Кипела не только Прибалтика, кипела вся Российская империя. Все стремились к свободе.

Вот запись тех лет, которую я сделал для потомков, и вот пригодилась.

В Куйбышеве появились листовки с призывом участвовать в митинге на площади Куйбышева 22 июня 1988г в 19—00 под лозунгом: «Муравьев или перестройка?», «Перестройка с Муравьевым или без него?» и т. д. Муравьев – первый секретарь Обкома (губернатор).

Где-то листовки срывались, где-то они висели. Ходили слухи, что организатором митинга является то ли профсоюз авиационного завода, то ли парторганизация университета. Официальной реакции со стороны милиции не было. Якобы при встрече с трудящимися на одном из заводов, вроде бы секретарь горкома на вопрос о митинге сказал, что он не может быть организован 22 июня, т.к. во-первых, есть постановление горисполкома о подаче заявки на митинги за 10 дней, а во-вторых, о запрещении проводить митинги на площади Куйбышева. Поэтому митинг может быть организован только 30 июня и в другом месте. Зал рассмеялся, т.к. 27-го начинается Х1Х партконференция, и местная парторганизация надеялась на прояснение обстановки, чтобы не брать на себя ответственность.

22-го в 18 примерно часов начал подходить народ, а на площади организовали соревнование картингов, надеясь сорвать митинг, треск от моторов стоял оглушительный, но народ заполнил площадь и вытеснил картингистов. На это же время назначили открытие филармонии после полной её реконструкции. На открытии присутствовали депутации от предприятий. А народ на площади все равно собрался.

Секретарь горкома и председатель горисполкома в филармонии оттараторив по бумажкам, чем вызвали шум в зале, умчались на митинг. Сорвать митинг не удалось ни картингом, ни постановлениями, ни тем, что утром, уйдя из дома на работу, куда-то пропал главный организатор митинга. Сообщение об этом вызвало взрыв негодования к явившимся властям. Милиция – и в форме и без формы – вела себя нейтрально. Было много киноаппаратуры, вплоть до съемок с крыш. Народ заподозрил, что для опознания. Были такие слухи, докатившиеся из Москвы.

Организаторы потребовали от властей радиофицировать площадь. Им дали милицейский мегафон.

Первым выступил участник Финской и Великой Отечественной войн с рассказом, в каких условиях он живет, и как не может попасть на прием к Муравьеву. Знал бы он, что после таких митингов жилищное строительство для рядовых граждан вообще прекратится, и пусть он добьется приема у Титова. (Курсивом сейчас приписал).

Потом были выступления и по существу. А площадь самозабвенно скандировала лозунги: «Долой Муравьева», «Вся власть советам» и т. п. Хорошо сдержанно выступил то ли секретарь горкома, то ли председатель горисполкома. Но кто их будет слушать…. Толпа и им, и Муравьеву выразила недоверие.

В то время как высоколобые политики и экономисты рассуждали в журналах, сравнивая частное и плановое производство, узколобая толпа требовала: «вся власть советам», толпа требовала лишить руководство привилегии покупать колбасу в специальных магазинах и пользоваться одноэтажными дачными халупками правительственных дач. Народ требовал, чтобы в магазинах вновь было в достатке дешевой вареной колбасы, он не хотел задумываться, как это сделать, на это есть правительство, вот пусть оно и думает. «Даешь хорошее правительство».

Ельцин виртуально (как бы) вышел перед толпой (всей России), виртуально рванул рубашку на груди, и наяву (в Москве) клятвенно огласил заверение, что не позволит этим (Горбачеву, Муравьеву) снижать жизненный уровень народа и лишит их привилегий. 100 процентная поддержка толпы была ему обеспечена. (Кто был закулисный режиссер этой победной поступи капитализма???).

Если бы кто-либо народу заявил, что надо отдать НАШИ заводы капиталистам, что надо перестать строить «дармовое» жилье, что НАШИ магазины надо отдать купцам, которые поднимут цены выше базарных, а лишенные привилегий депутаты, начальники и новые купцы и хозяева будут строить себе дворцы и покупать дома в Лондоне, то его бы толпа «разорвала в клочья».

Это не были осмысленные митинги, это был организованный искренними демократами бунт толпы против талонов, бараков и коммуналок.

Пустили петицию по толпе для сбора подписей, обещали петицию с нарочным отправить в Москву.

После 21 часа стали призывать спокойно разойтись, ни в коем случае не допуская эксцессов.

И я стремился к свободе. В ноябрьские праздники мне позвонил Изот Дубовенко, который уже не первый год работал на Волге, и сказал, что на соседней базе освободилось место сторожа. На следующий день мы поехали с ним на Волгу. Изот представил меня директору (сторожу по совместительству), Директор сказал мне об условиях, условия меня устраивали, и я, еще не уволившись с завода, вышел на дежурство.

После праздников я подал заявление об увольнении. Начальство изумилось:

– Эдуард, все держатся за работу двумя руками, а ты сам уходишь.

– Ребята, если вы хотите оказать мне добрую услугу, подпишите заявление.

В тот же день я получил Трудовую книжку, а на следующий день поехал в новую контору. Так что у меня в трудовой книжке запись об увольнении и о принятии на новую работу обозначена одним днем: 11 ноября 1988-го года.

Несмотря на то, что «власть в СССР принадлежала рабочим» и зарплата рабочих была как у служащих (в том числе и инженеров), а иногда и выше, рабочих катастрофически не хватало. «Все» хотели быть инженерами или служащими. Потому что в нашем народном хозяйстве было обилие «инженерных» должностей, где знаний не требовалось, достаточно было иметь диплом. Инженер без призвания, который не болел творчеством, на работе мог отсиживаться, а рабочий за ту же зарплату должен был работать. Стоя у станка, или сидя за баранкой, синичек с руки не покормишь. Правительство, чтобы удержать на работе рабочих, дало рабочим пенсионного возраста право получать и пенсию, и заработную плату. Служащие такого права не имели, и в цехах много служащих перешли на рабочие должности. К их зарплате добавилась еще и пенсия – переход был выгоден.

Сторож считался служащим, ну кто же согласится поменять хорошую пенсию на маленькую зарплату сторожа.

В новой конторе на турбазу меня зачислили подсобным рабочим, а не сторожем, и я получал и пенсию и зарплату.

Content

«Совок». Жизнь в преддверии коммунизма
Том II. СССР 1952—1988 гг.
Эдуард Камоцкий

Часть IV. 1952—1961 годы Прекращение и осуждение превентивных репрессий и пыток. Модернизация промышленности. Строительство жилья. Освобождение крестьян. Начало трудовой деятельности в авиации. Жизнь в общежитии

География нового места жительства

Завод. Германский контингент

Смерть Сталина

Венгерские события. Новочеркасск

Столовая

Стратегическая авиация

Мои зигзаги

Первый отпуск

Исследовательская работа

Изменение обстановки на заводе

Быт

Туризм. 3000 км под парусом

Хрущевские инициативы модернизации

Активный отдых

Последний общий сбор в совхозе

Путешествие по Заполярью

Хрущев и деревня

Кончина отца

Путешествие по пустыне Каракум

По Амударье

Часть V. 1961—1974 годы Замедление темпов роста производства. Поиск путей реформирования экономики. Участие в лунном проекте. Семья. Двухкомнатная квартира

Родители жены

Начало семейной жизни

Брачное путешествие без жены

Семейный быт

Путешествие в Восточные Саяны

На Байкал!

Легенда о лох-несском чудовище в Якутии

Деяния, метания, и крах Хрущева

Кузнецову дают задание по лунному проекту

Дошкольники. Дача. Хирурги

Легенды о снежном человеке

Путешествие к берегам Тихого океана

Загвоздка с двигателем. Общая озабоченность

Начало полетов

Дети пошли в школу. Крым. Киев. Одесса

Формула ивановской ткачихи. Алушта. Ялта

Жизнь в среднем

Печали о Свободе…, о Чехословакии

Судачим об искусстве

Потуги реформирования

Новая схема лунного двигателя

Походы на байдарках с детьми

Закрытие Лунной программы

Часть VI. Годы 1974—1988 Потуги имитации «Победной поступи социализма». Крах потребительского рынка. Уход с оперативной работы. Трехкомнатная квартира. Дети получают образование

Новая работа

Игналинское кольцо. Река Урал. Ленинград

Политика времен Брежнева

Разрядка

Животворения застоя

Приписки

Беглецы. Невозвращенцы

Китай. Афганистан

Юность детей

Егор – студент

Монумент комсомольцам

Водородный двигатель. Рыба. План РАН

Великая. Терек. Белая. Чусовая. Хопер

Рабочие будни в перспективном отделе

Крах потребительского рынка. Талоны

Живем в достатке

Смерть мамы

Таня в Саратове

Гараж

Приход Горбачева

Появление Ельцина

Я пытаюсь помочь Горбачеву

Юбилей в институте

Мои последние работы. Хотол

Митинговая демократия