Валерий Поволяев

По обе стороны огня

По обе стороны огня

Глава первая

В телефонной будке стоял широкоплечий, с короткой боксерской стрижкой отпускник, громко выкрикивал в трубку короткие энергичные фразы — будто команды подавал, — и чем громче он кричал, тем сильнее краснел у него жесткий, с несколькими жировыми складками затылок.

Шатков терпеливо ждал, когда отпускник откричится; подняв воротник джинсовой куртки, он поглядывал в сторону моря, откуда полз тяжелый, пропитанный соленый водой туман, ежился — у куртки внутри хоть и имелась пристегивающаяся подкладка из рыбьего меха, а было холодно, подкладка не грела, как вообще не способен греть рыбий мех. Он стукнул ногою о ногу — так люди мороз проверяют, не онемели ли конечности, подумал о том, что слишком болтливые ныне пошли отпускники — так может болтать человек, у которого слишком много денег, либо этих денег вообще нет, но отпускник не походил ни на одну категорию людей, ни на другую. Словно бы почувствовав недовольство Шаткова, человек с боксерской стрижкой прорычал напоследок в трубку «Ца-алую!» и вывалился из будки наружу.

— Извини, друг! — бросил он Шаткову.

— Ничего, ничего, — вежливо отозвался Шатков, посторонился, давая дорогу отпускнику.

Тот обдал его сладким запахом какого-то женского одеколона и исчез.

Шатков набрал номер телефона Кононенко — своего тезки Игоря Кононенко, который должен был ждать Шаткова дома, но Кононенко не отозвался.

«Черт, вечно эти провинциальные телефоны барахлят. Он же дома сейчас… Сидит и ждет. — Шатков невольно поморщился. — Впрочем, московские тоже обманывают лихо — такие же вруны, как и провинциальные, никогда правильно не соединяют. Ведь Игорь дома, явно дома, он ждет меня, так было договорено!» — Шатков набрал телефон Игоря вторично.

В трубке успел дважды пропищать гудок соединения, когда дверь автомата распахнулась с резким железным скрежетом. Шатков оглянулся — около телефонной будки стояли трое, одетые в джинсовые варенки, будто в форму, — все варенки были одинаковые. «Дорогая одежда, — отметил Шатков, — особенно по нынешним временам».

— Вылезай! — потребовал старший из этой тройки, парень с насмешливым умным лицом и тяжелой нижней челюстью.

«О такую физиономию хорошо кирпичи бить, — невольно подумал Шатков, — широкая, не промахнешься. И крепкая, из чугуна отлита».

— Дай и нам поговорить! — подал голос второй варенка чуть пожиже первого. — Ты поговорил, теперь нам пора. Тебе хватит!

Оценивающе взглянув на троицу, Шатков почувствовал, что внутри у него пополз противный холодок.

— Ты чего, что-то кислое стрескал? Вид у тебя больно уж недовольный, — произнес старшой и, упершись ногою в дверь телефонной будки, просунул внутрь руку — в двери не было ни одного стекла, — схватил Шаткова за отворот куртки и с силой дернул на себя.

Шатков с маху врезался лбом в железное ребро двери и до крови рассек себе кожу над правой бровью.

— Гляди, телефонную трубку не хочет отпускать! — удивленно проговорил второй.

— А нервный-то какой, нервный, — добавил первый, — такой нервный, что даже сам себе фингал на лбу поставил. — Он снова дернул Шаткова к себе, но Шатков спружинил, откинулся спиной назад, отбил руку старшого.

Тот изумленно глянул на Шаткова.

— Ты гляди, действительно не хочет вылезать, — второй громко захохотал, он, похоже, не верил тому, что видел, хлопнул себя ладонью по животу, представление доставляло ему удовольствие. — Ей-богу, не хочет!

«Сволочь, ты хотя бы Бога не поминал», — спокойно, совершенно отрешенно, будто дело происходило не с ним, подумал Шатков. Он краем уха засек, что из трубки продолжают доноситься длинные гудки — значит, Игоря Кононенко все-таки нет дома, либо автомат вновь неправильно соединил его, — и медленно, излишне медленно (он сам засек эту медлительность) повесил трубку на рычаг, отметив, что на площадке перед телефоном-автоматом народу никого, — бравая троица, похоже, всех размела. Увидев, что старшой отпустил дверь, резко, что было силы ударил по ней ногой, параллельно с дверью послал вперед кулак, целя сквозь пустой, лишенный стекла квадрат старшому в лицо. Удар получился двойной: дверь врезала старшому по коленям и лбу, кулаком Шатков угодил ему точно в рот, ощутил, как под костяшками пальцев у варенки лопнули губы.

Шатков рассчитал точно: повалившись на спину, старшой обязательно собьет с ног своего напарника, и Шатков тогда выиграет несколько секунд. Останется еще один «вареный», третий, с ним-то Шатков уж как-нибудь справится, а когда поднимется «шестерка», то справится и с «шестеркой». Главное — расщепить их и расщелкать поодиночке. Но самый опасный из этой тройки — первый, «глава концессии».

Так оно и вышло — старшой, сдавленно ойкнув, повалился спиной на напарника, сбил его с ног, Шатков, стремительно выскочив из телефонной будки, очутился лицом к лицу с третьим — этот человек не произнес пока ни слова.

— Ну что? — совсем не зло, чувствуя, что холод, родившийся было внутри, прошел окончательно, спросил Шатков.

Третий молча сделал шаг назад и сунул руку за пазуху. «Что у него там? Пистолет, нож? Ну уж дудки!» — Шатков ногой, по-каратистски вывернув ее на манер кочерги, носком вниз и внутрь, ударил молчаливого.

Удар был сильным — пришелся противнику в самый верх живота, молчун в варенке захрипел, выкатил глаза, будто хватил кислоты, и, проломив спиной грядку плотных кустов, росших за телефонной будкой, исчез. Даже следа от него не осталось: кусты, разойдясь на мгновение, тут же сомкнулись.

Старшой от удара не поднялся, — Шатков оглушил его, — на лбу у главаря вспухала большая красная шишка, но второй, опрокинутый на спину, пружинисто вскочил и метнулся к Шаткову. Шатков встретил его кулаком, другой рукой добавил — такие спаренные удары мало кто выдерживает, а у этого парня дым из трубы шел совсем жидкий, много на него не требовалось, — «шестерка» принял все на себя и отправился отдыхать к напарнику, находящемуся за кустами, вне зоны видимости.

— Наших бьют, глянь-ко! — услышал Шатков вскрик, стремительно развернулся на него и увидел, что к телефонной будке несутся еще четверо в «форме» — высветленных джинсовых костюмах-варенках.

«Это осложняет дело! Четверо на одного — это много! Да еще в чужом городе, в своем знакомых бы нашел — помогли бы, а здесь нет… Пора исполнять главную заповедь пулеметчика — тикать», — Шатков сдернул с крючка свою сумку — поношенную «монтану», перемахнул через кусты, увидел, что «подопечные» его неуклюже ворочаются на земле, пачкают о траву свои дорогие варенки, кряхтят, головами крутят — не верят, что их побили… «Живые», — усмехнулся Шатков, перемахнул еще через один ряд кустов, ухнул в какую-то яму, услышал, как у него стукнули зубы, во рту сделалось солоно — прикусил язык, — перемахнул через третий ряд кустов… И все-таки с «главной заповедью пулеметчика» он запоздал — четверка преследователей лихо прорвалась через первую гряду кустов, около поверженных приятелей даже не задержалась — никто из них и глазом не повел в сторону валяющихся на земле парней, у бегунов руки чесались в предвкушении расправы, — лихо перемахнула через две оставшихся полосы препятствий и почти настигла Шаткова.

Шатков метнулся влево, к высокой стене, сложенной из белого кирпича, в прыжке вцепился руками в гребень, подтянулся и легко перевалился через край, бесшумно приземлился на асфальт.

Это был двор какого-то магазина, забитый ящиками, старыми, пахнущими рыбой и солью бочками, фанерными коробами с оторванными планками, прочей рухлядью, которой обязательно обрастает всякое торговое хозяйство.

Он услышал, как в стенку врубились разгоряченные парни, засопели яростно:

— Уйдет ведь, сука?

— От нас не уйдет!

Шатков подумал, что среди ящиков можно спрятаться — не драться же ему с этими четырьмя, — но ящиков хоть и высилось много, а все они были хлипкие, дырявые, просматривались насквозь.

Над забором показалась коротко остриженная голова одного из преследователей.

— Опля! — коротко выдохнул он, глядя сверху вниз на Шаткова. — Марфута, я тута!

Шатков оттолкнулся от стены, прыгнул вперед, перелетел через гору ящиков и скрылся за углом трансформаторной будки, стоявшей посреди двора, на бегу выколотил из себя кашель, остатки неприятного холода, появившегося перед началом драки, тягучую слюну, свалявшуюся во рту в противный комок, от трансформаторной будки было рукой подать до магазина, — а там народ, там не очень-то подерешься, на виду у людей махать кулаками опасно — Шатков надеялся, что четверка этот момент очень хорошо понимает… Что же касается Шаткова, то злость у него прошла, осталась только шишка на лбу, — драться ему не хотелось. Да и не любил он драться. Не за тем, собственно, он парился и киснул несколько лет в подвалах, занимаясь карате, отрабатывая приемы, не для того он получил коричневый пояс.

Желание, конечно, благое — не драться, уйти от стычки, но сбыться ему не было суждено — магазин оказался закрыт, на решетчатых дверях висел большой, блестящий от смазки замок, под притолочным косяком бодро мигала лампочка сигнализации, ворота ограды тоже были закрыты.

Зацепившись руками за ограду, Шатков подтянулся, но перекинуть тело через препятствие не успел — услышал за спиной топот, жаркое дыхание, сопенье — на лопатках у него проступило что-то горячее, липкое и Шатков невольно подумал: «Уж не кровь ли?» Спрыгнул обратно на асфальт, спокойно поставил сумку около ног и, приведя себя «в полную боевую готовность», как они иногда на занятиях карате называли предельную сосредоточенность, собранность мышц, внимания, ощущения пространства, в которое надлежало нырнуть после атаки или контратаки, встретил первого преследователя — проворного чернявого парня с вороньим носом.

«А ты действительно ворона, — отметил Шатков, — обыкновенная городская ворона. Или, может быть, ворон? Ворона мужского рода. С яйцами…»

Ворон на ходу выкинул вперед ногу, целя Шаткову в подбородок — знакомый прием, Шатков легко уклонился, ушел в сторону и, как ни был стремителен удар, перехватил ногу нападавшего, резко рванул ее вверх. Ворон вскрикнул и, сделав в воздухе мельницу, повалился на асфальт.

За первым нападавшим на Шаткова налетел второй. Хорошо, что не все вместе, иначе бы на площадке разыгралась Куликовская битва, — а так нападавшие расслоились: одни бежали быстрее, другие же хватали воздух ртом и тормозили на поворотах, самый прыткий уже получил свое и теперь любовался высоким блеклым небом и редкими облачками, плавающими в нем. Шатков поймал второго на кулак, — уйдя от прямого тяжелого удара, нанес удар сам, удивился тому, что не смог сбить нападавшего на землю — тот пружинисто отскочил назад и ударил Шаткова ногой.

Ударил несильно, сильно ударить он не мог, выматерился сквозь сжатые зубы, схлебнул с губ пот — это был красивый светловолосый парень с девчоночьими глазами, которые до конца дней сохраняют изумленное выражение — тип опасный, самый опасный из тех, кто нападал на Шаткова. Незащищенность и чистота этого парня — деланые, фальшивые, он никогда не станет тем, кем представляется, и доверчивые простаки будут попадаться на это. На самом же деле это был человек жестокий и трусоватый, из тех, что любят нападать всемером на одного. «Оч-чень ты это дело любишь, всемером — на одного», — произнес про себя Шатков, глядя, как парень группируется. «Ну, аппендицит! Сейчас нанесет удар ногой. И, вполне возможно, одновременно рукой».

«Аппендицит» пригнулся, выкашлял что-то из себя сквозь зубы хрипло, некрасиво, сделал резкий мах ногой. Параллельно, — Шатков правильно рассчитал, — выбросил в коротком сокрушительном ударе руку. Шатков нырнул вниз, под руку бьющего, удару противопоставил блок. Есть в карате хороший прием — под удар ноги ставить скрещенные руки, Шатков остановил ногу нападавшего, пальцами цепко ухватил его за штанину и рванул ногу в сторону.

Было слышно, как с треском разорвался шов на крепких вареных джинсах. Видимо, не так крепки они были — штаны эти произвели в Турции либо в Малайзии, а там даже нитки производят не те, что в Штатах — часто с гнилью. Парень взвизгнул — Шатков ему чуть не сломал ногу — и юзом поехал по пористому, в выщербинах и ломинах асфальту, такой асфальт сдирает мясо до костей, одежду просто сжигает — ободрался до крови, дернулся пару раз и вытянул ноги — то ли, боясь Шаткова, притворился, то ли отключился по-настоящему, Шаткову определять было недосуг, на него набегали еще двое, последние. Он подхватил сумку с земли, вцепился руками в край стенки и, чувствуя, что у него вот-вот оборвется сердце, подтянулся, перекатился через стенку и спрыгнул вниз.

Улочка, на которой находился магазин, была тихой, узкой, густо заросшей акатником — буйными живучими кустами с мелкой листвой и неприметными желтоватыми цветками. Шатков глянул вправо — вдали виднелись две женщины, нагруженные сумками, тети едва-едва переставляли ноги, так они нагрузились, глянул влево — тут было чисто. Шатков понесся по улочке влево.

Со стены спрыгнул один из преследователей, побежал за Шатковым, второй, видать, остался около поверженных бойцов — должен же кто-то привести их в чувство, и Шатков пожалел человека, устремившегося за ним следом: что же ты не щадишь себя, дур-рак, куда бежишь-то?

Улочка круто устремилась вниз, бежать сделалось легче, в конце ее обозначился небольшой горбатый мосток, сложенный из старых замшелых камней, у мостка гудел какой-то митинг — полтора десятка молодых людей собрались посудачить по важному политическому поводу — то ли корабли в Севастополе начали слишком быстро ржаветь, то ли народ Бурунди стал спиваться, то ли в аптеках Канады не хватает противозачаточных средств — в общем, у них имелся серьезный повод для разговора, только вот Шаткову никак нельзя было принимать участие в этой толкучке, поскольку он был гражданином другого государства — России.

Шатков перепрыгнул через узкий насыпной вал, скатился на гремучую железную крышу какого-то сарайчика, с нее спрыгнул во двор, в котором мирно дремали три пятнистые козы, из двора по тропке проскочил к гряде кустов, врубился в них, словно некий комбайн, сбил целую кучу невесомой прозрачной тли, оглянулся: бежит за ним этот дурак или уже отстал? Дурак бежал, на ходу размахивал руками и что-то кричал — кажется, призывал на помощь митингующих.

Ничего себе сюжетный поворот! С митингующими драться будет тяжело, митингующие бывают хуже пьяных. Шатков остановился, присел — превратился в пружину, пусть усталую, пусть полурастерзанную, но все-таки пружину.

Через несколько мгновений он услышал сиплое запаренное дыхание — бегун не отказывал себе во многих земных удовольствиях, любил виски и хохлацкий «кальвадос», теперь этот «кальвадос» он выплевывал на ходу вместе с кусками легких, хрипел, сморкался, топал ногами, будто слон, обутый в грубые ботинки, подбитые железными подковами, — на бегу преследователь хватил полный рот противной тли и выругался.

Он с лету наскочил на Шаткова, — в сумеречи густых кустов не заметил присевшего на корточки противника, тоненько вскрикнул, напружинившийся Шатков чуть приподнялся — и бегун с самолетным воем, раскинув руки, понесся по воздуху дальше.

Приземлился он всем телом, от удара у бегуна даже отлетела молния на варенке, а внутри что-то хряснуло, оборвалось, от такого удара пузо у товарища — извините, господина, по-нынешнему, наверняка будет черным, как у негра, — затем тяжело проехал несколько метров по сырой осклизлой тропке и, подгребая гусиный кал, уткнулся головой в гнилой древесный выворотень. Шатков приподнялся, послушал — отозвались митингующие на призыв этого национального героя или нет?

Митингующие возбужденно шумели — похоже, призыв дошел до их душ. Это было плохо. Шатков подхватил свою сумку, быстро спустился по тропке, перешагнул через поверженного бойца. Побежал по тропке дальше — мешкать было нельзя, спустился к узкой вонючей речонке, понесся вдоль нее, затем спрыгнул в воду, побежал по воде. Хорошо, что вялая грязная речушка эта текла не на мост, а от моста, в обратную сторону, иначе по мути, поднявшейся в воде, можно было легко определить, что Шатков пытается уйти речкой… Он выбрался на берег. Но не на противоположный, а на свой же, пробежал еще немного, стараясь не оставлять после себя мокрети, приметных следов, и затаился в кустах.

Военная хитрость оказалась верной — вскоре по противоположному берегу с гиканьем, будто на конях, промчалась толпа митингующих, некоторые на бегу старались выломать дубину поувесистей, либо выдернуть из чужой загородки кол — намерения у этих защитников окружающей среды были самые серьезные.

Минут через двадцать с прежней неувядшей ретивостью и лошадиным гиканьем толпа пронеслась обратно, и Шатков, послушав, как она удаляется в сторону мостка, выбрался из своего укрытия, по воде перебрел на противоположный берег, вытряхнул воду из кроссовок, выжал носки и снова затаился в кустах.

Толпа митингующих — видать, последний поверженный был ей небезразличен, раз она так дружно поднялась на его защиту и жаждала мщения, — с гиканьем промчалась по берегу, покинутому Шатковым, ломая по дороге кусты, распугивая кур и гусей — этот мирный сельский уголок ничем не походил на благословенный южный город, любимый курортниками, здесь пахло провинцией, затхлостью, чем-то неприятным, — и исчезла.

Подхватив сумку, Шатков покинул убежище и вскоре очутился у парковой решетки. Сквозь разведенные прутья пролез внутрь. Это была территория богатого санатория, где когда-то отдыхали сильные мира сего: от той поры остались посыпанные песком дорожки, ухоженные растения, кусты благородного лавра, дубовые скамейки с затейливой резьбой и полное безлюдье… Хотя вполне возможно, что охрана из числа сотрудников определенного номерного управления тут имелась. С кем, с кем, а с этими сотрудниками Шаткову встречаться хотелось еще меньше, чем с командой, от которой он только что отбился.

Выбрав тихую, прикрытую кустами скамейку, Шатков расположился на ней, достал из сумки одеколон, обработал им ссадину.

Глянул на себя в зеркальце, невольно вздохнул — по краям ссадины широко запеклась и почернела кровь, губы тоже были темными от присохшей к ним крови, глаза ввалились, стали тусклыми. Это были глаза незнакомого человека, не Шаткова. Кожа на костяшках пальцев была содрана — столько, сколько ему пришлось драться сегодня за какие-то сорок минут, не приходилось драться за последние три года. Шатков покачал головой, его передернуло.

Концом платка, смоченного одеколоном, он смыл черную налипь, обметавшую ссадину, набросил на нее прядь волос.

Он просидел минут десять на скамейке и так не увидел ни одного человека — санаторий словно бы вымер. Наверное, тут действительно отдыхали самые-самые… Шишки из шишек. Шишки сосновые, шишки кедровые — жирные, с начинкой…

Приехал Шатков в этот город и словно в холод угодил, в чужую страну. А впрочем, это уже и есть чужая страна — Украина.

Надо было снова звонить тезке. Ну что же он так подводит? Обещал быть дома, а дома его нет. Шатков вздохнул, пошевелил чужими неслушающимися губами — рот одеревенел, кто-то из бойцов, видать, задел его скользящим ударом, а Шатков в горячке не заметил; он промокнул губы платком, поморщился — было больно.

Посмотрел повнимательнее в зеркальце — губы набухли. Шатков поднялся и пошел искать телефон-автомат.

Нашел здесь же, на санаторной территории, между двумя старыми кипарисами. Телефонная будка поблескивала свежим ярким лаком, словно картинка, — похоже, она недавно была привезена с завода. И аппарат в ней стоял новый, неисцарапанный, с непогнутой прорезью дли жетонов, без рвани на шланге — умеют и у нас следить за общественным имуществом, когда хотят, и сношенное оборудование меняют вовремя — вот что значит шишки сосновые, шишки кедровые. Он набрал телефон Игоря Кононенко.

Телефон молчал.

«Неужели о Игорем что-то случилось? Ведь он же должен быть дома, должен ждать…» Шаткову, кроме Игоря, некуда было идти. Да он и не имел права нигде, кроме как у Игоря Кононенко, объявляться.

Через пятнадцать минут он снова позвонил Игорю — телефон по-прежнему молчал.

Еще через пятнадцать минут сделал звонок — та же история.

Выходит, с Игорем что-то произошло. Это осложняло жизнь Шаткова…

Глава вторая

По соседству с кинотеатром, на чистой зеленой площади, располагался торговый центр, а в центре, на последнем этаже — шумное кафе, известное всему городу. Шатков направился в кафе — надо было работать по запасному варианту.

Из затененных окошек кафе было видно море, серая набережная с притулившимся к ней огромным черным боком старым теплоходом, расцвеченным мелкими радостными флажками, беззвучно крутящиеся автомобильчики аттракциона, кипарисы, обсыпанные грязными голубями, — на набережной пировали чайки, и голуби боялись их, скрывались в густых кипарисовых ветках. Железный визг автомобильчиков не доставал до окон кафе. Шатков взял себе жидкий, мутного рыжеватого цвета кофе, один бутерброд, барменша — разбитная бабенка с короткой белобрысой стрижкой — так остро глянула на него, что Шатков невольно стушевался и добавил к заказу бокал коктейля под названием «Артистический венок» — ужасно дорогого и ужасно невкусного, лучше бы барменша выдала ему пятьдесят граммов коньяка и пятьдесят граммов ликера, все в отдельности, отдельно одно и отдельно другое, чем это пойло. Он сел за столик, стоящий у окна.

Барменша покосилась на Шаткова из-за стойки и включила музыку — трогательно-сладкую, щемящую, заставляющую печалиться. Включив магнитофон, барменша водрузила на стойку полные белые руки и с интересом начала разглядывать Шаткова.

«Может, она меня с кем-нибудь путает? — устало подумал Шатков, отпил немного из бокала, занюхал коктейль бутербродом, поднял ободранный большой палец, показал барменше — сделал он это специально. — Но где же Игорь Кононенко? И где мне ночевать? У барменши?»

Он посмотрел на стойку. Барменша перестала его разгадывать, она теперь мыла стаканы и, как это часто показывают в западных фильмах, протирала их полотенцем, высоко подняв над головой, — проверяла их на свет. Только полотенце было такое, что Западу неведомо — украинский рушник с красно-черными петухами и серым замызганным полотнищем. Шатков невольно улыбнулся.

В кафе влетела стайка девчонок — похоже, школьниц. Школьницы бросили несколько зорких оценивающих взглядов по сторонам, за Шаткова не зацепились, взяли себе то же, что и он: коктейль «Артистический венок».

«Однако, — отметил он, — это как в газете, где передовая начинается со славного слова „Однако“… Однако у девчушек деньги водятся. Откуда? Папы дают? Мамы? Не смешите общество, господин Шатков, девочки сами зарабатывают их — спят со взрослыми дядями. За карбованцы, за доллары. Вот тебе и „однако“», — Шатков усмехнулся, откусил кусок бутерброда. С чем был бутерброд — то ли с рыбой, то ли с ветчиной, то ли с колбасой — не разобрал. Такой это был бутерброд.

В кафе появилась новая посетительница — девушка, тоненькая, как свечка, глазастая, с каштановым хвостом волос, перетянутым цветной лентой.

«Путана», — отметил Шатков.

Эта девушка, в отличие от школьниц, зацепилась за него взглядом и села за столик неподалеку. В городе наступило бессезонье, клиентов не хватало, путаны простаивали, поэтому на безрыбье и рак был рыбой.

«Чудо-юдо-рыба-рак, — вздохнул Шатков, — хлоп по пузу просто так! И что только в голову не лезет? Ерунда какая-то, пустота, тьфу! Выход надо искать, выход! Где Кононенко, куда он подевался, что с ним произошло?»

Путана оглядела Шаткова поподробнее и поскучнела — не клиент, — отвернулась от него и нервно стукнула длинными острыми ногтями по пластиковому столу, впилась глазами в дверь, где показались двое широколицых хмельных молодцов, расцвела в радостной улыбке: вот они, клиенты!

«Готова сразу под двоих лечь», — продолжал свои наблюдения Шатков.

Появилась еще одна путана — широкая в кости, веселой хохлацкой породы, с сочными свежими губами, что-то жующая — то ли резинку, то ли конфету, с томным взглядом и манерами представительницы высшего света, также заняла отдельный столик.

«Если Кононенко не возникнет на горизонте, то придется выбирать одну из путан и ночевать у нее. Другого выхода нет…»

Кононенко так и не появился, сколько Шатков ни звонил ему: он как сквозь землю провалился, хотя день назад Шатков говорил с ним по телефону из Москвы и у Кононенко никаких срочных дел на сегодня вроде бы не предвиделось и тучи на горизонте не возникали. Что случилось с тезкой, кто отвлек его, каким делом повязал? Вопросы, вопросы, вопросы, сплошные горбатые знаки, ведомые каждому несмышленому школьнику, — всюду одни только вопросы и ни одного ответа на них.

Воздух за окном сгустился, посинел, на недалеком молу, увенчанном старым белокаменным маяком — греческой еще, говорят, постройки, — зажглись огни, набережная, около которой стоял дряхлый теплоход, тоже украсилась огнями. Шатков с грустью посмотрел на набережную, на теплоход, набитый людьми, полный музыки, напитков, чьих-то надежд, любви, свиданий, и ему остро (даже в горле что-то захлюпало, и сам он сделался каким-то мягким, печальным) захотелось уехать отсюда, уплыть на этой вот древней громадине…

Он помассировал пальцами виски, растер уши, особенно тщательно мочки — говорят, в ушах, по-над хрящами, в мочках сокрыты важные нервные центры, управляющие телом, если их помассировать, — они и отрезвят человека, и снимут головную боль, глухоту, щемленье в затылке и тесноту в висках, заставят ровнее работать сердце, и дышать после этого обязательно сделается легче, — сходил к телефону-автомату, еще раз позвонил Игорю Кононенко. Пусто. На обратном пути бросил барменше:

— Приготовьте, пожалуйста, еще один кофе. Покрепче!

— Покрепче — только двойной!

— Тогда двойной.

— Это будет стоить в три раза дороже.

Шатков не удивился такой арифметике — кофе крепче будет только в два раза, а дороже в три, — согласно кивнул:

— Договорились!

Шатков снова вернулся к телефону-автомату. Набрав номер Игоря, он минуты полторы держал трубку у уха, слушая редкие хрипловатые гудки — Кононенко не отвечал, потом с сожалением повесил трубку на рычаг. Задумчиво постоял у телефона, задумчиво помял одно ухо, потом другое — все, сроки прошли, надо действовать самостоятельно. Было муторно и тревожно, и отчего было так муторно, так тревожно, Шатков не мог понять, — и чувствовал он сейчас себя много хуже, чем днем после драки.

Хоть и не хотелось ему улыбаться — не было настроения, но он заставил себя улыбнуться, ладонью прикрыл рот, словно бы закрепляя эту улыбку на лице, и с улыбкой вернулся в кафе.

Чашечка кофе стояла на блюдце перед барменшей. Шатков уплатил по счету, сверху добавил еще столько же — знал, что этим обратит на себя внимание и барменша запомнит его именно по этому жесту. Впрочем — все это мелочь в сравнении с настоящими деньгами.

Барменша круто выгнула брови, усмехнулась:

— Ого, какая роскошь! Отчего так?

— Захотелось почувствовать себя белым человеком.

— Для этого надо действовать по-другому: взять одну из девочек и заказать три бутылки коллекционного шампанского, одну распить здесь, две — в доме.

Шатков повернулся, внимательно оглядел зал:

— Разве тут есть стоящие девочки?

Барменша выгнула брови еще круче:

— Ничего себе заявочки! Может, тебе английскую королеву привести за руку?

— Не надо. Слишком стара.

— Хам, он везде хам, даже в читальном зале Ленинской библиотеки, — оскорбительно фыркнула барменша и посмотрела на Шаткова с новым выражением в глазах, с особым интересом, которого раньше не было, улыбнулась чему-то своему.

— Ленинской библиотеки давно уже не существует, переименовали, — сказал Шатков. — Это раньше была Ленинская библиотека… То время ушло от нас. Безвозвратно.

— Мне все равно. Я никогда книжек в ней не брала.

— Читать не умеешь? — невинно поинтересовался Шатков.

— Не умею? — снова фыркнула барменша. Собственно, какая из нее барменша? Сейчас принято всех посудомоек барменшами называть. Обыкновенная буфетчица она, довольно смазливая.

— И много у тебя в кармане звенит монет? Золотых дублонов…

— Больших золотых дублонов, — Шатков усмехнулся.

— А что, были малые?

— Не знаю, в те века я не жил.

— Пустой разговор, — неожиданно заявила барменша, интерес, появившийся у нее в глазах, пропал — крохотные золотые точечки, зажегшиеся внутри зрачков, истаяли, глаза сделались холодными. — Пустой! — повторила она со злыми нотками в голосе. — И вообще тебя надо прощупать: что ты за птица?

— Сегодня уже пытались это сделать.

— Ну и что?

— Ничего не вышло, — Шатков с неожиданно виноватой улыбкой развел руки в стороны. — Как видишь.

— Значит, не те взялись за дело.

— Ну и разговор у нас затеялся, — покачал головой Шатков, улыбнулся грустно, словно бы ему сделалось жаль и себя, и барменшу, и этих людей, — он покосился через плечо, — сидящих в задымленном, плохо проветриваемом зале. — Начали за здравие, кончаем за упокой. Надо бы переменить тему.

— Ты из какого города прикатил?

— Из Москвы, — не стал запираться Шатков.

— С неприглядного сырого севера на благословенный тихий юг, — произнесла барменша выспренно, в традициях выпускниц курсов благородных девиц конца девятнадцатого века.

— Это когда же ваши края стали тихими? — Шатков сощурился. — Разборка на разборке, стрельба на стрельбе. То татары с украинцами воюют, то украинцы с русскими, то лешие с чертями, то моряки с гражданскими. Ничего себе благословенный тихий юг! Жуть!

Барменша оставила речь Шаткова без внимания, лицо у нее приняло независимый вид, словно разборки эти ее не касались, «не царское это дело», — спросила коротко:

— Отдыхать, конечно, приехал?

— Отдыхать.

— И как же у тебя с «мани-мани»?

— Неприличный вопрос. И очень неосторожный. Но тебе я отвечу. Как у всякого отдыхающего. На девочек, считаю, хватит.

— А если не хватит?

— Что ж, и такое может быть. Выпишу из Москвы еще.

— Есть такая возможность? — барменша прощупывала Шаткова. Шатков пока не понял, зачем она это делает. Если хочет поставить качественных девочек и сомневается в кредитоспособности клиента — это одно, а если… — Ты богатый Буратино, выходит?

— Богатый, — Шатков согласно наклонил голову. — Хотя я не знаю ни одного богатого человека, который не хотел бы стать еще богаче.

— Поколотили тебя, значит, наши? — она взглядом указала на ссадину, которую Шатков тщательно припудрил, но барменша разглядела все, от нее трудно было что-либо скрыть.

— Ваши.

— Ладно, жди! — наконец закончив проверку, приказала ему барменша. — Сейчас я позвоню девочке, которая тебе обязательно понравится.

— А если не понравится?

— Исключено. Обязательно понравится.

Она скрылась за бамбуковой струистой занавеской, взялась за телефон, стоящий на темном деревянном столике — Шаткову это было видно сквозь редину занавески, набрала номер — по движению пальца по диску Шатков определил, что барменша набрала цифры 2, 4, 9, 6, 2, — шевельнул губами, запоминая их, прислушался к тому, что говорит барменша, но ничего, кроме имени «Нэлка», произнесенного дважды, не разобрал. Барменша вернулась, пощелкала пальцами:

— Ну, теперь, царь Гвидон, жди…

— …когда лягушка прискачет, — закончил вместо нее Шатков.

— Сам ты лягушка! — обиделась барменша. — Посмотри на себя в зеркало! Я лучшую девушку Крымского полуострова высвистала, а он… Тьфу! — барменша с презрением глянула на него. — Валил бы отсюда!

У Шаткова внутри возникло ощущение, что он стоит на правильном пути — через эту барменшу, через Нэлку, через других выйдет и на настоящего царя Гвидона… или как его там величают? — раскопает то, что до него не могли раскопать другие. Все, счетчик включен, он пошел по лезвию ножа.

— Я, конечно, могу свалить отсюда, но…

— Клоун! — не выдержав, перебила его барменша. — Ох и клоун!

«Что верно, то верно, — устало подумал Шатков, — не будь я клоуном, разговор был бы совсем другой».

— А Нэлка? — спросил он и недовольно поморщился: ох и глупый же вопрос задал он.

— Нэлку я высвистела, но это не означает, что она достанется тебе. Клиенты у нас и без тебя, ободранного, есть. — Барменша подняла указательный палец. На этот строгий учительский жест нельзя было не обратить внимания. — Понял?

— Понял, чем дед бабку донял, — засмеялся Шатков. — А Нэлка твоя, если она действительно хороша, все равно достанется мне. Понятно?

Он вернулся к столу, допил остатки коктейля, оглядел зал — ничего стоящего в кафе не появилось, нацепил сумку на плечо и вновь подошел к стойке.

— Чего кошелек свой подхватил? — насмешливо поинтересовалась барменша. — Обиделся, что ли? Или испугался за деньги?

— Какой кошелек?

— Ну на плечо ты что повесил? Кошелек ведь…

«Сюжет развивается вяло. И почему-то вкривь, — подумал Шатков. — Кононенко пропал, с моря туман наползает, холодно становится, ночевать негде… Придется у Нэлки. Если она, конечно, появится».

— Что, и в туалет уже нельзя сходить? — он усмехнулся.

— С сумкой?

— Я все свое ношу с собою. В том числе и предметы личной гигиены.

— Ага, зубную щетку для чесания подмышек. Ну иди, только унитаз не сверни! — лицо у барменши сделалось грубым, мужским, подбородок упрямо выпятился, будто у кулачного бойца. — Дорогу знаешь?

— Знаю.

Туалет находился на этом же этаже, по ту сторону лестничной площадки. На лестнице было темно, тусклая лампочка едва пробивала вязкий сумрак, в ней даже не были видны ступеньки лестницы.

Снизу шли люди, мелькнули две женские головы на повороте, — хоть и темно было, а Шатков разглядел лица девушек — впереди шла рослая блондинка с резковато-красивыми чертами лица и огромными светлыми глазами, сзади брюнетка — тоже очень броская, с точеным лицом и высокой шеей, их сопровождали двое парней в джинсовых варенках. У Шаткова невольно сжалось сердце: опять варенки… Парень, шедший последним, был из тех, кто нападал на него. Шатков стремительно расстегнул молнию на сумке, выдернул из нее модную джинсовую шляпку в виде бесформенного гриба — такие шляпки любят носить отдыхающие, — не шляпа, а шапокляк, шляпокак — по имени хулиганистой старухи из старого кукольного фильма, Шатков уже забыл, как ее точно величали, — такая шляпа-гриб делает человека совершенно неузнаваемым, словно шапка-невидимка.

— Не спеши, Нэлк, — попросил парень, замыкающий строй, — сердце вываливается.

— Пить надо меньше, — безжалостно бросила Нэлка, это была яркая блондинка со светлыми глазами, легко откинула назад копну волос, тряхнула головой, — тогда и дыхалка будет нормальная, и сердце останется на месте.

— Лучше пить, чем болеть, — хмыкнул парень.

— А логика где? — поинтересовалась Нэлка. — Нет логики!

— Вдруг сейчас этого лептуха придется обрабатывать, а?

— Не путай «а» с «я», говори «я» только после того, как я скажу «а», — у Нэлки была прелестная, очень тонкая, чуть с иронией, чуть с грустью улыбка — ее можно было разглядеть даже в сумраке, слишком необычной и запоминающейся была эта улыбка. — Усвоил, Штырь?

Шатков наклонил голову, чтобы не было видно его лица, потянул шляпу-гриб за край, надвинул ее на самый нос и заспешил по лестнице вниз. Он уже не боялся, что парень в варенке узнает его — сейчас это не имело никакого значения.

Девушки не удостоили Шаткова даже взглядом — они шли на вызов, и разные лестничные бегуны их не интересовали, и прежде всего красивую Нэлку, а вот парни зацепились за него глазами, пробили буквально насквозь, вначале один, потом другой, но Шатков был спокоен и равнодушно прошел мимо, в другой туалет, располагавшийся в торговом центре этажом ниже.

Замыкающий парень в варенке не узнал его. Хотя и был взгляд этого парня острым, как укол ножа. Не все острое, оказывается, колется.

«Ничего, еще узнаешь», — невольно подумал Шатков.

В туалете он снял с себя шапочку-грибок, сунул в сумку. Ему необходимо было время, чтобы обмозговать свои действия. Постоял немного перед зеркалом, помял пальцами подбородок, потрогал ссадину на лбу, замазал ее еще немного крем-пудрой, которую всегда брал с собой на задания, и, стараясь быть веселым, нагнав этого веселья в себя силком, промурлыкал что-то невнятное под нос. Вздохнул: «И жизнь хороша, и жить хорошо»… Но так ли уж хорошо?

Была нормальная страна, могучая, криволапая, хоть и закомплексованная, но в обиду себя не дающая, а сейчас… Некогда мощная гордая держава превратилась в государство лавочников, силы в стране осталось только на то, чтобы выжимать воду из помидоров, а уж что касается взаимоотношений с разными могучими и не очень могучими соседями, то мы скоро и перед Польшей с Румынией будем снимать шляпу и склонять голову до земли, не говоря уж о какой-нибудь Эфиопии или Лихтенштейне…

Он достал из сумки яркий шелковый платок, повязал на шею — важно сместить акцент, добавить в костюм новые детали, например, это броское пятно, — в костюме все, кроме этого броского пятна, будет уже второстепенным, и человек смотрится по-новому.

Оглядел себя внимательно, поморщился — болела ссадина на лбу, внутри что-то ныло, горло саднило, и это раздражало, может быть, больше всего, хотелось спать, все тело устало, гудело, по костям шел звон. А может, и стон. Но что это — звон или стон, — не понять. Он вздохнул, расстегнул на себе куртку. Рубашка на нем, как и куртка, была фирменная. А это деталь немаловажная. Особенно для таких девушек, как Нэлка и ее подружка.

На лестнице Шатков задержался, снова позвонил Игорю Кононенко — телефон не ответил. Шатков сжал зубы, вздохнул — не нравилось ему это…

В продымленный, освещенный цветовыми всполохами «музыкальной» лампы, укрепленной над стойкой барменши, зал он вошел с улыбкой.

Нэлка со своей черноволосой подружкой сидела за столиком недалеко от стойки.

Сопровождающих парней в зале не было. Шатков понял, что барменша увела их в служебную комнату, за бамбуковую занавеску — обстановку в зале эти парни контролировали оттуда.

— Ну чего? Вернулся? — довольно равнодушно спросила барменша.

— Ты — незабываемая женщина, — настраиваясь на тон барменши, сказал Шатков, — от таких женщин мужчины не уходят.

— Твоими устами только мед пить, — барменша вздохнула. — Что, еще коктейль? Или кофе?

— Два коктейля, — послышался голос из-за спины Шаткова, — и два кофе.

Это была Нэлка. Шатков обернулся и, немного помедлив, показал рукой на круглый вертящийся стульчик, установленный на длинной стальной ножке.

— Прошу, мадемаузель. Место свободно. Какая приятная неожиданность!

— На минуту, пожалуй, присяду, — согласилась Нэлка, усаживаясь на стул. Вытянула красивые ноги.

«Очень соблазнительно, — не замедлил отметить Шатков, — ноги километровой длины. И все остальное в полном порядке».

— Ах, какая девушка! — восхищенно пробормотал Шатков. — В обморок грохнуться можно.

— Как говорили древние греки — ближе к телу, — Нэлка шатнулась через стойку к пачке сигарет, взяла оттуда одну, барменша дала ей прикурить.

— По истечении времени буква «д» в слове «дело» трансформировалась в «т», — сказала барменша. — А молодой человек, должна тебе сообщить, очень спешит. Как Наполеон, который общался с женщинами, не снимая штанов, — барменша засмеялась.

Фразу насчет Наполеона Шатков пропустил мимо ушей.

— Естественно, спешу, — сказал он. — Я здесь пролетом из Москвы в Рио-де-Жанейро. Временем здорово ограничен. Время — штука дорогая!

— Заговорил, как реклама «Аэрофлота». Или «Трансаэро», на худой конец, — не замедлила поддеть его барменша. Видать, у нее такой характер был — всех поддевать. — Вас похоронит за свой счет ваш дорогой «Аэрофлот».

— И какой валютой будет расплачиваться занятый молодой человек? — спросила Нэлка. — Железными карбованцами?

— Нэлк, ты что! — пробовала подрезать вопрос барменша, но Нэлка на нее даже не обратила внимания.

Шатков снял с плеча сумку, расстегнул ее, показал Нэлке. На дне сумки среди носовых платков, двух запасных рубашек, плавок и туалетных принадлежностей лежало несколько пачек денег — банкноты по пятьдесят тысяч рублей в фирменной облатке с печатью Центрального банка России.

— Устраивает? — Шатков понимал, что он совершает ошибку, показывая деньги Нэлке, но иного пути у него не существовало, эти деньги надо было показывать. Он сейчас один, совсем один в большом городе, без прикрытия, без связей. Если бы рядом находился Кононенко, он бы действовал по-другому…

— А зеленые? — спросила Нэлка, не проявив к деревянным российским «дензнакам» особого интереса.

Шатков отогнул пластмассовую пластину, прикрепленную ко дну сумки, показал, что там есть. На дне сумки лежали две довольно плотных пачки долларов.

— Ну что, стартовый капитал есть, — констатировала Нэлка и трогательно склонила голову набок. Посмотрела на барменшу. — Ты права. Красивый парень. Такие и летом не всегда отдыхают в нашем городе.

— Я рада, — сказала барменша. — А вообще-то я чуть ошибку не совершила: час назад я этого «красивого парня» едва из бара не вытурила.

— Таких людей нельзя трогать. Их оберегать, их лелеять надо. — Нэлка с нежностью посмотрела на Шаткова.

— Теперь, кстати, о птичках — о поэзии. Александра Сергеевича Пушкина знать надо, — бросил Шатков барменше. — Не «вас похоронит за свой счет наш дорогой „Аэрофлот“», а иначе — «Быстро, дешево и без хлопот вас похоронит „Аэрофлот“». В Рио-де-Жанейро так говорят.

— Я здесь с подружкой, — сказала Нэлка, — зовут ее Ларисой.

Шатков оглянулся. Лариса, сидящая за столиком, призывно подняла руку. Шатков кивнул ей в ответ.

— Очень красивое имя — Лариса.

— И девочка ничего, — сказала Нэлка. — Хочешь любовь втроем?

— Надо подумать.

— Тогда заказывай еще один коктейль и один кофе.

Шатков заказал. Барменша поставила три кофе и три коктейля на деревянный резной подносик («Вьетнамский, в этом баре много всего восточного, вьетнамского и китайского», — отметил Шатков) и сама отнесла за столик.

Парней нигде не было видно. Они словно бы сквозь землю провалились. За занавеской даже ничто не шевельнулось, не стронулось с места — парни умели сидеть в засадах.

«Ладно, — вздохнул Шатков, — пусть будет так…»

Через двадцать минут он и две девушки, Нэлка и Лариса, вышли из кафе.

Глава третья

Квартира у Нэлки была уютной. У таких девушек — имеются в виду девушки, знающие жизнь, — всегда бывают уютные квартиры. У многих людей квартира имеет стандартный набор мебели, незатейливый коврик на стене, пару цветных гравюр с непонятными изображениями — то ли город у моря нарисован, то ли фрукты на скатерти, то ли под стекло засунута обычная абстракция, безвкусная, как смятая утюгом газета, с парой расплющенных мух, прилипших к бумаге, а у Нэлки квартира носила отпечаток характера владелицы — это была «штучная» квартира, в каких всегда присутствует что-нибудь запоминающееся.

В Нэлкиной квартире на стенах висели не вырезки из «Огонька», которым место в общественном туалете, а не в доме, и тусклых литографий тоже не было — висели три хороших живописных холста, два были написаны маслом, — ухоженные, под свежим лаком, один — гуашевый пейзаж в аккуратной раме под стеклом, — все три полотна с автографами авторов. В углу был сложен камин, украшенный черной чугунной решеткой, около которой стояла ступа с инструментами для поддержания огня в камине — клюкой, щипцами, метелкой, совком.

— Камин настоящий? — спросил Шатков. Ему было здесь, в Нэлкиной квартире, интересно.

— Настоящий.

Шатков присвистнул: иметь камин в городе, да еще такой камин, с «рукодельной» решеткой, — штука дорогая.

— Может, зажжем?

— К сожалению, увы… Дров нет.

— Картины чьи?

— Две — моего бывшего мужа, одна, — она показала пальцем на гуашь, — любовника, живописца из Москвы.

— А где муж? — осторожным голосом спросил Шатков.

— Муж объелся груш. — Нэлка засмеялась.

— Где он? Что за груши?

— С мужем я не живу. И груши не ем. Я девушка умная, знаю, чем их околачивают. — Нэлка, перестав смеяться, продолжила тему насчет мужа: — Он уехал за границу. В Израиль. Он там, я тут, он ест киви и авокадо, я — мандарины из солнечного Сочи. У каждого — свое. Иногда мы переписываемся: он присылает мне листок бумаги с нарисованной на нем комбинацией из трех пальцев, я ему три слова на «верже»: «Люблю, целую, жду!».

— Роскошная семейная жизнь!

Над камином висело несколько гипсовых слепков рук — были руки могучие, с оплющенными пальцами, рабочие, были изящные, почти немощные — скрипачей, кукловодов либо поэтов.

— Что за коллекция? — поинтересовался Шатков. — Тоже от мужа осталась?

— Нет, это моя, — сказала Нэлка, — это я старалась. Делала слепки с приметных рук, а Лева помогал. Потом я стала делать эти слепки сама, без помощи, и (Лев в это поверить не мог) лучше его, — в Нэлкином голосе прозвучала какая-то звонкая девчоночья гордость, совсем не совмещающаяся с ее обликом и тем более — с нынешним родом занятий.

«Вот это, кстати, и делает человека человеком», — отметил Шатков, сел в кресло, стоящее перед столиком, сумку кинул под ноги.

— Кошелек держишь рядом с собой, не выпускаешь из рук? — Нэлка серебристо, будто русалка, засмеялась, она и сама походила на утомленную морскую русалку, выбравшуюся на берег для людских услад, кивнула одобрительно: — Правильно делаешь!

— Привычка, — отозвался Шатков и подумал: «Сюжет развивается слишком медленно. Но вскоре он покатится, покатится, загромыхает колесами на стыках — вскоре еще появятся действующие лица. Для начала — эти двое. А потом будут еще».

— Душ принимать будешь? — спросила Нэлка.

— Буду.

Он расстегнул куртку, бросил на пол, расстегнул рубашку. Нэлка произнесла удовлетворенно:

— Ого!

— Для кого «ого», а кому способ зарабатывать себе на жизнь.

Нэлка не выдержала, рассмеялась. Тихо, расслабляюще.

— У нас в институте ходила присказка про мальчиков в длинных пиджаках. Мы, девчонки, не любили длинные пиджаки. Спрашивается, почему? А когда танцуешь с мальчиком, он прижимается к тебе, что-то шепчет, но ты совсем не знаешь, любит он тебя или нет? Стоит у него или не стоит? Все прикрывает длинный пиджак, — Нэлка произносила вещи пошлые, затертые, но это не звучало у нее пошло.

Шатков вытащил из сумки свежую рубашку, сбросил с себя трусы и, прикрывшись ладонью, как фиговым листком, прошел в ванную. Он действовал нарочито грубо, открыто — стилю, который он избрал в кафе, нельзя было изменять.

Быстро принял душ, сменил рубашку, вернулся в комнату. На его месте в кресле сидела Лариса, равнодушно рассматривала ногти. Джинсовая куртка Шаткова нетронутой лежала на сумке — как бросил он ее на сумку, так она там и лежала, рисунок складок не изменился. Нэлка гремела посудой на кухне — что-то готовила. Кажется, кофе. Точно, кофе — из кухни едва уловимо тянуло вкусным знакомым запахом.

— Ты какой институт окончила? — выкрикнул Шатков.

— Педагогический. А что?

«Не люблю вопроса: „А что?“, — подумал Шатков. — Есть в нем что-то неряшливое, полоротое, по-крестьянски безмозглое. „А что?“, „Чаво?“, „Да ничаво!“»

— А я думал — кулинарный техникум. Слишком вкусно пахнет. Кофе, во всяком случае, не морковный.

— Как можно долларового клиента угощать морковным кофе?

— Давно не слышал, чтобы меня называли клиентом.

— А ты как хочешь? Пациент, пассажир, абонент, заказчик, подрядчик, абонемент? Что предпочтешь, а? Займи лучше Ларису!

Лариса неожиданно хихикнула, округлила глаза, Шатков понял, что эта молчаливая черноволосая — с примесью татарских кровей девушка — может смеяться над чем угодно, покажешь ей палец, и она будет хихикать над пальцем — такова у нее натура.

— Вы тоже из педагогического? — вежливо, на, «вы», спросил Шатков.

— Тоже, — Лариса быстро глянула на него и отвела глаза в сторону. Снова хихикнула.

— Ты что, ее щекочешь? — выкрикнула Нэлка с кухни. — Чего она у тебя хихикает?

— И работаете… педагогом? — Шатков мысленно выругал себя — разве можно задавать такие вопросы? Обвел рукой пространство, потом ткнул пальцем в гипсовые слепки. — Нэля человек талантливый, правда?

— Да, — тихим нежным эхом отозвалась Лариса. Шатков невольно погрустнел — будет ли голос этой женщины таким же нежным, когда он уснет и в квартиру беззвучно войдут двое амбалов?

Минуты через три появилась Нэлка, неся резной поднос с тремя черными обливными чашками и блюдцем, на котором тесно гнездились крохотные бутербродики с сыром и колбасой.

— Твоя чашка — вот, — показала Нэлка Шаткову на чашку, находящуюся у нее под рукой, — я тебе чуть покрепче сделала — ты мужчина, тебе можно, — а нам с Лариской чуть послабее… Бери.

У Шаткова перед глазами мигом зажегся красный предупреждающий огонек — не подмешала ли чего Нэлка в кофе? Он снова обвел пространство рукой, специально задержался на гипсовых слепках.

— У вас, Нэля, самая удивительная квартира из всех, которые я когда-либо видел, — сказал он вежливо. Нэлка, радостно улыбнувшись, заскользила глазами вслед за его рукой, остановилась на гипсовых слепках. Шатков взял чашки с подноса и поставил на стол. Ту чашку, которую Нэлка приготовила для него, он поставил перед Ларисой.

— Есть коньяк, есть водка, есть ликер, — сказала Нэлка. — Что будем пить?

— Мне немного коньяка, — попросил Шатков.

— Ликер!

— И я — ликер. Что-то на сладкое потянуло, — игриво произнесла Нэлка. — С чего бы это? А, подружка? — Она потеребила Ларису за плечо, разлила ликер по крохотным, украшенным серебряным кантиком стеклянным стопкам, достала бутылку коньяка, налила Шаткову. Его стопка тоже была крохотной, ликерной.

— Я из наперстков не пью, — сказал Шатков.

— Что так?

— Детская посуда.

— Гордость не позволяет?

— И гордость не позволяет тоже.

Нэлка налила Шаткову коньяка в стакан, с интересом глянула на гостя, словно бы хотела засечь в его лице что-нибудь порочное, темное. Шатков усмехнулся.

— Посмотри, посмотри на мое честное открытое лицо! — сказал он.

Вместо ответа Нэлка подняла свою крохотную стопочку.

— Будем! — произнесла она по-мужски. — За то, чтобы завтрашний день был не хуже нынешнего.

Выпили, потом опустошили чашки с кофе. Лариса вдруг, не стесняясь Шаткова, зевнула.

— Приустала я сегодня что-то…

— Да ты что, подруга? У нас же гость!

— Сегодня я не в форме.

— Вот те раз! — Нэлка бросила быстрый взгляд на Шаткова. — Ты уж извини нас. Любовь втроем может не получиться! — Повысила голос, потеребила подругу за плечо: — Что с тобой, Ларис?

— Не знаю, ничего не знаю-ю, — вяло протянула Лариса. — Глаза слипаются, тело чужое, ничего не хочется делать, никого не хочется любить… Спать хочется, — она вновь зевнула и закрыла глаза.

«Один — ноль, — удовлетворенно отметил Шатков. Все было правильно: его хотели опоить, лишить долларов, лишить родных деревянных тугриков и в чем мать родила отволочь на берег моря. — Такие девушки, как Нэлка с Ларисой, мне и нужны».

Важно только, чтобы Нэлка не догадалась, что он поменял чашки. Нэлка гневно сощурила свои светлые глаза, лицо у нее сделалось узким, темным, она с досадою ударила кулаком о кулак.

— Ты же не спать сюда пришла, Лариса! — голос у Нэлки стал трескучим, мальчишеским.

— Спать, только спать… — вяло пробормотала Лариса и отключилась.

Шатков взял бутылку коньяка и, не спрашивая разрешения Нэлки, налил себе, выпил.

— Вот чертовка! — в сердцах воскликнула Нэлка, добавила несколько резких слов. Слова были матерными, никак не вязались с нежным обликом Нэлки.

— Хороший напиток! — похвалил коньяк Шатков. — Сейчас такого не найдешь. Кончились те времена.

— Из старых запасов, — пояснила Нэлка. — Можешь налить себе еще.

— Не откажусь. — Шатков улыбнулся, снова налил себе коньяка в стакан, потом, подумав, перелил в стопку: — Проведу эксперимент, выпью из стопки.

— Ты же не любишь пить из стопок.

— Не люблю, — подтвердил Шатков, — мелкую посуду всегда хочется обернуть куском хлеба. Иначе из рук выскальзывает.

Им словно бы завладели некие иные силы, пришедшие невесть откуда — то ли из прошлого, то ли из будущего, — силы, которым Шатков должен будет подчинить самого себя, — всего, без остатка, — он будто бы сейчас перевоплощался, становился другим, — и в этом новом состоянии в нем на первое место должен был выдвинуться зверь — да, именно зверь с его обостренным чутьем, с бесшумной походкой и кошачьими мягкими повадками — если Шатков не станет таким, он проиграет не только свое дело, проиграет самого себя…

— Может, еще кофе? — предложила Нэлка.

— Спасибо, я кофе пью мало, — отказался Шатков. — Сегодня я принял недельную норму кофе, это перебор.

Нэлка заметно поскучнела. Шатков потянулся к ней и, едва касаясь пальцами, погладил по плечу.

— Я тоже, как и твоя подружка, притомился что-то, — сказал он и прикрыл рот рукой. — В природе, похоже, что-то происходит… — он заметил, как посветлели, сделались обрадованными глаза у Нэлки: он допустил просчет, и Нэлка засекла это. Впрочем, какой просчет? Никакого просчета. Он ведет себя так, как вел бы любой богатый клиент — особенно долларовый. А долларовые клиенты, они — капризные.

— В природе сплошные дыры, — сказала Нэлка, выпрямляясь, — вместо космоса — рванье, образованное крупными летательными аппаратами.

— Да ну?

— Это я в газете вычитала. — Нэлка подошла поближе к Шаткову и прижалась к нему бедром. У того на минуту шевельнулось что-то в душе — не железный же он, а обычный, такой же человек, как и все, — мясной, костяной, сработанный из нервов, жил и прочей плоти, — он с грустью посмотрел на себя со стороны и в ответном движении потянулся к Нэлке.

Время убыстрилось. Шаткову было слышно, как где-то за стеной, совсем рядом, суматошно застучал часовой маятник — «так-так-так», на несколько минут стих и снова застучал. Прислушиваясь к нему, Шатков неожиданно ощутил себя усталым, предельно выжатым, пустым, пусто было даже в голове, он потянулся, сбросил с себя одежду и лег на тахту. Накрылся пледом.

Нэлка легла рядом, положила голову ему на согнутый локоть. Голова ее была легкой, почти невесомой, словно Нэлка была не женщиной, а ангелом небесным.

— А ты сильный, — прошептала она. Губы у нее были безвольными, слипающимися. — У тебя сильные мышцы…

Он не ответил.

— Ты спишь? — также шепотом, правда, чуть более громким, чем в первый раз, спросила Нэлка.

Шатков не ответил, и тогда Нэлка осторожно опустила ноги на пол, выбралась из-под одеяла, внимательно посмотрела на Шаткова.

Тот даже не шевельнулся: у него был вид человека, уснувшего быстро и крепко, до самого утра — дыхание ровное, глубокое, чистое, никаких всхлипываний и храпа, сонного бормотания, вздохов. Нэлке захотелось даже погладить Шаткова, она потянулась было к нему рукой, потом остановила себя, встала с постели и на цыпочках прошла в прихожую. Открыла дверь.

Шатков сразу почувствовал, что квартира наполнилась людьми. Сколько их? Двое? Трое? Четверо? Чем больше — тем лучше. Только мешать друг другу будут. Он стремительно натянул на себя джинсы, сунул ноги в кроссовки, запечатал их липучкой — хорошо, что застежки были на липучке, не надо возиться, — вновь накрылся пледом, превращаясь в безмятежно спящего человека.

Он лежал неподвижно до тех пор, пока не услышал шепот:

— Хорош гусь! Развалился, как Ленин на Красной площади. Может, ему наволочку на голову накинуть?

— Тратить еще на него наволочку… Не надо.

Шатков чуть-чуть разжал веки — ровно настолько, чтобы через сжим увидеть белые плоские пятна лиц. Пришедших было двое — оба давешние, те, что сопровождали Нэлку с подружкой в кафе. Обычные качки. Сама Нэлка, приложив руку ко рту, стояла в проходе.

Когда первый качок приблизился к Шаткову, наклонился, Шатков, резко приподнявшись на тахте, накинул ему на голову плед и рванул к себе, подставляя под удар колено. Нападавший всем лицом, носом, ртом, губами насадился на колено, Шатков даже услышал, как у качка хрустнули кости носа — сломалась нежная перепонка, — отбил качка от себя ногой и снова рванул плед — несчастный во второй раз насадился на колено. Снова захрустели кости. Шатков отпустил плед, и нападавший кулем рухнул на пол.

Птицей слетев с кровати, Шатков прихватил по дороге стул, локтем задвинул Нэлку в проход, чтобы не мешала, — не то ведь дуреха может и хлебный ножик схватить, ткнул спинкой стула второму парню в подбородок, тот заорал, и Шатков, обрезая крик, буквально поднял его в воздух на стуле. Качок вытянулся, становясь на цыпочки, крик у него превратился в слабое жидкое бульканье, он замахал руками, вцепился в стул, пытаясь отдавить его от себя, но не справился — Шатков был сильнее этого неврастеника-двоечника, занявшегося не своим делом, и ему стало жаль качка, но Шатков тут же подавил в себе это подленькое, способное привести к гибели чувство — пожалеешь какого-нибудь мозгляка, а он потом вместо благодарности нож под лопатку всадит.

— Э-эгхэ-э! — хрипел, давясь воздухом и болью, парень.

— Ешь, ешь, — спокойно пробормотал Шатков, — ты сам этого хотел.

Парень дернулся, вывалил изо рта красный слюнявый язык.

— Вот когда язык станет у тебя синим, тогда и отпущу. — Шатков еще чуть приподнял спинку стула, выдавил из парня остатки воздуха. — Ну как, нравится? Я не спрашиваю, кто тебя сюда послал, это я и без расспросов знаю, но мне все-таки интересно, правду ты скажешь или нет? Кто? — Шатков чуть приослабил нажим стула, парень осел, втянул в рот язык. — Ну? — Шатков усмехнулся: — Может, мне тебя за уши к потолку прибить?

Вместо ответа парень поворочал головой из стороны в сторону.

— Что? Не хочешь говорить?

Парень умоляюще повернул голову в сторону, выразительно засипел — не могу, мол…

— Не можешь? Ладно. Охолонись тогда немного, — Шатков отжал стул, и парень кулем сполз на пол.

Шатков метнулся в коридор, в который он отшвырнул Нэлку. Нэлка стояла около двери, к которой был прибит писающий пластмассовый мальчик, беспомощно вытянув руки по бокам, тонкая, словно паутинка, какая-то надломленная. Глаза у нее, будто у блаженной, были закрыты.

Не задерживаясь около Нэлки, Шатков проскочил к двери, проверил, заперта ли она, выдернул из замочной скважины ключ, сунул в карман.

Бросил Нэлке, совсем не уверенный, в том, что она слышит его:

— Так будет лучше.

Парень, которого он чуть не изуродовал стулом, по-прежнему лежал у стенки, с сипением втягивал сквозь сжатые зубы воздух. Оружия у него не было, это Шатков определил точно, а вот у первого, которому он расплющил лицо коленом, оружие было. Шатков сдернул с него одеяло. Кровяное пятно, расплывшееся на ткани пододеяльника, было внушительным, вызывало невольный озноб. Шатков откинул ногой одеяло в сторону. Лицо налетчика было превращено в фарш.

«Ничего, какая-нибудь другая Нэлка, не эта, мокрым полотенцем обработает физиономию, сотрет сопли, на недельку уложит в постель — все восстановится. Только нос кривым будет. В назидание… И за любовь к зелененьким».

Шатков, поморщившись, сунул ему за пазуху руку, вытащил новый, не потерявший еще синего вороненого блеска пистолет. Оттянул затвор — в стволе находился патрон, медный глазок капсюля недобро смотрел на Шаткова. «Как в Афганистане, на войне — „масленок“ загнан в дуло, — отметил Шатков, — для быстрой стрельбы. Видать, этот скот был в Афгане».

Шатков ощутил невольную досаду — он тоже был в Афганистане, а люди, побывавшие там, помечены особой печатью.

Отметил, что пистолет был засунут в подмышечную кобуру, сшитую из белой кожи, с белыми плечевыми ремешками, а такие кобуры носят в милиции.

«В кармане у него должна быть запасная обойма, — подумал Шатков. — Если он действительно афганец, то без запасной обоймы ни за что не выйдет на дело. Запасная обойма — это как отличительный знак, без запасных обойм афганцы даже на улицу не должны выходить, это уже сидит в крови». Шатков похлопал по джинсам — вначале по одному карману, потом по другому, перевернул парня разбитой физиономией вниз, услышал за спиной булькающий звук — похоже, второго парня, увидевшего, во что превратился его кореш, начало рвать, Шатков на бульканье даже не обернулся, — в заднем кармане джинсов налетчика нашел вторую обойму.

«Точно афганец! — подвел он итог. — И чего тебя, бедолага, в банду занесло? Сидел бы лучше где-нибудь в ассоциации воинов-интернационалистов на припечке, распределял бы гуманитарку… Ан нет!»

Не только этот парень, много других афганцев — десятки тысяч человек пошли в услужение разным богатым людям, занялись делами, за которые раньше били по лицу, а некоторые вообще продались — как этот вот толстозадый деятель… ни дна ему, ни покрышки!

Шатков сверил номер обоймы с номером пистолета — обойма была родная, номера сходились.

«Не реквизировал ли он этот штатный пистоль у какого-нибудь полоротого мусора? Вот страна зершлехтов! Есть страны зергутов, а наша же страна зершлехтов. Или, как говорит один шибко мудрый деятель от литературы, — страна непуганых идиотов и вечнозеленых помидоров. И не дай бог, если того полоротого мусорка шлепнули. Тогда толстозадому — вышка!»

Он сунул пистолет под ремень штанов сзади, — как носил оружие в Афганистане, сверху прикрыл рубашкой, ухватил афганца за воротник, отволок в прихожую. Вернулся, потыкал носком кроссовки во второго налетчика.

— Ну? Сам на ноги поднимешься или помочь?

Парень вяло пошевелил одной рукой, потом приподнял голову, но не удержал ее на весу.

— Ясно, — сказал Шатков, ухватил его за воротник, рывком поставил на ноги. — Я же тебе сказал, что твоего шефа знаю, можешь его не называть… Хотя мне было интересно проверить… Николаев?

— Николаев, — вяло шевельнул губами в ответ парень.

— А эта сучка барменша — главный ваш локатор? Все наводит и наводит, никак устать не может? ПВО местного значения… Верно?

Парень беспомощно шевельнул вялым чужим ртом, в глазах у него отразилась тоска, такая тоска, что Шаткову даже сделалось жаль его — впрочем, не сообрази Шатков вовремя и не поменяй чашки с кофеем, жалеть бы пришлось его самого.

— Верно? — повторил он вопрос.

— Верно, — с трудом ответил парень.

Это надо же было так повезти: с лету попал в десятку — сам того не ведая, наугад, с закрытыми глазами… Да это даже больше, чем попасть в десятку — это все равно, что вслепую пробить пулей мелкую монету, подброшенную в воздух.

— Уходи! — сказал он парню. — Сам, на своих двоих уходи… Пока я добрый.

— Пушку все-таки отдай, — попросил парень.

— Не отдам. Это моя добыча. Боевой трофей!

— Ты даже не представляешь, что тебе будет, если не отдашь пушку.

— Очень даже хорошо представляю. Также хорошо представляю, что будет с твоим напарником. Как вы его зовете? Афганец?

— Мулла.

— Правильно. Только у мулл бывают такие жирные бабьи задницы, больше ни у кого. Вот что будет с ним, я знаю хорошо. О такой книге, как Коран, он никогда больше не услышит.

— Отдай пушку, — начал канючить парень, — отдай…

Шатков, больше не говоря ни слова, вытолкал его за дверь, хотел было закрыть ее, но задержался и показал пальцем на Муллу:

— Это дерьмо тоже забери с собою. Понял? А пистолет я верну только Николаеву. Из рук в руки. Понял?

Глава четвертая

В чужих городах всегда кроется что-то грустное, древнее — оно проступает незаметно, исподволь: то в темных каменьях неожиданно мелькнет устрашающе угрюмый лик средневекового воина, либо строгая иконная роспись, возникшая из спекшихся воедино разноцветных пятен, и тогда в голове невольно мелькнет мысль, что здесь когда-то была церковь и это место освящено, то на срезах старых скал из пыли и мелкой крошки вдруг проглянут очертания некогда грозной крепости… Тихая печаль возникла в Шаткове и при виде здешнего очень пустынного и очень синего, как в жаркие летние месяцы моря — ни одной лодки, ни одного кораблика, словно бы все умерло, и при виде деревьев с пожухлой рыжей листвой и сухих чопорных-старушек, одетых в черное, рассеянно фланирующих по набережной.

Иногда в их скорбно-тихой стайке появлялся какой-нибудь хмельной шахтер, толстый, как таймень, шалел от собственной непредсказуемости и избытка сил и начинал буянить — слов шахтер не выбирал, для него все слова были одинаковы, и матерные и нематерные, и тогда старушки шустро прыскали от толстого тайменя, будто неповоротливые речные уклейки, в разные стороны. Всей стаей, и мясистому шахтеру вряд ли было дано догнать быструю стаю.

Шумел шахтер на набережной и в этот раз — щекастый, с крутым по-молодежному коротко остриженным затылком, с крохотными заспанными глазками:

— У-у-у-у, э-а-а-а-а, м-мать т-твою!

Начал накрапывать дождик — совсем неуместный в эту пору. Старушки мелкой темной лавой устремились под навесы, зашелестели про себя:

— Дождь-то чернобыльский! — воскликнула одна из старушек. — Все волосы от него повылезают, а в желудке разведутся черви! — Хоть и много лет прошло с аварии на атомной станции, а Чернобыля боялись до сих пор.

Шатков свернул с набережной вверх, на горбатую, плохо заасфальтированную улочку, поднимающуюся к главной улице города, остановился у облупленной палатки с сельским некрашеным крылечком, — за стеклом палатки дружным рядом выстроились бутылки «хереса» целебного мужского вина: им, говорят, лечат предстательную железу. «Херес» был дороговат — не то, чтобы не по карману, а именно дороговат, когда человек сомневается, купить или не купить, и так сомневается до тех пор, пока не уходит из магазина пустой: купить — дорого, не купить — обидно… Шатков усмехнулся и двинулся по улочке дальше.

У взгорбка, обрамленного, словно мост, перилами, на самом громком месте города — здесь всегда сильно ревут машины, идущие на подъем, громко ревут даже малошумные легковушки, — находился городской отдел милиции.

Около входа, на маленькой бетонной площадке, стояли три «канарейки» — желтых милицейских «жигуленка». Шатков задержался, постоял немного у угла, понаблюдал за горотделом — проверял ситуацию на опасность. Десять минут назад он сделал последний звонок Игорю Кононенко, — звонил несколько раз и перед этим, и телефон Игорька опять не ответил.

Площадка с «канарейками» была пуста. Но вот из двери показался разбойного вида сержант в фуражке, сдвинутой на казацкий манер набок, потянулся, зевнул и резво побежал по асфальтовому тротуарчику за угол. Потом вышел лейтенант, встретил худощавого горбоносого человека в штатской одежде, скрылся с ним в двери горотдела.

Следом появился капитан — городские милиционеры показывались на улице по старшинству, по восходящей, словно так было положено по уставу — вначале сержант, потом лейтенант, теперь вот капитан.

Шатков по тротуарчику двинулся к горотделу, стараясь, чтоб походка его была независимо-безразличной, как у всякого отдыхающего человека, у которого свободного времени целый мешок, а то, что не вместилось в мешок, он ссыпал в карманы, — подошел к капитану. Тот, несмотря на сонный вид и треск за скулами, оставшиеся после зевка, остро глянул на Шаткова, ощупал его глазами. «Вполне профессионально, — отметил Шатков, — по-собачьи: если вцепится зубами, то отодрать можно будет только с мясом», — ощутил нехороший холодок под ключицами.

— Вы не скажете, товарищ капитан, где бы мне найти Кононенко? — стараясь, чтобы голос был ровным, безмятежным, спросил Шатков. — Он тоже, кажется, капитан, хотя в форме я его не видел.

— Зачем вам понадобился Кононенко?

— Вызывал он меня. Дал телефон, просил зайти.

— Нет Кононенко!

— Где же он?

— Забрали и увезли, — капитан усмехнулся, — в тартарары! — Отвел глаза в сторону, пояснил: — В областное управление. В черном воронке, как преступника. Понятно? А он тебя к себе вызывал, наверное, как преступника?

— Нет, как свидетеля, — сказал Шатков. — Ладно, вернусь, когда Кононенко вновь появится на работе.

— Ага, лет через пять, — капитан по-мальчишески закусил нижнюю губу — видать, понял, что говорил не то, повел головой в сторону: — Зайди к дежурному, он тебе все объяснит.

— О-о, это целая проблема — времени у меня в обрез, я и с Кононенко хотел договориться на следующий раз. — Шатков сдвинул рукав куртки, обнажая запястье — часов на руке не было, часы он оставил в сумке, улыбнулся виновато: — Вот вечная торопежка! Часы дома забыл. Или сняли? О-хо-хо! — Шатков побледнел. — Точно сняли… В магазине. Там, где «херес» продают. Вот нелады! Я сейчас, товарищ капитан! — Он развернулся и вприпрыжку понесся назад, нырнул за угол дома, вскочил в какой-то кривой старый дворик, выложенный булыжником, перемахнул через забор и очутился в сквере.

В этом городе было полным-полно мелких скверов — словно бы специально отведены места для свиданий, — среди акаций, лаврового кустарника, колючих зарослей неведомого Шаткову дерева.

Стояла скамейка и в этом сквере. Шатков забрался на нее с ногами, выглянул. Капитан растерянно отер рукой лицо, помял глаза, метнулся назад в горотдел, громко хлопнув дверью, потом показался вновь. За ним на улицу выскочило человек пять сотрудников в куцых, тесно сидящих мундирах — то ли партия форменной одежды поступила в горотдел мелкоростовая, то ли здорово раздобрели ребята на дармовых харчах, — бегом понеслись к углу здания, за который только что свернул Шатков. Капитан устремился следом.

— В магазин, где «херес» продают, туда! — прокричал капитан, мигом запыхавшись — голос у него сел в несколько мгновений: значит, вчера «принял на грудь» солидную порцию. — Он туда побежал, в магазин. Часы у него вроде бы сперли!

Милиционеры нестройно, как бегуны, выдохшиеся на длинной дистанции, вразнобой топая ногами, пробежали мимо, они хорошо знали, где что находится, где что продается, и тем более — магазин, в котором с утра торгуют «хересом» — хорошим вином, которое местные алкаши приравняли к бормотухе. Капитан, держась рукою за грудь, прошаркал следом.

«Надо же, — посочувствовал ему Шатков, — такой молодой и уже такой больной…»

Ни в палатке, ни в продовольственном магазине, расположенном на углу горбатой улочки — витринами к морю, — они Шаткова не нашли и, тяжело дыша, вернулись к зданию горотдела.

— Надо же, утек! — громко возмущался один из догонявших, белобрысый, розовощекий, со светлыми, невидимыми на лице бровями. — Когда же он успел?

— Тот, кто умеет — всегда успевает, — пробурчал капитан.

— А вы, товарищ капитан, приметы его не запомнили?

— Запомнил. Обычное невыразительное лицо. Ты же знаешь этих людей — они никогда не бывают выразительны и поэтому не запоминаются. Лобастый — видать, высшее образование имеет, глаза сердитые, голубые… нет, синие, сбоку на подбородке метка — то ли ожог, то ли финкой оставлена.

Шатков потрогал шрам на подбородке — приметил, значит, воевал сероглазый капитан — недаром он так цепко щурился, изучал Шаткова, что-то взвешивал про себя. Хорошо, что хоть вчерашние следы не заметил, ту же ссадину на лбу — следы эти Шатков тщательно заштукатурил.

— А одет как?

— Одежда тоже обычная — незапоминающаяся. Джинсы, по-моему… да, джинсы и джинсовая куртка. Рубаха в мелкую клетку — ковбойка тмутараканского производства. Еще что?.. Волосы. Волосы темные, цыганистые. Роста высокого…

— Да с таким точным описанием мы сегодня же его и обратаем, товарищ капитан. Интересно, чего ему от Кононенко надо было?

— С Кононенкой все, с Кононенкой покончено, эту фамилию вообще не вспоминайте!

Дальше ничего не было слышно — по трассе, расположенной рядом, пошли машины, цепочка милиционеров втянулась в дверь горотдела, и Шатков покинул свое укрытие. На ходу сломил ветку акатника, пожевал ее зубами.

«Ну, насчет словить по слабеньким приметам, засеченным капитаном, это бабушка надвое сказала — попробуйте словите! Хоть и глазаст капитан, но не настолько».

Чувствовал себя Шатков неважно — он очутился между двумя огнями: с одной стороны, местный рэкет, а может, и больше, может — мафия, это еще предстояло выяснить, с другой — милиция, с третьей — он уже достаточно здесь навоевался, намахался кулаками. Болела вчерашняя ссадина на голове, болели ободранные костяшки пальцев, внутри тоже что-то болело, ныло, словно бы Шаткову отбили легкие или почки. Но это были не почки и не легкие.

Шатков из одного скверика попал в другой — такой же маленький, уютный, обсаженный густым акатником, с традиционной скамейкой, потом в третий, выбрался на трассу около хлебного магазина, на витринах которого были намалеваны на редкость неаппетитные булочки и калачи, прошел к автобусной остановке — к ней как раз подваливал перегруженный, скособоченный на одну сторону «скотовоз» — венгерский «икарус», невесть за какие грехи прозванный так нехорошо. Шатков втиснулся в автобус и через десять минут был уже далеко от горотдела милиции.

«Ищите — свищите, — усмехнулся он про себя, перебрал в мозгу лица милиционеров, пустившихся за ним в погоню, — я усы приклею, бороденку отращу и не найдете вы меня, как Луи де Фюнес не нашел Фантомаса. А Кононенко-то, Кононенко… — ему сделалось больно, когда он вспомнил об Игоре Кононенко, рот у него дрогнул. — Арестовали? За что?»

Шатков с досадою ударил кулаком о кулак — без Кононенко ему будет трудно разобраться во всем, что здесь происходит.

Он сошел с автобуса около какого-то кооперативного кафе без названия — яркие, написанные светящимися красками кооперативные вывески здорово отличаются от серых государственных, — без особого желания сжевал довольно мягкий шашлык с острой перечной подливкой, выпил стакан вина и, не ощущая ни сытости, ни голода, — будто и не ел вовсе, — вновь оказался на улице.

Из-за стоячих, будто деревенские дымы, облаков выглянуло беловатое, странно маленькое — чуть больше детского кулачка — солнце, тихо осветило округу и исчезло вновь. Словно бы и не было его. Сделалось тоскливо, внутри снова возникла боль — нудная, затяжная. Надо было обдумать свои действия.

Через двадцать минут он был у Нэлки. Едва Шатков дотронулся пальцем до кнопки звонка, как дверь готовно распахнулась. Значит, Шаткова ждали и, вполне возможно, в квартире у Нэлки был гость. Шатков невольно усмехнулся. «То, что встречалось раньше, все эти толстозадые муллы с бабьими ужимками — ерунда на постном масле, а не гости. Да и не афганец этот Мулла, а ходячее недоразумение, его не то чтобы на дело брать, его даже на огород есть репу нельзя приглашать. В общем, былое — это семечки, Нэлкин гость — тоже семечки, хотя, может быть, в своей епархии он будет покрупнее Муллы».

Гость, вольно раскинувшись в кресле, держал обеими руками глиняное блюдце, на котором стояла чашка, аккуратно отхлебывал из чашки, снова ставил ее на блюдце.

— Ну вот, явился наконец, не то я уж думал, не отправить ли милицию на поиск — уж больно долго ты гулял. Город наш хоть и большой, хоть и раскидан по горам, по долам, а нашли бы тебя быстро.

«Болтун, — определил Шатков. — Больно много говорит, а в основном все это ничто».

— Чего в городе делал-то? — поинтересовался гость.

— Обедал!

Гость был тщедушен, аккуратен, носил редкую козлиную бородку, придававшую его лицу неопрятный вид.

— Значит, обедом угощать не надо?

— Не надо, — резко произнес Шатков.

— Це-це-це, — процецекал с иронией гость.

— Це-це-це-це! — поцецекал Шатков, передразнивая его. — Я же сказал, что говорить буду только с Николаевым. А ты — шестерка! Твоя кличка — Винт?

Лицо у козлобородого изменилось, сделалось жестким — нет, не верно, он не был шестеркой, был семеркой, в подчинении у него находилось две-три шестерки. Может быть, даже и Мулла, у которого Шатков отнял пистолет, и точно ведь Мулла. Шатков отнял оружие у подчиненного, а старшой, начальник, бишь, — человек с козлиной мочалкой на подбородке, пришел выручать и его, и самого себя: пушка-то денег стоит, за пушку Николаев по головке не погладит, вполне может за пистолет открутить пару необходимых в жизни мужчины деталей.

Нэлка издевательски рассмеялась:

— Я же тебе говорила!

— Правильно, — сказал Шатков и предупредил на всякий случай козлобородого: — Чашечку на стол ты даже поставить не успеешь!

Козлобородый нервно дернул щекой, аккуратно поставил чашку на стол, произнес довольно спокойно:

— Вот, чашку я поставил… И что дальше?

— Дальше то, что с тобой говорить я не буду.

— А с кем будешь?

— С Николаевым.

— И пушку вернешь только Николаеву?

— Догадливый! — Шатков постарался, чтобы в его голосе прорезались восхищенные нотки.

Козлобородый на эти нотки никак не отреагировал и тогда Шатков сказал:

— Пушка — это предлог. К Николаеву у меня есть дело. Из Москвы.

— Понял! — лицо у козлобородого чуть отмякло, жидкое железо, натекшее было в глаза, истаяло, но настороженность не исчезла, козлобородый был начеку. Шатков тоже не дремал — он также был начеку. Козлобородый отер рукой рот, помял пальцами губы. — Ладно. Я передам!

— За пушку не беспокойся, — сказал Шатков. — Пушка не пропадет. Послужит либо вам, либо… мне. — И видя, что козлобородый свел брови вместе (на лице его возникла боль, будто козлобородый попал в смертельный капкан), Шатков понял, что находится на верном пути и проговорил медленно, чтобы каждое слово дошло до козлобородого: — Мне нужна встреча с Николаевым, понял? Искать меня не надо, я сам объявлюсь здесь, у Нэлки. Вся связь через Нэлку.

Нэлка не удержалась, фыркнула:

— Не хочешь ли ты сделать из моего жилья конспиративную квартиру? Где Ленин с Марксом встречались. — Выругалась, адресуя свою ругань сразу к обоим: — Вот козлы!

— Помолчи! — приказал ей козлобородый.

— Ох, как я испугалась сухого начальственного тона. Может, ты еще и пристрелишь меня?

— Может, и пристрелю. На пару с хахальком. — Лицо козлобородого сделалось жестким, будто отлитым из металла, он потянулся было рукой, к карману, но Шатков опередил его, сунул руку в куртку, натянул ткань стволом пистолета и предупредил:

— Поменьше резких движений. Я все равно окажусь быстрее.

Козлобородый нехотя положил руки на колени.

— Что еще, кроме того, что ты просишь о свиданке, передать Николаеву? Может, букет цветов?

— Купи на улице и передай. Можешь сделать это от моего имени. — Шатков, натягивая куртку еще больше, ткнул стволом пистолета в сторону козлобородого: — А теперь вон отсюда.

Козлобородый молча поднялся и вышел из квартиры.

— Лихо, — восхитилась Нэлка, — очень лихо! — Потом озабоченно потерла пальцами виски: — Это что же, ты у меня жить собираешься?

Шатков в ответ усмехнулся:

— Разве я тебе не говорил, что мне моя жизнь дорога? Не-ет, ни селиться, ни жить я здесь не собираюсь. Стоит мне один раз забыться легким сном, как сон этот может оказаться последним. Не правда ли, детка? — Шатков пальцем пощекотал Нэлке подбородок. Вульгарный жест, Шатков и без подсказки знал, что он вульгарный, поэтому так и поступал.

Нэлка снесла это терпеливо.

Ближе к вечеру, уже в шестом часу, Шаткова повезли к Николаеву — на «жигулях» приехали двое парней, тех самых, что нападали на него около телефонной будки. Шатков сжался было, собрался в кулак, готовясь к очередной драке, но на лицах приехавших возникли виноватые, совершенно одинаковые улыбки, и Шатков с облегчением понял: драки не будет, у этих парней есть указание вести себя мирно. Значит, просьба его до Николаева дошла.

— Ну, поехали к начальству, раз просился, — сказал один из парней.

Молча, подхватив свою сумку, Шатков направился к двери.

— А заплатить? — воскликнула Нэлка. — Кто за тебя будет платить?

— Я ведь еще собираюсь вернуться. Можно, заплачу потом, за все сразу?

— Деньги сейчас!

Шатков остановился, достал из кармана две стодолларовых кредитки и, поплевав на них, прилепил к стенке.

— Этих баксов пока хватит? А? Аванс!

Город затих, на улицах почти не было людей, носились только шустрые машины — что-то в городе изменилось, изменилось почти неуловимо, а вот что именно, Шатков не понял, отметил только это странное, словно бы перед боем изменение.

Машина вскарабкалась на гору, стала вилять по кривым татарским улочкам, устланным старым камнем, здесь, на высоте, здорово пахло морем — внизу этот запах был едва приметен, а тут от него начало остро пощипывать ноздри, само море, серое, железно-тяжелое, находилось совсем рядом, под улочками, под домами, под крутой, со сползающей в воду горой.

Из черты города они не выезжали, крутились все время по улочкам, ничего общего не имеющими с сельскими и, когда остановились у железных, обвитых цепким плющом ворот, Шатков подумал, что пешком они добрались бы гораздо быстрее, чем на машине, — слишком по-дурацки было спланировано здесь движение, кому-то совсем не было жаль государственного и частного бензина, сработанных колес, стертой резины, убитого времени — все это было бездарно брошено псу под хвост.

В воротах приоткрылся глазок, замаскированный плющом, кто-то глянул в него, и ворота со скрипом разжали свои створки.

Территория, занимаемая Николаевым, была большой — можно был кататься на грузовике. В глубине, среди абрикосовых деревьев, стоял новый, с двумя теремными башенками дом.

Сопровождающие всю дорогу молчали, даже одним словом не перекинулись. Боялись выдать какой-нибудь секрет?.. У кого же есть замечательная фраза про дом и деньги? У Экзюпери, что ли? Если вы скажете взрослым, что видели во сне дом с двумя деревянными башенками с зеркальными стеклами и красной черепицей на крыше, они промолчат, но, когда вы скажете, что видели во сне дом, который стоит двенадцать миллионов франков, они воскликнут: «Как же это красиво!»

— А смотри, глаза не сверни! — предупредил Шаткова охранник — квадратнолицый парень в кепке с надписью «Феррари» (видать, не равнодушен был «сундук» к гоночным машинам этой марки). — Иди вон туда! — он ткнул рукой вправо, где стояла старенькая, темного дерева сторожка с длинным виноградным навесом, огороженная низким аккуратным штакетником. Добавил раздраженно: — Вояка, гола срака! Если бы к тебе послали не Муллу, а меня, ты бы по земле уже не ходил. В лучшем случае смотрел бы на мир через собственную задницу.

Шатков вопросительно глянул на толстяка в кепке «Феррари».

— Мулла — мой друг, и тебе придется за него расквитаться, — сказал толстяк.

— Хорошо, — довольно равнодушно произнес Шатков.

Слева от ворот тоже находилась сторожка — поновее, покомфортнее, побольше первой, к ней вела дорожка, выложенная из аккуратных, с орнаментом, бетонных плиток (к правой сторожке вела обычная земляная тропка).

За оградкой на обычном деревянном чурбаке сидел добродушный дядечка с круглым улыбающимся лицом, одетый в шерстяной спортивный костюм темрюкского, либо бердичевского производства, в кедах, с обтрепавшимися резиновыми накладками. Из распаха трикотажной куртки выглядывала старая, с застиранными обесцвеченными полосами тельняшка, на голове косо сидел синий берет, украшенный кокетливым хвостиком. Шатков протянул дядечке руку:

— Игорь!

Дядечка приподнялся на чурбаке, церемонно поклонился:

— Адмирал! А в быту — Лев Семенович Петряков, — пожал руку Шаткову. — Присаживайтесь, молодой человек, в ногах правды нет.

Говорил Адмирал по-старомодному вежливо, интеллигентно — в нем вообще чувствовался интеллигент со стажем — не первого и даже не второго поколения, у этого человека и отец, и дед, и прадед были интеллигентами.

Под навесом у Адмирала стоял цветной японский телевизор. На застеленном чистой клетчатой скатертью столе — магнитофон с двумя колонками, компьютер с маленьким экраном; на щите, к которому примыкал стол, висели три застекленных книжных полки, полки были битком набиты книгами — книги, книги, книги… По судовождению, эксплуатации яхт, штурманскому делу, сборник стихов африканских поэтов, три детектива, томики Кнута Гамсуна, Есенина, Симонова, Ремарка, Хейли, еще каких-то писателей, чьи имена были неведомы Шаткову, разброс был большой и неожиданный: ну никак Симон Пупков не мог состязаться в литературной значимости с Джоном Стейнбеком или Марселем Прустом.

Адмирал проследил за взглядом Шаткова и, словно бы прося извинения, приложил руку к груди:

— Не удивляйтесь этому! Я слежу за всем, что происходит в литературном мире, и новые, даже кооперативные, палаточные, что, как «сникерсы», взяты в кавычки, имена на меня не действуют отпугивающе. Потому у меня рядом с Прустом стоят Иван Голенищев и прозаик по фамилии Мелкосекомов. Я должен сам прочитать каждую книгу, понять автора или попытаться понять его, если он очень сложный, а потом уж определяться.

Под стеклом одной из полок находилась большая, четко отпечатанная фотография капитана первого ранга с биноклем на груди и шестью рядами орденских планок, пришпиленных к черному форменному пиджаку. Над планками красовалась звездочка Героя Советского Союза.

— Это вы? — неверяще спросил Шатков.

— Я, — спокойно подтвердил Адмирал.

Что-то не состыковывалось в этом мире, либо все перевернулось, встало с ног на голову, и Шатков не может ничего понять, — бандит Мулла, шкаф в кепке «Феррари», рэкетиры в джинсовой форме и Герой Советского Союза с манерами старого дворянина… Где правда, а где ложь, где черное и где красное? И чтобы понять, где черное, а где красное, вовсе не обязательно обращаться к Стендалю…

— Ради бога, не пугайтесь моего зверинца, — попросил Адмирал, когда к Шаткову приблизилось какое-то странное полууродливое-полупрекрасное существо с толстыми кривыми ногами, красными надутыми щеками и странным, будто у удода хохолком на голове, который то поднимался, дыбился грозно, то, напротив, трусливо опускался.

Шатков поспешно отступил на шаг.

— Не бойтесь, это Ваня, — сказал Адмирал. — Он пришел к вам специально, чтобы поздороваться.

— Ваня, Ваня… — смятенно пробормотал Шатков. — А кто он, собственно? Что за порода?

— Даже не знаю, как будет правильно. То ли индоутка, то ли уткоиндюк. В общем, помесь утки и индюка. У меня их две, приятель привез из Донецка, самец и самка — семья, ячейка, основа общества, как любили в прошлые времена говорить на пленумах райкомов партии. Муж Ваня, жена Феня, живут душа в душу, идеальная пара.

— Странно, очень странно — никогда же не видел таких зверей, — вновь смятенно пробормотал Шатков, ему все еще казалось, что он путает реальность с одурью.

Ваня, словно бы почувствовав смятение Шаткова, грозно зашипел, распушил брылья и смешно, по-утиному мелко задергал индюшачьим хвостом. Шатков отступил от Вани еще на шаг: шут его знает, что таится на уме у этого Вани? Комплекции он немаленькой — хоть и меньше индюка, но зато в два раза больше самой крупной утки.

— Перестань, Ваня! — попросил Шатков.

Ваня послушался человека и перестал шипеть.

— Природа не терпит искусственных смесей, — сказал Адмирал. — Тело у Вани вон какое большое, но он никогда не лезет в драку. В силу своей конструкции опасается. На земле он очень неуклюж и, скорее всего, подходит для моря, но я даже не знаю, умеет Ваня плавать или нет — моря он боится как огня — просто смертельно. Вот животина! Наверное, он больше всего подходит для жаркого.

Ноги у Вани были узловатые, как корни, чешуйчатые, костистые, толстые, кривые — типичные индюшачьи ноги, но между пальцами имелись утиные перепонки. Глаза холодные, белые — также индюшачьи, неутиные, и голова тоже индюшачья, а вот клюв — утиный. Шипение — индюшачье, брылья и щеки — тоже индюшачьи, а походка — утиная, неуклюжая, вперевалку. Наверное, Ваня никогда не сможет бегать так, как бегает индюк.

— Но обратите внимание на характер! Утка ведь никогда не подходит к человеку, не шипит на него — она боится человека, индюк же, наоборот, сам набегает на человека, злится, может даже напасть… А наш славный Ваня? Сам, извините за выражение, подвалил — вроде бы познакомиться, познакомился и зашипел недовольно, как индюк, но в следующий миг повел себя, словно утка, — напасть не посмел. И внутри у него собрано, наверное, что-нибудь странное — один орган от утки, другой от индюка, третий от гуся, четвертый вообще еще от кого-нибудь, совершенно незнакомого, науке неведомого. Одно слово — Ваня!

От Адмирала исходило ощущение домашности, уюта, он здесь при Николаеве наверняка был чем-то вроде садовника… А может, он родственник Николаева? Опять не состыковывается: Герой Советского Союза и жестокий хладнокровный Николаев, на которого Шатков имел целую папку компрометирующего материала. Надо полагать, и убитый комитетский полковник, засунутый в канализационный сток, и два утопленных угрозыскника — их замотали в рыбацкую сеть, скрутили проволокой, к ногам привязали два старых чугунных радиатора и опустили в море, и задушенный американский бизнесмен, а главное — уплывающее отсюда в разные края оружие — дело рук Николаева. Все сходится к нему. Но все подвисло — никаких доказательств нет…

— Давно из Москвы? — спросил Адмирал.

— Вы даже знаете, что я из Москвы? — Шатков потянулся рукой к Ване, тот зашипел и боком, боком, не желая неприятностей, отодвинулся от Шаткова.

Шатков почему-то думал: то, что положено знать Николаеву, не положено знать садовнику, даже если он — Герой Советского Союза, но… У всякого правила есть исключения.

— Простите, но звать вас Адмиралом мне неудобно, — сказал Шатков.

— Почему?

— Ну-у… как-то так, — Шатков приподнял одно плечо. — Можно я вас по имени-отчеству буду звать. Львом Семеновичем?

— Зовите лучше Адмиралом, я к этому привык. Все так обращаются, и вы обращайтесь. — Голос у Адмирала неожиданно сделался грустным, по-старчески дребезжащим, чужим. — А на все мои цацки, — Адмирал хлопнул себя рукою по груди, намекая на ордена и высокое звание, — наплюй. Все это в прошлом, все ушло, сейчас я — обычный пенсионер. В свою очередь, у меня просьба: можно на «ты»?

— Конечно.

— К этому я привык на флоте, а всякая привычка — это вторая натура.

— Из Москвы я прилетел позавчера, — сказал Шатков.

— И сразу попал в передрягу?

И это знал садовник по кличке Адмирал — Шатков вновь подивился тому, что пенсионер в незатейливом спортивном костюме в курсе того, чего он не должен был знать — может, он прочитывает информацию по взгляду Шаткова, по усталой позе, по тому, как тот тянется рукой к страшноватому Ване, или, может, Адмирал — обыкновенный ясновидящий? Адмирал улыбнулся открыто, по-доброму, сделал рукой успокаивающий жест:

— Ты меня не бойся!

— Да, сразу попал в передрягу, — подтвердил Шатков и, немного подумав, рассказал Адмиралу и про драку у телефонной будки, и про то, как его пытались накрыть на квартире у Нэлки, — в общем, про все, что с ним произошло. Он почему-то поверил Адмиралу — все равно ему надо было выходить на людей, которым он должен верить, это, во-первых, а во-вторых, все его подвиги, начиная с потасовки у будки, кончая переговорами с козлобородым, известны Николаеву.

Да и скрывать их — не в интересах Шаткова. Поскольку Кононенко арестован, то тактику надлежало менять — Шатков должен был сейчас засветиться до предела, пусть все увидят его, заметят, покажут пальцем — вычислять, мол, вот он, — и клюнут, как рыба на хорошую наживку…

— Для Николаева ты — человек с улицы, — выслушав Шаткова, заключил Адмирал. — Ни рекомендаций у тебя, ни поручительств — нич-чего! Я не спрашиваю, с чем ты приехал из Москвы, не мое это дело, но Николаев может поступить с тобой и так и этак — может принять тебя, а может завернуть в сеть, к ногам привязать груз и швырнуть в «набежавшую волну».

«Так были убиты два милицейских розыскника». — Шатков угрюмо смотрел на Ваню, который, кротко подергивая хвостиком, снова начал подбираться к нему.

— Ну, если он бросит меня в «набежавшую волну», то упустит, как минимум, несколько сот тысяч зелени, — сказал Шатков.

— Я в вашем новомодном языке ничего не понимаю, — строго проговорил Адмирал. — Зелень — это что?

— Это доллары. Еще их баксами зовут. Штука — тысяча, лимон — это миллион. И так далее.

— Тогда это серьезно. Николаев — не из тех людей, которые идут на такие потери. Впрочем, не мне судить. — Адмирал закряхтел, сделался суетливым, Шатков понял, что в разговоре они коснулись темы, которой Адмиралу было запрещено касаться, потому Адмирал и засмущался, отогнал рукой Ваню: — Ваня, тебе пора к жене! Вторая половина тебя, наверное, уже потеряла. Бросит тебя, выйдет замуж за другого, будешь тогда кряхтеть. — Поднял голову, глянул сожалеюще на Шаткова: — А ты, парень, Николаева бойся. Он, когда говорит с человеком, текст сличает с подтекстом, его невозможно обмануть.

— Простите, не понял…

— У человека, кроме того, что он говорит, кроме речи есть еще второй план общения, подтекст, и по тому, как он произносит слова, с каким выражением, как выговаривает буквы, где держит руки — в карманах или на столе, — можно понять больше, чем говорит человек, и уж, во всяком случае, правду отличить от неправды. Николаев этим очень умело пользуется — освоил в совершенстве, имей это в виду.

— Спасибо за предупреждение.

«Мне здесь надо находить своих людей, хотя бы одного, — угрюмо думал Шатков, — хотя бы одного… И почему бы этим одним не стать Адмиралу? Но не слишком ли? Вот так, сразу, с бухты-барахты? С другой стороны, это обычная прикидка, для того чтобы принять решение, придется еще сто раз взвесить, двести раз примерить. Пока ясно одно — Адмирала надо взять в разработку. Эх, помощника бы мне — очень не хватает помощника!»

— А окончил ты что, какой институт? — неожиданно спросил Адмирал.

— Автодорожный.

— Хороший институт, — похвалил Адмирал. — Значит, машину умеешь не только водить, но и чинить.

— Могу и чинить.

— А водишь с чувством и с толком, когда надо — можешь устроить показательные гонки… Можешь?

— Могу и гонки, все могу, лишь бы заказы были, — угрюмо, неожиданно войдя в какое-то странное оцепенение (ну, будто бы попал под гипноз), ответил Шатков.

— Ежели что — в Москве тебя поддержать сумеют? — Адмирал склонил голову набок, посмотрел, как с крыльца спрыгнул толстяк в ночной кепке, зашагал по тропке к его закутку — шаг толстяка был неумелым, слишком громким, и Адмирал невольно поморщился — не умеет ходить по палубе человек. — Рекомендатели, так сказать, есть? Я все боюсь, как бы этот… — Адмирал повел головой в сторону особняка. — Как бы этот не стал лютовать…

— Насчет рекомендателей, как и вообще насчет прикрытия, не знаю, — тихо и спокойно произнес Шатков. — У нас ведь как: каждый человек — сам себе прикрытие.

— Неверно, — строго заметил Адмирал, — это прямая дорога в кусты. Знаешь такую пословицу: либо грудь в крестах, либо голова в кустах?

— Пошли, — строго сказал толстяк Шаткову. — А ты, Адмирал, чего вьюноше мозги морочишь? Он и так уже весь посинел от страха. Да и не понадобятся ему твои советы — ты опоздал. — Толстяк захохотал, сдернул с головы кепку и изнанкой вытер лоб.

Пока шли к дому, Шатков косил глазами то влево, то вправо, засекая все, что видел — вдоль забора была проложена проволочная спираль, высокая, частая, в которой мог запутаться не только человек — запутается даже трактор, к дому был пристроен навес, под которым стояло две иномарки, сзади был выезд — туда могла уйти машина, находящаяся в гараже под домом. «Гараж под домом… Сколько же там машин? Гараж — это и подвал, и склад, и тир…» Больше Шатков не успел ничего заменить — слишком коротким был проход от хозяйства Адмирала до дома Николаева.

У входа, внутри, стоял охранник — человек с железным лицом и маленькими тускло-серыми умными глазами, он цепко глянул на Шаткова и кивнул головой толстяку: «Проходи!»

На стене в прихожей висели пятнистые оленьи шкуры, на второй этаж вела лестница, застеленная безукоризненно чистой ковровой дорожкой малинового цвета. Где-то далеко, очень приглушенная, играла музыка. Шатков прислушался — музыка была из тех, что хватает за душу, щемяще-грустная, романтичная. Такую музыку Шатков слышал в баре торгового центра.

Толстяк начал осторожно, словно бы боясь продавить деревянные ступени, подниматься на второй этаж, Шатков — за ним.

У двери, во всю длину которой, сверху донизу, было врезано толстое, обработанное под «мороз» стекло, толстяк остановился и осторожно звякнул пальцами по стеклу:

— Можно, Николай Николаевич?

Что ответил Николай Николаевич, Шатков не разобрал, толстяку же оказалось достаточно того, что он услышал, он еще раз скребнул пальцами по стеклу и толкнул дверь. Боком втиснулся в кабинет, Шатков также боком втиснулся следом — словно бы сработал закон стаи, стада, подчиненности одному движению: если один идет боком, то и остальные идут боком.

Кабинет, в который попал Шатков, был богатый. На паркетном полу лежала огромная медвежья шкура — такие редкие экземпляры, как знал Шатков, водятся только на Камчатке (значит, имеет хозяин и там своих людей), одну стену украшал камин, обложенный розовым мрамором, около камина стояло глубокое кожаное кресло, рядом с ним — до блеска надраенная бронзовая ступа с каминными инструментами, висело несколько картин — пейзажи и натюрморты, живопись была без современных заскоков, без зауми, вполне реалистическая и, похоже, принадлежала кисти одно и того же художника; два стеклянных шкафа — на противоположной от камина стороне, — были забиты книгами, книг было много; за широким и длинным, на котором можно было кататься на велосипеде, столом, сидел сухощавый, с четким рисунком лица и волевым ртом человек в золоченых очках и внимательно смотрел на Шаткова. «Николаев», — понял тот.

У ног Николаева лежала большая, тяжелоголовая овчарка, также внимательно, без зла и настороженности, смотревшая на Шаткова. Толстяка для нее вроде бы не существовало вовсе.

— Ты можешь быть свободен, — сказал владелец кабинета толстяку.

Толстяк испуганно — Шаткову показалось, что именно испуганно, — поклонился и так же боком, как и влезал в кабинет, выбрался из него.

— Ну? — произнес Николаев, когда толстяк покинул кабинет.

Шатков неторопливо вытащил из кармана пистолет, боковым зрением засек, как напряглась и сделалась злой овчарка, перехватил пистолет за ствол и положил на стол Николаеву.

— Ваше имущество?

— В первый раз вижу, — сказал Николаев.

— Тогда чего разговор со мной вели от вашего имени?

— Стоп-стоп-стоп! — Николаев придавил ладонью какую-то бумагу на столе. — Ко мне, знаете ли, надо обращаться очень уважительным тоном.

— Хорошо. Если что не так — прошу извинить. — Шатков угрюмо наклонил голову, будто школьник, которому надлежало выслушать нотацию, а нотаций он не любит. — Я ведь добивался встречи с вами не для того, чтобы ругаться.

— Встретиться тебе со мной все равно пришлось бы. Так или иначе. Слишком много следов ты нарисовал. На мокром берегу оставил очень хорошие отпечатки.

Шатков не ответил, достал из кармана запасную обойму, также положил на стол. Николаев едва приметно поморщился, в глазах у него появилось что-то опасное, Шатков это засек и быстро произнес:

— Вам привет от Федора Федоровича.

Николаев чуть привстал в кресле, но в тот же миг опустился, лицо его сделалось удивленным, хотя опасный железный блеск из глаз исчез.

— Какого цвета бывает лотос по пятницам? — довольно сухо спросил Николаев.

— Пятница — это завтра, сегодня — четверг.

— Какого цвета бывает лотос по четвергам?

— В четверг лотос имеет фиолетовый цвет.

— Верно, — произнес Николаев и недоуменно покрутил головой. — Так какого же черта? А если бы я дал команду убрать тебя?

— Вряд ли. Я оказался слишком интересен для вас — не вписался ни в одну из конструкций.

— Ерунда, — пренебрежительно произнес Николаев, — стоило только чуть дать волю эмоциям, — и ты бы давно уже загорал, лежа в одной из канализационных труб.

«Подполковник КГБ тоже был найден в канализационном стволе», — отметил про себя Шатков.

— Правильно, — довольно равнодушно согласился он вслух, достал из кармана один патрон — тот, который находился у Муллы в стволе. Пояснил: — Последний. И вообще последнее, что есть у меня из оружия. А одни патрон в заначке — это афганская привычка.

— Все это — слюни, изюм, выковырнутый из манной каши. Теперь рассказывай обо всем по порядку, что случилось с курьером?

— Курьера нет. Лежит в морге Второй градской больницы в Москве, к ноге привязана бирка с номером десять шестьдесят семь.

— Что случилось?

— Случайно угодил в разборку. В кафе на Патриарших прудах. Из «Калашникова» ему снесли полголовы. Все, что надо было передать генералу, он передал. Успел.

— Царствие ему небесное, исполнительный был парень… Тело из морга забрать нельзя?

— Пока нет, следят мужики с Лубянки. Наши скоро его заберут. Лубянка все равно не уследит, у них дел полно и без того. В крайнем случае подмажем маслом. Генерал сказал, что, если понадобится доставить тело самолетом сюда, он даст такую команду.

— Похоронить можно и в Москве. Здесь у него никого нет. Но… — Николаев кончиками пальцев пощипал нижнюю губу, — взглянуть на тело не мешало бы. Как же он угодил в разборку-то? Вот дурак!

— Генерал считает — случайно. Зашел перекусить в кафе, как мог зайти в любое другое место. Это как кирпич с крыши на голову.

— Двух человек я пошлю на опознание в Москву, — сказал Николаев.

— Генерал велел передать: ждет ваших посланцев. Нет проблем, раз надо опознать, значит — надо. Главное — забрать тело из морга. Может быть, он сам напрямую договорится с Лубянкой.

— Стоит ли ему засвечиваться?

— Генералу виднее — стоит или не стоит. А это вам от него лично, — Шатков извлек из кармана куртки небольшую прозрачную кюветочку с золотыми запонками, украшенными бриллиантами, протянул Николаеву, — небольшой презент.

— Изящная вещь, — похвалил Николаев.

— Генерал любит изящные вещи.

— За мной не заржавеет, — сказал Николаев, — также отдарюсь изящной вещью. Что генерал передавал насчет товара?

— Товар есть. Под Москвой, на складе ПВО в сорока шести километрах от города. Есть в Саратове, в самом городе, есть в Волгограде — тоже в городе, на складах армейских частей, и под Екатеринбургом, в области, в двадцати семи километрах от города, на железнодорожном пикете. Есть там же, в области, и на складах ВВС.

— Почему такой разброс — склады ПВО, ВВС, армейские склады?

— Не могу знать. На это может ответить лишь сам генерал.

— А ближе к нашим краям ничего нет?

— Только Волгоград. Раньше был Харьков, но Харьков ныне — самостийный.

— Как и мы… В конце концов Волгоград тоже годится. На чем можно доставить сюда товар, генерал не сообщил?

— На грузовиках. Хорошо охраняемая армейская колонна — это то, что надо.

— Из Екатеринбурга в Узбекистан доставить товар сможем?

— Скорее всего, только по воздуху, грузовиками опасно. Думаю, что генерал договорится с летчиками, это в его силах.

Внутри у Шаткова что-то дрогнуло, напряглось, — словно бы натянулась некая струна, позволяющая ему держать свое тело, все, что имеется внутри, в сборе, — он вел игру, которая могла кончиться для него плохо — в лучшем случае выстрелом в затылок, в худшем — содрать с живого кожу, либо закатать в горячий асфальт и сделать частью трассы, ведущей отсюда в Москву… Он внимательно следил за Николаевым, а Николаев внимательно следил за ним. То, что Шатков и пароль назвал верный, и подарок был обозначен в довольно ловкой шифровке, посланной Николаеву за три дня до отъезда из Москвы Шаткова — Николаев умел хорошо пользоваться шифровками, это был умный и жесткий человек, как и то, что генерал, о котором шла речь, был охранной грамотой Шаткова, еще ничего не значило, — Шатков мог поскользнуться в любую минуту.

Он едва приметно втянул в себя воздух — постарался набрать как можно больше в рот, пропустить его через себя, погасить противное пламя в груди, подумал о том, что Николаев без проверки его не отпустит, постарается задержать у себя. Николаев не должен его отпустить, иначе он нарушит правила игры, в которую играет сам, он непременно проверит Шаткова.

Проверка обнаружит в Москве и генерала, от имени которого Шатков ведет речь, и труп курьера с картонной биркой на ноге — узнать его не узнает даже родная мама, хотя курьер жив и находится в другом месте, курьера подменяет заезжий рэкетир без фамилии и имени, неосторожно угодивший в разборку — автоматной очередью ему снесло половину головы, все смяло, обратило в кашу, — в общем, по крупным деталям проверка готова, но проколы обычно случаются не на крупных вещах, прокалываются обычно на мелочах, а всех мелочей, как известно, не предусмотреть.

«Ничего, как говорил Кутузов, — главное ввязаться в драку, а там посмотрим, что делать». Шатков вновь втянул в себя воздух, пропуская его сквозь ноздри — сквозь плотный сжим рта дыхание не проходило, — на этот раз погасил холодное гаденькое пламя, горевшее внутри и делавшее его слабым, ответил на несколько незначительных вопросов Николаева — собственно, ответы Николаева не интересовали, ему были важны не слова, а тон, голос, выражение лица Шаткова, то, как он ведет себя, его жесты, поза — то малозначительное, почти неприметное, что может дать дополнительную информацию. Адмирал был прав: Николаев оказался очень опасным собеседником…

Шатков не заметил, когда Николаев нажал на кнопку под столом — скорее всего, эта кнопка была ножная, ощутил только, что за спиной у него будто бы из ничего, из теней в углу выросли двое, он этих людей просек корнями волос, хребтом своим, затылком — не оборачиваясь, вычислил, кто в какой позе стоит. От человека, находящегося справа, почувствовал особую опасность, правую лопатку ему начало жечь огнем, — подумал, что же он будет делать, если этот человек нанесет ему удар в спину?..

— Пока будем опознавать курьера, поживешь у меня, — сказал Николаев Шаткову, цепкие глаза за стеклами очков неожиданно расплылись, сделались нечеткими, размытыми, Шатков никак не мог уловить их выражение. — Извини, если условия будут малость похуже, чем в этом кабинете, — Николаев, повел рукой в сторону камина, из которого едва приметно тянуло вкусным древесным духом, — но трехразовое питание из ресторана получать будешь. — Николаев наклонил голову, давая понять, что разговор окончен, добавил с ноткой некой хозяйской гордости: — Мои сотрудники еду тоже из ресторана получают.

Шатков уловил это, усмехнулся:

— Большое спасибо!

Николаев подхватил сказанное на лету, ответил в тот же миг, с такой же усмешкой:

— Большое пожалуйста!

Шаткова увели в подвал — в узкую, без единого оконца, комнату, в которой стояла кровать, накрытая полосатым пледом, к изголовью был прислонен дряхлый венский стул. Больше в комнате ничего не было.

— Небогато! — присвистнул Шатков и оглянулся на своих конвоиров.

— А тебе больше ничего и не надо, — жестко, отсекая дальнейший разговор, произнес человек с железным лицом — тот, что стоял у дверей, когда Шатков шел к Николаеву (Шатков его так и пометил у себя в мозгу: «Человек с железным лицом»), и добавил многозначительно: — И полагаю, что вряд ли понадобится. Понял?

Умные глаза его ощупали Шаткова с головы до ног.

— А то, что сдал пистолет — молодец! — неожиданно похвалил он.

— А если бы я вздумал этим пистолетом воспользоваться?

— Дохлый номер! Ты видел, какая у Николаева овчарка? Специально на таких умников, как ты, натренирована, — конвоир повысил голос и сильно толкнул Шаткова в спину: — А ну, на топчан!

— Я что, арестован?

— Хуже! — Он еще раз толкнул Шаткова в спину и поспешно отступил назад.

Шатков почувствовал, что человек с железным лицом выдернул на этот раз из кармана пистолет и теперь держит его в руке. Шатков оглянулся — так оно и есть…

— Знаешь, что главное в профессии двоечника? — спросил Шаткова конвоир.

— Стать троечником, — Шатков потянулся рукой, стараясь пальцами достать спину, поскреб ногтями по куртке, но до места ушиба так и не доскребся.

— Грамотный! — конвоир сдвинул в усмешке жесткие губы, с силой грохнул дверью, запер на ключ снаружи.

Затем Шатков услышал, что конвоир навесил на дверь замок, и присвистнул: ничего себе!

Часа через три Шаткову принесли на подносе еду — кусок вареного мяса, брошенный в тарелку без всякой подливки, несколько картофелин, соль, ломоть хлеба, стакан чаю. Еду принес человек, которого Шатков еще не видел — кряжистый, низколобый, бровастый.

— И долго я еще буду здесь сидеть? — спросил у него Шатков.

Человек ничего не ответил, молча запер дверь.

На ужин Шаткову принесли то же самое — видать, местный «ресторан» разнообразием блюд не отличался: вареное мясо, картошку, половину огурца и чай с хлебом. Шатков понимал, что происходит, понимал, что и резких движений ему сейчас делать нельзя — они только насторожат Николаева, одновременно он понял и другое — держать взаперти его приказал не Николаев, а кто-то другой, более сильный, стоящий на лесенке выше Николаева. Кто это был — предстояло выяснить. «Если, конечно, до того мне голову не свернут, — невесело подумал Шатков, — нравы здесь, как в Турции, где мягкой мебелью считается хорошо заостренный кол».

Выпустили его утром следующего дня, вывели во двор, сонного, небритого.

— Видать, есть у тебя бог, раз ты живой, — насмешливо проговорил парень с железным лицом. — Оберегает тебя. Я уж думал, что ночью запакуют тебя, утрамбуют в картофельном мешке и унесут в овощехранилище, чтобы не пахнул. — Оглядел Шаткова, похмыкал в кулак: — Ну и видок!

Шатков угрюмо покосился на парня, сказал:

— Не знаю тебя и знать не хочу! — окинул взором широкий, не по-осеннему щедро залитый солнцем двор, удивился про себя: вчера день был хилый, сопливо-серый, неприглядный, и земля в нем виделась неприглядной, сегодня же все преобразилось, расцвело ярко, пышно, своей краской заиграла каждая былка, каждый сухой кустик, каждый камешек, — улыбнулся тихо: а хорошая все-таки штука — жизнь! И то, что он жив — хорошо…

— Напрасно, напрасно ты так, — сожалеюще произнес парень с железным лицом, — грубостей я не люблю, за грубость тебе придется заплатить, — но Шатков не отозвался, покосился в другую сторону, отмечая, что есть на дворе, кто тут присутствует, что изменилось со вчерашнего дня, и двинулся к закутку Адмирала — в единственно живое место, куда он еще мог пойти, поскольку, как оказалось, только Адмирал в этой команде был человеком, все остальные люди были не люди.

Иномарок под навесом, что стояли вчера, сегодня не было — Николаев отбыл куда-то вместе с охраной. «Куда? — задал себе вопрос Шатков и ответил невесело: — На Кудыкину гору!» Он много бы дал сейчас, чтобы знать, куда уехал Николаев.

— А-а, заключенный номер один? — вытирая руки о какую-то тряпку, поднялся Адмирал.

— Почему номер один?

— Потому что номера два нету. Я переживал за тебя. Били? Нет? — И когда Шатков отрицательно мотнул головой, Адмирал вздохнул по-ребячьи жалостливо, обхватил Шаткова за плечи и повел к столу. — Парень ты хороший, по лицу вижу. Мне ты понравился. Сейчас я тебя вкусным чайком угощу, английским, «эрл грэй» называется, с отдушкой. Пил когда-нибудь «эрл грэй»?

— Нет.

— Садись, садись. Сейчас выпьешь, попробуешь, что это такое.

Шатков сел и неожиданно увидел у своих ног детскую эмалированную ванночку розового цвета, на треть наполненную водой. В ванну было помещено ведерко, украшенное сверху нашлепкой мха, рядом с ведерком плавала дощечка, на которой сидела большая толстая лягушка с выразительными влажными глазами и довольно равнодушно посматривала на Шаткова. Шатков удивился: а это что за царевна? И раз царевна, то почему такой равнодушный взгляд? Он устало улыбнулся и спросил у лягушки вслух:

— Ты кто?

Лягушка, естественно, не ответила, шевельнулась на дощечке, перевешиваясь на один бок, и дощечка, словно под ней заработал гребной винт, поплыла по ванне: лягушка была существом сообразительным, знала, как ходят корабли по морю…

Чуть поодаль Шатков увидел резной домик с высокой, — «готической постройки» — крышей, которую не заметил в прошлый раз. Квадратная дверца домика была готовно распахнута. «Собака, что ли?» — Шатков легонько свистнул и удивился, когда из распаха показалась сытая кошачья морда с гусарскими пышными усами.

На подворье Адмирала располагался, оказывается, целый зверинец, индоуток Вани и Фени не было видно — видать, уединились где-то, решая сложнее семейные проблемы.

Вернулся Адмирал с двумя чашками чая в руках, повел головой в сторону детской ванны:

— Лягушку зовут Тотошей, у нее большое горе — ушел муж. Мужа звали Кокошей. А обитателя терема величают, естественно, Леопольдом. Ваня, Феня, Тотоша и Леопольд — вот и все мои сожители. Был еще Кокоша, но теперь его нет. — Адмирал поставил чашки на стол. — Варенье хочешь?

— Чай с отдушкой и варенье? — Шатков отрицательно покачал головой.

— Верно, получается масляное масло. А я грешен — люблю смешивать одно с другим.

— Варенье хорошо с безвкусным выдохшимся чаем. А этот чай, — Шатков сделал рукой гребковое, к себе, движение, — этот чай надо пить без всякого варенья — так он хорош. — М-м-м! Его и без сахара надо пить, иначе вкус до конца не почувствуешь.

Улыбнувшись всем лицом, — Адмирал умел улыбаться всем лицом, а не только, скажем, ртом или глазами, он преображался, начинал светиться, у глаз его собирались мелкие лучики морщин, целая авоська, и вообще он делался другим, — достал из новенькой тумбочки банку варенья.

— Из грецких орехов приготовлено, — показал банку Шаткову, — это варенье могут делать только великие мастера.

— Что, так сложно готовить? — Шатков оглянулся: сопровождающего его парня с железным лицом не было видно, и это удивило Шаткова, слишком уж беззвучно и незаметно он исчез, Шатков не засек ни шороха, ни скрипа, словно бы человек этот не был материальным, не имел плоти и состоял только из воздуха, из некой неодушевленной невесомости.

— Сложно, — подтвердил Адмирал, — очень сложно. Во-первых, на варенье идут только молодые грецкие орехи, еще зеленые, мягкие. И то не всякие — их надо отбирать. Во-вторых, орехи надо выдерживать в извести, как оливки перед засолом, а это дело тонкое, стоит только передержать пару часов, как орехи превращаются в кисель. В-третьих, сложен сам процесс варки. Зато никакое другое варенье не имеет такого обольстительного вкуса, как варенье из грецких орехов. — Адмирал зачерпнул из банки целую гору варенья, вывалил в блюдце. — Ну как, отведаешь? Уговорил я тебя?

— Уговорили, — согласно кивнул Шатков.

От варенья шел тонкий горьковатый запах, но запивать варенье таким чаем было кощунственно: варенье существовало отдельно, чай отдельно, они не соединялись. Адмирал же соединял охотно, довольно причмокивал, жмурился, стирал со лба пот.

Из теремка выбрался Леопольд, глянул пронзительно на Адмирала. Лягушка басисто квакнула из ванны. Среагировав на кваканье, немедленно примчался взъерошенный Ваня — видимо, он выяснял отношения с Феней, слишком уж непричесанный, потрепанный, какой-то растерянный вид он имел: похоже, покладистая Феня показала бедному Ване, где раки зимуют.

— Все семейство в сборе, — удовлетворенно объявил Адмирал и, стянув с головы берет, поклонился: — Здрас-сте вам, дорогие домочадцы.

Ваня, распушив грудь, отставил ногу назад и церемонно поклонился в ответ, Тотоша снова квакнула, а Леопольд, по-хамски презрительно глянув на хозяина, закрутил хвостом — кончай, мол, дядя, баки водой заливать. Баки надо заливать сметаной. А ну, гони сметану!

Без берета Адмирал был много старше, чем в берете, — лицо его неожиданно увяло, поблекло, перестало быть интересным, на лоб наползла лесенка морщин, глаза потеряли былой блеск, но все дело было не в этом — у Адмирала была огромная, почти во всю голову, лысина.

Заметив растерянный взгляд Шаткова, Адмирал безмятежно засмеялся и провел себя ладонью по лысине.

— Это от большого-пребольшого ума. — Немного посмеявшись, он стих и добавил: — А если серьезно, то от плаванья на подводных атомных лодках. За что, собственно, я и получил золотую звездочку. Та-ак, — Адмирал сделался суетливым, — Леопольду — колбасы… Иди сюда, Леопольд! — Адмирал ловким движением смахнул салфетку, лежавшую на столе, под ней в стеклянной кюветке высилась внушительная стопка тонко нарезанной колбасы «салями», Адмирал отделил от стопки несколько скибок. — Это тебе, Леопольд!

Напыжившемуся, малость прибравшему себя Ване, — встопорщенности чуть поубавилось, — он дал половинку мягкой белой булки, Тотоше кинул в ванну сыру — Тотоша любила голландский сыр и сыр рокфор, губа у лягушки была не дура.

— У всех есть работа для челюстей, все при деле, — удовлетворенно проговорил Адмирал, снова принимаясь за чай.

Пил он неспешно, со вкусом, с толком, сосредоточенно, изредка поглядывая на Шаткова и болтая о всякой чепухе — о мелочах в основном, о которых ныне и говорить-то грешно, а потом вскользь пробросил вопрос:

— Ну что, обиделся на Николаева?

«Уж не Николаев ли подставил мне этого дедушку русского подводного флота? — невольно подумал Шатков. — Чтобы выведал то, выведал сё… А?»

— А чего, собственно, обижаться? — проговорил он как можно более равнодушно. — Бесполезно обижаться! Тем более, я все понимаю… Без разных строгостей Николаеву не обойтись.

Адмирал добродушно хмыкнул, словно бы поддерживая Шаткова (действительно, против лома нет приема, кроме лома), отщипнул от слипшейся стопки колбасы еще несколько скибок, дал коту. Леопольд довольно заурчал, он глотал колбасу, как собака, совсем не по-кошачьи, — не разжевывая, не смакуя пищу, ему, словно иному грубому мужику, важно было только набить желудок, а чем набить — неважно. Шатков подивился — обычно коты едят очень разборчиво, аккуратно и с чувством.

— Но-но, Леопольд, не подавись, — предупредил кота Адмирал, погладил по спине, поднял голову и спросил у Шаткова: — Прописан-то в Москве?

— В ней самой, в Белокаменной.

— Женат?

— Нет.

— Но девушка добрая, лю́бая, надеюсь, у тебя имеется?

Отставив от себя чашку чая, Шатков сморщился, словно бы на зуб ему попала твердая горошина, и вид его настолько был красноречив и горек, что Адмирал поспешил сказать:

— Понимаю, понимаю… Все понимаю. Извини меня, старика.

— Была девушка, да сплыла, — пояснил Шатков.

— Дело твое такое, молодое — сегодня сплыла, завтра приплыла. А отец-мать существуют?

— Нет. Я воспитывался в детском доме.

— Вот как? — Адмирал шумно отхлебнул чай из чашки. — Люблю хороший напиток, — восхищенно признался он. Адмирал потянулся к магнитофону, нажал на клавишу. — В Древнем Египте музыкой лечили людей, — сказал он, — а Платон видел в музыке средство для воспитания человеческого характера. Детдом — это что ж… Это значит, что и родственников у тебя нет?

— Это значит, Лев Семенович, что и родственников у меня нет.

— Чего ты меня Лев Семеновичем зовешь? Зови, как все, Адмиралом. Мы же договорились.

— Не могу панибратски похлопывать по плечу Героя Советского Союза.

— Да перестань ты! Будь, как все. Подумаешь — Герой, подумаешь — Советского, подумаешь — Союза! Союз развалился, и от всех наших цацек скоро одни только ленточки да гаечки остались. Америка скупила наши ордена, как сырье для ювелирных булавок. Тьфу! — Адмирал сплюнул в сторону и дал Леопольду еще несколько скибок колбасы. Предупредил кота: — Не подавись! — Ване выделил еще полбулки, поинтересовался: — Где же твоя дражайшая? А?

Ваня не ответил, молча вспушил грудь и раздраженно мотнул «соплями».

— Ладно, ладно, — окоротил его Адмирал. — Не выступай! — Покосился на Шаткова. — Гомер считал, что благодаря музыке чума пощадила эллинов, которые держали в осаде Древнюю Трою… И что же это у тебя — совсем никого-никого?

Шатков вздохнул, допил чай и вслушался в звуки музыки — все-таки о музыке говорить лучше, чем о родственниках.

— Никого, — сказал он, — совсем никого. Никого из родственников, никого из неродственников, — засек растерянно-сочувственный, какой-то чужой взгляд Адмирала — у этого пожилого человека, невесть по какой причине получившего место при чужом дворе, что-то дрогнуло внутри, сместилось, он сочувствовал Шаткову, и Шатков, реагируя на взгляд Адмирала, виновато развел руки в стороны: — Так уж получилось!

— А по образованию ты кто? — спросил Адмирал и тут же смущенно помотал ладонью около рта. — Про образование мы уже говорили… — И словно бы отвечая на немой вопрос Шаткова: «Зачем все эти сведения?», как-то обиженно, по-детски незащищенно приподнял плечи: — Да интересно мне все это. Интересно человека незнакомого встретить, интересно понять, чем он дышит, что он знает… Закис я тут совсем, закис! — неожиданно воскликнул Адмирал. — Сижу как сыч с подругой Тотошей и индюком Ваней… Разве это дело?

— А кино? Гастроли разные, концерты, — осторожно подал голос Шатков. — Тут же полно всяких певцов, чтецов, танцоров — народа много съезжается.

— Не люблю я гастролеров, — сморщился Адмирал. — Не искусство вовсе это, а жеванина… Халтура. Единственное отдохновение, — он сделал манерный жест и поклонился в сторону магнитофона, — музыка! Что бы я делал тут без нее? Пифагор считал, что музыка является универсальным средством гигиены тела и духа, он тысячу раз прав, старина Пифагор. Если бы не музыка, я бы давно умываться перестал. Такая моя жизнь… Николаева сегодня еще не видел?

— Нет.

— Уехал куда-то поутру. С охраной. Взял трех человек с собой и укатил.

— А чего ему охраняться-то? Кого бояться?

— Как знать, как знать… — неопределенно проговорил Адмирал. — То, что он тебя выпустил, — признак хороший. Значит, грехов на тебе нет. Скорее всего, он тебя к себе в охрану возьмет.

— Да не прошусь я в охрану. Нет у меня такой надобности.

— Все равно, если предложит — не отказывайся. — Адмирал предупреждающе покрутил в воздухе рукой. — Не то… Николаев не любит, когда его не слушают. Смотри!

— Понял. — Шатков усмехнулся. — Давайте лучше о музыке.

— А что музыка? Что музыка! Никто, ни один человек на белом свете не знает, почему мы ее любим.

— Музыка, как водка, снимает стресс.

— Как лекарство, — уточнил Адмирал. Он говорил еще что-то, о трех основных ладах музыки, но Шатков уже не слышал его — распахнулись ворота, и во двор стремительно внеслись две машины, две иномарки, остановились у крыльца.

— Во, шеф приехал, — прекратив разглагольствования, произнес Адмирал. — Ты, если разговор будет, особенно не ершись, иначе Николаев тебя в бараний рог скрутит.

— За мной — Москва! — нарочито патетически произнес Шатков.

— А за Николаевым — Лондон.

— Да ну!

— Вот тебе и ну. Даже если он захочет тебя сжечь живьем и вот тут, во дворе, сотворит факелок — Москва ему ничего не сделает. Николаев есть Николаев, и этим все сказано.

Шатков вспомнил все, что знал о Николаеве, лицо его невольно сделалось угрюмым, на щеках шевельнулись желваки, и он согласно кивнул.

Через час у Шаткова состоялся разговор с Николаевым.

— Москва не чешется и не телится, — сказал тот Шаткову. — Тугодумные очень ребята у вас там… Посидишь пока у меня, на моих харчах. В подвал определять не буду — там темно, пылью пахнет, поможешь мужикам в охране. Хозяйство у меня большое, как у командира дивизии, — Николаев широко обвел рукой пространство (знакомый жест сильного человека), холодно и пристально посмотрел на Шаткова: — Согласен?

— Да! — не колеблясь ответил Шатков. Собственно, цели на промежуточном этапе он достиг — добрался до Николаева и пристроился у него под боком, а будет он сидеть в подвале или с колотушкой бегать по территории этой роскошной дачи — дело десятое.

Глава пятая

Шаткова поставили у гаража — до наружной охраны не допустили, чтобы не убежал, в дом тоже побоялись определять — мало ли какой разговор услышать может, определили около машин, которых у Николаева оказалось не две и не три, а действительно не меньше, чем в дивизии — и иномарки имелись, и наши автомобили. Конечно, Николаев лукавил, говоря, что Москва не мычит, не чешется, не телится — Москва подстраховала Шаткова.

Печально улыбнувшись, Шатков глянул поверх забора на недалекий, задымленный по осени горный хребет, прикрывающий город от секущих ветров материка, — город не был прикрыт только с моря, — и невольно сглотнул слюну. Ему захотелось назад, домой, в Москву.

Так захотелось, что он услышал биение собственного сердца — то заколотилось неожиданно громко, сильно, отозвалось болью в горле, вызвало благодарное тепло, и Шатков невольно закашлялся, помотал перед ртом ладонью, подумал о том, что Москва, наверное, уже знает об аресте Игоря Кононенко, а раз знает, то разберется, что к чему — Игорю обязательно помогут, не оставят в беде…

Хрустя мелким камешником, которым была устлана автомобильная площадка, к Шаткову подошел парень, вызывавший у Шаткова озабоченность, еще что-то нехорошее — он ощущал, как от этого человека исходит опасность, — железное лицо его никогда не бывало мягким, умные глаза были колюче прищурены. Звали этого парня, оказывается, Корреспондентом.

— Ну что, топтун, поздравляю с вступлением в высокую должность.

Шатков окинул его взглядом с головы до ног Корреспондента: он его не боялся, но все равно какой-то холодок возникал в теле, начинал ломить плечи и ключицы, когда Корреспондент приближался к нему.

— Думаю, что топтун на этом свете — не один только я, — сказал Шатков.

— А кто же еще? — с насмешливой угрозой поинтересовался Корреспондент.

Вот она, тоненькая жердочка, проложенная между двумя каменными опасными краями гулкой пропасти. Главное — не оступиться, не улететь вместе с жердочкой в пропасть…

— Ты, — поугрюмев, произнес Шатков. И словно гвоздь забил — прозвучало это резко.

Корреспондент никак не среагировал на резкость Шаткова — словно ее и не было, лишь сощурил умные серые глаза, сквозь природную тусклоту зрачков пробился острый блеск.

— Ну, ты меня с собою на одну ступень не ставь, — сказал он. — Можешь горячим чаем обвариться. Знаешь, почему дядя Вася с Косой горы не любит горячего чая? — Корреспондент показал крупные чистые зубы, сделавшись похожим на молодого волка и, не дожидаясь ответа, ответил сам: — Боится ноги обжечь. Лопнет мочевой пузырь, куда деваться? Ноги в волдырях будут. Ты пьешь горячий чай по утрам?

— Обязательно.

— Не пей! — Корреспондент рассмеялся, хлопнул Шаткова ладонью по плечу и беззвучно — под ногами у него не то, чтобы скрип или хряск, даже легкий шорох не раздавался, — отошел.

Шатков позавидовал этой способности Корреспондента — сам Шатков так ходить не умел. И кличка редкая у него — Корреспондент. Ну ладно бы прозвали Вороном, Людоедом, Моргуном, Вяхирем, а то — Корреспондент! Позже Шатков узнал, что этот человек действительно работал корреспондентом в областной молодежной газете, оттуда ушел заведовать отделом на радио, и вот на радио у него что-то не получилось — разругался с начальством и остался без работы. Была бы работа — он вряд ли оказался бы у Николаева, и вообще не разругайся он с каким-то старым отставником, с которым случайно столкнулся в сортире, — был бы сейчас собкорром какой-нибудь крупной центральной газеты. Среди приближенных Николаева Корреспондент считался головастым парнем…

«Дело пахнет керосином», — сам себе сказал Шатков, ему показалось, что в воздухе, в выси, что-то вспучилось, напряглось, послышался тихий жужжащий звук, словно бы за облаками шел перегруженный вертолет, он задержал в груди дыхание, пытаясь у самого себя получить подсказку: откуда исходит опасность? От парня с железным лицом? От Николаева? Или же кто-то прокололся в Москве? Он отметил, что при упоминании Москвы в нем ничего не дрогнуло, да и Шатков сам был уверен, что Москва не подведет, хотя на Москву, конечно, надейся, но сам не плошай, при упоминании имени Николаева тоже ничего в нем не дрогнуло… Опасный жужжащий звук оборвался, и вертолета не стало, но когда он про себя произнес имя Корреспондента, внутри возник холод, словно под сердцем образовалась ледышка, — вроде бы небольшая ледышка, но очень колючая, холод от нее быстро растекся по всему телу. Шатков невольно передернул плечами…

Сторожить машины — дело нехитрое, как и вообще работа сторожа — сиди в кустах, да поглядывай вокруг. Шатков понял — очень скоро он на ней закиснет, долго ему не выдержать, и не потому, что по натуре Шатков — человек действия, для которого бездействие хуже тяжелой болезни — просто он будет находиться вне источников информации, «вне пакета», пребывать в нетях, в изоляции — Николаев некоторое время подержит его в вытянутой руке, словно Моську, а потом прикончит. Подойдет такой вот паренек с бесшумной поступью и решит все дело ударом ножа сзади в шею. Тело же вывезут и завалят щебнем в здешних горах. Но пока по поводу Шаткова не было принято никаких решений, и Корреспондент источал опасность только по собственной инициативе.

Всё вписывалось в схему, разработанную Шатковым, — всё и все, кроме Адмирала. Кто Адмирал в этой команде? Обычный прихлебатель, дальний родственник Николаева или сторож, похожий на самого Шаткова? Не охранник, а именно сторож, поскольку охранник — лицо приближенное, а сторож — нет. Сторож только стережет территорию, землю, имущество. Кто ты, Адмирал?

Адмиралы, генералы — не слишком ли много высоких военных званий?..

Через два дня Шатков сделал открытие: он увидел во дворе человека, одетого в обычную джинсовую форму (варенка вообще стала у людей Николаева такой же формой, как черные рубашки у штурмовиков). Неприметное красноватое лицо этого человека показалось Шаткову знакомым, но он не сумел сразу сообразить, где видел его, лишь через минуту понял, почему не узнал — он видел этого человека совсем недолго и на нем была совсем другая одежда. В тот раз на нем кургузо, неподогнанно — не то, что в армии, — сидел милицейский мундир.

Это был капитан из городского отдела милиции. Шатков присвистнул: за капитаном, глядишь, скоро появится подполковник, а потом и сам полковник… Капитан бросил быстрый, вороватый взгляд в одну сторону, потом в другую и уверенно вошел в дом. По тому как он ориентировался во владениях Николаева, Шатков понял — капитан бывал здесь не раз.

Задумчиво похлопав ладонью по крылу «опеля», Шатков отвернулся в сторону с видом как можно более равнодушным — ничего, мол, не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу…

Во дворе сделалось тихо. Только издалека — кажется, из очень далекого далека, чуть ли не с той стороны земли, а на самом деле из закутка Адмирала доносилась тихая грустная музыка — Герой Советского Союза любил грустную музыку, и Шатков понимал его: сам закалялся в битвах и труде, знает, что такое жизнь, хотя возраст Адмирала и его возраст — это не просто разные возрасты, это разные понятия, они принадлежат к двум различным, почти не смыкающимся друг с другом поколениям. Шатков сочувствовал Адмиралу.

Он зашел за угол, ощупал стену дома — гладкая, зацепиться не за что, но при надобности он такую стену одолеет без особых сложностей. Вверху было открыто окно, в разъеме створок появилась чья-то рука и стряхнула с сигареты пепел. Шатков молча увернулся от серого, распадающегося в воздухе комочка, проворно устремившегося вниз, прикинул, куда же выходит это окно? Кабинет Николаева находился где-то рядом. Некоторое время из окна доносились невнятные голоса, потом они стихли. О чем шел разговор, Шатков не разобрал.

Еще вчера он приметил спрятанную за ровно подстриженной стенкой кустов лестницу — она лежала на боку между «зеленым дувалом» и забором, Шатков оценивающе оглядел лестницу, потом сорвал лист с «зеленого дувала», растер его в пальцах, понюхал. Запах был очень знакомый — запах детства, кухни, лета — кустарниковая гряда была лавровой. В виски, в ключицы натекло легкое тепло. Шатков улыбнулся: все мы бываем благодарны нашему детству, каким бы оно ни было, потом оглянулся, — нет ли кого во дворе? Во дворе было тихо и пусто, даже охранник, стоявший у ворот, исчез.

Вытащив лестницу из-за кустарника, Шатков приставил ее к стене и проворно вскарабкался вверх, замер под окном — не слышно ли чего? В доме было тихо, все люди находились в комнатах. Охранников тоже не было видно.

Несколько мгновений Шатков размышлял — а не перемахнуть ли ему через подоконник? Услышал, как гулко стучит собственное сердце, звоном отдается в ушах, втянул сквозь зубы воздух, выдохнул, снова втянул и снова выдохнул — проверенный способ, театральный, говорят, чуть ли не самим Станиславским был придуман, чтобы успокаиваться. Актеры, которые выходят на сцену, особенно молодые, часто волнуются, плохо владеют собой, потеют и, чтобы как-то прийти в себя, применяют этот способ. Способ Станиславского.

Нет, перебираться через подоконник не надо. Сейчас главное сориентироваться, где находится комната с камином, кабинет Николаева. Шатков в первый раз зевнул, не засек — теперь надо было исправлять промашку. Он приник к стене — в коридоре послышались шаги.

— А что это за тип вертелся у вас около машин? — неожиданно услышал Шатков голос и узнал его: говорил капитан из горотдела милиции.

— Вначале думали — залетный кенарь мутных кровей, с темным небом над головой, а раз небо было темное, решили ему новый костюмчик сгородить, чтобы было в чем отправить в последний путь, но небо над ним неожиданно посветлело — Москва просит не трогать его. Пока стоит на часах, колотушку в руках держит, зевает от скуки. Что будет дальше — посмотрим. Приспособим куда-нибудь.

— Я бы не торопился. Где-то я видел его… Но где? — у капитана была та же болезнь, что и у Шаткова (Шатков тоже не сразу узнал капитана. Из-за формы — точнее, из-за отсутствия ее. А капитан не опознал Шаткова из-за чего?) — Нет, не могу вспомнить…

— Не напрягайся! Мы собираемся проверить этого парня еще раз, так что нет проблем.

— Ну что ж, господа… Смотрите, смотрите. Вам виднее, — сказал капитан.

Скатившись с лестницы вниз, Шатков быстро убрал ее за «зеленый дувал», подхватил тряпку и стал полировать ею бок «опеля». Капитан, выйдя из двери, прошел по дорожке, даже не покосившись в сторону Шаткова, Шатков вообще перестал существовать для него как живой человек, — капитан хорошо знал, что раз уж он в ком-то засомневался, то этого несчастного вывернут наизнанку, но обязательно узнают, кто он и что он, и если в первый раз Шаткова пропустили через обычное сито, то во второй пустят через мясорубку…

Шатков поплевал на тряпку, поплевал на бок «опеля» и усмехнулся: слюни — лучший полировочный материал, иномарка будет сверкать лучше новой.

Он вовремя засек, когда к нему подошел человек, подошел, как и многие в команде Николаева, беззвучно, по-охотничьи крадучись, но сделал вид, что увлечен работой, ничего не слышит, и даже вздрогнул, как вздрогнул бы от неожиданности всякий человек, и по коже у него поползли совершенно естественные мурашки, когда за спиной раздалось:

— Смотри, дыру от усердия не протри! Хозяин тогда знаешь, во что тебя превратит? Морду от зада не отличишь. Имей это в виду!

Шатков, изобразив на лице смущение, опустил тряпку.

— Я хотел, как лучше.

— А получиться может, как хуже, — человека, который стоял за спиной, Шатков видел в первый раз. Был тот низкоросл, плечист и кривоног, как казак, полжизни просидевший верхом на бочке. Лицо круглое, гладко выбритое, на голове — две волосинки и больше, кажется, никогда не водилось, губ почти нет — вместо рта прямой жесткий сжим кожи.

У Шаткова еще в Москве, в бумажках, было специально отмечено одно имя, вызывавшее невольный холодок между лопатками, — Людоед. Если и есть в окружении Николаева Людоед, то, скорее всего, этот человек, хотя внешность у него совсем нелюдоедская — скорее это некий садовод, торгующий виноградными черенками на рынке, безобидный человек, готовый и навозом помочь, и бесплатный совет дать, и за малую цену снабдить жидкостью для уничтожения земляных клопов и тли…

— М-да… — невольно вздохнул Шатков, изучая лысого. «Точно, Людоед, это он». Людоед был у Николаева чем-то вроде Левы Задова при Махно — начальником контрразведки. Выходит, опасениям капитана дали ход — Шатков не ожидал от Николаева такой оперативности. А с другой стороны, если бы Николаев так чутко не реагировал на всякий всхлип и дуновение ветра, он давно бы завалился. Но нет, заваливаются пока другие — подполковник-чекист, милицейские оперативники, американский журналист… Этот скорбный список не давал Шаткову покоя. — М-да… — повторил он смято.

Людоед качнулся взад-вперед на коротких кривых ногах — он изучал Шаткова и хотел было вынести свой вердикт, но не успел — в кармане у него зашумела рация. Он вытащил изящную «уоки-токи», Шатков таких еще не видел — очень маленькую, японскую, совсем не похожую на наши громоздкие милицейские рации, наша если упадет на ногу — непременно причинит увечье, поскольку вес у нее не меньше хорошей железяки, с другой стороны, чем меньше, легче, изящнее «уоки-токи», тем короче у нее радиус действия…

Людоед сдвинул в сторону шарик переключателя, поинтересовался в микрофон:

— Ну?

В рации что-то зашуршало, заскрипело — видать, человек, передающий сообщение, находился далеко, — Людоед поплотнее прижал коробочку «уоки-токи» к уху, покивал удовлетворенно, потом пробурчал в микрофон: «Ну, добро, добро… Молодец». — И отключился.

Хоть и трудно было что-либо разобрать в этом треске, шуршании и щелканье эфира, но Шатков кое-что все-таки разобрал, и сообщение насторожило его — в невнятном скрипе прорезались довольно отчетливо слова: «„Калашниковы“ со складным прикладом — три тысячи штук, „Калашниковы“ обычные — шестнадцать тысяч штук, патроны — сорок ящиков»… Шатков безразлично отвернулся от Людоеда, сделал вид, что ничего не слышал и продолжил драить «опель».

— Вот зараза!.. — выругался Людоед то ли восхищенно, то ли удрученно, покрутил головой, словно ему шею сдавливал воротник. — Что хотят, то и делают… Ни чести, ни совести. И слово держать не умеют…

Шатков молчал. Он лишь сочувственно приподнял плечи и развел руки в стороны. Другой модели поведения у него быть не могло. А Людоед не унимался:

— Совковый механизм в действии: задумываем одно, обговариваем другое, делаем третье, а получается четвертое! — Людоед рукою рубанул по воздуху, довольно лихо развалил его, и Шатков неожиданно улыбнулся кавалерийской лихости Людоеда — улыбка у него вышла какой-то чистой, незащенно-подкупающей, школярской.

— Ты чего лыбишься? — Людоед тоже вдруг ни с того ни с сего хмыкнул и, не дожидаясь ответа, сказал: — У батьки есть поручение, — Людоед своего шефа, как и Лева Задов Нестора Ивановича Махно, звал батькой. — Ты ведь автомобильный институт кончал?

Шатков кивнул. Кроме Адмирала, он никому не говорил, что окончил автодорожный институт…

— Жигуленок у нас есть, занемог, отремонтировать его надо. Сможешь?

— Никогда не занимался ремонтом машин, — Шатков отрицательно покачал головой.

— А как же твой автодорожный?

— Я же не ремонтный факультет заканчивал.

Глаза у Людоеда посветлели, сделались холодными и скучными.

— Как знаешь, — сказал он, — я передал тебе распоряжение батьки, а выводы… выводы ты уж делай сам.

Все было понятно: Людоед проверял Шаткова — действительно ли он закончил автодорожный? Шаткову сделалось душно — машины он немного знал, умел отличить «запорожец» от «мерседеса», а ключ зажигания от запасного колеса, но не настолько, чтобы самостоятельно заниматься ремонтом.

— Хорошо, — вздохнув, согласился Шатков, — хотя я заканчивал факультет организации движения…

— ГАИ, значит, — хмыкнул Людоед.

— Почти. Организация движения — это не ремонт, но раз требует… требует батька, я попробую.

— Попробуй, попробуй, — холодно посоветовал Людоед. — Сделай милость. Корреспондент тебе покажет, где находится жигуленок.

Жигуленок был загнан в сарай в самом неприметном углу усадьбы — за хозяйством Адмирала, — машину закатывали сюда вручную, был жигуленок стар, полуслеп — одна фара отсутствовала, отражатель проржавел, а вместо лампочки в латунный цоколек вставлена винная пробка, правая половина стекла — со стороны пассажира — пошла тонкой паутиной трещин, серединка с белым пятном — местом удара — была заклеена синей изоляционной лентой.

— Вот твой объект, — показал Корреспондент Шаткову на жигуленок и равнодушно отвернулся. — Действуй, творец!

«Проверяет, — подумал Шатков, глядя в спину уходящему Корреспонденту, — ох, как хочет проверить и поймать на косо пришитой пуговице. Ничего из этого не выйдет, дорогие коллеги по „большой дороге“…»

Подняв капот машины, Шатков выругался — мотор никогда не мыли, грязная махра висела даже на карбюраторе — самом нежном механизме двигателя, ремень вентилятора был расслоен, две свечи вывернуты каким-то умельцем, крышка аккумулятора расползлась на две половинки, и в изломе застыл белый кислотный нагар, правое переднее колесо было спущено, рулевая тяга перекушена в двух местах, тормозные колодки съедены до самых десен, вместо бензобака стоял молочный бидон, а полуоси издырявлены ржавой коростой. Шатков поцецекал языком и, встав в позу заправского мастера по ремонту машин, запустил пальцы в затылок. «Ехала деревня мимо мужика, вдруг из-под собаки лают ворота… Тьфу!» А как же быть с запасными частями? Кто даст ему запасные части? Придется идти к Людоеду или к Корреспонденту, они тут старшие, пусть распорядятся. И где ключ зажигания, где ключи от багажника и дверей?

Двери были не заперты. Мотор можно в конце концов, заводить и без ключа, соединяя напрямую концы — что-что, а эту хитрость Шатков знал с детства и пару раз ею пользовался, аккумулятор он зальет водой, крышку склеит, свечи вкрутит новые. С остальным было сложнее.

Бросив осторожный взгляд в одну сторону, потом в другую — не наблюдает ли кто за ним? — он осмотрел резиновые коврики в «жигуленке» — нет ли под ними чего интересного? Впереди не было, а сзади он нашел щепоть коротких, с корнем выдранных из головы волос, припекшихся к резине и двадцатикопеечную монету. «Оп-пля!» — произнес он вслух, быстро соскреб волосяной клок, положил в бумагу, запаковал, монету запаковал в другую бумагу — все это могло пригодиться.

— Двери-то в машине настежь распахнуты чего? Не просвистит? — от этого голоса Шатков даже вздрогнул.

За стенкой сарая, почти невидимый, стоял Людоед.

— Тут табаком до сих пор так воняет — спасу нет, — спокойно, стараясь утишить бой сердца в ушах и взять себя в руки, проговорил Шатков.

Людоед привык нападать исподтишка, втихую, со спины — они тут все вырабатывают бесшумную походку, специально тренируются, учатся наносить удары сзади… Осознание этого вызвало в Шаткове невольную злость — где-то внутри, глубоко-глубоко зажегся малоприметный огонек, заставил Шаткова согнуться, будто в ожидании удара.

— Не люблю старого затхлого запаха сигарет, духа похмелья и блевотины, — Шатков брезгливо поморщился.

— А в машине чего искал?

— Две свечи, которые вывернул какой-то дурак!

Людоед быстро глянул в раскрытый капот, подергал пальцами безвольно висевшие проводки с колпачками на концах, озадаченно кашлянул.

— Налицо форменное воровство… Я эти свечи найду и вставлю в задницу тому, кто их своровал!

— Это еще не все.

— Что еще? — Людоед подозрительно обшарил глазами Шаткова, словно все еще пытался понять, что тот искал в салоне старых «жигулей», и Шатков невольно подумал о том, что будет, если Людоед даст команду обыскать его, сжал зубы — нет, об этом лучше не думать… Взгляд у Людоеда тем временем помягчел, он поднял растопыренную ладонь, приготовился загибать пальцы. Шатков перечислил. Людоед загнул девять пальцев на двух руках, раздвинул тонкие губы в недоброй усмешке: — Детали ты получишь…

Исчез он так же неприметно, как и появился.

Запчасти действительно доставили по списку, продиктованному Шатковым, не было только ветрового стекла, да Шатков и не рассчитывал его получить, и нового аккумулятора — Шатков повнимательнее исследовал старый и пришел к выводу, что этот еще немного послужит — не сгнил, не расплавился и был почти под пробки наполнен электролитом.

— Понадобится кое-что еще, — сказал он Людоеду.

— Что именно?

— Сейчас сказать не могу, — Шатков задумчиво помял пальцы, важно было показать, что он хоть и не ремонтный факультет закончил, но все равно в ремонтном ремесле кое-что смыслит, — по ходу сообщу.

Хоть и подгнил жигуленок, и покурочен серьезно, и относились к нему наплевательски, а отозвался добром на добро шатковских рук — через пару дней ожил, бабахнул мотором, вышибая из выхлопной трубы застойную пробку, наполнил сарай дымам, бензиновым духом, еще чем-то, присущим только машине: запахом смазки, старого железа, резины, дороги, отживающей свое пластмассы, и Шатков обрадованно хлопнул ладонью о ладонь: не подвел его отечественный механизм, не дал пищу Николаеву и его соратникам — ведь не оживи он машину, ночью уже пришлось бы лежать где-нибудь под асфальтоукладчиком на строящейся дороге, ведущей в старый татарский город, либо в полотне объездной трассы, прокладываемой по краю каменной чаши, в которой стоят жилые дома.

Дав немного поработать мотору — тот должен был прогреться, ожить окончательно, — Шатков заглушил его и снова вставил ключ зажигания: мотор чихнул и завелся. А все-таки приятно, когда отечественное изделие не подводит! И плевать там на всякие «опели» и БМВ с «ситроенами», если понадобится, он на жигуленке даже от реактивного истребителя удерет…

Разбитое стекло пришлось заделать полиэтиленом, Шатков выбрал пакет попрочнее, натянул его на самодельные пяльцы и приклеил к стеклу, на обе фары прикрепил защитные пластмассовые решетки, найденные тут же, в сарае, — они висели на самом виду, на гвозде, вбитом в боковину оконной рамы, тормозные колодки хоть и были убиты до корешков, но еще держали, рулевые тяги Шатков подтянул, как и сцепление (на это сообразительности хватило), и, лихо погазовывая, выгнал жигуленок из сарая.

На улице машину вымыл, гниль, трещины, дыры залепил пластилином, который прежний водитель держал под кожухом мотора, под верхней крышкой — хорошо знал человек, что пластилин в шоферском деле — штука нужная и важная, и широко пользовался им. Шатков увидел много старых заделов, — расходовал Шатков пластилин экономно, стараясь, чтобы его хватило на все, ржавь, выползшую наверх, тоже подретушировал пластилином.

Подъехав к воротам, он дал сигнал охраннику — Семерке, уставившемуся на него с недоуменным взглядом, выкрикнул, стараясь, чтобы выкрик прозвучал командно, сделался пропуском:

— Отворяй! Мне машину надо опробовать… По приказу Людоеда. Сделаю круг и вернусь.

Услышав имя Людоеда, Семерка неохотно открыл ворота. Шатков неторопливо отъехал от усадьбы, намертво запоминая все, что попадалось по пути, — заборы и дома, цвет их, номера, прибитые к воротам, — это была богатая часть города, каждый дом выглядел крепостью, — миновал два квартала, повернул, потом снова сделал поворот и остановился у телефонной будки.

Трубка у аппарата была обрезана, гофрированный шланг вяло болтался, подрагивая на ветру, Шатков выругался и поехал дальше.

Телефон работал лишь в четвертой будке, Шатков позвонил Игорю Кононенко, трубку держал у уха долго — гудки были длинными, сиротливыми: дом без хозяина действительно был сиротским. Шатков покусал зубами губу, соображая, потом повесил трубку — звонить Кононенко было бесполезно… Шатков помчался назад, выжимая из жигуленка все, что только можно было выжать, отметил, что силы у машины есть, мотор тянет хорошо, и про себя поблагодарил людей, которые собирали когда-то автомобиль.

У ворот Шаткова ждал Людоед. Поиграл желваками — они у него вздувались под кожей, будто два железных кулака, спросил угрюмо:

— Куда ездил?

— Машину-то опробовать надо, — Шатков сделал вид, что недоверие Людоеда задело его. — Не в курятнике же у Адмирала я должен пробный объезд делать?

— Значит, так. Еще один такой выброс газа, и ни машина, ни что иное тебе уже больше никогда не понадобятся. Даже одежда не будет нужна. Предупреждать я больше не буду, — желваки на лице Людоеда опали. — Намотал на ус?

— Намотал, — угрюмо пробормотал Шатков. — Ну а такие вещи, как увольнительные, мне что, не положены? Даже в армии есть увольнительные, а тут нет. Человек же я!

— Будут тебе увольнительные. С добавкой, чтобы больше не просился. — Людоед усмехнулся, глаза у него посветлели, Шатков не понял, к добру это или не к добру, напрягся, ожидая, что же скажет Людоед, но Людоед ничего больше не произнес, только издевательски пожевал губами и выдохнул сквозь зубы: — Челове-ек…

Краем глаза Шатков заметил, что Семерка тоже напрягся, сунул руку за пазуху — он на всякий случай решил подстраховать Людоеда, и, пока разговор не закончился, не вынимал руки, держал пальцы на рукояти пистолета.

Шатков загнал машину в сарай, подумал о том, что проверку по автомобильной части он выдержал — оживил машину, на которой был поставлен крест… Вот только кто на ней будет ездить? Не Николаев же! У Николаева под рукой несколько иномарок. И Людоед ездит на иномарке.

Но «жигули» тоже хорошая машина, отлаженный обкатанный «жигуль» не уступит иномарке. Как-то на Кубе Шатков наблюдал проезд Фиделя по городу — впереди, плотно втыкаясь в узкую улочку, шли два жигуленка с опущенными окнами — в машинах сидели бравые автоматчики, стволы «калашниковых» подняты вверх, затворы на боевом взводе, пальцы готовно застыли на спусковых крючках. Позади, прикрывая машину Фиделя, также шли два жигуленка.

Неожиданно первые машины резко, вмиг набрав оглушающую скорость, будто самолеты, рванулись вперед, перегородили вход и выход поперечной узкой улочке, подождали главную машину, снова двинулись дальше. Шатков подивился резвости жигулей — очень уж слаженно и мощно они действовали, движки у этих небольших машин были отлажены, как часы, родные российские жигулята могли дать фору любой иномарке…

В сарае Шатков открыл капот машины, на бумажке нацарапал номер мотора и номер кузова, спрятал в карман — туда, где уже лежали пакетики с пуговицами и волосами.

Суетиться, спешить, проявлять озабоченность было нельзя, Шаткову оставалось одно — ждать. Как там гласит старая заповедь аппетитных дворовых девочек? Главное — не суетиться под клиентом…

Глава шестая

Все складывалось в пользу Шаткова — проверку он прошел, рекомендатели, которых Шатков не знал и никогда даже не видел, отозвались о нем хорошо, железный сцеп, что плотно обхватывал его, — Шатков чувствовал холод металла даже когда просыпался ночью, один в душной комнатенке с щелью-бойницей, ежился неприятно, — и все-таки это уже был не подвал, а первый этаж, здесь больше воздуха, — но тем не менее всякий воздух пропадал, когда он чувствовал на висках железный обжим, а живот поперек был стянут обручем, — в таких случаях он даже во рту ощущал застойный, очень прочный вкус железа.

Он все понимал, все ощущал и лишних движений не делал — если будет дергаться, его быстро подсекут…

Прошло уже шесть дней, как он жил на чужих харчах, очень скудных, надо заметить — пара котлет, макароны и компот на завтрак, то же самое на обед, плюс тарелка рыбного или картофельного супа, то же самое и на ужин, только без супа. Ресторанной едой, как обещал Николаев, и не пахло, за ворота выходить было нельзя, единственный человек, с которым Шатков мог беспрепятственно общаться, был Адмирал. Адмирал утешал Шаткова, хлопал его по плечу и произносил бессмертную фразу, которую невесть с чего полюбил: «Терпи, казак, атаманом будешь!» И вот в одно прекрасное утро Шатков неожиданно ощутил — никакого железного сцепа, никакой проволоки, опутывающей его, нет.

В тот же день Николаев взял его с собой — ему потребовалась усиленная охрана: Николаев гулял в ресторане, только что отреставрированном известной югославской фирмой. Своими таинственно затененными окнами ресторан выходил на набережную, был похож на дворянское собрание, внутри роскошно отделан, имел мраморный бассейн с золотыми рыбками, зимний сад и большие лимонные деревья в кадках, умело вписанных в главный, обтянутый голубой парчой зал. В ресторане, говорят, имелось все — можно было даже заказать жареного верблюда в ореховом соусе, печеную голову бегемота с яблоками в зубах и ляжку элефанта в розовом французском вине.

Посты охраны были поделены на две части — наружные и внутренние. Шаткову было отведено место в наружной охране.

— Быстро поднимаешься в гору, корешок! — заметил Шаткову напарник, худенький, похожий на гимназиста хлопец с высокими залысинами на голове. — Молодец!

Раньше Шатков этого паренька не видел. Был охранник хорошо вооружен — под мышкой у него в мягкой кобуре висел пистолет. Шатков, сделав нечаянное движение, коснулся пистолета, по размеру он походил на пистолет Макарова. С собою охранник имел две гранаты-лимонки, у Шаткова же не было ничего — не дали.

— В гору? — Шатков сделал удивленное лицо. — В какую гору, не пойму?

— Ты же был кандидатом на отчисление… на тот свет, — нагнувшись к Шаткову, доверительно прошептал Гимназист (Шатков его клички не знал, поэтому решил звать про себя Гимназистом). — Тебя же должны были искупать в ванне с кислотой. Чтобы растворился — и никаких следов. А вместо этого ты, — Гимназист неожиданно хихикнул, — стал своим человеком у Николаева.

— Так уж и своим!

— Совершенно точно — своим. Это же очень теплое место, — он хлопнул по скамейке, на которой они сидели, — без расположения шефа тебе его век не видать. Ты знаешь… — Гимназист снова хихикнул, по натуре он был человеком смешливым. — Одного опустили в ванну с кислотой. Потом пошарили в ней — не осталось ли чего от человека? И что же нашли? Две золотые коронки.

— И все?

— Все, — довольно подтвердил Гимназист.

— От человека так ничего и не осталось?

— Абсолютно ничего — ни костяшек, ни ногтей. Растворился без остатка, — Гимназист выразительно провел рукой по воздуху и пошевелил пальцами, изображая движение воды, — целиком. От макушки до пяток, — Гимназисту было весело, а Шатков с внутренним холодом подумал: вот что его ждало! Не асфальтовый гроб, а блюдо персональное — ванна с серной кислотой.

— Ты чего умолк? — спросил его Гимназист.

— Как тебя зовут?

— Глобус. А что?

— Но имя все-таки есть? От рождения, которое.

— Конечно, есть, только у нас по именам не положено. Глобус и все. Так меня все зовут. От Людоеда до Николаева.

— И по паспорту — Глобус?

— По паспорту не Глобус, но имя мое — Глобус, понял? — В голосе Гимназиста появились жесткие трещинки, глаза стали чужими, узкими, как у корейца. — И хватит об этом, понял?

— Как знаешь, — примирительно произнес Шатков.

По набережной шли люди. Нарядные, беззаботные, легко одетые — хоть и осень стояла на дворе, но они сознательно продлевали лето, не хотели прощаться с тем, что уже ушло, потому такая беззаботность и была написана на их лицах.

— Ты не обижайся на меня, — минут через пять произнес Гимназист, — но есть вещи, которые положены, а есть вещи неположенные. Нам с тобою предстоит еще много рыбы съесть, поэтому я не хочу с тобой ругаться. Но… — Он снова провел черту по воздуху и красноречиво пошевелил пальцами. — Ты это должен иметь в виду и не выпускать из вида. Понял?

— Ага. Понял, чем кот кошку донял. Я — понятливый.

Гимназист начал говорить о чем-то постороннем, но Шатков уже не слушал его, он думал о том, что один колпак снят с него, остался, скажем так, подколпачник — второй колпак, помельче, но он, может быть, даже попрочнее и будет чувствоваться еще долго. Он потянулся, встал со скамейки.

— Ты куда? — построжевшим голосом спросил Гимназист.

— Спина занемела. — Шатков зевнул. — А что, уже и потянуться нельзя?

— Потянуться можно. Остальное — нельзя!

— Ишь ты, какой грозный! — Шатков с особым интересом посмотрел на Гимназиста, отвернулся, снова зевнул: все понятно. Гимназисту дали задание не выпускать его из вида, все засекать и докладывать наверх — тому же Людоеду, и хорошо, что в провожатые ему дали Гимназиста, который не очень силен во всяких боевых фокусах, да и с кулаками у него дело обстоит послабее, чем у других, и пушка может оказаться с кривым стволом, — хуже было бы, если б на его месте оказался, допустим, Мулла. Но Мулла, который тоже тут, — без него никуда, — сидит в кустах по ту сторону ресторана. Оккупировал скамейку в скверике. — Ишь ты, подишь ты, что ж ты говоришь ты!

— Не шути со мной! — предупредил Гимназист и похлопал рукой по месту, где у него был спрятан пистолет, глаза привычно сузились, блеск пропал, зрачки сделались угольно-черными, глубокими, на лбу проступил пот.

— Ладно, Глобус, — примирительно проговорил Шатков. — Разве тут до шуток?

Гимназист оказался рядом с Шатковым и на следующий день — да, его приставили к Шаткову специально, чтобы, с одной стороны, он не выпускал Шаткова из вида, все время держал под колпаком, с другой — поднатаскал его, с третьей — показал, «кто есть ху», как выражался один не очень грамотный лидер Страны Советов. И Шатков, человек приметливый, должен все это засечь. Для будущих дел.

— Мне в город надо сорваться, — сказал он Гимназисту.

— Нельзя!

— Мне к бабе надо, к бабе, понимаешь?

— Нельзя! — по-прежнему односложно ответил Гимназист.

— Да у меня все переполнилось, золотники уже не держат. — Шатков похлопал себя по низу живота, жест был довольно деликатным, хотя красноречивости от этого не потерял. — Все медным стало, понимаешь? Скоро запою, как соловей.

— Я же сказал — нельзя! — Гимназист на всякий случай сунул руку под мышку, проверяя, при нем ли пистолет? С пистолетом он не расставался — не надеялся на свои хилые мышцы, рассчитывал только на ствол. — Низ-зя, — скривил он губы и неожиданно подмигнул Шаткову.

— Ну хорошо, тогда посоветуй, что делать? Будь человеком! Я же ваших нравов не знаю. А, Глобус?

— Иди к Николаеву. Лично. Или к Людоеду. Но лучше к Николаеву, — сказал Гимназист. — Пусть будет льзя! — Он вдруг выхватил из-за пазухи пистолет, ловко, на одном пальце, прокрутил его и нажал пальцем на предохранительную скобу. — Чпок!

— Ребенок, — сказал ему Шатков. — Смотри, не сделай себе случайно дырку где-нибудь в заднице.

Гимназист на резкую фразу не обиделся, снова подмигнул Шаткову — понимал Шатков, что душа у Глобуса совсем еще юная, жизнью не покарябанная, жадная, и как многие юные души нынешней поры, жаждет мужских приключений. Иначе с чего бы Глобусу оказаться в подчинении у Людоеда?

— Ха! Ребенок не ребенок, а кое-чего понимаю, — выкрикнул Гимназист и вторично нажал на предохранительную скобу. — Чпок! Двоих нет!

— Одного, — сказал ему Шатков. — В первый раз ты промахнулся.

Николаев отнесся к просьбе Шаткова спокойно.

— Иди, — разрешил он, — только Людоеда поставь в известность: где будешь, сколько времени, когда вернешься, и те де, и те пе.

— А машину взять можно? С нею я быстрее обернусь.

— Машину? Ту, которую починил? Права у тебя есть? — Николаев с интересом поглядел на Шаткова, что-то прикинул про себя и сказал: — Возьми!

Шатков чуть не бегом припустил к «жигуленку», распахнул дверь сарая, протиснулся за руль и только тут, ослепленный радостью, крапивным жжением свободы, что будет предоставлена ему, увидел, что рядом сидит Гимназист.

— Это ты, Глобус? — неверяще спросил Шатков.

— Нет, папа римский! — Гимназист не выдержал, рассмеялся. В залысинах у него поблескивали капельки пота — мелкие-мелкие.

— Кто приказал?

— Как кто? Начальство. Лично товарищ Людоед, — ответил Гимназист.

Когда же Гимназист успел узнать, что ему разрешено отбыть в город, ведь Шатков даже Людоеду сказать об этом не успел, а Гимназист уже все знает. И вооружение свое утяжелить успел — к пистолету прибавил две гранаты — скорее всего, давешние. Пот на лбу — это оттого, что Гимназист спешил, торопился быстрее Шаткова очутиться в машине.

— Наш пострел везде поспел, — не удержался Шатков.

— А как же! — довольно воскликнул Гимназист. — Итак, куда едем?

— Туда! — Шатков ткнул пальцем в пространство. — Вначале на кудыкину гору, а потом на гору тудыкину! — Он задом выгнал машину из сарая, подъехал к воротам, остановился.

Молча выбрался из кабины и пошел к Людоеду. Тот выслушал Шаткова с каменным выражением на лице (Шаткову даже показалось, что Людоед не слышит его), утомленно прикрыл глаза и произнес одну лишь фразу:

— Не задерживайся! Через два часа чтобы был здесь, — кинул Шаткову старую расклеенную книжицу серого цвета. Это был технический паспорт «жигулей».

Через минуту Шатков медленно выехал за ворота. Находился он у Николаева на правах дяди из популярного фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих» — так, кажется, фильм назывался? Шатков вздохнул. Очень хотелось ему гвоздануть своего конвоира кулаком по темени, забрать у него оружие и дохнуть вольного воздуха под самую завязку, но нельзя было — следовало терпеть, выжидать: дело, на которое его поставили, было выполнено всего на пятую или шестую часть — на какие-нибудь пятнадцать процентов…

Машину тряхнуло — правым передним колесом Шатков заехал в выбоину. Гимназист головой припечатался к потолку и заорал:

— Ты чего?!

— Голос на меня не повышай, — спокойно посоветовал ему Шатков. — Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ясно?

— А что будет, если повышу? — неожиданно тихо, чуть ли не шепотом, испуганным и яростным в то же время голосом спросил Гимназист. — Что ты сделаешь?

Шатков не отозвался, он следил за дорогой — один раз попал в яму, и этого достаточно, ехать надо было аккуратно, чтобы «жигуль» не рассыпался на детали, другой машины у него нет и не будет, только эта, и машина эта понадобится ему очень скоро.

— То-то же, — удовлетворенный молчанием Шаткова, проговорил Гимназист, расположился поудобнее на сиденье, засвистел что-то невнятно под нос.

Гимназист начал раздражать Шаткова — еще вчера этого не было, а сегодня возникло, — он раздражал какой-то своей недоделанностью, неопрятностью, тем, что после каждого вопроса потрясенно смотрел на собеседника и вытирал рукой подбородок, словно тот стал мокрым от напряжения, тем, что бравировал оружием, — без оружия он вообще стал бы речным пескарем, чернокожим бензиновым бычком, обитающим в порту под гнилыми сваями… «Погоди, настанет и твой час, — разозленно подумал Шатков, — недолго осталось куренку вертеть своим общипанным задом перед носом у старого кота».

Он с шиком подъехал к нэлкиному дому, затормозил — жигуленок остановился как вкопанный в двух метрах от низкой чугунной ограды (хоть и стерты были колодки, а машину держали), разъял проводку под панелью и заглушил мотор.

Гимназист со скрипом распахнул дверцу.

— Ты куда? — спросил его Шатков.

— Как куда? С тобой!

— К бабе? — Шатков не удержался, хмыкнул издевательски. — У тебя что, шарики за ролики зашли? Я буду на даме веселиться, а ты чего… молиться на меня будешь или мои коки держать в ложке, чтобы не бились о женские ляжки? Специально столовую ложку подставишь? Или поварешку?

Гимназист хихикнул и неожиданно азартно потер руки.

— Хор-рошо!

— Что хорошо?

— Люблю такие вещи!

— Ну, ты и даешь… — Шатков вздохнул. Больше сказать ему было нечего. — Сиди здесь и карауль машину. Я скоро. Как только стравлю давление, сразу прибегу обратно. — Когда же Гимназист снова сунулся за ним из машины, Шатков вытащил из кармана двадцатидолларовую бумажку и звучно припечатал к потной ладони Гимназиста. — Имей в виду, Глобус, я — стеснительный!

Гимназист остался в машине.

Шатков вошел в мрачный, пахнущий кошками подъезд нэлкиного дома, огляделся, посмотрел наверх: не шаркнет ли кто подошвами в поднебесье? Но нет, никто не шаркал, было тихо, пусто. Шатков бесшумно — ходить он умел не хуже мюридов Николаева, — прошел подъезд насквозь, попробовал дверь черного хода — закрыта или нет?

Дверь была закрыта. Но не на ключ — сверху и снизу к двери были приколочены две планки, отодранные от фруктовых ящиков. Шатков поискал глазами по замусоренному полу — нет ли какой железки, под батареей нашел ржавый плоский шкворенек, подсунул его под одну планку, беззвучно вытянул вместе с гвоздями, потом также беззвучно освободил край другой планки и толкнул дверь вперед. Заржавелые петли пронзительно заскрипели — их, видать, не смазывали с тех пор, как сюда прибили, — дверь приоткрылась. Шатков задержал в себе дыхание: не слышит ли его Гимназист?

Тихо. Никакого движения ни внизу, ни на лестничных площадках не было.

На улице послышались шаги. Не Гимназист ли? Шатков нырнул под лестницу. В подъезд вошел согбенный старый человек в соломенной шляпе — местный жилец-пенсионер. Шатков удивился: несмотря на горбатость, очень уж молодую он имел походку. Шатков должен был засекать все детали, все до единой, просеивать их, и то, что нужно, оставлять в памяти, в том числе просеять и этого пенсионера. Впрочем, засекать все детали он должен не только сейчас…

Пенсионер потоптался у почтовых ящиков, со скрежетом вскрыл одну из коробок, заглянул внутрь, вздохнул и легко, шагая через ступеньку, устремился по лестнице вверх.

Когда наверху хлопнула дверь, Шатков выбрался из-под лестницы, занял место пенсионера у почтовых ящиков, но ящики его не интересовали, интересовал сам угол подъезда, где находились ящики, стояк трубы, проходящий сквозь все этажи до самой крыши, червячные сочленения стояка — их было несколько, слесари собирали стояк из обрезков. Шатков провел около одного из сочленений полосу, оставив на грязной штукатурке едва приметный след, пальцами измерил расстояние до второго сочленения, сунул руку за трубу, проверяя, есть ли там пространство. Пространство было. Крохотное, пальцы едва пролезали.

Напротив этого сочленения он поставил едва приметную точку, сунул туда два пакетика — с прядью волос и монетой, найденными в «жигуленке», откинулся назад — видно ли что или нет? Нет, ничего не было видно, да и если бы иной любопытствующий глаз и увидел бумажку за трубой, то вряд ли бы за ней потянулся. Затем Шатков нырнул к двери черного хода и очутился на заставленном старой мебелью дворе. Мебели было много, Шатков хмыкнул: музей под открытым небом.

Перебежал двор, с ходу одолел невысокий заборчик и по асфальтированной тропке понесся вниз к стоянке автобуса.

Через десять минут он был на почте, написал там телеграмму, состоящую из шести слов и сунул в стеклянное окошко девушке, по-старомодному украшенной толстой, сложенной крупным кренделем, косой.

— Побыстрее, пожалуйста, — не выдержав, поторопил Шатков.

Девушка на него даже глаз не подняла — привыкла работать с нервными клиентами. Выписала квитанцию, тяжелой рогулькой, похожей на гаечный ключ, которым в машинах отвинчивают колеса, шлепнула печать на узкую полоску бумаги, отдала Шаткову в обмен на несколько смятых кредиток.

— Ничего себе стоит телеграммка! — обескураженный ценой, невольно пробормотал Шатков. — На текст из пяти слов надо ползарплаты выложить.

Почтовая девица и на эту фразу не обратила внимания, глаза у нее были сонными, скучающими.

Дорога назад также заняла десять минут. Если Гимназист вылезал из машины и проверял нэлкину квартиру — быть неприятностям. Тогда и «рука Москвы», которой он отправил телеграфное послание, может не выручить…

Он бегом поднялся по лестнице к нэлкиной квартире. Надавил пальцем на кнопку звонка. А что, если Нэлки нет дома? Плохо, но представьте, — не смертельно.

Нэлка была дома. Удивилась:

— Оп-ля! Явился — не запылился!

— Соскучился!

— Это стоит денег.

— Знаю. За ценой не постоим! Ко мне никто не приходил, никто не звонил? — вопрос, конечно, хамский и звучит по-хамски, можно было бы задать его по-другому, но у Шаткова не было времени, чтобы задавать его по-другому.

— У тебя здесь что, штаб-квартира? Прописался постоянно?

— Извини!

— Никто не приходил, — смягчаясь, произнесла Нэлка. — Да и кому ты нужен? Клошар! Бомж!

Глава седьмая

Несколько дней Шатков ходил в безоружных охранниках. Гимназист не отставал от него, все время держал под колпаком. Шатков, когда Гимназист особенно надоедал ему, вместо того, чтобы вскипать, — такова ведь реакция нормального человека? — холодно и доброжелательно посмеивался:

— Если бы мне захотелось от тебя удрать, я бы давно удрал… Ты это хоть понимаешь, голова садовая? Но я-то не собираюсь никуда убегать. Передаю по слогам: не со-би-ра-юсь! Дошло до тебя, нет?

— Ежели ты побежишь, то все равно от меня не убежишь, я тебя прихлопну, — довольный собой, проговорил Гимназист. Он чувствовал свое превосходство над Шатковым. Безоружный Шатков был ему более приятен, чем вооруженный. И добавлял удовлетворенно: — Пристрелю за милую душу!

Это была несложная для Шаткова работа — сидеть на скамеечке и с ленивым видом рассматривать людей, подставлять свое лицо осеннему солнышку — одно утешение, что в Москве и такого солнца нет, — но Шатков был недоволен собой; слишком медленно все идет, увяз он, никак не может выбраться из-под колпака. И дело не в Гимназисте, Гимназист — это тьфу, мелочь, но стоит только Шаткову из-за него высунуться — тут же прозвучит сигнал тревоги.

Можно, конечно, расколотить колпак одним ударом, но тогда все рассыплется, черепки покатятся в разные стороны, их невозможно будет собрать, — и в таком разе все придется начинать снова и, вполне возможно, не Шаткову уже, а другому человеку…

«Терпенье и труд все перетрут». Недаром на Руси издавна в ходу была такая поговорка. Шатков ждал не напрасно.

Ранним утром — хмурым, беспокойным, грязноватым, на ветках деревьев, словно вата, висели ошмотья тяжелого, никотинового цвета, тумана, земля была мокрой, скользкой, холодной, — Шаткова разбудил Гимназист:

— Подъем!

Шатков не спал, Гимназист мог его и не будить, но он сделал вид, что сладко спит, не открывая глаз, зевнул, потянулся и только потом рывком сбросил ноги с койки.

— Что за пожар?

— А спать ты горазд, однако…

— Есть слабость, — согласился с Гимназистом Шатков. — Ну и чего? Что случилось?

— Выезжаем, — коротко пояснил Гимназист. — На зарядку становись!

Было слышно, как где-то далеко в порту тревожно звучат теплоходные гудки.

— Там что, катастрофа? — обеспокоился Шатков. — Очередной «Адмирал Нахимов»?

— Нас это не касается!

На улице теплоходные гудки звучали тише и суше, чем в помещении, — происходила некая трансформация звука, — и Шатков понял: никакой тревоги, обычные звуковые предупреждения в тумане — суда должны слышать друг друга.

Молча сели в машину. Из николаевского поместья выехала целая кавалькада.

Дорога была забита туманом, в некоторых местах пришлось включать фары и тянуться еле-еле — ведь какой-нибудь дурак мог выскочить на дорогу и угодить под радиатор. Дурака, конечно, можно было и задавить — Николаев мог себе позволить такое, — но тогда пришлось бы объясняться с милицией, с ротозеями, которые не преминут нахлынуть из тумана толпами, а лишняя реклама была Николаеву ни к чему, да и спешить ему, похоже, было некуда, поскольку он знал — когда ни приедет, будет желанным гостем, поэтому машины и плелись кое-как…

Не прошло и часа, как пересекли городскую черту и по обочинам дороги поплыли добротные сельские дома, грядки за проволочными заборами, которые всегда что-нибудь дают трудолюбивому хозяину — то морковку, то репу, то пахучую травку под названием тархун. Туман вскоре разредился, и Шатков понял: поднимаются в горы, горный воздух оттеснил ватные слои к морю, не дал им вползти в ущелья; вскоре совсем стало светло, дорога сделалась узкой, опасной.

Переехали через полуразваленный деревянный мосток, перекинутый с одного берега горной речушки на другой, под колесами машин захрустели камни. Метров через двести уперлись в железную слегу, перегородившую дорогу. Откуда-то из-под земли выскочил угрюмый нечесаный мужик, недовольным заспанным взглядом окинул автоколонну и молча поднял слегу.

Не поворачивая головы, Шатков скосил глаза и неожиданно для себя увидел ручной армейский пулемет, прислоненный к дубовому стволу, подумал о том, что если воины — регулярное подразделение, — вздумают брать эту дорогу, то могут понести потери. «Метров через двести, максимум через триста должен быть еще один пикет», — подумал он.

Шатков ошибся ненамного — второй пикет находился в полукилометре от первого, на стыке разбитого каменистого проселка, заросшего ежевикой, по которому они ехали, и современной асфальтовой новенькой трассы. Там стояла полосатая будка, из которой выглянул прапорщик в мокрой полевой фуражке. Увидев машину Николаева, прапорщик молча поднес руку к козырьку, приветствуя кавалькаду.

Николаев, сидя в передней машине, в ответ приложил пальцы к щегольской докторской шляпе.

Эта дорога была военной. Посты на ней охранялись своими людьми — контрактниками. В следующей будке также находился прапорщик. Шатков подумал, что дорога эта явно ведет на военные склады, и был прав.

Через полчаса асфальтовая полоса уперлась в высокий железный забор. Ворота открылись, навстречу николаевской машине неспешно двинулся сухощавый молодой генерал-майор. Шатков отвел от него глаза (лицо этого генерала было ему знакомо, он видел его на фотоснимках в самых разных ракурсах) и подумал о том, что предположения сбываются и, к сожалению, они самые худшие из тех, что могут быть.

Этот генерал не был местным, он приехал из Москвы, и сколько еще генералов стояло за ним — не знал никто…

Складской двор был широким, в скалах справа и слева виднелись ворота — были врезаны прямо в камень. За воротами находились пещеры, там военные хранили оружие — самое новое, само современное, какого, может быть, ни в одной стране еще и нет.

Стало ясно, зачем приехал сюда Николаев. Он будет покупать оружие. Потом переправит его на юг, в Закавказье, если понадобится — загонит и в Среднюю Азию, в Таджикистан, где давно уже полыхает огонь.

Шатков почувствовал, что у него легкая судорога стянула лицо: прапорщики в Афганистане тоже приторговывали оружием — карабинами, пистолетами, гранатами, пулеметами, патронами, автоматами Калашникова, которые ценились моджахедами превыше всего, а потом из этих стволов успешно косили наших ребят. Прапорщики же под самую завязку отоваривались дешевыми магнитофонами и кожаными куртками пакистанского производства. Это были товары на крови.

Что же касается генерал-майора, который сейчас дружески пожимал руку Николаеву — фамилия его была Кравченко, — то такой генерал обладал куда большими правами, чем вороватые прапорщики, он мог продать целую армию и имел на это право подписи…

Из второй машины вышел Людоед, косо глянул на генерала, из багажника достал пачку рукавиц. Подошел к легковушке, в которой сидели Шатков и Гимназист, кинул рукавицы Гимназисту на колени. Приказал:

— Глобус, раздай.

— Все ясно, предстоят погрузочно-разгрузочные работы, — возвестил Гимназист и начал раздавать рукавицы.

Через двадцать минут к одной из железных дверей подъехали два пустых армейских грузовика. За рулем машин сидели прапорщики — оба раздобревшие, похожие друг на друга, как близнецы.

Со склада начали выносить ящики, мало чем отличающиеся от мебельных — на них не было даже армейской маркировки, обычной защитной окраски тоже не было, в такие ящики можно запечатывать все, что угодно, от холодильников до стиральных досок, но стоило только поднять хотя бы один ящик, как делалось понятно — в ящиках оружие и патроны. Шатков работал в паре с Гимназистом.

Гимназист стонал, охал, прогибался — ящики с патронами для него были тяжелы, а им все время попадались почему-то именно эти ящики, с патронами, словно бы их специально подсовывали два дюжих золотозубых грузчика в армейских телогрейках, Гимназист прогибался, внутри у него что-то несмазанно хрустело, скрипело, лицо съезжало набок, губы склеивались от пота.

— Это еще семечки, — просипел он в перерыве между двумя ящиками и рукавом отер лицо. — Плоды покрупнее впереди, когда приедем на наш склад…

Шатков промолчал, отвернулся в сторону, сделав вид, что устал. А он и действительно устал.

«Плоды покрупнее» не заставили себя ждать, — хотя, собственно, они не были плодами покрупнее, было все то же, все те же тяжелые ящики без маркировки. Просто Людоед загнал своих подопечных в кузова грузовиков, и они покинули военную базу. Место, куда они переместились, располагалось там же, в горах.

Шатков глянул на часы, покачал головой: ба-ба-ба, как стремительно несется время, казалось, они ехали совсем немного — перевели дух, вытерли пот со лба, а на самом деле ехали больше часа. Остановились они на круглой каменной площадке — не такой ухоженной, как у армейцев, но все-таки добротной, с вполне справным подъездом.

Этот склад был николаевский. Тот, который искали и не могли найти — прикрытый зеленью, с угрюмым каменным козырьком, деревья, маскировавшие склад, росли прямо из каменной плоти, расслаивая твердую старую породу своими корнями, трещины были кое-где предусмотрительно залиты цементом, от греха так, сказать, подальше, чтобы в один прекрасный момент не очутиться где-нибудь в земной глуби. Стало понятно, почему николаевский склад, когда его искали с воздуха, не нашли — он был очень хорошо прикрыт. И все подходы к нему, как и сама дорога, — тоже были надежно прикрыты сверху.

Да, к этому складу надо было знать дорогу, найти его с «чистого листа» — вещь практически невыполнимая, можно только нарваться на неприятность где-нибудь у слеги, безобидно перегораживающей въезд в заповедник, и ничего не сделать, только голову свою сложить, поскольку за слегой, в гнезде, обязательно будет лежать бородатый мужик с пулеметом.

Но все равно начало было хорошее, Шатков мог считать свою задачу наполовину выполненной: ему удалось без особых осложнений побывать на частном оружейном складе богатого человека Николаева…

Когда возвращались, Шатков, совмещая скорость со временем, пытался определить, сколько же километров отделяют склад от города. По местным понятиям, где земля заселена густо, выходило много — что-то около шестидесяти километров. Шатков понимал, что следующая задача, стоящая перед ним, — это возврат на николаевские склады. Надо было сделать все, чтобы вернуться обратно, осмотреть их.

От усталости у него мелко дрожали руки, болели ноги, не держали даже чайную ложку — выпадала, — вернувшись на николаевское подворье, они захотели с Гимназистом выпить чаю, и не смогли — так здорово наломались.

— Прошли спать, — хриплым шепотом скомандовал Гимназист. — Полтора часа хорошего сна, и мы будем как огурчики.

— Ничего себе… зеленые, в пупырышках. — У Шаткова от усталости тоже пропал голос, даже шепота не было — лишь дырявое незнакомое сипенье, слова смятые, чужие, не его.

В усталом мозгу все плыло.

Надо обязательно достать карту. Это задача номер один. Шатков засек сторону, с которой они въезжали в город, засек два поворота — последние перед выездом на трассу, которая и привела их в город, у него есть время, которое они находились в пути, и есть средняя скорость движения — дальше дело мозгов, интуиции, хватки… В общем, ловкость рук и никакого мошенства.

«Почему в этой пословице говорят „мошенство“, а не „мошенничество“? „Мошенство“ — это ведь неграмотно, не по-русски», — невольно подумал Шатков, в мозгу у него высветилось что-то неясное и в тот же миг погасло — Шатков уснул. И уснул он не по приказу Гимназиста — он мог проглотить одну из бодрящих таблеток, что имелись у него, и спокойно выплыть из одури, — спал потому, что хотел спать, и во сне думал о складах Николаева. Он знал твердо: склады эти он теперь найдет без посторонней помощи — он до них доберется…

Пока Шатков спал, в Москву к его начальству пришло сообщение из других источников о новой партии оружия, появившейся в одной из северокавказских республик и сразу же, словно дрова в костер, брошенной в межнациональный конфликт. Были убитые, много убитых.

Вторая партия оружия объявилась на юго-западе, в другом конфликте. Также было много убитых.

Обе партии оружия ушли со складов Николаева.

Очнулся Шатков от того, что на него кто-то смотрел. Открывать глаза Шатков не стал, а сладко, будто в глубоком сне вздохнул, потом потянулся и перевалился набок, ресницы у него дрогнули, и он увидел Корреспондента — тот внимательно разглядывал Шаткова и что-то про себя соображал.

Взгляд у него был таким, что Шатков потянулся еще раз, зевнул и поднес руки к лицу, чтобы протереть глаза. Протер, сел на постели. Корреспондента не было. Уж не почудился ли он Шаткову?

Нет, не почудился, выражение глаз Корреспондента — жестокое, холодное — он словно бы срисовал и теперь будет помнить долго. Может, Корреспондент приходил, чтобы прикончить Шаткова? Прямо в постели, во сне? Шатков передернул плечами, покосился на топчан, где спал Гимназист.

Тот ничего не почувствовал, никаких изменений в атмосфере — лежал на боку и сладко, будто ребенок, сопел носом.

— Глобус! А, Глобус! — позвал Шатков.

Гимназист не отозвался на зов ни вздохом, ни жестом. Он спал, будто мертвый: силенок у человека было не так много, а он хватался за все, вот и получилось, как в игре в «очко» — перебор, двадцать два. И не хвататься за все ему было нельзя — Николаев мог выгнать, либо вообще убрать. Закатать, например, в асфальт. Будет прокладывать к своим складам новую дорогу и закатает. Или, связав ноги проволокой, утопит в море.

На Шаткова, когда он подумал об этом, вновь навалилась усталость, стянула плечи болью — было ведь все это, было! Все известно!

Он поднялся с постели и выглянул в коридор. Пусто. Бетонная лесенка, ведущая к черному входу, также была пуста — намаявшихся людей Николаев отпустил отдыхать.

Шатков прошел немного по ступеням наверх, прислушался — тихо. Только где-то далеко-далеко, чуть ли не на морском берегу, в кооперативном кафе, играла музыка.

А в самом доме, похоже, никого не было — ничто не говорило о присутствии здесь людей — ни вздоха, ни кашля. Шатков оглянулся. Неплохо бы заскочить сейчас в кабинет Николаева и посмотреть, что у него лежит на столе. И в столе тоже.

Неплохо бы, да нельзя. Немного поразмышляв, Шатков махнул рукой и двинулся по лестнице вверх, к кабинету Николаева. На половине дороги остановил себя — почувствовал что-то спиной, лопатками, по позвоночнику у него побежали колючие, с холодными ногами мурашики, и Шатков громко, чтобы это было хорошо слышно, выкрикнул:

— Есть ли кто-нибудь в доме?

— Здоровеньки булы! — услышал он голос сзади. Оглянулся.

Внизу, на маленькой деревянной площадке, около лестницы, держась за перила, стоял Адмирал с непроницаемо-суровым командирским лицом.

— Здравствуйте, Лев Семенович! — вежливо отозвался на приветствие Шатков. — Чего это у вас такое лицо?

— Хм, лицо как лицо. Просто я подумал, не посторонний ли к нам забрел? Очень уж тихо ты шел.

— Мне надо в город выскочить минут на десять, не знаю, можно или нельзя. Вот и хотел кого-нибудь найти, отпроситься.

Детский никчемушный разговор. Все может очень плохо кончиться — ведь Адмирал засек его. Но Адмирал явно не с Николаевым, он стар для таких игр, а потом хоть лицо у него и командирское, и глаза сделались злыми, из них словно бы шляпки гвоздей выглядывают, но все-таки Адмирал — это Адмирал. Это порядочный человек. И лицо у него порядочное.

— Ты чего ж это, правил поведения в нашенском быту не знаешь? Не знакомили?

— Нет, не знакомили, — растерянным тоном пробормотал Шатков.

— О-хо-хо, погубишь ты себя этим. — Адмирал старчески закряхтел, руками взялся за поясницу. — Пойдем ко мне чай пить. Я тебя малость попросви… свю…. Тьфу, вот язык какой ломаный. Просвещу, в общем, кое в чем.

— Да мне надо в город отпроситься…

— А кто, скажи, тебя отпустит? — мягко, словно бы втолковывая простые истины неразумному дитяти, поинтересовался Адмирал. — Никто! Никого же нет. Николаева нет, Людоеда нет, а пойти без спроса — значит, прожить на несколько десятков лет меньше, чем отведено Богом. Ты под колпаком находишься. Разве это не чувствуешь?

— Чувствую, — признался Шатков.

Лицо у Адмирала разгладилось, сделалось домашним, он с опаскою оглянулся и предложил едва слышным шепотом:

— Пойдем отсюда! Тут, ты сам понимаешь… — Адмирал красноречиво покрутил в воздухе рукой, потом прижал палец к губам: — Т-с-с! Пойдем!

От прежней командирской жесткости на лице ничего не осталось, это был обычный добрый домашний дядечка.

— Устал, наверное? — участливо спросил Адмирал на улице.

— Было немного… А сейчас уже нет.

— Отошел, значит!

Нет, ничего общего не имеет Адмирал с Николаевым — нич-чего. Шатков на ходу вытянул перед собой руки, поглядел на них.

— Трястись уже перестали. Хотя и гудят.

В закутке Адмирала важно расхаживали Ваня и Феня — дружной парочкой, размеренно: пятнадцать шагов в одну сторону, потом — четкий солдатский разворот — и пятнадцать шагов в другую сторону. «Променад» индоуток вызвал у Шаткова невольную улыбку.

— Это они размышляют, заводить им детей или нет, — пояснил Адмирал, — в ходьбе, как видишь, рождают истину. Совсем, как люди. Ты посиди пока, хочешь — с Ваней побеседуй, он у нас умный, а я отлучусь — чай на плитку поставлю.

Шатков сел за стол. На столе, сложенная вчетверо, лежала карта, местная карта, с планом города и его окрестностей. Шаткова так неодолимо потянуло к ней, что он еле-еле остановил себя, да и не сам, пожалуй, остановил, а что-то потустороннее, пришедшее извне, словно бы ангел-хранитель сделал это за него. Ангел-хранитель берег Шаткова. За Шатковым в просвет между двумя занавесками следил Адмирал. И лицо у него было совсем не домашним, было жестким, сосредоточенным, волевым, ничего от добродушного дядечки, любителя разводить диковинную живность…

Карта манила Шаткова, наверху, на широком поле, у нее и масштаб был пропечатан, и выходные данные — все имелось, словом, именно такую карту и надо было раздобыть Шаткову. Он даже слюну сглотнул. Потом, совладав с собою, равнодушно отвернулся от карты и позвал Ваню:

— Цып-цып-цып! Ваня, иди сюда!

Ваня вспушил возмущенно грудь, словно бы обвинял Феню, нежную свою подругу, в неверности, в плохом обслуживании, зорко глянул на Шаткова, по-рыцарски выставил вперед голенастую чешуйчатую ногу и неожиданно подмигнул одним глазом.

Адмирал продолжал в распах между занавесками пристально и зло смотреть на Шаткова.

Карта лежала на столе на таком видном месте, что ошибиться и не понять, что это за карта, было невозможно. Адмирал ловил Шаткова…

Глава восьмая

На следующее утро — прошло ровно столько времени, сколько требовалось для того, чтобы телеграмма дошла до Москвы и оттуда прилетел сотрудник, — из тайничка, который Шатков оборудовал в подъезде нэлкиного дома, были изъяты два пакетика, а через три дня в тайничок была заложена записка, из которой следовало, что монета — обычная, приблудная, с незнакомыми отпечатками пальцев, скорее всего, она случайно была выронена из кармана, а обрывки волос (именно обрывки — они были с корнем выдраны у человека, который оказал жестокое сопротивление нападавшим) принадлежат убитому подполковнику госбезопасности.

По карте, которую Шатков купил в обычном киоске Союзпечати, он определил место, где примерно располагались склады Николаева, сделал запрос насчет военных складов — ему надо было точно знать, где они находятся. Он еще раз пожалел о том, что у него нет такой карты, что имелась у Адмирала, — подробной, крупномасштабной, с грифом «Для служебного пользования».

Связного у Шаткова по-прежнему не было — можно было бы вернуть в город арестованного Кононенко, который ни в чем не провинился перед законом и дело на него было сфабриковано, но Игорь Кононенко был засвечен и уже не годился Шаткову в помощники…

Шаткова пригласил к себе Николаев. В камине громко потрескивали смолистые дрова — день выдался промозглый, по-настоящему осенний, без солнца, без всякой радости, с низким пороховым небом, с ветром, гоняющим по земле остатки листьев, — Николаев кутался в домашнюю клетчатую куртку и, покуривая душистую сигарету, изучал какие-то бумаги.

У ног его лежала овчарка. Шатков видел ее в прошлый раз, когда был у Николаева, потом овчарка исчезла — собаку куда-то увозили, может быть, делать прививки, — сейчас она появилась снова. Вид у нее действительно был больной — вялый, глаза слезились, губы обляпаны слюной, словно бы жизнь овчарке была не мила. Но хоть и был взгляд у нее слезящийся, за Шатковым следила она зорко, вид ее Шаткова не обманывал — перекусит горло человеку играючи и в таком состоянии.

Николаев снял золоченые очки, делающие его похожим на профессора, озабоченно потер пальцами переносицу:

— Почему молчит Москва, не знаешь? Это же твои отцы-командиры, ты о них должен знать все!

— К сожалению, не знаю ничего.

— Курьера с баксами ждем уже несколько дней, а его все нет и нет! — Николаев оценивающе глянул на Шаткова. — Товар-то приготовлен. Конечно, он не портится, в жару чувствует себя хорошо, дополнительной подсолки не требует, но, может, ты мент? — неожиданно спросил Николаев. — Или гэрэушник?

Шатков со скучающим видом посмотрел себе под ноги, произнес фразу, знакомую по кино и книгам:

— Обижаете, гражданин начальник!

— В нашей жизни все бывает, — Николаев усмехнулся, усмешка его была нехорошей, от такой усмешки по коже может поползти мороз. — Один пример уже есть. Работал у меня человек, я ему доверял, деньги хорошие платил, а оказалось — не надо было доверять. И деньги не надо было платить. Смотри! — Николаев кинул Шаткову небольшое кожаное удостоверение с потертым гербом на обложке, — Ты случайно не из этих?

Под гербом стояло золотое тиснение: «Федеральная служба контрразведки». Шатков отрицательно покачал головой:

— Нет, я не из этих. И такие корки никогда не видел.

— И тем не менее смотри, смотри, — у Николаева дернулся уголок рта, — изучай!

Шатков раскрыл удостоверение. Майор Семенов… Перевел взгляд на фотокарточку, с большим трудом погасил дрожь, пробившую его изнутри, поднял глаза на Николаева:

— Да этот же гад хотел меня убить!

— Вот как? — Николаев усмехнулся. — Представь себе, меня тоже. Большой специалист был, видать… Одного хотел кокнутъ, другого, третьего. Кокальщик! — Николаеву слово «кокальщик» понравилось, он еще раз повторил его, замер, словно бы прислушиваясь к звучанию, и Шатков вновь перевел взгляд на удостоверение.

С фотокарточки на него смотрел… Корреспондент. Вот тебе и бандит с железным лицом! Шатков принимал его за одного, а он оказался другим. Поднял глаза, столкнулся с жестким взглядом Николаева. Тот пояснил:

— Потайную квартиру имел в городе, связника и прочее. Из квартирки-то мы удостоверение и изъяли. Похож?

— Похож!

— Сегодня последнее «прости-прощай» с этим изменником будет. А денежки от твоих отцов-командиров жду еще сутки, если не привезут, то… — он развел руки в стороны, улыбнулся зло: — Тогда извини!

Взгляд Николаева был более чем красноречив. Шатков все понял, тихо шевельнул губами, словно бы молясь, и этим вызвал одобрение Николаева.

— Правильно делаешь, что молишься. Имей в виду, — Николаев поднял умное сухое лицо, за стеклами золоченых очков был хорошо виден прищур глаз. — Ты — задаток. Ты! Хоть и сам ты прибежал, самостоятельно проторил дорожку, а — задаток. С задатками знаешь, что делают? Особенно в тех случаях, когда купля-продажа не совершается? А? Задаток всегда принадлежит тому человеку, который получил его. В данном случае — мне.

— Но есть же правила и возвращения задатка, — попробовал возразить Шатков, — есть ведь!

— Мне эти правила неизвестны. Что захочу с тобой сделать, то и сделаю — задаток не возвращается! Ты ведь неучтенный, непрописанный, бездокументный, непроверенный — ты никакой! Единственное, что могу сделать для тебя — отпустить на почту, чтобы ты дал своему начальству слезную телеграмму.

— Мне нужно два раза на почту. Сегодня и завтра. Сегодня — это понятно, а завтра — в том случае, если не придет ответ на мою сегодняшнюю телеграмму.

— Не слишком ли много просишь?

— Не хочу быть запечатанным в бочку с цементом, потому столько и прошу.

— Ладно…

На почту Шатков поехал на «жигуленке». Вполне возможно, что починил его Шатков только наполовину — «жигуленок» плевался, чихал, но тянуть все-таки тянул. Главной задачей Шаткова на дороге было не вести машину, а высматривать, нет ли где гаишника? Гаишник мог придраться к чему угодно — к гнили, к дыркам в крыльях, к черному дыму, к треску мотора, к лысой резине, к форме руля, к тому, что на сиденьях нет чехлов, — к чему угодно, словом. Шаткову повезло — ни один гаишник не остановил его.

Он дал в Москву короткую телеграмму. Невольно подумал о том, а не дать ли деру отсюда? Сесть в «жигуленок» и укатить в аэропорт, там — на самолет, и в родные пенаты… Ведь, в конце концов, он уже долго рискует собственной шкурой. Но разве раньше он не рисковал?

Конечно, он спасет себя, это ясно как Божий день, и бой, который он вел, будет обязательно выигран, но ни Николаева, ни многих других людей просто не возьмут за неимением улик. А продажного генерал-майора, того вообще трудно будет прижать к стенке…

Выйдя на улицу, Шатков обнаружил, что на переднем сиденье жигуленка, на месте рядом с водительским, вольно расположился Гимназист.

Машину Шатков закрывал на ключ… Значит, у Николаева были вторые ключи от этой рухляди. Шатков стиснул зубы, остужая себя. Открыл дверь машины.

— Ты что, дух бестелесный? — спросил он у Гимназиста, садясь за руль. — Не было тебя, не пахло тобой — и вдруг вытаял из воздуха. Что-нибудь случилось?

— Абсолютно ничего, — Гимназист зевнул. — Шел по городу, смотрю, знакомая машина стоит. Думаю, почему бы не подъехать? Мы ведь в одно место направляемся?

В николаевской усадьбе Шатков видел Гимназиста за три минуты до выезда. Значит, за Шатковым шла машина наблюдения, которая привезла Гимназиста, а он ее и не приметил. Интересно, интересно… Зачем Николаев послал за ним машину наблюдения? А? Особенно интересно, если учитывать, что Шатков — мелкая сошка… Топтунов же на колесах посылают только за крупными фигурами.

— Погоди, Глобус, минутку, — попросил Шатков и выскочил из машины, — я сейчас. Покарауль пока автомобиль, — он кинул ключи Гимназисту на колени.

На почте взял еще пару телеграфных бланков, осторожно выглянул в окно, проверяя, стережет Гимназист машину или нет? Тот сидел в кабине зевая, хлопал ладонью по рту. Шатков составил телеграмму о «болезни Семенова» и также отправил ее в Москву.

— Ох и разорительное это дело — телеграммы, — сказал он, получив из окошка квиток об оплате, и стукнул себя кулаком по карману, — никаких денег не хватит. Ни «зеленых», ни «деревянных».

— Не боишься вот этого? — неожиданно спросил у него Гимназист, провел рукой ровную линию по воздуху и знакомо пошевелил пальцами.

— Это ты насчет того, чтобы поплавать в море? С чугунным грузом на ногах? Нет, Глобус, не боюсь.

— Молодец! — восхищенно произнес Гимназист. — Все-таки ты химик. Хороший химик!

— А может, физик? А? — Шатков завел двигатель.

— Вечером поедем на шашлычок. — Гимназист хихикнул. — Не слышал об этом? Готовься! Шеф на шашлык всю команду приглашает. Гости у нас будут.

— Какие гости?

— Дорогие. Вот такие. — Гимназист поднял руку и помотал ею над головой. — Высокие!

Шашлык был организован в горах, недалеко от города, на поляне среди старых высоких деревьев с пожелтевшей, но еще крепкой листвой — у Николаева, видать, имелся хороший знаток гор, который в зависимости от цели, подбирал необходимое место: под склад — одно, под пикник — другое, под ристалища — третье. Поляна, на которой был разложен костер, имела идеально ровную поверхность, трава аккуратно подстрижена, камни собраны и сложены кучей в стороне.

«Высокими гостями» оказались два усатых плечистых кавказца — один нормального роста, другой низенький, этакий кубик — кавказцы приехали к Николаеву за «боевым подкреплением». Лица у гостей были суровые — ни одной улыбки, ни одного теплого взгляда. Николаев тихо спорил с ними. Шатков понял: гости хотели заплатить за товар меньше, чем было заплачено самим Николаевым, Николаев же, естественно, хотел взять больше.

Гости сели на аккуратно срезанные, с подновленным свежим спилом, пни недалеко от мангала, взяли в руки по хрустальному фужеру с шампанским. Четыре ящика ценного «Новосветского» шампанского стояли на поляне. Шатков вздохнул: в Москве такого напитка днем с огнем не найдешь. Даже за доллары.

Николаев подсел к гостям, один из охранников — толстяк в автомобильной кепке «феррари» встал за ним, застыл, словно изваяние. Николаев оглянулся на него, поморщился:

— Не порти своим внешним видом окружающую среду, — произнес он, но Шатков не заметил, чтобы тон его был недовольным; когда толстяк исчез, Николаев повернулся к гостям: — Никак не могу научить хорошим манерам, совсем народ не знает, что такое хорошо и что такое плохо.

— Ничего, жизнь научит, — сурово, в один голос ответили гости, потом один из них, тот, что был постарше годами и чуть выше ростом своего напарника, хлопнул ладонью по колену: — Ну что, бьем по рукам?

— Мало даете, господа!

— У нас же война… Нас сюда послал народ. Были бы деньги дали бы больше.

— Я не могу торговать себе в убыток.

«Высокий» гость — тот, который был постарше, — прицокнул языком и покачал головой. Вздохнул. Лицо его сделалось жестким.

— Мы от имени народа, а с народом нельзя шутить, — сказал он.

— Я не шучу, я ваш народ уважаю. Очень уважаю. Но есть законы коммерции, которые нельзя переступать. А народ ваш я очень уважаю.

— Что-то разговор у нас зациклился на одном: ты меня уважаешь или нет? — Второй гость — тот, который был похож на тумбочку, — невесело усмехнулся.

— Напрасно, напрасно так, — с нажимом произнес Николаев и, сурово поглядев на Шаткова, с помелом суетящегося у мангала (Шаткову было поручено сбивать дым с углей, и он старался вовсю), проговорил резко: — А ну, уйди отсюда!

— Чего так? — обиженно спросил Шатков.

— Разговаривать мешаешь! Встань в оцепление! Глобус, поменяйся с Пуговицей местами!

— Не доверяете, значит? — тихо, словно бы прислушиваясь к самому себе, к стуку собственного сердца, спросил Шатков. Хоть и вслушивался он в звук сердца, а сердца не услышал.

— Пока не знаю… — ответил Николаев. Напрасно он так ответил, лучше бы не отвечал вообще — перед гостями сразу нарисовался колеблющийся человек. — Не решил еще, — хмуро добавил Николаев.

Шатков послушно откатился в заросли, поменялся местами с Гимназистом, подивился про себя: когда же его успели окрестить Пуговицей?

Понятно, что Николаев хочет от этих грузинцев-армян-чеченов: чтобы торговались они поменьше, а заплатили побольше, и обязательно баксами, но «высокие» гости оказались орешками крепкими, на совесть нажимают, на сыновий долг Николаева перед народом, к которому тот не имеет никакого отношения. Ничего конечно же у братьев-грузинцев не выйдет. Что же касается Шаткова, то ему на все эти патриотические разговоры наплевать, главное для него узнать, с какого склада пойдет оружие, с того, о котором он уже знает или с какого-то другого? Если с другого, то где этот склад расположен и вообще сколько таких складов у Николаева?

Над жесткими пожелтевшими листьями кустов вилась какая-то странная тля с немощными прозрачными крылышками, которые как-то ангельски, очень тихо светились: над кустом буквально поднималось ласковое зарево, когда тля перелетала с ветки на ветку.

Шатков оттянулся со своего места чуть дальше — слишком противно было стоять рядом с тлей, заметил невдалеке полянку — в просвете между кустами дорого заиграла изумрудными тонами молодая зелень, хотел было переместиться на эту зелень, как вдруг перед ним возник, словно бы вытаяв из-под земли, Людоед.

— Чего надо? — грубо спросил Людоед.

— Хочу поменять дислокацию.

— Стой там, где тебе сказали, не дергайся! — Людоед недобро глянул на Шаткова и вновь пропал — так же колдовски незаметно, как и появился. Шатков не удержался, озадаченно покачал головой: шаманство какое-то…

Минут через двадцать мимо него прошел Николаев с гостями.

— Шампанское лучше всего пить на той вон романтической полянке, — Николаев показал фужером на зеленеющий прогал, — она всегда зеленая. Растет там какая-то особая трава, которой в Крыму больше нет нигде, только здесь. А шашлыки лучше есть там, где мы были, — Николаев повел головой назад и игриво покачал головой, походка у него сделалась танцующей. — Шашлыки-машлыки, зелень-мелень, еще будет холодный барашек в ореховом соусе… Каково, господа?

Следом за Николаевым толстяк в кепке «феррари» тащил ящик с шампанским.

— В общем, вы напрасно, господа, упираетесь. — Николаев вздохнул, щелкнул пальцами, подзывая к себе Шаткова: — Следуй за мной! — потом вновь обратился к гостям: — Никто дешевле меня товар вам не продаст — это первое, второе — не надо оперировать таким святым понятием, как народ. Святых понятий в бизнесе вообще нет.

Гость, который был похож на тумбочку, остановился, поднял указательный палец, намереваясь произнести что-то назидательное, но Николаев ткнул фужером шампанского вперед:

— Прошу!

Зубы у низенького обнажались, он сделался злым — вот-вот укусит, но Николаев вновь не дал ему ничего сказать, опять ткнул фужером перед собой:

— Прошу!

Так они и проследовали на поляну, впереди гости, за ними Николаев, потом толстяк с шампанским. Замыкающим шел Шатков.

На зеленой поляне, ровно посредине, стояло два позаимствованных в какой-то забегаловке стола. Толстяк, кряхтя, подковылял к столам и с громким стеклянным звяканьем опустил около них ящик.

— Осторожно! — предупредил его Николаев. — У нас еще один гость присутствует на торжестве, — он ткнул фужером вниз. — Не повреди ему уши! — Не сдержавшись, Николаев рассмеялся, шутка ему понравилась. — Только в отличие от нас с вами он не любит шампанского…

Гости невольно попятились от столов. Внизу, на ярком зеленом ковре, лежала человеческая голова. Отрубленная.

Но нет — не отрубленная, голова была жива, она мигнула один раз, другой — в глаза закопанному по самый подбородок человеку попал сор, принесенный «высокими» гостями.

— Кто это? — сдавленным голосом спросил гость, который был постарше и повыше ростом.

— Клиент, — односложно пояснил Николаев, но односложного пояснения оказалось недостаточно, и Николаев добавил: — Упрямый клиент. Обещал одно, подписывал другое, деньги платил третьи, а итог был четвертым. Ничего у него не совмещалось… Как у нас с вами. Вот теперь рассчитывается. За все разом. — Николаев вновь потыкал фужером вниз.

Голова вновь мигнула глазами. Это был Корреспондент. Рот Корреспондента был плотно сжат. Шатков определил: забит какой-то гадостью и заклеен изнутри. Людоед, находившийся рядом, следил, чтобы Корреспондент, закопанный в землю, не задохнулся раньше времени.

«Эх, Семенов, Семенов, — немо прошептал Шатков. — Что же ты, друг, не уберегся!» Николаев, словно бы услышав шепот, строго поглядел на Шаткова. Выходит, телеграмма, которую послал Шатков насчет Николаева, не поспела.

А с другой стороны, если бы и поспела, то что может сделать местная служба государственной безопасности? Поднять в воздух вертолеты? Пригнать из Севастополя подводную лодку, вооруженную баллистическим ракетами? Спустить с горы лавину жаждущих действия пенсионеров, чтобы они накинули на эту поляну сеть? Шатков гулко сглотнул слюну, кадык у него костяно стукнул, в горле что-то заскрипело — Шаткову сделалось холодно, страшно.

Если он сейчас бросится на выручку Семенову, то ничего не сделает — Семенова не спасет и сам завалится. Шансов выкрутиться у него не будет ни одного…

— Мужик оказался упрямый, пришлось малость прикопать, — сказал Николаев. — Надо полагать, это его немного образумит. — Он подошел к голове, наклонился. — А? Или не образумит? Может, господина угостить шампанским? А? Нет, говорящая голова шампанское не пьет. Головящая горова, — проговорил Николаев, вспомнив давнюю шутку известного сатирика.

Гости потрясенно молчали. Через несколько минут глава «делегации», тот, который был постарше и повыше ростом оправился, произнес бывалым тоном:

— Ну, у нас и не такое бывает!

— Я знаю. Но у вас другое… У вас — война!

— И что с ним будет? — спросил низенький и залпом выпил фужер шампанского — он действовал машинально, лицо у него потемнело. — С этим гражданином?

— Одумается — отпустим, не одумается, не внесет деньги в кассу… — Николаев оглянулся, приказал толстяку в кепке «феррари»: — Еще шампанского! — вздохнул: — А если не внесет деньги в кассу, не повинится — худо тогда будет…

— А что именно худо? — обеспокоенно покрутил головой глава «делегации», фокус с человеком, зарытым в землю, ему явно не понравился.

— Придумаем что-нибудь. Может быть, даже сегодня.

— Убьете?

— Ну, это слишком примитивно… Мы в книжке что-нибудь вычитаем, и накажем по готовому рецепту. Чтоб самим ничего не сочинять. Знаете, есть такая книжная серия «Жизнь замечательных людей» называется? Очень много чего полезного в ней имеется. И как из человека суп сварить, и как отбивную из него приготовить, и как сочные котлеты на пару, под крышечкой, произвести. В «Жизни замечательных людей» есть все. Как в Греции. Если нужны еще пояснения — готов продолжить. — Николаев подставил фужер под шампанское, толстяк ему поспешно налил и отодвинулся назад в тень.

Шатков даже не заметил, куда он делся, не до того было, на его месте появился Гимназист с бледным напряженным лицом — видать, понимал свою ответственность, Николаев сделал шаг к закопанному человеку и прогнувшись всем корпусом вперед, чтобы не забрызгать себе начищенные до блеска башмаки, вылил шампанское на голову Корреспондента. Стряхнул несколько оставшихся капель.

— Мы люди добрые, гуманные, — объяснил он, — сами пьем и другим даем выпить.

Было скрыто в этом что-то такое, что не укладывалось в голове, нереальное, освещенное таинственным недобрым сиянием, — с этой шаманской зеленью, от которой дурно пахло, с мрачными срезами гор, поросших жестким кустарником, с шампанским и дешевой игрой богатого человека, — Шатков почувствовал, что его ведет в сторону, будто он попал в стремнину бурной реки, голова кружится, а под кадыком поскрипывает резко, вышибая сыпь на коже, что-то колючее, все тело прошиб озноб.

Шатков с силой провел себя ладонью по лицу, потряс головой, стараясь, чтобы этого движения не заметил Николаев.

Достав из ящика бутылку, которая показалась кислой, бракованной, Николаев целиком вылил ее на голову Корреспондента. Опустошенную посуду откинул в сторону.

— Если уж на то пошло, — мы люди щедрые, — объявил он и обхватив главу «делегации» рукою за плечи, повел его в сторону, к деревьям.

О чем они там говорили, не было слышно, можно было только догадываться, глядя на лица. Гости оказались неуступчивыми, и тогда Николаев, показав пальцем на вкопанного Корреспондента, пощелкал пальцами.

— Теперь пора отведать и шашлыков…

Тот, который был повыше — глава «делегации», — чуть ли не бегом припустил на соседнюю поляну, маленький также спешно последовал за ним, на ходу зажимая рот ладонью — его, как и Шаткова, тоже чуть не вырвало.

— А деньги? Как же с деньгами, которые он вам задолжал? — спросил минут через двадцать глава «делегации» — он еле-еле пришел в себя от увиденного, выпил несколько стопок водки, есть же пока ничего не мог — еда не лезла в горло.

Николаев усмехнулся, проговорил медленно, жестко чеканя слова:

— Я эти деньги ему простил.

Своего Николаев добился — приезжие выложили за партию автоматов Калашникова столько, сколько он хотел — никакие разговоры насчет родного народа, земли, которую надо защищать, веры, Бога, сыновьего долга и тому подобное не помогли.

Теперь Шатков точно знал, зачем Николаев пригласил его на поляну казни — завтра должен наступить его день. В крайнем случае послезавтра — и то, если ему очень повезет…

Глава девятая

Неспроста Шатков подозревал, что в горах у Николаева не один склад, а несколько — горы здешние имеют много потайных ходов, лазов, щелей, пещер; недаром в начале войны, когда наступали немцы, в одной из пещер спрятали дорогую коллекцию вин, в которой находились и испанские хересы двухсотлетней давности, и французские коньяки времен Наполеона, и «порт-вайны» — сладкие португальские вина, и «Слезы Христа» — божественное вино, любимое Николаем Вторым, — в общем, коллекция, которая тянула на несколько десятков миллионов долларов, не найдена до сих пор. Горы не пожелали возвращать ее людям.

Здешние горы имели и другие, более страшные загадки. От группы пионеров, случайно забредших в каменный лабиринт, нашли лишь косточки и то пятнадцать лет спустя после их исчезновения, в пещеры проваливались целые отряды спелеологов и пропадали совершенно бесследно — в общем, всякое бывало. А уж в том, чтобы надежно спрятать что-нибудь ценное, и вопроса нет — лучше здешних скал ничего не найдешь. Столетия спустя люди будут находить то, что было спрятано нашими современниками…

Разделив свою охрану пополам, Николаев оставил одну половину в усадьбе, со второй укатил на один из складов. Шатков был оставлен в усадьбе. Он рванулся в один угол — закупорено, в кустах сидит человек, держит под прицелом часть территории, дымит цигаркой, в другой точке тоже не пройти, там также восседает охранник, то же самое и в третьем углу — Николаев, уезжая, прочно запечатал усадьбу. Шатков, запаренно стер пот с лица, сдвинул в сторону губу в неверящей улыбке: уж не ради ли него так запечатана усадьба?

Нет, Николаев запечатал не его, точно, не его. Шатков все-таки мелкая рыба для Николаева, Николаев любит крупных особей — таких, как два посланца кавказского народа, безуспешно рвущегося к свободе.

Шатков нервно покусал ногти: что же делать, что делать?

Глянул на часы — еще не все потеряно, Николаев уехал три минуты назад, его можно нагнать: Николаев не любит быстрой езды. Но, как нагнать, на чем? Жигуленок из сарая не вывести, если Шатков выведет его из сарая, то не перемахнет на машине через ворота, старый жигуленок не птица, если же перемахнет, то получит вдогонку пулеметную очередь — подстрелят, как ворону.

Оставался один путь. У стенки сарая имелось глухое место, которое не просматривалось никем из охраны, Николаев опечатывал усадьбу так, чтобы один охранник обязательно видел другого. Это место было глухим, не просматривалось никем — задняя стенка сарая.

Стенку он одолеет. А дальше как быть? Дальше, если ситуация ничего не подскажет, если не подвернутся колеса, он хотя бы посмотрит, куда, в какую сторону укатил Николаев со своей командой, Шатков определит это по отпечаткам шин, по пыли, нанесенной на кусты, по тому, как в воздухе висит бензиновый дух, по неким невидимым приметам — Шатков умеет делать то, чего не умеют делать другие.

Недаром Шатков задавался вопросом: один склад у Николаева или несколько? У Николаева было несколько складов, расположенных в одном квадрате, недалеко друг от друга, вполне возможно, даже соединенных между собой подземными ходами. Об этом Шаткову случайно проговорился Гимназист, а проговорившись, испуганно хлопнул себя ладонью по рту.

Шатков сделал вид, что ничего не заметил — занят был другим, не видел и не слышал Гимназиста, и тот через несколько минут успокоился. Хотя и спросил на всякий случай, проверяя Шаткова:

— Ты слышал, чего я сказал?

— А? — Шатков, который пришивал к джинсам отодравшуюся молнию, поднял непонимающее лицо. Протер глаза. — Не понял… Ты чего-то сказал?

— Ничего, — пробурчал Гимназист, — ничего не сказал. Тебе послышалось.

Небрежно пройдя вдоль стенки дома и кивнув охранявшему «пространство» новому человеку из окружения Николаева — слабогрудому и злому, как две капли воды похожему на Гимназиста человеку, — свой, мол, идет, не тревожься, — Шатков очутился около сарая, зашел за него и мигом, будто ловкий зверь, взлетел на стену. Беззвучно перемахнул через нее, спрыгнул на землю, перебежал узенькую, всего в несколько вороньих скоков улочку, построенную, видно, еще татарами в Аллах знает, каком веке (эта улочка всегда вызывала в Шаткове ощущение неясной печали, будто он сам был причастен к ее умиранию), перемахнул через грядку густых черных кустов. Затаив дыхание, слыша стук собственного сердца, присел.

Сделал он это вовремя — по улочке, поднимая пыль, промчался запоздалый «опель» с охраной, за рулем машины сидел толстяк в кепке «феррари». Если он и умел что-то делать — то водить машину, имелась у человека к этому склонность. А может быть, и большее, чем простая склонность — талант.

«Интересно, интересно, — Шатков сплюнул себе под ноги, — проверочка, что ли? С чего бы это? Ведь Николаев — такой неуязвимый, такой сильный, ничего не боится. Он же — царь, властелин. И вдруг чего-то забоялся, проверять начал, нет ли хвоста? А чего, собственно, он забоялся?»

«Опель» свернул за угол, дорога там круто шла вверх, и мотор «опеля» на крутизне возмущенно завыл — толстяк слишком сильно надавил на педаль газа, пришпорил машину будто худую лошадь, а «опель» эту крутизну мог взять без всяких понуканий.

Одно хорошо было в этой проверке — Шатков теперь знал, куда, в каком направлении укатил Николаев с людьми. Пригнувшись, Шатков побежал вдоль кустов к развилке. Он не знал, что будет делать, у него не было плана, была только цель, которую оправдывали любые средства, он считал — нет, ощущал, чуял нутром своим, кожей, сердцем, что ему повезет, и это ощущение добавляло ему сил, уверенности, и, если надо будет догнать Николаева, он догонит его. Даже по воздуху, словно птица.

На развилке еще не опустилась пыль, поднятая «опелем», висела душным сеевом над землей, мелкая, похожая на дым. Шатков глянул налево, потом направо — пусто, ни людей, ни машин, только слева, вдали, ему по-кошачьи хищно подмигнули стоп-сигналы «опеля», впереди проулок упирался в глухую стенку и соскальзывал вниз. Шатков снова глянул влево и глазам своим не поверил — сквозь разредившуюся пелену пыли проступил желтовато-голубой ободранный зад милицейского уазика. Словно бы машину эту специально кто подставил — недаром Шатков верил в удачу, в счастливую звезду свою… Хотя верить верь и доверять доверяй, но тысячу раз проверяй тех, с кем имеешь дело. Шатков невольно обрадовался уазику. «Родимый ты мой!» Не удержался и невольно пробормотал вслух:

— Родимый ты мой!

В конце концов, Бог не выдаст, свинья не съест. Так, кажется, гласит русская пословица? Шатков кинулся к уазику, с лету дернул дверь, совсем не рассчитывая на то, что она будет открыта, но дверь оказалась открытой: милиционеры здешние — главные люди в городе, представители власти (в прямом смысле слова) считают, что вряд ли кто покусится на их добро, они даже мысли такой не могут себе допустить, поэтому ничего не опасаются и машины свои не запирают.

Впрочем, брать в уазике было нечего — может, только старые дырявые погоны, да поломанную полосатую колотушку. Впрочем, ни погон, ни колотушки в уазике не было — колотушку хозяин выбросил, либо выменял в коммерческом ларьке на бутылку хорошей водки, а погоны нагло «оприходовал» в местном гастрономе, получив взамен килограмм докторской колбасы. Но это так, это из области шуток.

Шаткову везло. Первая удача — уазик, вторая удача — незапертая дверь в уазике. Двух удач достаточно, третьей удаче при наличии первых двух места уже нет. Так оно и оказалось. Если бы еще торчал ключ зажигания — это было бы невероятно, было бы неестественно, так не бывает, — ключа не было. Но к таким препятствиям Шаткову не привыкать. Нырнув под руль, Шатков оборвал два проводка, чиркнул одним оголенным проводком о другой, уазик вздрогнул, внутри у него словно бы провернулся тяжелый маховик, замер на мгновение, Шатков скрутил проволочные концы в один металлический пруток, уазик снова вздрогнул, чихнул, Шатков буквально на этом чихе схватил его, надавил рукой на педаль газа, затем, развернувшись в кабине и мигом очутившись на сиденье, с ходу включил вторую скорость — стартовал сразу со второй, машина послушно тронулась с места…

Несмотря на неприглядный вид, она имела внутри хороший механизм, создатели этой машины в свое время постарались, — и через минуту Шатков был уже там, где совсем недавно красным запрещающим светом ему подмигивали стоп-сигналы «опеля».

Пыль, поднятая колесами «опеля», еще не рассеялась, мелким седеющим туманом продолжала висеть в воздухе.

Смешно, конечно, отечественному уазику соревноваться с иномаркой, но узкие улочки города на давали «опелю» взять хорошую скорость — Шатков вскоре сел ему на хвост. Ну а на горной дороге, надо полагать, «опель» вряд ли уйдет от уазика — в горах асфальта нет.

Шатков прибавил скорость.

Уазик затрясло, внутри у него что-то заскрежетало — против гонки запротестовал не мотор — он-то как раз не подводил, был на высоте, подводила система передач, кардан, тяги, шестерни, вал и еще что там есть у славного железного коня? Шатков с уазиками дело никогда не имел, но, если понадобится, — разберется и с уазиком, дай только повод. Шатков сбросил немного обороты — скрежет мигом исчез.

— Нет, милая, шалишь! — выдохнул Шатков и вновь надавил на педаль газа. — Ты будешь работать так, как нужно, а не как тебе хочется!

Одна кривая татарская улочка соединялась с другой, уазик, по-козлиному приподнимая зад, перемахивал по воздуху через какие-то горбатые мостки, переходы, несся, чуть не задевая своими боками стены — Шатков делал все, чтобы не упустить из вида красные габаритные огни «опеля». «Опелю» было так же тяжело, как и уазику — хоть и произвели его высокообразованные капиталисты, а на езду по старым, с выбитой щебенкой улицам он не был рассчитан. Уазик не отставал от него.

В кабине уазика пахло горелым маслом и особым едким дымом, который выделяет горящая резина. Запах резины был таким сильным, что Шаткову даже показалось, что у уазика загорелись колеса, он на ходу распахнул дверцу, глянул вниз.

Колеса не горели, они были в полном порядке — хозяин недавно поставил на них новые покрышки, с резины еще не стерся лак — боковина колес блестела, пыль к хорошо обработанной заводской резине не приклеивалась.

Шатков выпрямился на сиденье, резко повернул руль вправо — на уазик накатывалась высокая корявая стена, Шатков вовремя среагировал, противный щелкающий звук ссыпался на уазик — упал он откуда-то сверху, будто дробь, возвращающаяся после выстрела с небес на землю; Шатков поморщился, крутанул руль влево — на машину с другой стороны накатывалась точно такая же высокая стена, — и снова по крыше уазика звонко защелкала крупная свинцовая дробь.

Шатков забеспокоился — ему показалось, что он упустил «опель» — еще две минуты назад он видел красные огни машины, ориентировался по ним, а сейчас огни неожиданно приподнялись над землей и исчезли, словно их накрыло облако, Шатков подумал: очередная горбина, мосток, уазик сейчас тоже перемахнет через него, и водитель вновь увидит габаритные фонари «опеля», но никакого мостка по пути не оказалось, и Шатков с досадой ударил кулаком по колену. А не уходил ли в сторону от дороги какой-нибудь неприметный каменный проезд, который он зевнул? Шатков не выдержал, выругался матом.

Добавил газа, машина тряслась, плевалась дымом, из нее на ходу высыпались какие-то детали, гайки, но Шатков не стал тормозить и подбирать их, — если бы можно было раскочегарить уазик еще сильнее, он раскочегарил бы, но все, это был предел, большую скорость уазик не мог набрать.

Через полторы минуты Шатков сбросил газ — понял, что едет все-таки не туда, остановился. Разворачиваясь, поставил машину поперек улицы, прочно закупорил ее — дернулся вперед, уперся носом в какой-то старый дувал, сдал назад — чуть не снес бампером кирпичную кладку, потом снова дернулся вперед: шириной своей уазик был равен ширине улицы.

«Спокойнее, спокойнее! — Шатков облизал влажные губы (даже не заметил, как они стали мокрыми). — Главное — не суетиться под клиентом — такова первая заповедь… И еще — помнить, что нервные клетки не восстанавливаются. — Включил заднюю скорость и тут же остановился — увидел в слабом запыленном свете стоп-сигналов уазика, что бампером машина уже уперлась в кирпичную, с хорошим рисунком кладки стену. — Наш паровоз вперед лети… — Шатков вновь выкрутил до отказа руль и дал передний ход. — Спокойнее, спокойнее, пусть рисовая каша с изюмом вызывает бешенство у других…»

Он был весь мокрый, будто попал в дождь, к телу от напряжения, от осознания того, что он понапрасну теряет время, прилипла уже не только рубашка, но и куртка, волосы также сделались мокрыми, сердце оглушающе громко колотилось в висках.

— Спокойнее, спокойнее, — повторил он вслух. — Наш паровоз вперед лети… Тьфу! — он выругался. — И лезет же на язык какая-то дребедень!

Развернулся он все-таки ювелирно — «уазик» не то чтобы не снес ни одного камешка — даже не зацепил ни за что, ни за дувал, ни за кирпичную кладку, нигде ничего не царапнул. Шаткову, несмотря на то, что он сильно нервничал, самому понравилась такая работа, он повеселел, снова надавил педаль газа, рукою стер пот со лба.

Где же он зевнул, где пропустил поворот, закоулок, в который нырнул «опель»? Где-то недалеко здесь должен быть еще один выезд из города — неприметный, пыльный, может быть, даже со слегой, положенной поперек, или проторенный через чей-нибудь хозяйственный двор. Где же он сокрыт, этот чертов поворот?

Шатков вновь стер пот со лба — жарко, слишком жарко. Как в паровозной топке.

Но это только казалось Шаткову, что очень жарко — он ощущал, он кожей своей чувствовал, что настоящая жара ожидает его впереди…

На горбатом мостке уазик лихо взвился в воздух, с силой грохнулся всеми четырьмя колесами о каменную твердь улочки, затем приподнялся одним боком над землей, железные суставы машины жалобно задзенькали, завизжали, некоторое время он катил, как мотоцикл, на двух колесах, потом опустился на четыре точки.

Шатков глянул в одну сторону, в другую, недовольно поморщился — похоже, снова проехал.

— Стоп! Назад! — скомандовал он сам себе.

Надо было разворачиваться опять. Шатков теперь понял, куда делся «опель» после того, как пересек этот горбатый мосток. Поворот надо искать сразу за горбиной, у края мостка.

Внутри у него все обострилось, как это часто бывает с людьми либо больными, либо теми, чья работа требует предельного эмоционального напряжения. «Все на нервах», — обычно жалуются такие труженики. Шатков тоже относился к ним, хотя никогда не жаловался, он, наоборот, часто посмеивался над своей долей, относился к себе с юмором. Пот не переставал лить с него. Может, он заболел? Простудился, подхватил какой-нибудь новомодный африканский или азиатский грипп? Несмотря на то что ему было жарко, внутри он неожиданно ощущал холод. Даже плечи обожгло холодом, холод опалил грудь и живот, по спине, вдоль хребта, также побежала холодная струйка.

Во второй раз он развернул уазик быстрее, чем в первый, сказался навык, только что полученный, хотя досада не проходила, она, наоборот, усиливалась — упустил-таки он «опель», зевнул, теперь хоть из города исчезай и передавай задание другому человеку… Шатков подъехал к мостку с обратной стороны и сразу же, между двумя оградами-дувалами, увидел едва различимый след, примятость в ровной траве.

Дороги между дувалами не было, колеи тоже не было, а след был. Шатков с ходу резко затормозил, чтобы не пролететь мимо, направил уазик между дувалами. Похвалил себя за глазастость — след совсем невидимый, заметить его трудно, немудрено, что промахнул мимо, добавил газа.

Показались крупные скальные глыбы, между которыми был проложен проход — ровно такой, чтобы в него втиснулась машина, вскоре обозначилась и колея — две выработанные до камня полосы.

Под днищем уазика пронеслись несколько здоровых камней, Шатков, не удержавшись, удивленно оглянулся на них: как же тут прошел «опель»? Он на камнях запросто мог оставить половину днища, а если на скорости — то вообще содрать половину кузова.

Может, Шатков и в этот раз промахнулся и свернул не туда? Шатков с досадою покрутил головой, услышал стук собственного сердца, отозвавшийся в ушах неприятным звоном — если он промахнулся и в этот раз, то все — считай, поезд ушел: если Николаев открыл новый склад — кроме тех, что у него уже есть, о которых Шатков дважды передал сообщение в Москву, — то склад этот Шаткову уже придется вычислять по бумаге, методом тыка: попал — не попал, попал — не попал… Но этим методом пусть работают великолепные российские ученые, это их дело, а сыщики, бизнесмены и прочие, не самые, может быть, худшие представители рода человеческого, не имеют права на промашку, для них промашка — все равно, что ошибка для сапера. Он вспомнил о Корреспонденте, по лицу его пробежала судорога, к горлу подкатил ком… Он едва-едва загнал его обратно.

О Корреспонденте лучше не думать. В горле у Шаткова родился сам по себе глухой зажатый звук. Это нервное, это пройдет, Шатков помял пальцами шею, звук не повторился. Нет, сейчас не до Корреспондента, не до слабостей, сдаваться нельзя, — ни криком, ни слезами Корреспонденту уже не поможешь, надо только донести до тех, кому это положено знать, правду о том, что произошло с майором госбезопасности Семеновым.

Шатков это сделает.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем в горном сумраке Шатков увидел два красных глаза, не сдержал улыбки — все-таки не упустил он «опель», отыскал иголку в стоге сена. Хотелось закричать от радости, пуститься в пляс прямо в этой грохочущей коробке, стукаясь головой о крышу, задевая локтями за спинки старых продырявленных сидений и железные выступы кабины, но вместо этого Шатков поспокойнел лицом, крепче взялся за руль, который у него буквально вышибало из рук, отбивало пальцы — под колеса попадали камни, резина соскакивала с них, всякий толчок усиливался, попадая на баранку — управлять «уазиком» было непросто. Водителям, которые работают на этих машинах, не позавидуешь…

Главное теперь было — оставаться незамеченным, сидеть на хвосте у «опеля» и быть невидимым и неслышимым. Шатков сбросил газ, перевел дыхание, словно бы не на машине ехал, а бежал сам, ногами измеряя запущенный, лишенный жизни проселок. Хотя проселком эту дорогу называть нельзя, проселки в России пролегают обычно среди полей, эти пыльные дороги соединяют бедные российские деревни. Здесь же, среди скал, неизвестно, как нужно называть эту горную дорогу, эти две колеи, ведущие в чужое гнездо? Прогорки или погорки… нет, это неведомо никому.

Он сделал рукой реверанс, не удержался и по-школярски ширкнул носом, уходя от своих мыслей, от сравнений, от всего пустого, наносного, что западает в голову в минуты, скажем прямо, опасные — ведь он находится на охоте.

Впереди в темнеющем густом воздухе вечера ярко зажглись красные фары и тут же погасли, снова зажглись. Шатков сощурил глаза, вглядываясь в пространство, затормозил, выключил мотор уазика. Некоторое время машина катилась по инерции, давя колесами камни, потом остановилась. Шатков протер рукою переднее стекло уазика — «опель», похоже, остановился. Что там, пост? Толстяк в кепке «феррари» проверяет, нет ли за ним хвоста? Или что-то еще?

«Опель» действительно стоял — машина была видна еле-еле, словно размытое белесое пятно неопределенной формы, похожее на выцветший кусок мха, приклеившийся к боковине горы.

Приоткрыв дверцу, Шатков посмотрел на бок «уазика», остался доволен: даже если уазик рассматривать так, что из глаз от напряжения потекут слезы, все равно вряд ли его можно будет различить: машина сливается с камнями, со стволами деревьев, с вечерним сумраком — дорожная грязь прочно облепила ее, стала своеобразной маскировочной краской.

Но что все-таки впереди? Почему остановился «опель»?

Вот белое пятно сползло с боковины горы, тихо двинулось вперед, призывно мигнули и погасли два красных огня — водитель «опеля», сворачивая за крутой скальный выступ, нажал на тормоза, — и «опель» исчез.

Шатков завёл мотор, покатил вперед, соображая, для чего же все-таки останавливался «опель»?

Через минуту все стало ясно: у боковины скалы стояла неприметная будка, сплетенная из прутьев, обложенная камнями, за которыми можно было спрятаться, довольно грозное боевое сооружение, способное долго держать оборону. Шатков подъехал к ней, от будки отделился человек, одетый в пятнистую форму, повелительно поднял руку.

«И тут военные!» — у Шаткова даже заломило под ложечкой — против военных он был слаб, — но в следующий момент отпустило: охранник не был военным, просто он носил пятнистую военную форму. Афганец, Людоед, Мулла, «Феррари», Гимназист и прочие носили джинсовые куртки и брюки, а этот товарищ (или кто он там: господин, гражданин, мюрид, сичевик?) был одет в КЗС, «комбинезон защитный, сетчатый», позаимствованный на армейском складе. Ремень потертый, на ремне — кобура с расстегнутым ремешком.

Охранник был вооружен «макаровым» — офицерским пистолетом, который в Афганистане называли «грузилом»: проку от пистолета не было никакого, он никак не тянул против моджахедского автомата или «бура» — тяжелой дальнобойной винтовки, хотя здесь, в горах, или в городской тесноте «макаров» — оружие отличное.

У Шаткова мелькнула мысль: «Вот и пистолетиком можно разжиться» — он выпрыгнул из уазика и, приветливо улыбаясь, шагнул к охраннику.

— Меня срочно послали к Николаеву, для него есть кое-какие новости, — сказал он.

Охранник напрягся лицом, что-то соображая. Шатков неожиданно резко выкинул перед собой руку со скрюченными пальцами, ширкнул охранника в низ грудной клетки, где сходятся ребра, потом ткнул в лицо.

Охранник охнул, с шипением втянул в себя воздух — внутри его обожгла боль, перед лицом забегали, заплясали золотые электрические брызги, в следующий миг они окрасились в алый цвет. Охранник согнулся, от удара в лицо выпрямился, прижал руки к глазам и кулем повалился на спину. Шатков, окончательно успокаивая пятнистого, добавил ему ребром ладони по печени и подхватил обмякшее, сделавшееся каким-то сырым, неувертливым тело, отволок в сторону, за плетеную будку.

— Отдохни, полежи немного, — пробормотал он, — покемарь… Это полезно.

«Кемарить» охранник будет долго — часа полтора, раньше в себя он не придет.

— Напялил зачем-то летний костюмчик, в нем же простудиться недолго. Осень на дворе! — Шатков потрогал пальцами ткань комбинезона, прикидывая, не переодеться ли, потом решил, что время не ждет, переодеваться долго, выдернул из кобуры охранника пистолет, сунул себе за ремень — сзади, по-афгански, из кожаного кармашка кобуры достал запасную обойму, мельком глянул на нее, проверяя, до конца ли набита патронами, и положил в куртку. — Смотри не простудись, — заботливо проговорил он на прощание и бегом припустил к машине.

Охранника, если даже тот очнется раньше положенного срока, Шатков не опасался — к тому времени все уже кончится. Он не успел соединить проводки зажигания (разъединились, и мотор заглох, пока Шатков беседовал с охранником), как услышал характерное хрипение громкоговорителя — в шалаше охранника находилась рация, Шатков выпрыгнул из уазика, бегом помчался к плетеной будке, нажал на рычажок приема рации. Рация, висевшая на гвозде, была обычной милицейской, довольно примитивной, но надежной.

— Саид, это ты? — послышался грубоватый, искаженный треском ослабевших батарей, голос из рации.

— Я! — рявкнул Шатков, совершенно не боясь, что его голос не будет похож на голос Саида — все равно голос исказит эфир, сделает писклявым, дребезжащим, принесенным с того света.

— Чего так долго к рации не подходил?

— Извини, я тут обедаю. Кусок прожевывал.

— Извини, извини… Обжора! А чего про Людоеда не сообщил?

Значит, в «опеле» кроме толстяка в кепке находился и Людоед со своей командой. Хотя Шатков Людоеда не засек. «Слона-то я и не приметил. Еще одна ошибочка!» — выругал Шатков самого себя.

— А что сообщать-то? Ты сам знаешь его не хуже меня.

— Ну, все-таки… Людоед — начальство, а о начальстве положено все знать — где оно, что оно, с кем оно…

— Сейчас к тебе прикатит человек, которого ты еще не знаешь. Только что проехал.

— Кто?

— Из новеньких.

— А-а… Вечно эти новенькие! Зачем едет-то?

— Николаеву депешу везет. Люди прибыли… То ли из Москвы, то ли еще откуда… В общем, Николаеву надо возвращаться домой.

— Что, по рации нельзя было сообщить?

— Можно, да только есть вещи, которые рации не доверишь.

— Отбой, Саид! Все. Хватит болтовни!

— Хватит так хватит, — пробурчал Шатков недовольным тоном, вырубил рацию, сунул ее за пазуху — вещь это нужная, может еще пригодиться, хотя и тяжелая.

Вернувшись к уазику, Шатков посмотрел, виден ли Саид со стороны дороги или нет. Саид был виден, и Шатков вернулся, кряхтя, оттащил его подальше в кусты, сверху набросил тряпье, валявшееся в плетеной будке, вновь выбрался к машине и удовлетворенно отряхнул ладони — теперь все было в порядке.

Второй пост находился в километре от первого, — такой же прутяной домик, прикрытый рваной полиэтиленовой пленкой — Николаев особо не тратился на своих подчиненных, берег деньги, обходился дырявыми корзинами, поставленными вверх дном, хотя охранников личных обеспечивал хорошо.

Из проема, вырезанного в прутяном садке, выглядывал мрачный конопатый охранник с зелеными лешачьими глазами.

Хотя какие в горах могут быть лешие? Лешие водятся в лесах — угрюмые, с лохматыми бровями, беззубые, беззащитные. Шатков лихо подкатил ко второму посту, высунулся из кабины.

— Обо мне Саид не предупреждал?

— Ну!

— Не понял!

— У Саида все не на своем месте, все сикось-накось…

— Опять не понял.

— Ну, предупреждал, предупреждал… Тоже мне, предупреждатель, — пробурчал охранник недовольным голосом.

— Тебе что, с утра в трамвае ногу отдавили?

— Чего-о? — лохмотья бровей у охранника сбежались в одну болотистую кочку, ладонью он смахнул с носа выступившую мокреть, глянул угрюмо на Шаткова.

— Тебя как зовут?

— Иваном. Закурить у тебя есть?

— Есть, — Шатков выпрыгнул из машины, с жалостью поглядел на полоротого охранника: Иван ведь, свой, русский. И характер у него нормальный, неугрюмый. Просто угрюмостью он скрывает свою робость. Шаткову действительно было жаль этого нескладного, занимающегося не своим делом мужика.

— Дай пару сигарет! Можно было бы у Людоеда попросить, да я забоялся — слишком уж он лютый!

Из-за пояса охранника выглядывала коричневая пластмассовая рукоять «макарова». Вот тебе и вологодский мужик, нос свистулькой, а борода мочалкой… Почему-то в этот раз вид пистолета родил у Шаткова внутренний холод — раньше такого не было, по коже пробежал короткий озноб, во рту сделалось сухо: не хотел он трогать Ваню, а придется.

Едва Иван, сглатывая слюну, — так хотелось курить, — потянулся к нему рукой, как Шатков коротко, ударил его ребром ладони по шее. Иван даже не успел подивиться тому, что произошло, повалился с мычанием на землю. Глаза у него подернулись белесой болевой пленкой. Шатков подхватил охранника под мышки, оттащил за валун, чтобы его, как и Саида, не было видно с дороги, выдернул из-за пояса пистолет, отщелкнул обойму.

Обойма была полна — восемь патронов, полный комплект. Глянул в ствол пистолета. В нем находился еще один патрон — девятый. «И тут как на войне, — отметил Шатков, — не надо передергивать затвор и загонять „масленок“ в ствол — он уже там, только нажимай собачку раз за разом и круши врага. А главное — на один патрон больше, чем у противника. Если, конечно, тот тоже вооружен „макаровым“. Вот тебе и Иван, вот тебе и голова — два уха, две сопелки и одна извилина… Да и та не в мозгу, а в заднице».

Он отбросил разряженный пистолет охранника в сторону, снова сел за руль уазика, аккуратно двинулся вперед, цепляясь глазами за каждую выбоину на дороге, за каждую щель на обочине — вдруг оттуда выглянет ствол пулемета? Пулемет такую машину, как уазик, может перерезать пополам. В одном месте он увидел смятую пачку от «салема», брошенную на дороге, остановился, высунулся из кабины — пачка была старой — и Шатков поехал дальше.

Сумрак над горами сгустился окончательно, сполз в низины, прижался к камням, природа посуровела, сделалась холодной и чужой. Прямо перед радиатором уазика, очень низко, почти цепляя вытянутыми лохматыми лапами за землю, промахнула крупная глазастая птица. Шатков вздрогнул — показалось, что птица врежется в машину, но та благополучно избежала столкновения, и Шатков облегченно вздохнул.

Остановив машину и заглушив мотор, Шатков прислушался — не донесется ли какое-нибудь звяканье, стук, рокот двигателя, говор людей? Было тихо, даже ветер перестал бормотать свою нескончаемую песню — улегся спать, лишь со стороны старых каменных осыпей, измельченных в пыль от возраста и непогоды, доносился тихий трескучий шелест, будто по сухой траве ползла змея, шевелила былки, сбрасывала на землю созревшие семена, сучки, сухие листья — это по проторенным ложбинам скатывалась вниз щебенка, — больше ничего не было слышно.

Но что-то уж больно ушибленно бьется сердце, будто перед большой стрельбой — как под Джелалабадом, в ущелье Тура-Бура, где Шатков попал в засаду и едва выкрутился, — словно бы знак какой подает сердце. А в потайные знаки, да в приметы Шатков верил. Не то, что раньше. Раньше он дураком был, в школе, да в институте разных лекторов слушал с открытым ртом, в тетрадки записывал всякие умные мысли, думал, что пригодятся в жизни, — жизнь ведь сложна и пройти ее надо достойно, но жизнь оказалась проста, особенно в Афганистане, и умные мысли не пригодились.

Хлебнув в жарком чужом краю по самые ноздри боли, тоски, вшей, жажды и голода, Шатков стал верить в приметы. И сердцу своему верил.

Не обмануло его сердце — Шатков услышал недалекий вскрик, словно бы кто подвернул ногу и в сердцах выругался, — тут же все стихло. Шатков прикинул — до вскрика метров триста, не больше.

Вот только что обозначал тот вскрик? Кого-нибудь наказали, пришили, свернули набок шею, проломили голову, всадили в живот заточку? Уж очень задавленным был вскрик. Шатков поискал глазами: куда бы загнать уазик, спрятать его? Дальше ехать было нельзя — можно напороться на пост, выставленный уже около самих складов, — без подстраховки ни Николаев, ни Людоед не будут действовать, обязательно примут дополнительные меры предосторожности. В общем, верного железного коня, которого сейчас явно ищет хозяин, матерится и недоумевает: это кому же понадобилась старая милицейская колымага, она же как бельмо на глазу, на ней и двадцати метров не проедешь незамеченным (но проехать на ней незамеченным можно было, и Шатков это сделал), надо было спрятать и дальше двигаться на своих двоих.

Но в камни тяжелую машину не затащишь — не велосипед, и щебенкой не присыпешь — не жестянка, поэтому Шатков двинулся по дороге назад. Сплошной камень, камень, камень, голые места, осыпи…

Прошел метров сто и вернулся, сел за руль, ощутил внутри тяжесть, усталость — все-таки он здорово намотался, чуть проехал вперед, увидел горловину старого, поросшего кустами каменного разлома, и прямо через кусты направил уазик в эту горловину.

Посмотрел, виден с дороги уазик или нет? Это у него стало уже привычкой. Уазик был виден, хотя в глаза и не бросался, но больше ничего нельзя было сделать. Шатков огляделся, примечая место, потом, бесшумно прыгая с камня на камень, двинулся по дороге дальше. Пройдя метров пятьдесят, оглянулся — место приметить надо было надежно, так, чтобы на обратном пути не промахнуться. А в том, что уазик еще понадобится, Шатков не сомневался.

Он кожей, костями почувствовал место, где находится николаевский склад, затаился, слушая пространство, всполз на один каменный взгорбок, с него перебрался на другой, увидел площадку, слабенько освещенную несколькими тусклыми лампочками: ток шел от аккумуляторов, либо от небольшого генератора, поставленного внутри, в пещере, чтобы его не было слышно, — никакие звуки из пещеры не доносились. На площадке под разгрузкой стояли окрашенные в защитный цвет два грузовика. «И тут армия! — невольно поморщился Шатков. — Это когда же мужики в погонах сумели в таком количестве продаться? Что-то слишком уж их много!»

Несколько человек носили из грузовиков в пещеру ящики. По размеру ящиков Шатков понял: в ящиках — автоматы.

С другой стороны, может, он напрасно грешит на военных? Людей в погонах на площади не было, сновали только «пятнистые», но они не имели погон. Николаев всех своих нарядил в пятнистую военную форму, поэтому вполне возможно, несмотря на принадлежность грузовиков к армии, их обслуживали люда неармейские.

— Ладно, немного осталось ждать, на финише все станет ясно, — сказал сам себе Шатков и подышал на руки: было холодно, пар ярким клубком вырывался изо рта.

Грузчики работали споро, беззвучно. Ни Николаева, ни Людоеда не было видно, скорее всего, находились в пещере, руководили процессом.

— «Процесс пошел», — вспомнил Шатков слова одного человека, которого он, как и этих людей, также звал «пятнистым».

«Интересно, есть ли у Николаева еще склады? И как это проверить? С воздуха, вертолетом?» — Шатков протер пальцами глаза — видно было плохо, потом тихо сполз с камня, на котором лежал, и вдруг замер — почувствовал, что сзади кто-то находится.

Пропала у него былая острота, не раз выручавшая в Афганистане, не почуял он вовремя опасности, не собрался, не сжался в кулак — и всего-то одной секунды ему не хватило… В Афганистане случалось, что одну секунду, всего лишь одну провороненную секунду человек разменивал на жизнь — свою собственную жизнь. Шатков стремительно перевернулся на спину, изогнулся и выкинул перед собой согнутые ноги, с силой распрямил их, отбивая наваливающееся на него тело.

Нападавший, не издав ни звука (Шатков одной ногой угодил ему под ложечку, в самую середину грудной клетки и напрочь перекрыл дыхание, вместе с дыханием перекрыл и голос), отвалился в сторону, но тут же поднялся и, мотая головой из стороны в сторону, засипел зло и вновь кинулся на Шаткова.

Это был Мулла, Афганец, или как его еще там звали? Мулла широко растопырил руки, как бы стремясь обхватить ими Шаткова вместе с окружающим пространством. Шатков на миг оглянулся — это было опасно, ему было нельзя выпускать Муллу из вида, а с другой стороны, он должен был понять, виден этот камень и их ристалище со стороны складов? Если все видно, то Шатков погиб, ему не дадут уйти, если же не виден, то кое-какие шансы на спасение имеются…

Они с Муллой не были видны со стороны складов, каменный горб надежно прикрывал их. Шатков благодарно мотнул головой (выходит, что ему сама земля помогает), засек, как Мулла выставил перед собой одну руку и, скрючив пальцы, напряг их, превращая в мощную орлиную лапу. Шатков ждать не стал, с места, без размаха ударил по руке ногой, отбил ее в сторону, прыгнул вперед, всаживая кулак в мягкое мясистое тело Муллы, и сам наткнулся на выброшенный встречный кулак — Мулла на этот раз оказался проворнее, чем ожидал Шатков.

Шатков отпрыгнул от Муллы, качнулся в одну сторону, качнулся в другую сторону, меняя центр тяжести и освобождая правую ногу, снова ударил.

На это раз удар получился оглушающий — Мулла широко, всем ртом схватил воздух, задохнулся, засипел, свалился на камень. После таких ударов люди поднимаются только в кино, в жизни подобных вещей не бывает, но Мулла был тяжел, организм имел мощный — сказывалась афганская закваска, — он сумел перевернуться и встать на колени и, когда Шатков вновь кинулся к нему, встретил Шаткова в боевой позе.

Он перехватил шатковскую ногу за лодыжку, по-борцовски крутанул ее в сторону, засипел зло. Шатков стремительно завалился набок, сжался и с маху ударил второй ногой Муллу в пах — целил ниже, чтобы «божий дар» превратить в яичницу, но не дотянулся, угодил в лобок, в саму костяшку. Мулла хрипло зарычал, дернулся, закатил глаза от боли и слепо выставил перед собою руки, защищаясь от второго удара. Шатков ударил вторично и попал в подставленные руки, извернулся, подкатился к Мулле, увидел рядом со своим локтем его шею — толстую, бычью, ударил локтем в низ шеи, в стык с ключицей, с самим плечом, окончательно вырубая Муллу. Но нет, удар Муллу не вырубил, словно шея у него была защищена броней: крепок был мужик. Мулла безъязыко раскрыл свой черный, забусенный кровью рот (Шатков хоть и не вырубил его до конца, но отделал основательно, неважно, что удары в шею не достигли цели), засипел по-кошачьи.

Вообще-то Мулла пытался кричать, но крика у него не было, Шатков отбил, парализовал и крик, не то ведь, не дай бог, Мулла закричит и его услышат грузчики. Шаткова тогда превратят в сырую котлету…

Хотя самой возни, того, как он приканчивал Муллу, шума Шатков не боялся, этот шум до складов не дотянет, а если и доплывет по воздуху, то дюжие ребята, таскающие ящики, вряд ли обратят на него внимание — мало ли где горластые здешние вороны могли затеять возню… Они очень часто шумят, бранчливо расклевывая какую-нибудь лисью тушку, либо вялое тело своей дохлой товарки.

А вот если Мулла начнет орать, если у него прорежется перебитый Шатковым голос, тогда будет худо. Поэтому Шатков каждый раз сильными ударами загонял крик в Муллу, вбивал внутрь, не давал ему вырваться; Мулла распахивал рот, хрипел, вращал глазами, плевался сгустками крови, но поднять тревогу своим сипением не мог.

Распахнув рот в очередной раз, Мулла выдавил из глубины своего мощного организма какое-то странное птичье, а может быть, змеиное клекотанье, потом сипение (похоже, у него сейчас прорвется наружу голос, что-то слишком быстро очухался товарищ), стиснул зубы, втягивая в себя воздух, снова открыл рот… Шатков понял — Мулла сейчас заорет.

Так заорет, что небо покроется трещинами, и Шатков, опережая этот крик, уже не сдерживая себя (внутри у него запалился холодный злой огонь, который обычно заставляет чесаться костяшки кулаков), ткнул собранными в одну железную кочерыжку пальцами Муллу в самый низ грудной клетки, другой рукой секанул по горлу, складывая противника пополам, потом добавил под ребра.

Услышал противный хруст костей и опять ударил ребром ладони по шее, угодив в самое уязвимое место — по яремной жиле. Он не хотел убивать Муллу, а получилось — убил: Мулла сморщился, обвял, из него с писком выпростался вонючий воздух, обдал Шаткова, и Шатков с брезгливым мычанием откатился в сторону.

Зажав нос, Шатков помял рукою карманы Муллы, пощупал за поясом — нет ли оружия? Оружие у Муллы было — все тот же штатный армейский «макаров». Шатков выдернул из него обойму, бросил пистолет на камни.

Потом, пригнувшись, добрался до вершины взгорбка, залег. Разгрузка оружия продолжалась. Шатков покусал сгиб указательного пальца. Что делать, он пока не придумал. Через десять — пятнадцать минут Людоед со своими людьми найдет Муллу и все поймет. Завтрашним утром складов здесь уже не будет — за ночь Николаев перебросит их в другое место, такое же глухое, горное, под видом охраны заповедника перегороженное шлагбаумами, воротами, либо вообще обнесет его колючей проволокой, поставит вокруг смотровые вышки и поселит там автоматчиков…

Шатков устало шевельнулся — усталость прочно поселилась в нем, она сидела в сердце, в руках, в плечах, в голове, от нее ныли кости, хребет, грудная клетка. Оглянулся.

Мулла лежал, широко раскинув руки и ноги, будто солдат, собравшийся поплыть на небеса. Шатков аккуратно сполз к Мулле, пальцами задрал ему веки, увидел красноватые белки — глаза Мулла закатил под лобную кость.

«А ведь действительно загнулся», — Шатков сожалеюще поморщился, нет, он не хотел убивать Муллу.

Сполз чуть вниз, подобрал пистолет Муллы, — в конце концов и этот пистолет пригодится, загнал в пустую рукоять обойму, оттянул затвор, загоняя в ствол патрон. Оглянулся на Муллу и сдвинул треугольный железный флажок, ставя «макаров» на предохранитель. Замер на мгновение, — показалось, что снизу, со стороны постов, которые он обезвредил, идет машина. Лицо у Шаткова сделалось узким, рот озабоченно сжался — этого еще не хватало!

Но нет, кажется, почудилось — никакой машины. Понюхал ствол пистолета, изъятого у Муллы, — из ствола ничем, кроме застарелого духа гари да обычного машинного масла, не тянуло, видать, старый пистолет Мулле не вернули, выдали этот, валявшийся где-то на полке в подвале, а может, генерал-майор Кравченко подарил его Николаеву на радостях, что заключил выгодную сделку, — отобрал у начальника склада и подарил. А пистолет велел списать, как и тысячи других, уже списанных…

Где-то недалеко, на каменной старой макушке, вышелушилась гнилая сланцевая плитка, звонко хлопнулась о камни, рассыпалась, Шатков стремительно прыгнул вниз, прижался к телу взгорбка, прислушался — не из-под человеческой ли ноги вылетела плитка? Может, его уже обкладывают, как волка? Разгрузка идет сама собой, охота — тоже сама собою… Еще одна плитка вылетела, со свистом полетела вниз, громко ударилась о камень. Раскололась.

Скорее всего, недалеко бродит зверь. Может, рысь? Но рысь — дама осторожная, рысь никогда не станет так шуметь. Тогда это горный козел — этому прыгуну все равно, вылетают из-под его копыт камни или нет. Шатков перекатился на спину, глянул с макушки взгорбка в глубокое темное небо, увидел там маленькие далекие звезды — равнодушные, чужие, подумал с неясной тоской, что он здесь один, совершенно один, никого больше нет, а один, как известно, — в поле не воин…

Внутри возникла боль, какая-то щемящая, будто порезал себе чего, занялась костерком. Шатков сквозь зубы втянул в себя воздух — надо было решаться: давать бой Николаеву или нет? Он снова перевернулся на живот, огляделся — нужно было определяться, куда в крайнем случае уволакивать ноги? В профессии пулеметчика главное ведь что? Вовремя смыться…

Он, одолевая самого себя, усмехнулся, обследовал противоположную сторону ущелья — не сидит ли там какой-нибудь сторож со снайперской винтовкой в руках, специально поставленный Людоедом?

Там было пусто, да и не должен был сидеть сторож на той стороне, — там скалы. Скорее всего, непроходимые, без дорог и без тропок, к складам можно было подойти или подъехать только с одной стороны, охранял ее Мулла.

«Охранял, — Шатков усмехнулся и посмотрел на Муллу, лежавшего в прежней позе, с раскинутыми руками и ногами. — Ну-ну, пусть охраняет и дальше…»

Шатков положил пистолет Муллы рядом с собою, из-за пояса вытянул второй «макаров», отобранный у охранника, вгляделся в людей, сновавших на площадке. Из пистолета если стрелять — это очень непросто, цель находится на самом пределе, чуть ближе бы… Автомат бы сюда. Но автоматная очередь, как пить дать, на таком расстоянии разойдется веером, будет большой рассев, пули потеряют половину своей убойной силы.

— Ну что ж! Помолясь, как говорится, — прошептал Шатков горестно, понимая, что иного выхода у него нет, помощи ждать неоткуда — он погибнет. Но и эти люди, эта банда, тоже будут порядком потрепаны, кто знает, может, после того, как он ее пощипает, она вообще не сможет встать на ноги. Очень хотелось, чтобы это было так…

Он снова оглянулся — хоть и понимал, что его ждет верный проигрыш, тлен. Может случиться так, что друзья-коллеги даже не смогут похоронить его по-человечески, Николаев запрячет его так, что никакой рентген не высветит, швырнет в горную шахту, сверху засыпет щебенкой — вот вечный приют и готов. Шаткова от икр ног до ключиц пробил озноб, в горле запершило, возникла тошнота, он понял — это от слабости, преодолел ее и поймал на мушку короткого пистолетного ствола одну проворную фигурку — уж очень вертляв, неспокоен был этот человек, не хотелось его выпускать.

В это время на площадке появилась знакомая приземистая фигура, и Шатков перевел ствол на нее — из всего окружения Николаева Людоед был самым опасным — вот удача, так удача. В горле у Шаткова даже перестало першить.

Задержав в себе дыхание, Шатков подложил под пистолет свободную левую руку, чтобы не промахнуться, и плавно нажал на спуск. За первым выстрелом, почти впритык, сделал второй, и усталости у него словно бы и не бывало: он вышиб ее двумя выстрелами. Людоед приподнялся на цыпочках, вскинул руки, словно бы собирался взлететь.

«Что-то они все сегодня летают, — отметил Шатков, — Мулла тоже то ли плыл, то ли летал, и Людоед дергается, будто перед запуском в космос…» Вот Людоед сложился в животе, потянулся рукою к земле, оперся на нее, но не удержался, ткнулся головой в собственную руку, подмял тяжелым телом, вывернул и лег на нее всей своей громадной массой. Стрелять Людоед с этой руки уже не сможет, удовлетворенно отметил Шатков — если вообще когда-либо сможет стрелять. Шатков не выдержал и победно буркнул в нос:

— Один есть!

Перевел пистолет на второго, в недоуменно-готовной стойке застывшего на площадке, снова дважды нажал на собачку — до площадки все-таки было далековато, пуля приходила туда ослабевшей, поэтому Шатков страховал первый выстрел вторым.

Но не так уж слабели пули — у пистолета была хорошая убойная сила, он доставал на излете, второго буквально отшвырнуло назад, на камни — весом он был легче Людоеда. В голову Шаткову после его падения наполз глухой болезненный шум, виски стиснуло, он стремительно навел ствол «макарова» на третьего человека — плотного, коротконогого, схожего с Людоедом грузчика, с разинутым ртом застывшего посреди площадки. Шатков, будучи опытным стрелком, не удержался и в этот большой черный распах, украшенный золотыми зубами, послал пулю, вторую пулю послал чуть ниже, в стык груди и живота — в «солнечное сплетение», считающееся самым уязвимым и больным местом.

Грузчик неожиданно развернулся, длинными прыжками помчался к темному зеву пещеры, заблажил громкоголосо, моля какого-то своего бога — видать, был с ним знаком, но знакомство не помогло, Шатков догнал его третьей пулей и уложил на площадке.

Прежде чем площадка опустела — на ней не сразу сообразили, где сидит невидимый стрелок, Шатков успел подбить еще одного, неосторожно вылезшего из пещеры с ящиком на спине. Трудолюбивый гражданин был, видать, еще и ответственным — лег на землю вместе с ящиком, так и не отпустив его, не оторвав от боковых деревянных планок рук.

— Ну, сколько сварилось? — спросил сам себя Шатков, хотя прекрасно знал, сколько «сварилось».

Из-за камней противоположной стороны ударил автомат — бил кто-то из охранников, стреляя вслепую по взгорбку, на котором лежал Шатков. Шаткова охранник не видел, пули веером пробили пространство. Одни с чавкающим мокрым звуком вонзились в землю, другие вколотились, будто гвозди, в камни, третьи с противным воем ушли в пространство.

Вреда Шаткову автоматная очередь не принесла — охранник стрелял не прицельно. Несколько пуль в этой очереди были трассирующими, зеленого цвета, Шатков, выдернув из рукояти «макарова» пустую обойму, загнал новую и, сориентировавшись по свечению трассирующий пуль, сделал два выстрела по автоматчику. Автоматная очередь (стрелок только что перезарядил свой «Калашников» и начал стрелять снова) смолкла. Попасть Шатков, конечно, не попал, но припугнуть припугнул — этого пока было достаточно.

Ему показалось, что из пещеры кто-то пытается выскользнуть — он различил неясную, светлой тенью размытую на темном фоне камней фигуру, выстрелил, целясь в едва приметное живое пятно, потом выстрелил еще.

На площадке стало пусто и тихо. Тишина после стрельбы казалась оглушающе полой. Шатков от рези в ушах поморщился.

Но длилась тишина недолго — снова ударила автоматная очередь, и снова веером, рассыпалась цветными светлячками, красными, зелеными и розовыми, и Шатков еще раз выстрелил по автоматчику.

Очередь прервалась, послышалось громкое ругательство — кажется, Шатков попал. Но эта удача ничего, кроме странной болезненной тоски, ему не принесла — захотелось, чтобы все скорее кончилось, захотелось назад, домой, в свое прошлое, в институтскую и прединститутскую пору, в детство, где-то в горле, под кадыком и ниже его, в тепле тела собралась солено-горькая влага, Шатков от нее задохнулся, сполз вниз, прикрываясь каменной шапкой, поглядел назад.

Мулла лежал в прежней позе, он ничего не видел, ничего не слышал.

Сколько сможет продержаться Шатков? Еще минут семь, десять, если повезет — пятнадцать, больше вряд ли — николаевские субчики очень скоро очухаются, возьмут Шаткова в кольцо и полезут на взгорбок. Надо бы поменять место, перелезть на соседние камни, но такая передислокация могла стоить ему жизни. Он вдруг увидел, что в метре от Муллы по камням ползет длинная черная змея, поднял пистолет, чтобы выстрелить в нее, но стрелять не стал — патронов у него оставалось немного.

Змея искала место, куда бы спрятаться. Ее потревожила стрельба, точнее, пули, которые вонзились в каменную щель, где обитала эта страшная живая «веревка». «Почему она черная? В горах не бывает черных змей, черные — только земляные, живут там, где есть угольно-темная жирная земля, много перегноя, в горах же обитают коричнево-серые змеи, охристые, цвета глины, сухого мха и камней…»

Шатков проследил взглядом за змеей. Интересно, куда же та уползет? Змея нырнула в узкую дыру в монолитном теле камня, словно бы специально прорезанную ножом, и там скрылась. Шатков не выдержал, вздохнул с завистью: змее есть, где спрятаться, ему — нет.

С той стороны площадки снова донесся крик — кричал раненый автоматчик. Шатков подтянулся к макушке взгорбка, осторожно выглянул из-за камня — ничего не увидел. Площадка по-прежнему была тускло освещена слабыми электрическими лампами, из проема пещеры никто не показывался, в камнях противоположной стороны не было никакого движения.

— Ну, давай, давай, поругайся еще! — попросил автоматчика Шатков. — Наведи, подай голосок… Гюльчетай, открой личико!

Автоматчик вновь выругался грубым, надтреснутым от боли голосом.

— Ну, Гюльчетай! — Шатков сощурил один глаз и выстрелил на голос.

Автоматчик заорал так, что небо испуганно приподнялось над землей. Шатков не промахнулся, — автоматчик нажал на гашетку «Калашникова» и пустил в небо разноцветную трассирующую струю. Пули косо уходили к облакам, к едва видным, недавно зажегшимся звездам (выстрел Шаткова, видно, опрокинул автоматчика на спину, повредил ему хребет, иначе бы он не палил в небо), делали в черной плоти черные дырки, уносились в пространство, превращались в звезды, от их жаркого сеева невольно делалось веселей, — вот ведь как, звезды эти падали на землю уже где-то за горными кряжами.

Шатков немо шевельнул губами — поблагодарил старого морщинистого инструктора Петракова, обучавшего слушателей специальных курсов стрельбе на звук, вон как пригодились уроки седого, с согнутой спиной капитана, давно отслужившего свой срок, но тем не менее без работы не оставшегося: такие специалисты, даже если у них образование всего два класса, нужны будут всегда.

Про себя инструктор говорил:

— Такие люди, как капитан Петраков, на дороге не валяются.

— Ты прав, дядя Федя, — шепотом, почти неразличимо проговорил Шатков, — с меня бутылка! Как только буду в Москве, — если, конечно, останусь жив, — так сразу с бутылкой и объявлюсь.

Глянул на Муллу, словно бы ожидая, что тот очнется. Надо бы подползти к нему и пощупать пульс. Шатков не выдержал, усмехнулся: телячьи нежности для мертвых — это что-то новое…

Шатков выглянул из-за камня и недоуменно спросил себя: а чего они, собственно, не потушат свет на площадке, видны же ведь, как на ладони! Покачал головой — ошибается он, на площадке никого нет, она пуста, валяются на ней люди в нелепых позах, отдыхают. Им все равно — есть свет или нет…

Если он хочет остаться в живых — самая пора уходить. Склад он накрыл, ряды доблестных мюридов Николаева поредели, с такими потерями он может не успеть до утра перебросить оружие в другое место, утром… в общем, утром начнется новый день и будет новая пища. Манная каша с изюмом, поданная в ночном горшке… Тьфу!

Но уходить было рано, у Николаева все-таки оставалось много людей, — а вдруг он успеет до утра перевезти все, что здесь есть, в какую-нибудь глухую пещеру и замести следы?

Неожиданно площадку стремительно пересекла длинная легкая тень. Шатков выстрелил по ней, но промазал. Из-за камней опять донесся мат раненого автоматчика, на этот раз голос был слабее, глуше — автоматчик успел потерять много крови, начал бредить. Если его сейчас не перевязать — изойдет кровью. Из-за валуна выблеснул яркий огонь, взгорбок задрожал от пуль, впившихся в него. Шатков проворно нырнул вниз, успев краем глаза зацепить, что площадку пересекла вторая тень — такая же стремительная и легкая, как и первая. Стрелять по ней было бесполезно.

— Похоже, сейчас начнут обкладывать, — сказал он сам себе. — И бьют из пулемета.

Пулеметный грохот стих, взгорбок перестало трясти.

«Скоро полезут», — подумал Шатков и прислушался: недалеко в кустах хрустнула ветка под чьей-то неосторожной ногой, и вниз посыпались камешки. Шатков развернул пистолет в ту сторону, ткнул им в темноту, задержал в себе дыхание, превращаясь в слух, в зрение, — нет, ничего не видно, ничего не слышно. Опять, стало быть, горный козел лижет камни, хочет посолониться, либо змеи ловят пауков.

Пулеметчик снова ударил очередью по взгорбку, точно угодив в край его, чуть ниже Шаткова, возьми он одним метром выше, попал бы. Теперь стало понятно, почему они не гасят свет на площадке — из-за этого ловкого пулеметчика, тому надо хотя бы немного видеть… Шатков перекатился на другой бок взгорбка, чуть не вскрикнул от резкой, как ожог боли — в хребет, в самую середину костяшки впился остроугольный, поставленный топориком камень.

На противоположной стороне, на том берегу расщелины — там, где проходила дорога, возникло слабое шевеление, дрогнули макушки кустов, шевеление переместилось к площадке. Шатков, поняв, что вовремя засек подозрительное движение, проводил его стволом пистолета, перевернулся, зажав «макаров» двумя руками и навел пистолет на точку, где должна была появиться очередная тень.

Он высчитал точно: на площадку выпрыгнул легконогий человек в защитном комбинезоне с автоматом в руках и аккурат угодил под выстрел.

Взгорбок снова сотрясла пулеметная очередь. Поздно — Шатков уже нырнул под прикрытие каменной плоти, прижался к взгорбку всем телом, стараясь сделаться плоским. Рядом с его лицом отрикошетившая пуля расколола камень, острые крошки брызнули в разные стороны, несколько штук попали ему в правую щеку, до крови рассекли ее.

Шатков молча вытер кровь, выглянул из-за взгорбка — пулеметчик полосовал пространство вслепую, такой он не был страшен Шаткову, а легконогий… легконогий тоже не был страшен Шаткову, он лежал на площадке без движения. Конечно, через площадку Шатков пока никого не пропустит, но ведь площадку можно обойти и верхом, по срезу скалы, поросшему деревьями, по кустарникам полухребта, — и не так много на это надо времени, минут пятнадцать, от силы — двадцать.

Он перевел взгляд вверх, но ничего, кроме безбрежности вечернего пространства, не увидел — и деревья, и скальный срез, и буйный южный кустарник скрылись в непроглядной мгле. Даже звезд не стало видно — затянуло густыми, невпродых, облаками, от этой вязкой папиросной наволочи трудно бывает дышать даже здоровым, никогда не знавшим хвори людям.

В кустах снова возникло шевеление, Шатков стер кровь с лица, прицелился, взяв чуть выше тела автоматчика, которого он подбил последним — легконогого, самого наскочившего на пулю, задержал в себе дыхание, ожидая появления еще одного николаевского человека, но нет, человек этот не появился, — Шатков изготовился напрасно.

Пулеметчик утих, перезаряжая коробку с патронами — в старой коробке кончился запас, Шатков перекатился к обработанному пулеметчиком краю взгорбка, понимая, что тот будет обрабатывать сейчас другие места, втянул в себя сквозь зубы воздух — под хребет опять попал остроугольный камень. Он нащупал его пальцами, раскачал и выдернул из плоти взгорбка. Затем, чуть привстав, размахнулся и послал камень на площадку к машинам.

Звук был мигом засечен пулеметчиком, на площадке засветились прыгучие искры, забрызгали во все стороны, словно веселый фейерверк.

Сверху в кусты прямо напротив взгорбка с шумом свалился человек — он будто спрыгнул на землю из небесной выси, и Шатков дважды выстрелил на звук, не попал. Человек, оглушенный его выстрелами, затаился. Шатков откатился вниз, залег за тело Муллы.

Потрогал его руку. Теплая. Значит, еще живой афганец, не умер, — напрасно Шатков брал грех на свою душу. Грешно, конечно, скрываться за живым человеком, но другого выхода у Шаткова не было. Сейчас здесь станет жарко, по Шаткову начнет палить ловкач, затихший в кустах. Он уже примеряется, хотя сориентироваться не может — Шатков скрыт не только телом Муллы, но и тенью взгорбка, он буквально растворился в этой тени.

Площадка перед пещерой по-прежнему была пуста.

Через минуту из кустов напротив беззвучно вылез ловкий неприметный человек с автоматом, закинутым за спину, пополз через дорогу к взгорбку. Хорошо, что Шатков не спускал глаз с той стороны — он ожидал появления шумного мужика, свалившегося из поднебесья, и засек охотника. Шатков так и не понял, прикрывал «шумный» охотника, либо же они действовали каждый сам по себе, самостоятельно? Прикрытие «шумного» было слишком неуклюжим, даже более — он не прикрывал охотника, а скорее выдавал его…

Как бы там ни было, это сослужило Шаткову хорошую службу. Ему везло. Он взял охотника на мушку.

Охотник, словно бы почувствовав, что находится на прицеле, замер, прижался к камням, слился с ними, сделался почти невидимым. Шатков ждал, охотник тоже ждал — он чувствовал Шаткова кожей, комбинезоном своим пятнистым, маскировочным, ощущал опасность и оглядывал сейчас пристально взгорбок, тщательно ощупывая встревоженную выстрелами темноту: где он, неизвестный вражина-стрелок?

Нет, Шатков не шевелился, не выдавал себя. Подумал невольно: «Неужели в городе никто не слышит этой канонады? Должны же слышать! Здесь ведь горы, резонанс будь здоров какой, звук сам себя усиливает, стрельба волнами катится к людям… Неужели пулемета не слышно? Не может того быть! Этот дурак ведь целых две коробки расстрелял».

Приподняв голову, охотник, словно ящерица, пополз дальше, следя за ним. Шатков сместил ствол «макарова», не давая охотнику уйти с мушки. Если он подшибет охотника и завладеет его автоматом — тогда можно будет еще чуть повоевать. Главное, чтобы охотник подполз поближе, как можно ближе. Хотя что там, в автоматном рожке? Тридцать два патрона. Если рожок спаренный — два магазина слеплены вместе и перекручены крест-накрест изоляционной лентой, то — шестьдесят четыре. С другой стороны, у него наверняка есть подсумок, лифчик с запасными рожками, либо еще что-то. Не может быть, чтобы он вышел на охоту с одним рожком, без боезапаса… Главное, чтобы охотник подполз ближе. Как можно ближе…

Чуть ли не до боли Шатков сощурил глаза, стараясь рассмотреть, не висит ли у охотника на боку подсумок или лифчик с запасными магазинами? Глаза заслезились, Шатков протер их пальцами — нет, вроде бы не висит.

Ожил пулеметчик, секанул короткой очередью по взгорку — видать, чувствовал, что Шатков находится здесь, — затих. Помощи из города Шатков мог не ждать — там, если услышат канонаду, решат: это упражняются военные, проводят учения или плановые стрельбы.

Охотник что-то высмотрел в темноте, засек, хотя Шатков ничем не выдал себя, и вдруг ловким, почти неприметным движением сдернул автомат со спины. В следующий миг не целясь, в упор дал очередь по взгорбку. Шатков едва успел вжаться в камни. Головой подтиснулся под Муллу. Охотник бил точно, Шатков услышал, как две пули угодили в Муллу, проткнули в нем что-то — в Мулле громко пикнуло раз и другой сердце и замолчало, а может, это было и не сердце — что-то другое не менее важное, может, это подавала голос его душа. Шатков отметил невольно: «Вот и конец человеку! Не я его убил в итоге, не я… Хоть этот-то грех на мне лежать не будет — Муллу добили свои».

Охотник дал еще одну очередь и вновь пуля бултыхнулась в нутре Муллы, в ответ на ее полоскание снова зажато пикнуло сердце этого разбойника… Или чего там — душа?

«Три пули — это уже перебор, двадцать два, как в игре в „очко“, — с неожиданной жалостью подумал о Мулле Шатков (афганец все-таки прошел то, что прошел и сам Шатков, вдоволь поел рыжей афганской земли). — Шансов задержаться на этом свете никаких, дорога только одна — на тот свет». Шатков по-прежнему не стрелял в охотника, ждал, когда тот подойдет поближе. Чем ближе — тем лучше.

Охотник, держа автомат в одной руке, сделал короткую перебежку, в несколько мигов достиг соседнего с взгорбком холма — точнее, не соседнего, а идущего за взгорбком вслед, хотя и чуть в сторону, но все равно в одном строю. От пулеметчика и вообще от своих охотника скрыла стенка взгорбка, охотник сделал короткий бросок вверх, на макушку холма, глянул оттуда на взгоробок и в ту же секунду увидел приподнявшегося из-за Муллы Шаткова.

Послать в Шаткова автоматную очередь охотник не успел — Шатков подсек его, за первым выстрелом сделал второй. Оба выстрела слились в один.

Автомат выпал из рук охотника и с грохотом ударился о камни, охотник, вскрикнув, вскинулся над холмом, повернулся к Шаткову спиной и медленно покатился вниз.

Прикрывая охотника, с той стороны площадки громыхнула пулеметная очередь, заставила взгорбок задрожать. Первая очередь была с надсадным воем, короткой, за ней последовала еще одна, длинная, пули прошли над взлобком, всадились в скальный отвес, выколотили из него несколько крупных камней, отозвались слезным стоном в стволах деревьев, в воздухе, в дорожной пыли, неожиданно начавшей мерцать, будто дорога была посыпана неким радиоактивным порошком.

Очередь оборвалась — то ли пулемет заело, то ли кончились патроны. Шатков плоско, почти пластаясь по взгорбку, перемахнул через Муллу, скатился вниз, перебежал к камням, среди которых валялся автомат, присел, пошарил руками, автомат надо было найти, пока пулеметчик не справился со своей машинкой и не начал палить снова, ведь если он начнет стрелять, то головы не даст поднять. Шатков шумно задышал, ощущая, как внутри рождается нехороший холодок — автомата не было.

Куда же он свалился? Ведь Шатков собственными ушами слышал железный стук — автомат упал в камни. Он подполз к лежавшему охотнику. Тот был жив, постанывал едва слышно. «Без сознания», — определил Шатков.

Удар часто бывает такой сильный, что пуля, даже задев человека по касательной, может отправить его на тот свет — так скручивает болевой шок. Шатков провел рукой по бедрам охотника, стараясь нащупать запасные рожки, наткнулся на нож, притороченный к поясу, еще на что-то — запасных рожков не было. Но не мог охотник выйти на дело без запаса патронов, никак не мог — это противоречило любым правилам, вообще противоречило драке… Шатков ощупал другой бок — тоже пусто.

Сзади, со стороны камней, грудящихся за взгорбком, ударил спаренный выстрел — кто-то палил на манер Шаткова дуплетом. Пули прошли высоко над головой, никакого вреда не причинили. Спаренный выстрел насторожил Шаткова — значит, подобрались с той стороны, с тыла, глядишь, еще чуть — и перекроют дорогу внизу. Собственно, пусть перекрывают — этого Шатков не боялся.

Где же рожки? И где автомат охотника? Шатков едва слышно выругался, поддел охотника, испачкался кровью — кровь была клейкая, теплая, Шаткова передернуло от брезгливости, но он переборол себя, поддел охотника снова и перевернул его на спину.

Рожки у охотника находились на поясе спереди, в двух чехлах, пара рожков в одном чехле, пара в другом. Охотник сдвинул их на живот, когда совершал пробежку.

«Пузо прикрывал себе, что ли, — недовольно подумал Шатков, расстегнул на охотнике ремень и, поддерживая чехлы с рожками, вытянул их вместе с ремнем из-под тела. — Ползать-то он не мог с такой „грыжей“ под животом. Никак не мог». Через мгновение Шатков нашел и автомат (его отбило на несколько метров дальше, чем он высчитал), подхватил его обрадованно.

Отступить назад, под прикрытие взгорка, Шатков не успел — на темном небе, закрыв собой звезды, проступила плечистая фигура, и Шатков не целясь выстрелил. Второго выстрела сделать не смог — в обойме кончились патроны. Шатков присел в тот момент, когда плечистый нырнул за взгорбок и в нырке, в самом движении, пальнул в Шаткова. Шатков выругался про себя и, не выходя из тени, переместился на несколько метров правее — плечистый мог запомнить место, где находился Шатков, он наверняка засек его по небольшому огоньку, вырвавшемуся из ствола шатковского пистолета.

На ходу Шатков выщелкнул обойму из «макарова», вставил новую — последнюю. Еще раз выругался про себя: второй пистолет, заряженный, с патроном в стволе — ни одного выстрела не сделал, — остался лежать на взгорбке.

В кустах за дорогой раздался треск. Шатков обернулся — треск стих. Он сжал губы, впустую пожевал ртом — неожиданно захотелось есть, сглотнул слюну.

Может, пора отходить? Но на освещенной полоске земли появляться было нельзя — тут же подстрелят. Не-ет, отходить он не будет — рано еще… Шатков почувствовал, что в желудке у него все сжалось от внезапно накатившего голода, слиплось, к глотке изнутри подполз кашель, и Шатков, давя его в себе, заранее опасаясь трескучего, будто после ожога перханья, сжался, сел на землю, подтянул к подбородку колени.

Оружия он не выпускал, в одной руке у него был зажат «макаров», в другой автомат. Он с силой вдавился грудью в колени, сплюснул в себе перханье, раздавил ожог, глянул заслезившимися глазами вверх — не появился ли там плечистый? И один ли он там?

Ему показалось, что по ту сторону взгорбка снова началось шевеление. Шатков замер, вытянул шею. Нет, плечистый тоже замер, не шевелился. Наступила короткая, очень зловещая тишина, которая случается оглушает человека хуже вселенского грохота, она молотком бьет не только в уши, в виски — колотится везде, во всем теле, в руках, под черепной коробкой, в груди, в животе, заставляет дрожать ноги. Эта оглушающая тишина способна сделать человека инвалидом. Хуже нет такой гнетущей тишины, она изматывает так, что нервы натягиваются до предела. Шатков почувствовал, что лоб у него стал мокрым от пота, хотя было холодно. Под лопатками тоже заструился пот.

Он задержал в себе дыхание и передвинулся на два шага вправо. Из тени не вышел — продолжал оставаться в ее границах. В это время сзади полоснула длинная автоматная очередь, все пули до единой, очень кучно, плюясь искрами и светящимся трассирующим дымом, легли в то место, где он находился всего несколько мгновений назад.

Стало понятно молчание плечистого — он обозначил Шаткова как цель, подсунул его под пулеметчика, под автоматчика, засевшего в кустах по ту сторону этой горной долинки, под всех других стрелков, подбирающихся сейчас к Шаткову.

Только вот почему так долго медлил, не появлялся автоматчик? Он ведь был ближе всех к Шаткову. Что его задерживало, пугало? В ту же секунду на противоположной стороне ущелья раздалась еще одна автоматная очередь — сухая, злая, короткая. Кто-то вскрикнул, с шумом повалился в кусты, о камни звякнул металл. Шаткова пробил электрический озноб, он дернулся и в тот же миг увидел на макушке взгорбка плечистого. В этот раз плечистый опередил Шаткова — ударил очередью в испещренный пулями пятак, засеченный им в прошлую вылазку: этот пятак он и засек, и запомнил, и обозначил Шаткова как мишень, и теперь решил внести свою долю в общий котел — докрошить Шаткова.

Шатков, не целясь, выстрелил ответно. За первым выстрелом сделал второй, потом третий — трех выстрелов было много, но Шатков не сумел сдержаться. Плечистый заорал: Шатков в него попал, ранил, скорее всего. Нет, недаром инструктор дядя Федя учил Шаткова стрельбе вслепую, ориентируясь только на звук — на свист, шепот, шорох, на тень в ночи, которую не распознать нетренированному человеку. У плечистого такого дяди Феди не было.

— Вот так… — удовлетворенно пробормотал Шатков и примерился, куда бы переместиться дальше.

На одном месте ему задерживаться было нельзя. Рано он радовался — плечистый неожиданно снова возник над взгорбком, и опять он оказался проворнее Шаткова — успел выстрелить раньше. Шатков от резкой, проколовшей его боли, закричал, но рот ему будто бы залепило чем-то горячим, левое плечо охватило жарким пламенем, он скорчился, почувствовал, как у него ослабли колени, ноги, все тело, перед глазами возникло красное кровянистое марево, и Шатков на несколько секунд перестал видеть.

Пистолет выпал у него из руки. Шатков слепо зашарил рукой по камням, нашел «макаров» и сунул себе за ремень. Ощупал пальцами плечо — под одеждой, под самими пальцами захлюпала, зачавкала кровь. Шатков, у которого перед глазами вновь начали проступать предметы — неясные, тусклые, переместился на несколько метров в сторону — ведь плечистый и тот, кто находился вместе с ним на взгорбке (раненый человек не может быть таким проворным, каким оказался плечистый, а Шатков точно ранил его), сейчас будут стрелять снова, они должны добить Шаткова, поскольку хорошо понимают: пока Шатков жив — он очень опасен, он будет огрызаться.

Размазав кровь, Шатков сунул руку под рубаху, нащупал дырку, саму рану. Обследовал ее пальцами.

Боль, сидящая в плече, обжигала, кровянисто туманила взор, а в самой ране боли не было. Шатков сунул руку за пазуху, в карман, где он с собою всегда носил прорезиненный индивидуальный пакет. Эта привычка вошла в него так же, как привычка носить с собою документы. Достал пакет, зубами надорвал полоску на резиновой оболочке, потянул за прочную капроновую нитку, раздирая пакет на две половинки.

Поморщившись, потрогал пальцами плечо. Входное отверстие было, есть ли выходное? Выходная дырка тоже имелась. Мысль о том, что пуля все-таки ушла, не сидит в нем, принесла минутное облегчение. Оголив ватный тампон, Шатков разделил его на две половины, одну половину наложил на рану впереди, другую сзади и кое-как, сверху косо, неловко комкая ленту пальцами, наклеил липучую полосу. Попробовал поднять руку. Рука пока слушалась. Но минут через десять она уже вряд ли будет слушаться, скорее всего, повиснет, как плеть. Это надо было учитывать.

«Если, конечно, меня к той поре не добьют окончательно», — холодно и равнодушно, будто о ком-то постороннем, подумал о себе Шатков.

В другом пакете, тоже резиновом, чтобы не попала вода, не попортила лекарства, лежали обезболивающие таблетки. Шатков сунул в рот сразу две штуки, разжевал, с трудом проглотил — они были сухими и горькими.

Все, сейчас боль отступит и тогда можно будет продолжать жить. «А зачем? — трезво и спокойно, будто дошедший до ручки следователь, ведущий дознание, спросил он себя. — Зачем жить-то? Каждого из нас с этим миром связывает тонкая нить, которая рано или поздно обязательно порвется…»

Шатков понял в который уж раз, что устал, очень устал, все наложило на него отпечаток: и то, что он давно не был на отдыхе, и то, что играл роль, которая, в общем-то, была ему противна, и то, что стрелял в людей, хотя последнее было самым легким — достаточно один раз переломить себя, а дальше все катится, как по маслу, и дальнейшее будет обычным примитивным повторением…

Усталость — первый признак этого. Ниточка, связывающая бытие с небытием, очень тонка и изнашивается быстро, стоит нажать чуть больше, потянуть малость сильнее — и она порвется, не выдержит.

В последней шифровке, которую он вытащил из тайника в подъезде Нэлкиного дома, сообщалось, что на связь с ним выйдет оперативный сотрудник капитан Потапов. А вот когда выйдет, где, при каких обстоятельствах, какой пароль назовет — не сообщалось. Только фамилия, звание, и, скажем так, цеховая принадлежность… И все.

— Эх, Потапов, Потапов, где же ты есть, Потапов? — горько кривясь лицом, прошептал Шатков. — Ты выйдешь на связь, когда меня уже не будет в живых…

Боль отступила быстро. Левая рука хоть и действовала, но плохо. Впрочем, держать автомат все-таки могла. Он передвинул пистолет под ремнем, переместил его назад, вспомнил, что тот находится на боевом взводе, и недовольно поморщился: так и «пятую точку» недолго себе прострелить. Промашечка! Не вытаскивая пистолета из-за ремня, сдвинул флажок предохранителя, осторожно переместился к краю холма: слишком опасным был шум по ту сторону ущелья — кто-то упал, кто-то вскрикнул, что-то звякнуло о камни. У каждого звука мог быть десяток источников. Шатков аккуратно выглянул из тени.

Неужели его окончательно взяли в кольцо? И теперь кольцо это сжимают? Вон мелькнула одна тень — темное в темном, движение воздуха в воздухе, вон мелькнула другая тень… Шатков не сдержался, зло сплюнул на камни.

Хотя сама площадка была пуста, Николаев, как всякий грамотный стратег, собою не рисковал, боем руководил из пещеры. Шатков передернул затвор автомата, спиною прислонился к камню, поерзал немного, устраиваясь поудобнее, и начал ждать.

Надо было бы уходить, но Шатков не уходил, ждал. И вообще он понимал, что уйти ему не дадут — это, во-первых, а во-вторых, он еще не окончил бой.

Наверху послышался шорох, Шатков вгляделся: что там? На макушке взгорбка стоял плечистый и напряженно всматривался в темноту, выискивая Шаткова. Неужели пули Шаткова ничему его не научили? Или это был не тот плечистый дядя, которого он подстрелил, а другой — тоже плечистый и приметный?

Плечистый пошарил глазами, Шаткова не нашел, прислонил ладонь ко лбу, чтобы лучше видеть. Шатков положил автомат на колени, вытянул из-за ремня пистолет. Плечистый наклонился над темнотой и выкрикнул:

— Его нет здесь, ушел! Или убитый в канаве лежит. Я в последний раз когда стрелял, попал в него.

— Не может быть, чтобы был убит — ты ранил его, а не убил, это тертый калач, — донесся голос из-за взгорбка.

Шатков прислушался: знакомый голос или нет? Голос был незнакомый. Шатков поднял пистолет и два раза выстрелил в плечистого. Обе пули попали в него, подбили тяжелое тело, плечистый приподнялся над взгорбком, закричал надтреснуто, страшно, спиной рухнул на камни и с грохотом скатился вниз.

— Вот и рассчитались, — беззвучно пробормотал Шатков, — один — один! — Он до крови прикусил зубами нижнюю губу, темнота перед ним сделалась красной, горячей, ее надо было разредить, убрать кровянистость, сбить чем-нибудь резким — болью, ознобом, жарой, холодом.

— Ты что, ты что? — слезно закричал невидимый человек, прячущийся за взгорбком (Шатков отметил: «Еще один за мной охотится!») — Что с тобой?

— Ничего особенного. Насморк, — кусая нижнюю губу, усмехнулся Шатков. — Вот душман, ничего не понимает. Душок, одним словом.

Красная пелена перед глазами разредилась, стала немного видна дорога — и вообще сделалось виднее, это подсвечивала луна, скрытая облаками. — Шатков снова взялся за автомат, пистолет заткнул за ремень — обойма в нем была пуста.

— Петя-тя! — что было мочи, заставив вздрогнуть звезды, заорал по ту сторону взгорбка «душок», заприхлебывал звучно: — Петя-я!

— Капец твоему Пете! Понеслась душа в рай, лапками засверкала, — Шатков внимательно следил за противоположным краем дороги, за темной непроглядной грядой кустов, прочно вцепившихся корнями в дряхлый склон. Что-то там происходило, но странное дело — опасности он не чувствовал. Как не чувствовал опасности и со стороны «душка».

В человеческом организме заложен некий очень чуткий механизм, позволяющий распознавать беду за три версты: вроде бы все спокойно, безмятежно, ан нет — душа неожиданно настораживается сама собою, тело — тоже само по себе, — ищет защиту, а руки тянутся к какой-нибудь дубине.

Вдруг раздался выстрел, в кустах кто-то закричал. Шатков одной рукой поднял автомат.

— Они чего, передрались друг с другом?

Подбитый закричал еще сильнее, крик этот оборвал второй выстрел, кусты дрогнули, послышался треск, из цепкой притеми вывалилась фигура с безвольно сбитой набок головой — это был мертвый человек, мертвые всегда отличаются от живых, безвольно выкинул перед собой вялые, словно бы ставшие бескостными руки, через что-то перелетел и унесся в кусты, родив шум, хряск, взбив рой сухих, видимых даже в слабом свете листьев.

Следом из кустов ловко выпрыгнул худой, словно бы по-детдомовски недокормленный паренек-школяр — Шатков мигом узнал его и взял на мушку, но стрелять не стал — что-то удержало его. Школяр дал из автомата очередь по лампам, включенным на площадке, погасил две и, давясь собственным дыханием, прокричал Шаткову:

— Не стреляй, я — Потапов!

— Вот те раз!

У Шаткова внутри все ослабло, словно обрезало некий нужный зацеп, подбородок задергался сам по себе — меньше всего он ожидал, что Потаповым окажется Гимназист.

Гимназист дал еще одну очередь по фонарям, погасил третий светильник, в Гимназиста в ответ выстрелили сразу с двух сторон, он споткнулся, полетел кубарем на землю, но автомата из рук не выпустил, просипел, давясь пылью, землей, какой-то дрянью, мгновенно забившей ему рот:

— Я — Потапов! Я — По…

Высунувшись из-за среза, Шатков сощурил глаза — как ни странно, ослепила темнота, выходит, лампы, зажженные на площадке, не были такими уж слепыми, — дал короткую очередь из автомата, прикрывая Гимназиста, потом дал другую, Гимназист благополучно докувыркался до него и растянулся у ног. Шумно задышал.

— Ты Потапов? — все еще не веря тому, что слышал, спросил Шатков.

— Я Потапов, я, — прохрипел Гимназист, выплевывая изо рта клейкую грязь. — Тьфу, все губы залепила! Я — Потапов!

— Я же тебя чуть не убил! А если бы я выстрелил?

— В нашем деле всякое бывает. И такое тоже. Ну что, воевать будем или покатим пулемет на выход?

— Спокойно уйти нам не дадут. Да и плечо у меня пробито.

— Жаль, — вздохнул Гимназист. — А насчет убить, ты и раньше хотел это сделать, только задерживался чего-то…

— Верно. Что было, то было, — помедлив немного, сознался Шатков.

Плечо ныло, отзывалось болью во всем теле, даже пальцы ног, и те, кажется, начали болеть. Пошевелившись неловко, Шатков застонал, передвинул автомат, лежащий на коленях, и забрался в карман за пакетом с лекарствами. Снова проглотил две таблетки, затих, будто бы чего слушая.

— Ты наш или соседский?

Гимназист насчет «соседского» все понял, усмехнулся:

— Соседский.

«Соседскими» у Шаткова были чекисты, «соседи» по профессии. Сотрудники «конторы глубокого бурения».

— А чего ж тогда дал Семенова прикончить? Зверское убийство. — Шатков почувствовал, что где-то внутри, в глубине вновь родился стон, он выбил его беззвучным кашлем в кулак.

— Напрасно ты считаешь, что Семенов наш, — отдышавшись, Гимназист поднялся на четвереньки, выглянул из-за камня. — Хорошо, что здесь камней много, есть куда голову ткнуть.

— А чей же он, если не ваш?

— Не наш Семенов, не наш… Он — их! Это — человек Николаева.

— Как так?

— Мы ему на квартиру наше удостоверение подкинули. С его фотокарточкой. Остальное — дело техники и ума… Ловкость рук — и никакого мошенства! — Гимназист сипло рассмеялся, в ответ на смех откуда-то сбоку ударил пулемет, пули, источая тихое неземное сияние, прошли над землей, над головами Шаткова и Гимназиста, впились в макушку далекой сосны и будто пилой срезали ее. — В Афганистане так же страшно было? — неожиданно спросил Гимназист.

Вона, «сосед», оказывается, и про то, что Шатков воевал в Афганистане, знает. Ничего не скажешь, «контора глубокого бурения» есть «контора глубокого бурения».

— В Афганистане война настоящая была, — сказал Шатков. — Тут — нет.

— Ладно. — Гимназист положил автомат на камень, вытер ладонью лицо. Дыхание у него сделалось ровным.

Шатков с огорчением подумал о том, что слишком поздно объявился Потапов, объявись он раньше — все сложилось бы иначе. Выходит, и про армейские склады все уже было известно в Москве, и про генерала Кравченко, и про то, в каких скалах, в каких конкретно складах Николаев хранит запасы оружия — все сведения, которые с таким трудом добывал Шатков, добывать было не надо, они были известны Гимназисту, а через него «домику на горке», соответствующему чекистскому управлению. В Москве, в МВД, «домиком на горке» называли огромное здание госбезопасности, расположенное рядом с «Детским миром». Домина этот действительно стоит на горе, на самой вершине крупного московского холма.

Но «соседи», видать, не пожелали делиться с милицейскими оперативниками тем, что знали, либо же потребовалась дополнительная информация и сюда послали Шаткова.

А с другой стороны, Крым уже стал «иноземщиной» и всякие решительные действия со стрельбой могут иметь нехорошие последствия. Дипломатические ноты, угрожающие послания, письма, прочая дребедень…

Как все это надоело!

— Прикрой меня! — попросил Гимназист.

— Ты куда?

— Сейчас увидишь… Прикрой! — Гимназист скорчился, превращаясь в бесформенный скомканный движущийся шарик, почти слившийся с землей, с воздухом в свете единственной оставшейся лампы, которую не смогла взять автоматная очередь — лампа была прикрыта толстым железным абажуром, — оттолкнувшись одной ногой, будто бегун, собравшийся по воздуху пролететь стометровку, и понесся на тот берег ущелья, к кустам, из которых вывалился несколько минут назад.

Выстрелы, прозвучавшие вслед, вреда Гимназисту не причинили — Гимназист оказался проворнее, он одолел дорогу, словно птица, слившись с землей, с пространством, с камнями, о том, что произошло какое-то перемещение, можно было догадаться только по неясной тени — перемахнуло что-то через дорогу, а что именно — не понять. То ли зверь, то ли ночная птица, то ли просто привидение.

Шатков отвечать на выстрелы не стал. Подумал, что все-таки хорошими обезболивающими пилюлями его снабдили в Москве — действуют быстро, дышать после них можно полной грудью, единственный недостаток — их действие так же быстро проходит. Лучше, конечно, сделать укол, блокировать боль, но укол ему может сделать только Гимназист, сам Шатков не сумеет.

Легкие одноразовые шприцы — целых три штуки, — и лекарство у него тоже были с собой, в Москве его собирали не на курортную прогулку, там даже сегодняшний бой просчитали, — собственно, вычислить его было несложно, — там вообще просчитали многое. Многое, но не все.

Кусты на той стороне раздвинулись, из них выглянул Гимназист — лицо его было не разобрать, неясное блеклое пятно не имело ни рта, ни глаз, но это был Гимназист. Гимназист вытянул руки с продолговатым пеналом, похожим на футляр музыкального инструмента, — это был гранатомет. Гимназист напрягся, как опытный спортсмен, — он повторял самого себя, оттолкнулся от камня и проворно, совершенно беззвучно заперебирал ногами… Он будто по воздуху летел.

Впрыгнув в тень холма, он повалился на Шаткова, выплюнул какую-то корку, на лету угодившую ему прямо в зубы.

— Тьфу! — Гимназист выругался. — Хорошо, что деревяшка, а не жаба. Пора нам, друг Шатков, завершить боевые действия хорошим фейерверком. — Гимназист знал даже фамилию Шаткова. Сразу видно — чекист. Похмыкал удивленно: — А в городе-то и не чешутся. Неужели они не слышат эту канонаду?

— А чего слышать? По части военной у Николаева есть хороший защитник — генерал-майор Кравченко. Он явно объявил властям: идут учения.

— Генерал Кравченко сегодня утром арестован в Москве.

Шатков, не удержавшись, присвистнул:

— Неплохо! Оперативно сработано. А я грешным делом думал, что он еще здесь, в Крыму, прохлаждается.

Было тихо. Гимназист вытянул шею, повертел головой. Прошептал:

— Не люблю тишину!

— Я тоже не люблю, — также шепотом отозвался Шатков.

— Оттянись назад, — попросил Гимназист Шаткова, поставил на плечо «музыкальный инструмент». — Пора дать прощальный аккорд и исполнить главную заповедь пулеметчика.

«Заповеди пулеметчика» в ЧК знали также хорошо, как и в МВД и в ГРУ. Гимназист рукой подгреб воздух к себе — попросил Шаткова переместиться немного от гранатомета, потом потыкал пальцем в ухо — береги, мол, уши, чтобы не оглохнуть от выстрела, и нажал на спуск.

Выстрел прозвучал так близко и так сильно, что Шаткова свалило на землю, раненое плечо заныло.

Граната угодила в кузов грузовика, прямо в ящики, снесла на машине крышу, размотала брезент. Раздался взрыв. В машине находились не только автоматы, но и ящики с гранатами.

В воздух полетели исковерканные обугленные ящики, какое-то тряпье, автоматы, облепленные горящей бумагой, потом раздался еще один взрыв. Пламя зонтом накрыло всю площадку. Загорелась вторая машина.

— Все, нам тут делать больше нечего! — Гимназист подхватил автомат, вынырнул из тени на свет. — Уходим! — Махнул автоматом. — Уходим, Шатков, им сейчас не до нас. Через пять минут отрываться будет уже поздно.

Длинная искристая очередь пробила огненный занавес, взрыхлила землю прямо у самых ног Гимназиста, несколько пуль отрикошетили от камней, унеслись в небо — среди звезд появились новые звезды. Шатков, держа автомат одной рукой, ответил также длинной очередью, разрядил рожок до конца, нырнул в тень, выщелкнул из «калашникова» рожок, швырнул его на землю. Из подсумка вытащил запасной. Гимназист не уходил, ждал Шаткова.

— Бежим! Момент удобный!

Момент действительно был удобный. Можно было добежать до «уазика», прыгнуть в него и очутиться в городе раньше Николаева. Впрочем, шансов у Николаева достичь город быстрее Шаткова с Гимназистом совсем не было — легковушки, находившиеся на площадке, горели вместе с грузовиками.

— Темпо, темпо! — подогнал Гимназист. — Всю операцию нам надо завершить сегодня же!

«Нам!» Слово «нам» было произнесено так, что Шатков понял: Гимназист не один, у него есть подручные. Возможно, даже целая команда. Шатков загнал в автомат новый рожок, глянул на полыхающую площадку.

— Ладно! Иди первым, я тебя прикрываю!

Гимназист проворно побежал по дороге вниз, сшибая на ходу камни. Шатков ждал, страховал: если кто-то вздумает кинуться вслед за Гимназистом, Шатков отсечет его.

Добежав до скального выступа, за который сворачивала дорога, Гимназист остановился, вскинул автомат над собой. Шатков, увидев поднятый «калашников», ощутил в груди невольное нытье — почему-то он до сих пор не мог поверить, что Гимназист — свой, это не укладывалось пока у него в голове, но преодолел сам себя и побежал к Гимназисту.

Когда до того оставалось метров двадцать, Гимназист вдруг ткнул стволом автомата перед собой. Ствол окрасился цветными огнями. Струя пуль невольно обдала жаром Шаткова, он невольно затормозил, присел. От неосторожного движения плечо вновь пробила боль, Шатков застонал.

— Быстрее! — криком подогнал его из-за скалы Гимназист. Шатков оглянулся, увидел, что на ярком фоне пламени приплясывают две черные фигуры — за ними бежали охранники Николаева. Шатков приподнялся, метнулся в сторону, прижался к краю дорожки — он мешал Гимназисту стрелять. Гимназист вновь ударил по преследователям очередью, промахнулся, выматерился — голос у него истончился, сделался раздраженным, он еще раз дал очередь, стрелял до тех пор, пока в рожке не кончились патроны, вскричал торжествующе, зло — в этот раз он свалил одного из преследователей, азартно ткнул рукой в сторону пожара.

— Ты знаешь, кого я завалил? Семерку! Такая мразь была…

Шатков пробежал мимо Гимназиста, присел за камнем, чтобы отдышаться, — ему неожиданно захотелось спросить у Гимназиста, за что того прозвали Глобусом, а самого Шаткова Пуговицей, но было не до расспросов, рану на плече снова начало припекать — видать, под тампоны попал пот, да и действие обезболивающих таблеток кончалось. Шатков поморщился и сделал Гимназисту знак — уходи! Тот поменял рожок в автомате и, заведенный, потный, азартный, выругался. Потыкал пальцем себе за спину, в темноту:

— Иди не останавливаясь дальше! Иди, я прикрываю! — Снова дал очередь, на этот раз короткую, кусающе-злую, — в новом рожке оказались зеленые трассирующие пули, хорошо видимые на ярком красноватом пламени горящих машин. Гимназист подвел зеленую струю к бегущей фигурке, но преследователь оказался ловчее Гимназиста, на ходу прыгнул за камень, укрылся. Зеленая строчка выщербила у камня угол, разлетелась во все стороны ярким сеевом.

— Экономь патроны, «сосед»! — прокричал Шатков Гимназисту, тот слов не разобрал, но понял, о чем кричал Шатков, перестал стрелять. Шатков перевел дыхание, поморщился от боли в плече. — Боезапас экономь, говорю!

— Плевать, через пять минут мы совсем отстреляемся!

— А в городе? Если понадобится отбиваться, из чего там будем стрелять? Из пальца?

— В городе стрелять не придется, в городе нам помогут.

— Кто? Дедушка Мичурин?

— Да, коллеги по марксизму-ленинизму! Во, гад, из схоронки высовывается, ничего не боится. — Гимназист дал короткую очередь по камню, за которым прятался николаевский охранник, напрягся лицом, зубы у него обнажились, вид у Гимназиста сделался хищным. — Совсем обнаглел дядя. Сразу видно, марксизм-ленинизм никогда не изучал.

Из-за камня в ответ также вымахнула свинцовая струя. Гимназист проворно нырнул в тень — у него оказалась великолепная реакция, много лучше, чем у Шаткова, и Шатков позавидовал ему. Гимназист прижался к срезу скалы и вытянулся в струнку, становясь совсем плоским, затем задрал голову, прокричал пугающе зычно:

— Не балуй!

— Кому кричишь? Звездам?

— Кому надо, тому и кричу. Тьфу! Я же сказал тебе, Шатков, уходи! Уходи дальше, я прикрываю!

— Моя очередь прикрывать.

— Уходи, кому сказали! Я все-таки старше тебя! Почему не подчиняешься приказу старших по званию?

— Мы, Глобус, проходим по разным ведомствам.

— У меня есть фамилия.

— Твоя очередь уходить. Уходи, я прикрываю!

— Уходи ты, Шатков! Ты — раненый!

Охранник, сидевший за камнем, высунулся снова, послал в них трассирующую строчку. Со стороны это напоминало некую игру: яркие нити трассеров — праздничное украшение неба, колышущиеся языки пламени, резкие звуки, а с другой — съемку приключенческого фильма, где кровь отпускается в розлив цистернами, бидонами, декалитрами, как молоко из-под стада породистых коров, и несть ей числа. Если бы не слабый жар, исходящий от пылающих грузовиков, не боль в плече, не злой холод, поселившийся в Шаткове, тоже схожий с болью, — наверное, так оно и было бы. Все происходящее можно было бы считать сном, нереальностью, одурью, чем угодно, но только не боем.

А это был бой. Схватка, происходившая где угодно — в Австралии, в Америке, в Испании, в Австрии, но только не у нас. Мы только в последнее время начали верить в то, что и у нас могут происходить такие же кровавые разборки, как где-нибудь в Нью-Йорке или в Чикаго. Шатков зло сплюнул на землю и ответил охраннику также очередью.

Автомат плясал в руке, держать его было трудно.

Трассер — удобная, конечно, штука, по нему можно сделать поправку, но настолько же и неудобная — выдает место, откуда стреляют. Трассер — это очень точная наводка.

Кто-то из людей Николаева взобрался на взгорбок, ударил из автомата оттуда.

— Этого еще не хватало… — Шатков выругался. — Изобретательная, конечно, сволочь, но не настолько, чтобы достать нас.

— Ну что, будем на пальцах кидать, кто первым уходит, а кто вторым? — Гимназист, вторя Шаткову, также выругался.

Шатков, вытащив пакет из кармана, проглотил еще две обезболивающие таблетки и, кивнув Гимназисту, — спорить с ним было все равно бесполезно, — трусцой, оберегая плечо, побежал по дороге вниз, ко второму изгибу. Пламя отсюда тоже было видно, но выглядело уже совсем иным — тусклым, холодным, да и сам пожар, кажется, начал униматься, как только он уймется совсем, из пещеры выйдет заблокированный Николаев с остатками своей охраны и кинется вслед за Шатковым, за Гимназистом. Кинуться-то кинется, да только догонит ли?

Гимназист, дав еще одну, прощальную очередь из автомата, устремился следом за Шатковым.

— Потапов, нам недалеко, — хрипло, ощутив неожиданную слабость, прокричал Шатков Гимназисту, — полкилометра примерно. Я на уазике. Все, считай, ушли. В темноте они с нами все равно ничего не сделают.

— Правильно! — У второго изгиба дороги, откуда был виден пожар, Гимназист, высмотрев кого-то в просвет, опять дал короткую очередь.

— Пикколо! Мы их малость «пикколо!» Ты знаешь, что такое «пикколо»? В переводе с итальянского, а?

— Нет.

— «Пикколо» — это «немножко». Вот мы им сейчас и сделаем еще чуть-чуть «пикколо». Пикколо! — Гимназист выстрелил в просвет коротенькой булькающей очередью, выдернул рожок, швырнул его на землю. К Шаткову подбежал с незаряженным автоматом, держа его за цевье, споткнулся, перепрыгнул через выбоину, спросил у Шаткова: — Запасные рожки у тебя есть?

— Три штуки!

— Гони один сюда!

Глава десятая

Дорога громыхала под уазиком, плевалась камнями, машину с крышей накрывало пылью, и тогда они двигались вслепую, надо было включать свет, но Гимназист, сидевший за рулем, не включал его — боялся, что постовые, вырубленные Шатковым, могут очухаться раньше положенного времени и достойно их встретить.

Шатков сидел рядом с Гимназистом, нарастала боль в плече — надо было снова глотать таблетки, их действие опять прошло, боль гнездилась не в плече, нет — она уже уползла в само тело, растворилась там и теперь возникала то в одном месте, то в другом. Она уже была везде… Шатков корчился, пытаясь ее унять, но в грохочущем, будто танк, тряском уазике она не утихнет. И глотай таблетки не глотай — ничего уже не поможет.

— Бог терпел и нам велел, — философски изрек Гимназист, вращая тяжелую неповоротливую баранку, и с досадой стукнул по ней. — Тяжелее, чем у трактора! — Стукнул снова. — Надо десяток лошадиных сил иметь, чтобы вращать его, либо дополнительный движок ставить. Специально для руля. Терпи, Шатков! Хочешь, я тебе обезболивающий укол сделаю?

— Пока не надо. Если совсем будет невмоготу — тогда сделаешь.

— Меня тоже однажды ранило в плечо. На Дальнем Востоке. Там золото хотели вывезти по льду на Аляску, пришлось вступить в единоборство, — слово «единоборство» Гимназист произнес с особым смаком. — Пуля пробила мне плечо… До конца жизни не забуду той боли… Ох и боль!

Мимо одного, вырубленного Шатковым постового они пронеслись, даже не затормозив. Гимназист, наоборот, прибавил скорость и шел, не разбирая дороги в темноте — глаза у него были, как у кошки, ночью Гимназист видел не хуже, чем днем. На свету у второго поста притормозили специально, машина по макушку погрузилась в густую пыль, Гимназист проворно выметнулся из уазика, стукнул ногой в плетеную будку:

— Есть тут кто-нибудь? — Усмехнулся. — В кошелке пусто?

— Охрана продолжает отдыхать. Там вон ищи, там, — Шатков потыкал рукой в темноту, — левее возьми!

Но Гимназист уже сам увидел лежавшего без движения охранника, подошел к нему, восхищенно покачал головой:

— Хорошо вырубил! Научил бы паре приемчиков!

— Если будем живы. — Шатков поморщился недовольно: что-то потянуло Гимназиста в болтовню.

— За науку поставлю коньяк, — объявил Гимназист, — за каждый прием по бутылке.

— Мало.

— А если будет много — рожа не треснет? — Гимназист засмеялся.

— Рожа может треснуть только от избытка варенья. — Шатков откашлялся, выбил из горла твердый спекшийся комок, имевший вкус пыли, провел рукою по лбу, проверяя, есть у него температура или нет: ладонь была противно мокрой, липкой. Шаткову сделалось неприятно — он слабел.

— От избытка варенья слипаются задние половинки.

— У кого как. У одних половинки, у других — четвертушки… — Шатков не договорил, умолк.

— Все равно у тебя есть возможность хорошо заработать. Коньяк — штука дорогая.

— Э-э-э! Все это — словесная матата, пыль! — раздраженно проговорил Шатков и в следующий миг неожиданно понял: этой пустой болтовней Гимназист отвлекает его от раны, от боли, и ему сделалось неудобно перед Гимназистом. Пробормотал, винясь: — Извини!

— Тихо! — Гимназист предупреждающе поднял руку. — Как ты тут справляешься со своими проводками? Заглуши мотор!

Шатков потянулся к проводкам зажигания, разнял их, уазик загнанно всхрипнул, словно жук, свалившийся с дерева на землю, и умолк.

Гимназист сделал охотничью стойку, покрутил головой, настороженно глянул на Шаткова.

— Что, стука копыт не слышно? — спросил тот.

— Показалось, что мотор гудел. Николаев ведь бестия хитрая, в кустах мог и бэтээр спрятать.

— Если бы у него был бэтээр, он бы давно его выдвинул на переднюю позицию, чтобы раздавить нас. Нет у него бронетранспортера.

— Значит, у меня галлюцинации. Глюки.

— Глюки есть у каждого человека.

— Спасибо, утешил! А пулемет у этого мужичка нигде не запрятан? — Гимназист шевельнул охранника ногой.

— Может быть, и запрятан, да только нам его не отыскать. Эти простодырые сельские мужички умеют все очень здорово прятать.

— Ясное дело. На своих бабах натренировались.

— Умеют даже водку в кастрюле с супом прятать. Можно, конечно, поискать, но времени мы на это потратим… М-м-м! — Шатков не выдержал, поморщился: плечо его допекало.

Гимназист это почувствовал.

— Ладно, поехали дальше. Чем раньше попадем в город — тем дольше проживем. Жаль, что ничем не удалось поживиться!

— Автоматы есть — достаточно. А насчет того, что чем раньше — тем дольше, это ты хорошо сказал, — голос у Шаткова уже изменился — он слабел. Как-то сразу, одним махом слишком многое принял на себя: и бой, и ранение, и драку, внутри у него что-то засипело, будто Шаткову пробили грудь и в кровоточащий пробой вместе с черными ошметками вытекал этот страшноватый дырявый звук — ни на что не похожее сипение. Шатков задержал в себе дыхание, — не помогло: в груди все равно сипело.

— Чем раньше сядешь — тем раньше выйдешь. — Гимназист ловко, будто птица запрыгнул в кабину, сцепил проводки зажигания (подсмотрел фокус у Шаткова), завел мотор и с места дал газ.

Под днищем машины защелкала галька.

— Машину тебе кто одолжил? — спросил Гимназист.

— Разве не видишь? В «канарейках» юные дзержинцы пока еще не раскатывают.

— Неужто милиция?

— Она, — неохотно отозвался Шатков.

— Сами пригнали, добровольно? В порядке оказания братской помощи?

— Как же, от них дождешься!

— Все ясно. — Гимназист рассмеялся. — Не то ведь мне по дороге надо сообразить: прятаться от народа с милицейскими портупеями или не прятаться?

Минут через двадцать они были в городе. Осенние улицы были освещены еле-еле. Шатков нехорошо удивился — до чего же непригляден, сер, недобр южный город. В первый раз он его видел таким, раньше город был совершенно иным, светлых, ласкающих глаз красок было больше.

Машину они оставили недалеко от того места, где Шатков взял ее.

— Надеюсь, хозяина кондратий не хватит, когда он увидит, сколько бензина мы сожгли. — Гимназист, держа автомат в руке наперевес, поспешно зашагал прочь от уазика.

Шатков в продырявленной, испачканной кровью куртке, с рожками, прицепленными к поясу, поспешил следом. Ему хотелось опереться на автомат, словно на посох, помочь самому себе — внутри продолжало раздаваться дырявое сипение, ноги дрожали, но на автомат не обопрешься — не дубина. Он посмотрел на себя со стороны, невесело усмехнулся: ничего себе вид! Разбойник с большой дороги.

— А может, водителю надо было кинуть на сиденье деньги за бензин? — похмыкав, спросил Гимназист.

— Обойдется!

— Как будем действовать? План у тебя какой-нибудь есть?

— Нет.

— И у меня нет. Вот вояки! — по-мальчишески искренне восхитился Гимназист. — Да ладно, была не была… Идем к главному входу, — предложил Гимназист, как будто в усадьбу Николаева имелось несколько входов и выходов. Главным входом Гимназист называл ворота, у которых стоял охранник.

— Мне нельзя!

— Понял… Тогда я иду один, а ты прикорни в кустах на какой-нибудь ветке и жди сигнала.

— М-да, на ветке, — не удержался от ухмылки Шатков, — словно воробей! Птичка — божья душа! — он аккуратно огладил пальцами плечо — так иногда простыми движениями оттягивается боль, а с души снимается острая щенячья тоска. Конечно, было жаль себя, жаль пробитое плечо и безнадежно испорченную дорогую куртку, но еще более жаль было проигранную жизнь. Разве это не так, разве он не проигрывает самого себя целиком? Не убили сегодня, так убьют завтра…

— Шатков, не раскисай! — Гимназист провел рукой по воздуху ровную линию, потом пошевелил пальцами. — Жди сигнала!

Так и поступили. На воротах в усадьбу стоял рыжий, здорово раздобревший на хороших харчах Ованес, новичок, недавно привезенный Людоедом беженец из Нагорного Карабаха. На армянина он не был похож, но все его звали Ованесом.

Увидев Гимназиста в автоматом в руке, Ованес озадаченно захлопал круглыми, непроницаемо-антрацитовыми глазами и спросил испуганным шепотом:

— Ты чего? Чего с автоматом по улице ходишь? — Лицо его потяжелело, щеки обвисли, рот приоткрылся. Ованеса, похоже, трясло от одного только вида оружия, в Карабахе он повидал столько боевого металла, что этого ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Губы у Ованеса дрогнули, плаксиво поползли в сторону.

— Захотелось мне ходить с автоматом — вот и хожу, — беспечно махнул рукой Гимназист. — Людоед ввел в Крыму военное положение, разве не знаешь?

— Впервые слышу… А где машина твоя? Ведь ты же уезжал отсюда на машине…

— Это не я, сударь мой, не я уезжал, а другие. Я сегодня не за рулем и имею полное право выпить стопок двенадцать — пятнадцать водки. Пять из них я уже выпил. Понял?

— Ага, — сказал Ованес. — Понял. А ты это… Тебя Глобусом зовут, да?

— Совершенно верно, — подтвердил Гимназист.

— Слушай, Глобус, а ты не мог постоять минуты три на часах? У меня это, — Ованес хлопнул ладонью по низу живота, — кран переполнился.

— Ничего себе немного! — Гимназист рассмеялся. — У тебя даже из носа капает, вон как переполнился. Ладно, три минуты я постою.

Ованес подхватил рукой живот и потрусил за сарай, где стоял шатковский «жигуленок». Гимназист даже не поверил удаче — так легко все получалось. Он приготовился к тому, чтобы снять Ованеса, затащить его в темное место и лишь потом впустить Шаткова, но Ованес все устроил сам.

Гимназист высунулся из ворот, махнул автоматом, подзывая к себе Шаткова. Шатков боком, боком, боясь задеть за что-нибудь плечом, приблизился к воротам, нырнул в тень, отбрасываемую кустами, пошарил рукой в кармане, нащупывая пакет со спасительными таблетками. Достав пакет, Шатков кинул в рот уже не две, а сразу три таблетки, медленно, с хрустом разжевал их, потом с силой проглотил, даже не проглотил, а буквально протолкнул их внутрь, причинив себе боль и перекрыв дыхание.

— Чертов душман, хряк… — выругался он, вспомнив плечистого человека, подстрелившего его, постоял немного, закрыв глаза и шатаясь из стороны в сторону, добавил несколько слов, не входящих в словарь, утвержденный Министерством просвещения, ему сделалось нехорошо, перед глазами заиграло пламя, поплыли дымные круги. Услышав недалекие шаги, он поднял автомат и передернул затвор.

Красное марево перед глазами гнило расползлось, в прорехе, образовавшейся в огненном пространстве, медленно проплыла неуклюжая фигура — облегчившийся Ованес возвращался на свой пост. Заняв позицию у ворот, он спросил у Гимназиста:

— Ну как?

— Лучше всех, гражданин начальник! Осмелюсь доложить — происшествий не было!

— А это кто? — Ованес круто развернулся и ткнул пальцем в тень кустов, где стоял Шатков. У Ованеса было острое зрение ночной птицы, и он заметил Шаткова, притаившегося в кустах.

— Как кто, дарагой? Ты развэ не знаешь? — воскликнул Гимназист с кавказским акцентом, вскинул возмущенно руки и рубанул ими Ованеса в низ шеи. Ованес кулем свалился Гимназисту под ноги. — Вот кто, — сказал Гимназист и удовлетворенно добавил: — Кое-что и мы можем. Пошли, Шатков, к дому. Ты правой стороной иди, я — левой.

— Чего это ты с ним так круто? — спросил Шатков.

— Чтоб глупых вопросов не задавал. — Гимназист по-мальчишечьи шмыгнул носом. — А вообще, честно говоря, для перестраховки. Мало ли что… На всякий случай.

Справа находился закуток Адмирала. Из закутка доносилась тихая печальная музыка, так любимая Адмиралом — у него, похоже, была целая фонотека такой музыки — старой, классической, и современной, ненавязчивой, без крика, без металлического треска, стуков и безобразного визга, силой своей напоминавшего самолетный рев, — да еще кропотал, что-то возмущенно бубня, Ваня — полуптица-полузверь. Наверное, опять повздорил с подругой, теперь переживает…

Остановившись у куста акатника, Шатков глянул во двор: нет ли где Адмирала? Адмирала не было, и Шатков с облегчением вздохнул — не хотелось, чтобы Лев Семенович Петряков увидел его, да и вообще Герой Советского Союза — лишний здесь человек, случайно попавший в преступное николаевское окружение — слу-чай-но, — занимается Адмирал музыкой и индоутками, и пусть себе занимается! Шатков закусил зубами нижнюю одеревеневшую губу, пересек освещенное фонарями пространство — сам подступ к дому, оказался у одной стороны крыльца, Гимназист одновременно с ним — у другой.

Гимназист потыкал пальцем в сторону крыльца, потом стукнул себя кулаком в грудь — показал, что он идет первым, на секунду замер — у него окаменело лицо, в подглазьях высветлилась и постарела кожа, рукой он провел по воздуху ровную линию, привычно пошевелил пальцами и, словно бы придумав что-то важное, неожиданно рассмеялся:

— А я-то, дур-рак, я-то чего делаю? И от кого, скажи, мы прячемся?

Не таясь, он поднялся на крыльцо, сделал знак Шаткову, приглашая следовать за ним, в вестибюле потопал ногами, вытирая о половик подошвы, и громко объявил:

— А вот и мы! Прибыли!

Охранник, сидевший в вестибюле, угрюмо глянул на Гимназиста, скрипнул креслом, подтягивая к себе ноги и пружинисто вскочил. В руке у него оказался пистолет — он быстро и ловко выхватил его из-под куртки.

— Ну и что, что прибыли? И кто это вы?

— Ты чего, очумел? — дрогнувшим голосом спросил Гимназист. — Разве ты меня не знаешь?

— Нет?

— И Людоед тебе ничего не сказал?

«Людоед уже никогда никому ничего не скажет, — невольно подумал Шатков. Чтобы прогнать муть из головы, снова покусал нижнюю губу. Боль отрезвляла его. — Отговорился Людоед. Все!»

— Нет!

Охранник, как и Ованес, был из новых — также, кажется, из карабахцев — только в отличие от Ованеса — недоверчивый, с сутулой напряженной спиной и большими лопатками. Гимназист чуть отойдя в сторону, развернул его так, чтобы охранник подставил Шаткову спину. Гимназист придвинулся еще чуть-чуть, и охранник заорал на него так, что у него напрягся и сделался алым затылок:

— Наза-ад!

— Ты чего орешь? Чего орешь? — спокойно спросил Гимназист.

Казалось бы, его спокойствие должно было отрезвить охранника, но оно не отрезвило — на алом затылке образовались неприятные складки, он набычился, становясь похожим на адмиральского уткоиндюка Ваню, выпятил грудь и втянул голову в плечи.

— Не дозволено никого впускать. Наза-ад! Сейчас стрельну!

— Ты хоть бы говорить правильно научился, парень! Не «стрельну», а «выстрелю». Стреляй, коли у тебя совести нет, в товарища своего… Стреляй!

Никто не примчался на крик охранника — значит, в доме он был один. Шатков беззвучно придвинулся к нему сзади, обхватил здоровой рукой за шею и резко дернул голову на себя. Раздался глухой костяной хруст.

Пистолет выпал из рук охранника, охранник закатил глаза и захрипел.

— Ты чего сделал? — Гимназист сожалеюще качнул головой. — Нам ведь живые свидетели нужны, не только мертвые.

— Да жив он, жив, через два часа с ним все будет в порядке, — проговорил Шатков, глянул на охранника, смолк. Пробормотал озадаченно: — А может, и нет…

Гимназист был прав — они ожесточились, жестокость сделалась частью их жизни, нормой поведения, чертой характера, от нее надо избавляться, иначе… Необязательно ведь было ломать шею дураковатому охраннику, можно было просто оглушить его автоматом и связать руки, но нет — Шатков применил к нему смертельный прием.

— Страхуй меня у двери, — проговорил Гимназист, — а я наверх, к Николаеву, надо взять документы, пока они там находятся.

— Хорошо бы самого Николаева взять.

— Когда приедет — будем думать, как это сделать. Живым он вряд ли дастся.

— Что, ему уже даже жизнь собственная не дорога? — морщась от боли в потревоженном плече, поинтересовался Шатков и молча выругал себя — пустой вопрос: Николаев будет делать все, чтобы спасти себе жизнь, всех выдаст, лишь бы не очутиться в гробу, щедро обложенном цветами. Горло Шаткову стиснуло что-то холодное, и он проговорил: — Да такому и жить на белом свете незачем.

— Запри, пожалуйста, дверь! — Гимназист, перескакивая сразу через две ступеньки, понесся по лестнице вверх, в кабинет Николаева.

«А где же собака? — Шатков огляделся по сторонам. — Куда делась немецкая овчарка Николаева?» Собаки не было, но псиный дух в доме стоял, им, кажется, пропитались даже стулья, столы, диван, деревянная обшивка дома. Шатков прикрыл дверь, вдвинул в ушки мощный бронзовый засов — у Николаева многое было сделано под старину, засов отливали, видать, по специальному заказу.

«Надо быть настороже, чтобы собака не зашла со спины. Овчарки — животные опасные, их тренируют только для одного — нападать на человека, у овчарки нет мозгов умного пуделя или сообразительного сеттера — только глупость да злость». Шатков оглянулся — тихо, пусто. Где-то недалеко, за тонкой стенкой-перегородкой, пробили часы. Шатков, задержав в себе дыхание, посчитал число ударов. Девять. Девять часов вечера. Он думал, что сейчас гораздо больше, что на улице уже стоит ночь…

Наверху заскрипела половица. Шатков насторожился. Выбирая удобную позицию, прислонился спиной к косяку, — ему важно было видеть и двор, и дом, и саму лестницу, ведущую наверх, и ход в подвал — контролировать все пространство, как учили его когда-то на специальных курсах. Скрип не повторился — поступь у Гимназиста была легкой, почти невесомой, — тоже выработана в специальном учебном заведении. Шатков, подумав об этом, раздвинул губы в невеселой усмешке: в науке калечить и убивать мы зашли так же далеко, как в науке осваивать космос — «впереди планеты всей», — легкость поступи нужна при скрадывании зверя, в охоте на волков, но не в повседневной жизни…

Голова у Шаткова потяжелела, сознание стало туманным, его повело в одну сторону, потом в другую. Он ущипнул себя, больно прикусывая зубами нижнюю губу, но пелена перед глазами не прошла, только разредилась немного, — густая мутноватая сетка продолжала висеть перед ним. Шатков подумал о том, что на воротах не осталось никого, Ованес «отдыхает», а вакантное место никем не занято. Николаев, когда приедет, насторожится, врасплох взять его будет нельзя, а с другой стороны, после боя в ущелье какая может быть осторожность? Все, с осторожностью покончено! Николаев приедет сюда еще нескоро. Это только в фильмах про шпионские страсти герои порхают по экрану, словно бабочки, — то в одном месте появляются, то в другом. В жизни же так не бывает. Врасплох Николаева уже не застать никогда.

Шатков потряс головой, пробуя стряхнуть с себя навалившуюся муть, улыбнулся подавленно: когда он находится в таком состоянии — проку от него мало.

Он не сразу ощутил опасность — проворонил, что называется, — довольно поздно почувствовал, что сзади кто-то есть, стремительно оглянулся и увидел овчарку, медленно, на полусогнутых лапах, подползающую к нему.

Полусогнутые лапы — это опасное состояние, преддверие атаки, готовность в любую секунду прыгнуть. Шатков круто развернулся и подставил под прыжок овчарки железный приклад автомата, ткнул им в овчарку, та молча отскочила в сторону, проскользила на лапах по гладкому лакированному полу, в ту же секунду развернулась и прыгнула снова. Прыжок в этот раз был длинным, и это спасло Шаткова, иначе бы овчарка сумела вцепиться ему в горло.

Забыв про боль и нездоровую муть, застившую ему взгляд, Шатков резко качнулся вправо, пропуская овчарку, вдогонку ударил ее торцом автоматного ствола в стык шеи и черепа, прибил чуть к полу, следом метнулся сам и, пока овчарка не успела прийти в себя от тычка и выровняться, обеими ногами, с прыжка, опустился ей на шею, ломая хребет.

Овчарка взвизгнула, перевернулась на спину и начала царапать лапами воздух. Шатков выругался, передернул затвор «калашникова», наставил автомат на собаку. Овчарка хорошо знала, что такое пули, автомат, пороховая гарь, заскулила и боком, боком, повизгивая, стеная, царапая когтями передних лап пол, поползла в сторону от Шаткова — задние лапы были неподвижны, после прыжка человека не действовали.

В это время двор ярко осветился — на скорости въехали две машины, фары были включены на «дальний свет», мощные лучи ударили по глазам, Шатков невольно зажмурился и прокричал наверх:

— Глобус, кажись, хозяева появились!

А быстро все-таки Николаев обернулся, очень быстро — то ли по радио вызвал машины, то ли у него запасные, дежурные, предназначенные для страховки, стояли где-то неподалеку.

Стволом автомата Шатков ткнул в выключатель, гася освещение в прихожей, с досадой отметил, что делает это запоздало, но и гасить раньше тоже было ни к чему: все лампы в усадьбе положено было держать горящими по инструкции, написанной Людоедом и утвержденной Николаевым.

— Глобус! — снова прокричал Шатков наверх, там что-то грохнуло — Гимназист свалил на пол стул, раздался невнятный раздраженный возглас — Гимназист подал его или кто-то еще, не понять, разбираться было некогда.

Шатков с горечью втянул в себя сухой теплый воздух — от боли, от усталости продолжала кружиться голова, из-под ног уходил пол, раненая рука почти не действовала, он уже плохо чувствовал ее, на здоровой тряслись, приплясывали полуонемевшие пальцы, оглянулся на овчарку — в прихожей и без света было хорошо видно. Овчарка заползла под кресло и сейчас неотрывно смотрела на Шаткова, словно бы гипнотизируя его. Либо навсегда хотела запомнить.

Поймав взгляд человека, овчарка выкашляла из себя сгусток крови, на глаза у нее навернулись слезы — поняла, что Шатков сейчас выстрелит в нее, он не мог иметь у себя в тылу такого врага, как овчарка, пусть даже и покалеченного, — и теперь плакала. Не такая уж и безмозглая была собака.

— Не бойся, — устало сказал ей Шатков, — ты ведь ни в чем не виновата. Стрелять я не буду. Главное, не нападай больше на меня сзади.

Машины встали точно напротив входа, голубоватый свет фар был настолько резким, что от него, как показалось Шаткову, начало дымиться окно, из распахнутых дверей выпрыгнуло несколько человек, часть приехавших метнулась в одну сторону, часть — в другую. Через полминуты дом был взят в кольцо.

«Вот и все, — отрешенно подумал Шатков, — быстро как сработали, а! Позавидовать можно! На стороне этих людей — сила, на моей — закон. Но сила переборола закон. На помощь никто не придет. Атака-то какая, а! С прожекторами, словно в войну, когда маршал Жуков штурмовал гитлеровский Берлин …» Он попробовал поднять раненую руку — бесполезно, только растревожил ненужным движением плечо, да еще что-то неприятно хрустнуло в ребрах.

Поморгал часто, будто хотел сбить с ресниц соринку, с сипением выдавил сквозь зубы воздух — хоть и неспокойно, муторно было у него на душе, а страха он не чувствовал. Чему бывать, того не миновать.

Жаль только уходить из жизни раньше срока, не доделав многих дел, не женившись, не докурив последнюю, как поется в одной песне, сигарету, не выпив прощальную стопку водки, не сотворив ребенка. С другой стороны, не с Нэлкой же ему заводить ребенка. Нэлка — путана… Шатков слабо улыбнулся.

«Неужели не будет подмоги? — подумал он. — Бывает время, минуты, часы, когда жизнь невероятно убыстряется, летит с ослепляющей скоростью, ни одного предмета в ней не заметить, ни одного лица, а случается, выпадают минуты, когда жизнь тянется еле-еле, неохотно, мучительно, минуты превращаются в часы, часы в сутки, сутки в месяцы. Вот и сейчас… Сейчас жизнь замедлила свой обычный бег и ползла с черепашьей скоростью, ничего, кроме боли, Шаткову не принося. Интересно, как там, наверху, Гимназист? Что-то он подозрительно затих».

— Эй, вы, ублюдки! — раздался зычный голос с улицы. — Сколько вас там, один, двое? Отоприте-ка дверь! Сделайте это по-хорошему! Ваша песенка спета! Слышите? Отоприте дверь, иначе сейчас стрелять будем.

Шатков неожиданно для себя застонал — стон вырвался сам по себе, бесконтрольно, помотал головой.

— Стреляйте, стреляйте, — просипел он, ощущая в груди злое жжение, попридержал себя: нетерпение, злость никогда ни к чему хорошему не приводили, главное — сохранять спокойствие, смотреть на все происходящее как бы со стороны. — Стреляйте! В ущелье вы тоже стреляли, да только что из этого вышло?

Он не рассчитывал, что его слова услышат, а их услышали, словно перед собой он держал громкоговоритель, обладатель зычного голоса буквально взвыл:

— Пуговица, это ты? Открой дверь, ублюдок!

«Пуговица… Ну что ж, Пуговица может быть и ублюдком, — Шатков приподнял автомат, стараясь по звуку определить, где стоит обладатель зычного голоса, — а ты стреляй, стреляй… — Неужели и здесь, в городе, когда начнется стрельба, никто не придет на помощь? В хорошей же стране находится полуостров Крым! Впрочем, эта страна — наше создание, она отделилась от нас. От нас…»

— Открывай дверь, Пуговица! Сейчас стрелять будем!

Шатков неожиданно понял, что первыми стрельбу николаевские ребята не начнут — побоятся покалечить мебель, обшивку дома, вообще нарушить уют, единственное, что они могут сделать, — и это им разрешил Николаев, — вышибить дверь, вот они и будут вышибать дверь, будут делать попытки забраться в дом через слуховое окно, через чердак и печную трубу, через лаз в подвале, если он там есть, но стрелять не станут. Лаза в подвале, скорее всего, нет, Шатков, когда Николаев поселил его туда, никакого лаза не нашел.

— Ну что же вы не стреляете? — Шатков бросил в рот еще две обезболивающие таблетки. — Если вы не станете стрелять, то буду стрелять я.

Бой окажется недолгим, это Шатков понимал хорошо, — в ущелье бой мог быть затяжным, здесь же нет. Условия разные. От осознания того, что все скоро кончится, начало сводить пальцы на здоровой руке, прихватило, больно сжало пальцы на ногах, от боли хоть волком вой, но Шатков не завыл, не закричал — нельзя кричать, не надо доставлять Николаеву удовольствие, а потом боль ведь скоро пройдет, она нервная, — поморщился.

— Открывай дверь, подонок! — снова послышался крик снаружи.

Голос был другой, не зычный.

«Кто же это кричит? Первый голос был бычий, а этот — какой-то куриный. С таким голосом не только жить — умирать противно».

Наступила тишина — страшноватая, как мороз, при котором лопаются деревья, обнаженная, выбивающая из глаз слезы. Шатков, нырнувший было вниз, на пол, даже приподнялся — уж больно странная установилась тишь. В следующий миг над его головой раздался легкий удар, дзенькнуло разбитое стекло, и в стенку напротив вонзилась стрела с железным наконечником и железным оперением.

«Из арбалета бьют, — Шатков невольно усмехнулся, — все-таки боятся стрельбы в городе. Значит, есть в городе силы, которых Николаев опасается. А раз это так, то те, кому надо услышать стрельбу, услышат, даже если стрельба будет беззвучной. Гимназист в отличие от меня наверняка здесь имеет хорошую подстраховку».

Арбалет — штука опасная, по звону стекла и качающемуся оперению стрелы не понять, откуда били, а раз не понять, то непонятно, куда и самому стрелять. Шатков прижался грудью к полу, сверху на него свалился кусок стекла, в стеклянный пролом втянулся свежий воздух, потеснил псиный дух.

Яркий свет фар, бьющий в дверь, слепил, мешал дышать, двигаться, но вот к этому свету прибавился еще — подошла третья машина. Шатков постарался сделаться совсем плоским, срастись с полом. Услышал поступь шагов на лестнице, спросил, не поворачивая головы:

— Глобус, ты?

— Я, — раздался в ответ сдавленный голос. Непонятно было, чей он, кому принадлежит, Гимназисту или нет. Шатков, почувствовав недоброе, перекатился по полу и неожиданно увидел вялого, обмякшего, с мертвыми глазами, неподвижно застывшими на лице, Гимназиста.

Ноги у Гимназиста подгибались, будто набитые мякиной, носки ботинок смотрели в разные стороны, из скошенного рта вытекла и застыла на подбородке узенькая струйка крови. Руки Гимназиста, так же как и ноги, были лишены костей — болтались вяло, безвольно, — Шатков неожиданно обратил внимание, какие у него тяжелые кисти, пальцы тоже тяжелые, мощные, с утолщениями в суставах, словно бы Гимназист полжизни провел на тяжелых работах.

Из-под мышки Гимназиста высовывалась крепкая загорелая рука с зажатым в ней пистолетом.

— Глобус… Глобус! — Боль ошпарила Шаткову виски, ему сделалось так обидно, что он чуть не заплакал. — Глобус!

Человек, державший беспамятного Гимназиста, имел силу борцовскую, хотя борцом не был, он шел, прикрываясь Гимназистом, как щитом, — ткнул пистолетом в сторону Шаткова.

— Ну что, не ожидал увидеть приятеля в таком состоянии?

— Нет… — Шатков почувствовал, что ему сжало глотку: Гимназист был мертв. И как его сумел прибить без всякого шума этот страшный человек — непонятно.

— Отбрось автомат от себя… В сторону его, в сторону! — потребовал человек, державший Гимназиста. Он стоял на середине лестницы, вниз не спускался. — Ну!

— Лев Семенович, — смято пробормотал Шатков. — Адмирал…

— Ну, я Адмирал. И что дальше?

— Вы что же? С ними заодно?

— А с кем мне, собственно, прикажете быть? — Адмирал неожиданно сочно, коротко хохотнул. — С композитором Модестом Ивановичем Мусоргским? Автомат в сторону, кому я сказал!

Глянув в черный безжалостный зрачок пистолета, Шатков понял, что сейчас Адмирал всадит ему в лоб свинцовую плошку и даже не поморщится — такие у него были глаза. Шатков с сожалением отодвинул от себя автомат, потом, повинуясь движению пистолетного ствола, оттолкнул его от себя здоровой рукой. Автомат проскользил немного по полу и замер.

Опередить Адмирала и выстрелить первым Шатков никак не мог — тот опережал его. В ста случаях из ста опережал, вот ведь как… Шатков скособочился на полу: влип он, здорово влип! Не выбраться. И Гимназист, Потапов этот… Как же он, тертый калач, — тертый, очень тертый, хотя и работал под школяра, — как же он промахнулся?

— Теперь выброси пистолет, — потребовал Адмирал.

— Нет у меня пистолета.

— Врешь, есть, — Адмирал снова коротко хохотнул. — Е-есть! Внутри, в кармане. Пистолет у тебя оттягивает карман.

Что же он так много говорит, этот пальцем сделанный герой, привык, видать, к болтовне на море и игре в «крестики-нолики», где люди тоже имеют дело с кораблями… Впрочем, на море команды бывают четкие и немногословные, похожие на собачий лай.

Шатков сожалеюще, уже прощально, глянул на автомат, перевел взгляд на Адмирала, потом достал из кармана толстый вспухший пакет с медикаментами и бросил на пол.

— Вот мой пистолет. Другого нет.

— Теперь подымайся, — приказал Адмирал и опустил Гимназиста, тот вяло сложился в поясе и рухнул Адмиралу под ноги, безжизненно запрокинул голову. Глаза у Гимназиста по-прежнему оставались открытыми.

Заныло плечо, глухая боль возникла в груди, в горле засела пробка, живот стиснуло железным поясом, спину придавил железный груз. Подняться — значит, сделаться мишенью, подставиться под бесшумную стрельбу арбалета. Стоит ему встать, встать хотя бы на четвереньки, как он попадет под яркий свет фар — по Шаткову тут же будет произведен прицельный выстрел. Во рту было сухо, язык походил на рашпиль, царапал нёбо.

— Живее, живее! — скомандовал Адмирал. Был он одет в парадную морскую форму, при орденах, с ярко надраенными пуговицами и свежим блескучим шитьем на воротнике и рукавах, с золотым поясом и кортиком, прикрепленным к нему, в хорошо отутюженных брюках и до блеска начищенных ботинках. Поверх орденов ярко поблескивала золотыми лучиками звездочка Героя Советского Союза.

— Чего так пристально разглядываешь меня? — Адмирал сощурился. — Не видел в полном парадном облачении? При всех орденах и медалях?

— Не видел.

— Грешен я, как и все смертные. Сегодня перед школьниками выступал, — на лице Адмирала возникло довольное выражение. — До сих пор на пионерские слеты приглашают. Или как они теперь называются? Пионеров-то не стало! — В следующий миг в глазах Адмирала заплескалось железо, он повел стволом пистолета вверх. — Подымайся! Не тяни кота за резинку.

Шатков застонал, подтянул к себе колени и, перевернувшись на бок, приподнялся на полу, помогая себе здоровой рукой, завалился на локоть, снова выпрямился, слизнул с опухших соленых губ пот.

— Ну! — Адмирал повысил голос.

— Лев Семенович, я вам не лошадь…

— Станешь ею, — многозначительно пообещал Адмирал, — как миленький станешь!

Что же делать, что делать? Ведь он, опытный оперативник Шатков, даже выстрела арбалета не услышит, а выстрел в таких случаях является прощальным звуком, сигналом смерти — это последнее, что доходит до уха иного бедолаги, после чего наступает полная немота, холод, тлен.

— Как же так можно, товарищ капитан первого ранга, — пробормотал Шатков и удивился тому, что говорит, — речь его ведь вызовет издевательский смешок, пренебрежительную улыбку, пот на лбу, косоглазие, икоту, потерю речи. — Ведь вы же — Герой Советского Союза!

— А что, разве Герой только Божьим духом живет, есть-пить не просит? Не-ет, государство меня бросило…

— Но вы же, Лев Семенович, пошли против государства!

— Да, пошел против.

Во дворе что-то происходило. Шатков не выдержал, поднялся на четвереньки, склонил голову набок, ожидая, что слепящее яркое пространство вот-вот перечеркнет черная молния — выстрела он не услышит, но хоть молнию увидит, и ему уже будет легче, — усмехнулся, заморгал часто, словно в глаза ему попал сор, ощутил, как у него больно задергалась правая щека. Говорят, когда у человека дергается правая щека, — это прямой признак того, что у него болит сердце, но сердце у Шаткова никогда не болело, он даже не знал, с какой стороны оно находится, и не ощущал его.

Свет автомобильных фар сделался тусклее. Послышался шум, хлопанье дверей, шум усилился, стал нестерпимым. Лицо Адмирала изменилось, поползло вниз, Шатков понял — Адмирал сейчас выстрелит, такое лицо бывает у людей, собравшихся стрелять. Рот у Адмирала дернулся, Шатков понял, что он что-то прокричал, но что именно — в грохоте, раздающемся с улицы, было не разобрать.

Шатков наконец понял, что происходит, и не поверил этому — подоспела помощь, над усадьбой Николаева повисли два вертолета. Адмирал тем временем снова ткнул стволом пистолета в Шаткова, прицелился, Шатков нырнул вниз и вперед, под прикрытие толстоногого столика, стоявшего в прихожей. Адмирал выстрелил.

Пуля отколола у стола угол и вонзилась в паркет. Адмирал отступил вверх по лестнице на два шага и выстрелил еще раз. Шатков точно угадал момент, когда дрожащий палец Адмирала — Адмирал не знал, что происходит во дворе, и опасливо косил глазами в разбитое стекло, — нажмет на спусковой крючок. Шатков в тот же самый миг дернулся, будто от удара, отъехал чуть в сторону по скользкому полу.

Выколотив еще один кусок у столика, пуля с искрами всадилась в чугунную батарею, встряхнула ее, затем отрекошетила и застряла в древесной плоти.

Если Адмирал был хорошим каратистом, то стрелком он был плохим, из ракетных установок стрелял, наверное, лучше, если бы он стрелял из них так же, как из пистолета Макарова, то вряд ли бы получил звание Героя Советского Союза.

Шатков выдернул из-за пояса свой пистолет.

— А-а-а, — Адмирал дернулся и молниеносно исчез за косяком проема. И откуда только у старого человека взялась юношеская прыть? И как он умудрился убить Гимназиста?

Услышав буханье башмаков Адмирала по деревянным ступенькам лестницы, Шатков помотал головой, вытряхивая из ушей противный звон: в мирном южном городе оказалось столько стрельбы, сколько не было и в Афганистане, — сплошной грохот, свист пуль, искореженная мебель, дым, гарь… Шатков привстал на ослабевших подрагивающих ногах, заглянул в стеклянный пролом, оставленный арбалетной стрелой — над двором повисли два вертолета, из них выпрыгивали парни в пятнистой форме, один спрыгнул прямо на крышу машины, продавил ее ногами и с крыши копной свалился на одного из николаевских охранников.

Сомнения, что возникли в Шаткове, отпали окончательно, он боялся, что эти люди присланы генералом Кравченко — вдруг у Гимназиста была неточная информация, ведь арестовать генерала не так-то просто, тут не надо ничего объяснять, — но Кравченко к этим десантникам никакого отношения не имел.

Шатков боком, боком, словно инвалид, кривясь от боли во вспухшем, сделавшемся совсем чужим плече, подтянулся к Гимназисту, приподнял его голову — кожа на щеках Гимназиста уже высветлилась, пошла восковыми пятнами — изнутри проступал смертный холод. Шатков завернул Гимназисту одно веко — может быть, Гимназист как-нибудь среагирует? Нет, не среагировал.

— А я ведь даже твоей настоящей фамилии не знаю, — произнес Шатков сожалеюще. — Потапов — это наверняка кагэбэшный псевдоним…

Глянул на лестницу. Надо было торопиться — с Гимназистом он разберется потом, все узнает — и фамилию настоящую, если, конечно, ее скажут, и год рождения, и домашний адрес, а сейчас надо было гнаться за Адмиралом. Мужик он проворный, может уйти. Внутри у Шаткова родилось протестующее ворчание, он с трудом подавил его, проглотил вместе с комком, образовавшимся во рту.

Подхватив автомат, поковылял наверх, высматривая на ходу место, где Адмирал мог подкараулить его напарника. Таких мест было несколько — неглубокие, задрапированные тканью ниши, в которых можно хранить что угодно, от лыж до винтовки, и спрятать кого угодно, хоть «гиганта мысли» двухметрового роста. Из одной из таких ниш Адмирал и вывалился на Гимназиста, убил его боевым приемом.

Заглянул в одну комнату, в другую, в кабинет Николаева, пахнущий ладаном, хвоей, старой бумагой — странный сложный запах этот вызывал щемящее чувство и воспоминания о прошлом. Адмирала нигде не было. То ли сумел спрятаться, то ли ушел. Вполне возможно, имелся здесь какой-то сверхпотайной ход, о котором Шатков не знал. Шатков, когда чинил «жигуленок» и проходил испытательный срок, подумывал о лазе и специально прощупывал стены, исследовал фундамент — ничего, все было чисто, и он тогда успокоился.

Возможно, напрасно успокоился — ведь не мог же Адмирал испариться через печную трубу или вылететь в форточку, словно невесомая муха-поденка. Выходит, мог, раз испарился…

Если существует ход, то он явно проложен где-нибудь рядом с кабинетом шефа, либо вообще выходит в сам кабинет, где Адмирал, собственно, и прихватил Гимназиста.

Плечо болело, тянуло вниз, мышцы саднило, они ныли, дрожали от усталости, в голову лезли разные недобрые мысли, хотелось, будто ребенку, заплакать — видать, где-то рядом находился тот самый предел, переступать который нельзя — это грозит потерей самого себя, и даже больше, чем просто потерей, — грозит смертью. Хотя чего-чего, а смерти Шатков не боялся, и это было не просто бахвальством или некой суворовской удалью — просто он привык к ней в Афганистане.

Он задержал в себе дыхание, ткнулся в один угол николаевского кабинета, в другой, в третий — потайной двери вроде бы не было, было лишь нагромождение ненужных предметов — цветное стекло, хрусталь, бронза, скульптуры, картины, крохотный сейфик, вделанный в стену, похожий на дверцу от часов-кукушки, которая проворно отскакивает, когда большая стрелка касается отметки «двенадцать». Шатков подумал, может быть, за стальной пластиной этого старого, украшенного виньетками сейфика скрыто устройство, позволяющее отодвинуть стену и очутиться где-нибудь по ту сторону забора, но нет — нигде ни стыков, ни щелей, ни швов не виделось.

Потайная дверь находилась в другом месте.

Шатков выглянул во двор. Десантники уже скрутили всех, кто взял дом в кольцо, из машины выволокли Николаева: бледного, без очков, не похожего на самого себя, с трясущимися синеватыми щеками. Быстро он все-таки добрался до поместья, очень быстро. Раз никто из николаевских орлов не проник в дом — значит, потайного хода нет. Если бы был — Николаев не стал бы его скрывать.

Народа у Николаева осталось меньше, чем Шатков ожидал, — все-таки николаевский огород был хорошо прополот в ущелье. Из ушей до сих пор не вытряхивается автоматный стрекот, сидит так же прочно, как и боль, — пальбы выдалось столько, сколько не бывает даже на «Мосфильме» во время крупных батальных съемок типа Сталинградского сражения, либо каких-нибудь показательных учений в Приволжском военном округе. Или где еще? Какой военный округ в России самый крупный?

Мозг у Шаткова отяжелел, глаза заслезились, он слепо пошарил рукой по стене, снова пробуя нащупать потайную дверь, — пусто, вздохнул затяжно, устало, опять слепо пошарил рукой, исследуя стену — безуспешно. В следующий миг понял, что силы вот-вот оставят его — слишком много выпало на его долю за несколько последних дней, протестующе пожевал губами.

Ноги у Шаткова дрогнули, он схватился за край стола, чтобы не упасть, подался к окну: посреди двора стоял Николаев с заломленными назад руками, к запястьям один из десантников прилаживал наручники.

— Вот и все, — невольно вздохнул Шатков и замер, по-гусиному вытянул голову от неожиданности — через двор четким военным шагом к десантникам шел Адмирал. Даже отсюда было видно, как золотая звездочка ярко посверкивает у него на груди. — Ах, ты! — Словно бы чья-то невидимая ладонь сдавила Шаткову горло, ему сделалось трудно дышать и трудно говорить, с языка сорвался какой-то полузвук, он, припадая сразу на обе ноги, подковылял к двери, потом по периле боком съехал вниз.

На улице в лицо ему ударил теплый, почти парной, как молоко из-под коровы, воздух — он словно бы специально был нагрет режущим, схожим с электросваркой, светом. Автомат Шатков оставил в николаевском кабинете, без автомата ему было трудно идти, с автоматом легче, он с ним хоть и перекособочивался, пытаясь опереться на «калашников», как на костыль, и иногда это получалось, жалко только, что костыль был коротким.

Он пошел на Адмирала с широко расставленными на манер крыльев руками, сглатывая на ходу горькую дрянь, собравшуюся во рту, с хрустом разжевывая то ли пыль, то ли мелкие камешки, попавшие ему в рот и неотрывно глядя на Адмирала. Николаев его не интересовал.

Адмирал не видел Шаткова, он на ходу развалил круг десантников — те послушно расступились, увидев незнакомого Героя Советского Союза в морской форме, четким, будто на плацу шагом, подошел к Николаеву, ткнул в него пальцем:

— Вы кого арестовали? Вы кого арестовали?

— Преступника! Кого же еще? — малость оробев при виде Героя Советского Союза, ответил десантник в пятнистой форме. На маленьких мятых погончиках у него гнездились четыре железных, выкрашенных в защитный цвет звездочки.

— Какой это, капитан, преступник? — закричал на десантника Адмирал. — Вы что, белены объелись? Это оперативный сотрудник государственной безопасности. Немедленно отпустите его! Немедленно!

Десантник со звездочками на погонах опустил голову и твердо проговорил:

— Не могу.

— Почему?

— У меня приказ!

— Кто издал этот дурацкий приказ?

— У вас, товарищ капитан первого ранга, свое начальство, у меня — свое.

— Освободите немедленно задержанного! — вновь потребовал Адмирал. Голос у него был напористым, командным.

— Не могу!

— Ты здесь, Адмирал? Ты здесь? — хриплым пропадающим голосом пробормотал Шатков, на ослабших подгибающихся ногах подходя к десантникам. — Ах ты, уголовная сволочь! — Он полез за пояс за пистолетом. — Ах ты, продажная с-сука!..

Адмирал оказался проворнее Шаткова — тот не успел вытащить пистолет из-за ремня — «макаров» зацепился защитной скобкой за шлевку, да и слишком ослаб Шатков, одурел от потери крови, от усталости, от всего происходящего. Адмирал опередил Шаткова, выхватил свой пистолет, выстрелил.

Выстрелил один раз, потом другой — обе пули попали в Шаткова. Он охнул, — пули выбили из него красный свет, встряхнули все тело, но не умертвили — он почувствовал запах горелого мяса — собственного мяса, пороха, толстой солдатской кожи и еще чего-то такого, что было связано с детством. Такой запах он совершенно точно познал когда-то в детстве…

Опустился на колени, качнулся вперед, не желая заваливаться, отчаянно сопротивляясь тяжести, рухнувшей на него, оперся рукой о землю, но не удержался, закрыл глаза и тихо лег под ноги одному из десантников.

Третий раз выстрелить Адмиралу не дали — капитан-десантник ударил кулаком по запястью Адмирала снизу вверх, пуля со странным хрустом ушла в небеса, пистолет вывалился из руки Адмирала, и он взбешенно закричал:

— Как вы смеете… К-к-ка-а..!

Капитан не дал ему договорить, приказал коротко:

— Связать его!

Глава одиннадцатая

Шатков приоткрыл глаза: белизна палаты, в которой он лежал, ошпарила его, ослепила, он испуганно зажмурился и облизал сухие губы — не мог понять, где находится, что слепит его? Может, он в раю, под кустиком лежит, вдыхает запах роз, а солнышко, просачиваясь сквозь ветки, бьет ему в глаза? Откуда-то издалека до него донесся глухой голос — он слышал этот голос, но слов было не разобрать, доносилось лишь глухое звучание, словно бы пропущенное через вату. Шаткову показалось, что голос просит его о чем-то, умоляет. Шатков отозвался на этот голос, у него снова дрогнули веки, он приоткрыл глаза вторично.

На этот раз белизна не ослепила его — стены в осеннем свете были серыми, старыми, в разводах, с облупившейся краской, на потолке пузырилась известка, в углу, под самым потолком, темнела обмахренная пылью паутина.

— Живой! — голос на этот раз не был таким глухим, неземным, как несколько минут назад, в нем появилась новая краска, свежая, обрадованность, что ли.

Шатков напрягся, пытаясь понять, знает он этот голос или нет, голос не был знаком, и тогда Шатков осторожно, боясь быть ушибленным, ослепленным болью, скосил глаза в сторону, губы у него шевельнулись — он не ожидал увидеть того, кого видел.

У койки Шаткова сидел светлоусый, с крупными монгольскими скулами парень. Скулы — это далекое наследие татарского ига, проглянувшее сквозь века, а усы… Усы — это обязательная принадлежность тех, кто повоевал в Афганистане. В Афганистане мужчина без усов — не мужчина.

— И-и-и, — немо дрогнули губы Шаткова. — И-и-и…

Больше он ничего не смог сказать. У его койки сидел Игорек Кононенко. Шатков облегченно закрыл глаза и отключился.

Пришел он в себя еще через несколько дней — все это время болтался между небом и землей, парил в каких-то красных кудрявых облаках, слушал тихую, ласкающую слух музыку, иногда срывался и падал куда-то вниз, в одуряющую глубину, и тогда у него тоскливо сжималось сердце, не хватало воздуха, тело начинало ломить, и он пытался кричать, звать на помощь, но криков Шаткова никто не слышал.

Когда он очнулся снова, то опять увидел Кононенко — тот словно бы сделался бессменным дежурным, не отходил от постели Шаткова. Кононенко вытаял из красного клубящегося тумана, обрадованно склонился над Шатковым:

— Очнулся?

— Ты? — едва слышно спросил Шатков. — Тебя выпустили?

— А куда они денутся? После твоих шифровок городскую милицию у нас почистили ровно пополам, пятьдесят процентов на пятьдесят: пятьдесят выгнали, пятьдесят оставили.

— А Николаев?

— Сидит, голубчик, — Кононенко улыбнулся, — кукует! От вышки ему никак не уйти: чекистский подполковник и двое из уголовного розыска — его работа.

— А американский бизнесмен?

— Это вроде бы не Николаев… Нет никаких доказательств. В общем, ребята пока крутят это дело. Но главный в банде был все-таки не Николаев, а другой человек.

— Кто же?

— Не поверишь!

— Не жмись, выкладывай государственную тайну!

— Кадровый военный Лев Семенович Петряков. Герой Советского Союза. С Героем все подлинно.

— У меня с самого начала он проходил, как совершенно чистый человек — родственник Николаева, случайно вляпавшийся в нехорошую историю.

— Случайно… — Кононенко не удержался, хмыкнул.

— Да. Приехал к племяннику старый мореман и по наивности своей, отвыкший в море от бытовых интриг, стал соучастником преступления. Лишь в последний день, когда он начал садить в меня из пистолета, словно в тире, все встало на свои места… Чтоб Герой Советского Союза стал паханом — нет, такого еще никогда не было.

— Россия — родина слонов!

— А также непуганых идиотов и вечнозеленых помидоров. — Шаткову стало трудно говорить, он замолчал. На лбу у него проступил пот — мелкий, противный, липкий, как с похмелья.

Кононенко потянулся к Шаткову, бумажной салфеткой вытер пот. Салфетку бросил в судок, стоящий под койкой.

— Медикаментов в больнице не хватает, — извиняющимся тоном проговорил он, — бинтов, ваты, марли нет, полгода эта больница ничего не получала, так я тут на салфетки один местный ресторан разорил… Да простит меня Колпит…

— Кто-кто? — непонимающе спросил Шатков — ему действительно не был понятен иностранный или здешний местечковый язык, на котором неожиданно заговорил Кононенко.

— Не кто, а что. Коллективное питание, — пояснил Кононенко. — Коммерческая организация. Богатая. Пишется с большой буквы — Колпит.

Шатков попытался улыбнуться. Сухой рот был прочно стянут, плохо слушался, в уголках губ появились трещины.

— А этот, этот… генерал…

— Кравченко? Давно уже арестован.

— А Гимназист… из госбезопасности который, по кличке Глобус?.. — У Шаткова теплилась надежда: а вдруг Гимназист остался жив, вдруг он был всего лишь оглушен, контужен, а он ошибочно принял его за мертвого. Вздохнув, Игорь отер ладонью лицо, словно бы снимая что-то с него, посмотрел в сторону, красноречиво приподнял плечи.

— Значит, убит… — слабым бесцветным голосом проговорил Шатков. — Жаль. Он мне очень здорово помог в горах.

— Тело его отвезли в Москву, — сказал Кононенко, — и, насколько я знаю, уже попрощались. Давно. Ты находился без сознания. Гроб выставили в клубе Дзержинского, а потом — три залпа на кладбище…

— Тут один капитан в милиции у вас работает, очень подленький.

— Знаю, о ком ты говоришь. Забудь о нем, навсегда забудь. Этот человек в милиции уже не работает. И никогда не будет работать. Он арестован.

— Это он подставил тебя под наручники?

— Не только он, но и он тоже.

— Неприятный тип, — медленно, пытаясь прислушаться к самому себе (чем там отзываются в груди, в душе слова?) — проговорил Шатков. — Я с ним тоже столкнулся.

— Все, старик. Хватит тратить слова на всякое дерьмо. Был капитан — и нет его! Не полковник же…

— Не полковник, — согласился Шатков, — и хорошо, что не полковник, — сморщился от того, что ему было неудобно лежать.

— Ты не дергайся, не дергайся, — мигом среагировал Кононенко, — чего засуетился? Знаешь одиннадцатую заповедь оперативника? «Главное — не суетиться под клиентом».

— Знаю. А то, что суечусь — понятно: я же жив остался. До сих пор не верю в это.

— Ох, и надеремся же мы, когда ты выйдешь из больницы! — Кононенко улыбнулся по-школярски лучисто, будто пионер с плаката, которому досталась путевка в «Артек», и Шаткову от этой улыбки неожиданно сделалось легче, он перестал ощущать боль в продырявленном теле, звон в ушах исчез, виски, покрасневшие от жара, перестало давить, он ответно улыбнулся Игорю, облизал сухие губы, согласно шевельнул головой: обязательно, мол, напьемся, затем, подтверждая это, пробормотал довольно четко:

— Н-надеремся д-до п-поросячьего визга!

В следующий раз Шатков завел разговор о Нэлке.

— Т-ты это самое, Игорь… З-знаешь ее фамилию?

— Конечно.

— Она что, принадлежит к разряду выдающихся городских путан? Да?

— Ты угадал.

Шатков помолчал немного, поежился, словно шею ему обжимал тесный воротничок, хотя больничная рубашка, что была на нем, не имела ни одной пуговицы.

— Эт-то самое… Она, естественно, находится в списках, в картотеке?

— Еще раз угадал.

— Жаль, — искренне произнес Шатков (ему хотелось помочь Нэлке). — Мне кажется, ее еще можно вытянуть. Она исправится, — Шаткову хотелось спросить что-то еще, он повозил головой по подушке, поморщился от боли. Подумал, что помощь Нэлке запоздала, девушка уже вряд ли когда свернет со своей дорожки и в помощи Шаткова, надо полагать, нуждается не больше, чем проворовавшаяся продавщица в услугах ревизора. Шатков медленным движением поправил под головой подушку, добавил: — Мне ее очень жаль.

— Ладно. — Кононенко вздохнул и положил свою руку на руку Шаткова. — Я ничего тебе не обещаю, но… В общем, я посмотрю.

— Она же не была связана впрямую с Николаевым, с этим самым… с Героем Советского Союза…

— Была! Увы! Не в такой, может быть, степени, как другие, но была, — сказал Кононенко.

— М-да… — с огорчением пробормотал Шатков. — Ты понимаешь, когда узнаешь о таких вещах, то охота бывает послать все к чертовой матери, — с неожиданным раздражением он поглубже вдавился затылком в подушку. — Всю нашу работу, а с нею — всех и вся.

— Понятная вещь, — Кононенко рассмеялся. — Я иногда тоже ощущаю такую потребность. Что есть, то есть. И тогда мне бывает очень охота очутиться на необитаемом острове…

— Чтобы зажить жизнью Робинзона Крузо.

— Вот именно. Чтобы зажить жизнью Робинзона Крузо.

— Все мы из мяса сделаны, не из железа… — Шатков подумал о том, что нервы у него стали совсем плохие, дряблые, реагируют на все подряд, поэтому, как только он подлатается, обязательно уйдет в отпуск.

На три месяца, на полгода, на год — на сколько положено вместе с реабилитационным периодом, на столько и уйдет, а когда вернется, то положит начальству на стол заявление и распрощается с нынешней своей работой навсегда. Пойдет в управдомы, в дворники, в автослесари, в юристы, в подсобные рабочие, в грузчики, в электрики — куда угодно, лишь бы не оставаться на старом месте.

Люди ожесточились, бывшее некогда благонравным общество потеряло все представления о чести, о душевной тишине, о том, что человек человеку брат, — а из этого брата такой «родственник» получился, что от него только автоматом и можно отбиться. Шатков почувствовал, что внутри у него рождается холод, такой неприятный, колючий, как свернувшийся в рукавичку еж.

Кононенко, увидев, как изменилось лицо Шаткова, обеспокоенно привстал, склонился над ним:

— Тебе что, плохо?

Шатков смежил глаза, приподнял вялую, совершенно чужую руку, сделал ею короткое движение сверху вниз:

— Сядь!

— Может, врача позвать?

— Да сядь же ты… Сядь!

Кровянистое, в темных промоинах марево возникло перед Шатковым, на несколько минут заслонило свет, в этом горячем тумане Кононенко пропал совсем, в груди возникло жжение, сухие губы увлажнились. Шатков языком облизал их, удивился, почему же они такие горькие?

Пот бывает соленым, он всегда соленый, но вот горький пот? Может, это предвестник смерти? Смерть всегда приближается неслышимыми шагами и, зная, что она не слышна, таким образом — горечью — подает о себе весть.

— Тебе плохо? — снова послышался растерянный голос Кононенко. Шатков не удержался, с досадою подумал: «Ну хоть бы он говорил о чем-нибудь другом». — Тебе плохо? Может, врача? — опять послышался голос Кононенко.

Самая неблагодарная работа — это милицейская работа, всю жизнь к людям, на чьих плечах находятся милицейские погоны, относились плохо. Хотя, когда требовалась защита, когда в дом забирались грабители или на улице приставал какой-нибудь дюжий молодец, испуганные граждане мчались за помощью в милицию.

О милиции всегда говорили и хорошее, и плохое. Больше все-таки плохого, много больше: власть и раньше не пользовалась в народе популярностью, не пользуется и сейчас, а рукою власти — загребущей рукой, — всегда была милиция. Мусора, менты…

Но в Афганистане «менты», чекисты, грушники воевали так же, как и все, — так же погибали, так же калечились, так же умирали от разной отравы, бацилл, палочек, микробов, неразгаданных болезней, подрывались на минах, но кто-нибудь когда-нибудь написал в какой-нибудь газете о «мусорах»-афганцах? Или афганцах-чекистах?

Увы! Хотя все годы войны службу в царандое — афганской милиции исправно несли наши «царандоевцы». Не скулили, не жаловались, не сетовали на свою судьбу…

В пятнистом мареве перед Шатковым замелькали какие-то лица — плоские, бледные, со стертыми чертами, хоть и были они едва видны, но Шатков узнал их. Это были его ребята, с которыми он делил в Афганистане все пополам, — все, абсолютно все располовинивал, только ему повезло больше, чем им, и он теперь ощущает перед ними свою вину… Было бы лучше, если бы он разделил их участь. Шатков беззвучно пожевал губами — стало досадно от того, что человек зависим от обстоятельств, на которые никак не может повлиять, от того, что он остался жив, чувствует свою ущербность, вину и все поступки вольно или невольно должен соотносить с тем, как поступили бы его ребята, если бы они остались живы…

Ночью, когда он оставался один и лежал без сна, пусто глядя в темный потолок, они появлялись перед ним — ребята, с которыми он ходил на задания, рисковал, пил водку, горланил песни под гитару, о жизни старался не задумываться, жил только «текущим моментом», а потом этих ребят не стало: одного поймали душманы и с живого содрали кожу чулком через голову, второй подорвался на мине и истек кровью в вертолете, третьего перерезала пулеметная очередь, четвертый сгорел в бэтээре, пятый в горах сорвался в ущелье… Они были живы, они любили жизнь и хотели жить, но их не стало…

Тому, кто не был в Афганистане, тому не понять, что такое «не стало» по-афгански. Смерть в теплой постели от старческого удушья и гибель от пули — это две разные смерти. Они несовместимы. И вообще это даже понятия разные — в плане физическом разные, вот ведь как.

То, что ночью его посещают умершие люди, не является ли предвестником конца? Ведь умершие всегда приходят за теми, кого хотят увести за собой. Шатков вдавился головой в подушку и закрыл глаза. В следующий миг он потерял сознание.

Глянув ему в лицо, Кононенко привстал на стуле и испуганно прокричал:

— Врача! Сюда врача, пожалуйста!

Потом стремительно выметнулся из палаты в коридор — вылетел испуганной пулей, — слишком уж судорожными, рвущимися стали движения у хорошего парня Игоря Кононенко, — выбив из себя болезненно-нервный кашель, прокричал вновь:

— Врача! Врача в двадцать первую палату!

Ему показалось, Игорь Шатков, оперативник из Москвы, пошедший уже на поправку, неожиданно сдал — в него будто бы с улицы всадили пулю, ударила молния, его придавило деревом, в общем, с ним что-то произошло, — и он сейчас умрет.

Наверное, так оно и было.

Кононенко не уходил из больницы до тех нор, пока Шаткова не привели в сознание, и потом не уходил отсюда несколько дней подряд, пока не убедился, что Шатков будет жить.

Такие люди, как Игорь Шатков, не должны умирать. Такие люди должны жить.

1998 г., п. Внуково — Москва

Человек на тропе

«В горах грянул выстрел: это стрелял Джура. Резкий звук сорвал где-то лавину. Грохот ее падения несколько секунд сотрясал горы»…

«Джура был скрыт скалами. Пули, направленные в его сторону, с визгом отскакивали от камней, не причиняя ему вреда. Сам он стрелял не переставая. Трое верховых пытались поднять тело курбаши на лошадь, один из них упал. Джура удовлетворенно улыбнулся и вновь прицелился, стараясь бить наверняка. Второй басмач, пытавшийся поднять тело Юсуфа, очевидно, раненый, упал на колени, а третий, бросив тело курбаши, пытался вскочить на коня»…

«Доставая патроны, Джура резко протягивал руку назад, и все три басмача замирали на месте, прижимаясь к скале. Как-то, протянув руку, Джура не нащупал патронов и резко повернулся. Решив, что Джура их заметил, один из басмачей рванулся к близкому выступу, чтобы спрятаться за его зубцом, но сорвался и упал вниз, на камни»…

«Люди безмолвствовали, и только клекот горных орлов да шум далекого водопада врывались в песню:

…Как в горах Биллянд-Киика

Басмачи нас окружили,

Били, мучили огнем,

Как Джура зажегся гневом,

Поклялся им мстить до смерти».

(Георгий Тушкан. Джура)

* * *

Чем выше дорога поднималась в горы, тем все более прозрачным и жидким становился воздух, небо набирало звонкую синь, от его ледяного блеска делалось холодно.

Кузов нашей писклявоголосой старой машины был набит бумажными мешками, туго стянутыми у горловины витой бечевкой, ящиками, густо облепленными сургучными нашлепинами, — газик был почтовым и совершал челночные рейсы из областного города Оша в самую сердцевину Памира, в Дараут-Курган. По дороге машина заворачивала во все встречные села, которые здесь зовут аилами, экспедитор оставлял там мешки с почтой, потом мы дружно, скопом высыпали прямо через борт очередную порцию бокастых фанерных сооружений, над которыми кряхтели «Корбюзье» во всех концах страны, творя упаковку на свой вкус и лад, и машина пылила дальше.

Глава нашего пробега, экспедитор Декхан, был человеком веселым, иногда давал отхлебнуть вина из довольно объемистого мягкого бурдюка, заткнутого кукурузным початком, много рассказывал сам, нас слушал, иногда песню заводил, — в общем, дорожная компания (хотя какая там компания — нас было всего четыре человека) слепилась, спаялась в единое целое довольно быстро.

Декхан часто хохотал, ловил ладонью высыпающиеся из глазных щелок крохотные мутные слезки, тряс полными плечами, обтянутыми старым стеганым халатом, имевшим яркую детскую подкладку невинно-веселого цвета, разрисованную цветочками и стручками.

Кроме Декхана, с нами ехал еще один человек — техник, специалист по оптике, с весьма прозаическим именем Вася, Василий. Он направлялся в Дараут-Курган инспектировать гидрометеостанцию. Был Вася-Василий разговорчив, как карась в пору зимней одури, — из него не то чтобы слово, из него даже запятую трудно было извлечь. Угрюм Вася был, и вид имел диковинный, как некий таинственный гном из детской книжки.

Представьте себе два разношенных, ни разу в жизни не чищенных кирзовых сапога с голенищами в виде замызганных печных труб, накрытых сверху плоской, как коровий блин, кепкой. У коровьего блина была оторвана бимбочка — знаете, есть такой кокетливый пупырышек, а вернее, кнопка, что пришивается к макушке кепки, козырек был распорот, из прорехи выглядывала размочаленная картонка. Итак, пара кирзачей, накрытых кепкой, из-под которой выглядывал недозрелый, слегка окрасившийся розовиной томат — так, кажется, зовут маленькие, похожие на сливы помидоры? — да еще два любопытно посверкивающих прозрачно-светлых крапчатых глазика — это и есть техник Вася.

Ростом он был такой невеличка, что когда за стол садился, то ноги с табурета свешивал. Возможно, в силу своего гномьего роста Вася наш был угрюм, как нелюдь. Забился он в угол кузова, накрыл себя кепкой — всего только одни сапоги из-под кепки торчат, не слышно его и не видно. Как ни старались мы вовлечь техника в наши разговоры, ничего из этого не вышло.

Грохочет под кузовом дорога, о днище звонко бьются камни, будто кто из пулемета садит и садит без передыха, мы накручиваем километр за километром непростую памирскую трассу, движемся вперед.

Кузов машины поверху обтянут старым, в нескольких местах прорванным брезентом. В прорехи видно небо, звонкое, как резкий окрик, слепяще-синего цвета. Полог обтяжки хлопает на ветру тяжело и сильно — к пулеметным очередям добавляются разрывы гранат, в общем, картина впечатляющая. Если записать все это на пленку, то получится звукорепортаж с поля боя.

Мой товарищ Саня Литвинцев, по-командирски перевитый ремешками кофров, фотоаппаратов, полевой старенькой планшетки, исчерканный крест-накрест, разошелся не на шутку, начал травить разные лихие истории. Одну за одной. Да такие, что от смеха челюсти можно вывихнуть.

Я-то Санин треп хорошо знаю, мне он не в новинку, поэтому Литвинцев работает на одного Декхана — объявился благодарный слушатель, вот Саня и старается. Техник Вася не в счет. Иногда Декхан умудряется вставить в Санин рассказ пару слов, и Саня, умолкая на несколько секунд, косится на него недовольно — опасается помех. Тем более что голос у Декхана сочный, словно у оперного певца, хорошо поставленный, хотя о Большом театре и «Ла Скала» скромный почтовый экспедитор знает лишь понаслышке. А смех у Декхана — у-у, сказка! Гу-гу-гу-гу, ба-ба-ба-ба, го-го-го-го, бух-бух-бух-бух!

Время от времени Декхан зубами выдергивает пробку из бурдюка, льет вязкую красновато-светлую жидкость в распах рта, позволяет немного отпить и нам.

Если же Декхана начинает одолевать грусть либо заботы появляются, он прекращает грохотать и смущенно перхает: «Кхе-кхе-кхе-кхе!»

В автомобильном моторе, несмотря на тщедушность, насморочность, сила все же имелась: газик довольно уверенно брал подъемы, лихо карабкался на каменные кручи, переваливал через горбины, съезжал, словно конь на заду, с отвесных, до ледовой скользкости обработанных скосов вниз, тарахтел, прижимаясь одним бортом к скальной стенке, под которой была проложена дорога, другим бортом зависая над пустотой.

А внизу, в ужасающей дали, грохотал, пенился жидкий свинец, что-то скрипело жерновами, в крупу размалывая тяжелые валуны, вниз даже страшно было глядеть, там творилось нечто адское — текла река. Нрав у памирских рек крутой и опасный — бушует вода, сильно бушует. Когда она в плохом настроении, то и камень, и сталь в хлебный мякиш превращает; человеческая же плоть для нее — тьфу, раз плюнуть, ничего крепкого, прочного, костяшки да мясо, все равно что повидло. Враз сомнет, в тесто обратит.

Перед поездкой на Памир я прочитал несколько книг об этом крае, стараясь узнать поподробнее о птичьем и зверином мире, о лавинах, камнепадах, ледниках, о мудреной науке гляциологии, о снежном человеке голуб-яване, перелистал дневники Павла Лукницкого, вдоль и поперек исходившего «крышу мира», роман Георгия Тушкана «Джура», даже записки Марко Поло прочитал.

Должен заметить, что Джура, именно он был любимым героем у нас, пацанья послевоенной поры. Мы играли в Матросова, в Чапая и в Джуру, отчаянно боролись с беляками, басмачами, гитлеровцами, погибали и воскресали, вновь погибали и вновь воскресали, шли с примкнутыми штыками на пулеметы, отбивали психические атаки, выдумывали хитроумные способы пленения бандитов, боролись, как Джура, со злобными врагами советской власти Тагаем, Балбаком, Кзицким, разрабатывали маршруты проходов через перевалы на Большой лед, где живет Капп — хозяин всех памирских зверей, задумывались над тем, как укрощать диких горных людей, что не имели даже винтовок, воевали кусками прочного, как камень столетнего льда.

И вот перед отъездом перелистал я «Джуру», точнее, перечитал, а не перелистал — и словно бы опять побывал в своем детстве, зеленом, солнечном, веселом, почему-то пыльном, полном таинства, хрупких желаний, горького запаха смолы и чернобыльника, горных высей, сказок Перро, Бажова и Андерсена, слез и раскровененных носов, разбитых коленок, локтей, волшебной белизны снега, в который мы зарывались с головой, когда учились кататься на лыжах, чего-то очень красивого, нежного, что больше уж никогда не повторится, не вернется…

Безудержный сочный смех Декхана — он хохотал после очередного Саниного анекдота — оборвался, стало тихо. Даже не было слышно сиплого гуда мотора. И грохот речки исчез, словно вода просочилась сквозь камень в планетную глубь, в поддон ушла. У меня будто туман с глаз стерло. Дорожная полуявь-полуодурь, все эти грезы, когда вспоминаешь прошлое, думаешь бог знает о чем, вдруг разом обрубленные, тяжело ухнули под ноги. Словно бы неведомая пружина распрямилась внутри, уперлась рогулькой последнего завитка в реберный разъем, сделалось трудно дышать, не хватало воздуха, нёбо во рту враз стало осклизлым, не нёбо, а прелая, липкая шкурка, содранная с протухшей колбасы и приклеенная к нёбу.

Я посмотрел на Декхана. Лицо у него подобралось, щеки втянулись в подскулья, виски и лоб окостлявели, на носу выступили росины пота, которые мне почему-то показались сухими.

Будто капельки высохшего клея. Разве такое бывает, сухой пот, а? Обтяг кузова с моей стороны был протерт, длинная рваная щель полосовала брезент до самого верха. Я заглянул в щель, увидел, что горы чуть отодвинулись от дороги, отступили в сторону, у кромки подножия было насыпано даже немного земли — вот диво среди камней Памира! — бурой, цвета осеннего листа, со свеже-охряными пролежнями, похожими на рассыпанные мокрые опилки. Земля была голой, ничто на ней не росло. Кое-где грудились камни, рыжеватые, плоскобокие, редко посаженные. И вот что еще я увидел в следующий миг: между камнями неспешным махом шли три зверя. Хвосты расправлены, спины темные, лапы крупные, головы лобастые, с раздвоинами поверху, глаза налиты жидким золотом, светятся зло. Показалось даже, что тяжелые сверкушки выпадают оттуда на бегу.

Декхан поморщился, показал крупные зубы — он словно ушибся обо что-то.

— Волки, — сказал он чисто по-русски, без акцента, — ах вы, с-сукины дети! Сошью я из вас, кхе-кхе, шубу, — откинул полу халата, обнажая «несерьезную» детскую подкладку. Только тут я увидел, что у Декхана на тоненьком сыромятном ремешке с прочной, какие бывают на собачьих ошейниках, пряжкой висела старая, сшитая из кирзы кобура.

Негнущимися, одеревеневшими от напряжения пальцами Декхан отстегнул хлястик кобуры, вытянул револьвер. Ствол револьвера уже давно потерял вороненую синь, с него стерся былой блеск, барабан был покрыт крапинами ржави. Декхан щелкнул курком, сунул револьвер в прореху полога.

Волки сквозь сипоту мотора, грохот камней об автомобильное дно все же расслышали щелканье. Зверь, шедший первым, грудастый, с искривленными, негнущимися от старости лапами, умный и все понимающий, взвился вверх, плоско и плавно проплыл над землей, вбирая в себя живот, влетел за камень и низом, низом, хитрыми, из стороны в сторону, зигзагообразными прыжками ушел в предскалье. За первым волком — два остальных, скуля и потявкивая, словно собаки (хоть я и не слышал за шумом дороги, как они скулили и потявкивали, но мне показалось, что это было так, именно так — скулеж и тявканье).

Выпятив локоть паровозным рычагом и тряся полами халата, словно нахимовец шинелью, Декхан неуклюже согнул руку и, не целясь, пальнул по камням. Звук был резким, яростным. Будто по меньшей мере бабахнули из мортиры. В горах все звуки обрастают какой-то особой мощной плотью, становятся взрывчатыми, надсадными, забивают уши болью. М-да-а, из Декхана стрелок был, как из меня папа римский…

— Удр-рали, с-собаки! Боятся все-таки, что я из них шубу сошью, — приходя в себя, проговорил Декхан громко и тут же чуть не вылетел за борт. В последний миг, когда уже были видны стоптанные подошвы галош, которые Декхан, соблюдая традицию, напяливал на сапоги и зимой и летом, а сам Декхан уже находился в полете, выискивая глазами удобную площадку для посадки, его успел ухватить за лодыжки Саня Литвинцев. Саня — парень здоровый, кровь с молоком, бицепсы внушительно бугрятся под тканью свитера, такой не только Декхана способен на лету поймать, он и с крылатой лошадью, с Пегасом, запросто справится, если тот будет проходить где-нибудь рядом на бреющем. Главный вопрос — лишь бы дотянуться до Пегасовой ноги, лишь бы успеть ухватить. Поднатужился Саня, шея его налилась буротой, жилы выпукло проступили под кожей, окропились потом, и, прежде чем я успел кинуться к нему на подмогу, он совладал с Декханом, втянул его назад в кузов.

— Кхе-кхе-кхе, — заперхал Декхан привычно.

В распах полога густым курчавым клубом влетела пыль, рыжая, едкая, пахнущая чем-то кислым, неприятным. От нее враз все потемнело, вокруг, под ребрами заплескалась тупая боль, а может, и не боль, может, запоздалый отклик на опасность, реакция на видение волчьей стаи — сердце отозвалось на всплески быстрым колотьем в висках. Газик наш остановился так резко, что Вася полностью скрылся в сапогах, они целиком наехали на него — по самые плечи и даже дальше, а кепка, потеряв Васину голову, плоско припласталась к стенке кабины.

В курчавом пыльном клубе прорезалось чье-то смазанное, плохо различимое лицо. В следующий миг человек продрался к нам, вспрыгнул на крюк прицепа, заглянул в прореху. Это был шофер.

— Что случилось? Почему стреляли? — прохрипел он. Глаза у него были встревоженными, темными.

— Волки, — ответил Декхан. — По волкам стрелял. Ушли, — он вытянул руку, пошевелил пальцами, показал, куда ушла стая.

— А-а-а… — недобрая темнота в глазах водителя истаяла.

Курчавый клуб пыли еще долго не мог оторваться от машины — газик брал разгон и увеличивал скорость, клуб тоже разгонялся и тоже убыстрял обороты своих «колес», в кузове под обтягом неслышно летали совсем невесомые, похожие на пепел, хлопья, плавали перед самым носом, прилипали к лицу, к ладоням и трудно было от них очиститься.

Декхан немного успокоился, дунул в дуло своего револьвера, послышался тонкий серебристый свист, долгий, с переливами и нежными, какими-то горловыми, раскатами, дохнуло чистотой, горным снегом, тающим льдом, бегом речки, смолистым ароматом арчи. Улыбнулся добро и чуть беспомощно, извиняясь за страхи, которые нагнал на спутников, за кульбит, что чуть было не совершил (за благополучный выход из отважного циркового номера он, по-моему, обязан выставить Сане бутыль шампанского), за пыль и волчье преследование, за стрельбу и рыжее однообразие, проплывающее мимо бортов нашего сипатого газика, за то, что начало холодать, за долгий-долгий путь, которому, кажется, никогда не будет конца.

— У нас зимой такой случай, кхе-кхе, был, — заговорил Декхан, пряча револьвер в кобуру и застегивая ее на пуговку, — поехал однажды шофер с почтой из Оша в Дараут-Курган. Один поехал, без экспедитора. Без меня, то есть… А оружье, — он похлопал рукой по кобуре, — дома позабыл. Револьвер у него, оказывается, в холодильнике хранился, от детишек там прятал, кхе-кхе-кхе, среди мяса и варенья, вот и забыл. Погода в горах холодная, дорога ледяная, ехать опасно, колеса буксуют, того гляди в тартарары свалишься, но ничего, ехал он ехал, и дело пока обходилось благополучно. В одном из аилов, кхе-кхе, посадил он в кабину женщину с ребенком. Ребенок-то он еще грудной был, титькой пробавлялся, молоком от него, кхе-кхе, пахло. Выехал шофер в Алайскую долину, там прямик проложен уже до самого Дараут-Кургана, мы скоро на этот прямик вырулим. Выехал он, значит, туда, и вдруг волки появились. Большая стая, кхе-кхе-кхе! Штук сорок. Оцепили машину кольцом, чуть под колеса не лезут, идут галопом вровень. Шофер жмет на машине восемьдесят — и волки восемьдесят. Ноздря в ноздрю. Волки, они ведь что, они дух человеческий километра за три чувствуют. Ружье по запаху горелого ствола определяют, кхе-кхе. Если человек с ружьем аль, как я, с револьвером, ни за что не подойдут. А тут вон какая история — у шофера оружье дома забытое. И младенец еще молочный, кхе-кхе, в кабине, титькой от него пахнет… Что, сами понимаете, еще более волков, кхе-кхе, раздражнивало.

Декхан, который до этого произносил все слова аккуратно и точно, без ошибок, вдруг слово «раздразнивало» произнес с «ж» вместо «з», это малость покоробило слух моего высокоинтеллектуального коллеги, фоторепортера Сани Литвинцева. Он сморщил нос на манер печеного яблока, будто на охоте вместо матерого сильного селезня всадил заряд дроби в деревянное чучело — проступок, за который утятники потом бедолаге проходу ни за что не дадут, посмотрел строго на Декхана. Но Декхан не заметил Саниной предупредительно-постной физиономии, взгляда его, он продолжал как ни в чем не бывало:

— Километров двадцать шли волки рядом. Машина, значит, мотором ревела, и волки во весь скок, кольцом, кхе-кхе-кхе, не отставая. Если б сломался движок, тогда б все: шоферу чик-чик, — Декхан секуще прищелкнул языком, — пришлось бы копыта свои в дар Аллаху слать, и женщине с ребенком, всем бы чик-чик пришел. Волки не пощадили бы никого, разбили б стекла в машине и обязательно до людей добрались. Во-от, кхе-кхе. Но бог не выдал — свинья не съела. Движок не отказал, и волки, кхе-кхе, остались без ужина. Вот им! — Декхан выкинул вперед правую руку, сложил пальцы в кукиш, красноречиво покрутил «фигурой» перед собой.

Умолк. Щелкали камни о днище газика, сипел мотор, скрипела скудная каменистая земля под колесами. Помолчав немного, Декхан, стремясь развеять впечатление от своего предостерегающе-мрачного рассказа, повозил рукою за спиной, нашел бурдюк, заметно отощавший и подрастерявший в дороге вес, взболтал его основательно, притиснулся губами к горлу. Декхан пил, бурдюк съеживался все больше и больше, и было до завидного помутнения странно наблюдать за происходящим на глазах прямо-таки варварским осушением «источника», уничтожением душистой, терпковато-приятной, столь желанной всем влаги. Но вот Декхан оторвался от горлышка, с которым, нам казалось, он хотел уже было срастись навсегда, удовлетворенно хлопнул себя кулаком в грудь. Хлобыстни он с такой силой по борту газика, от того, наверное, остались бы одни колеса, а щепки и металлические огрызки разбросало бы далеко окрест, в радиусе не менее трех километров. Но то машина, а Декхану хоть бы хны — вот что значит испил мужик богатырского зелья.

Правда, несколько секунд спустя неподалеку в горах громыхнул залп — это с недалекой вершины в ответ на Декханов удар сорвалась лавина…

Подержав немного бурдюк в руке, словно определяя, на что потянут остатки, Декхан передал вино нам, проводил кожаную морщинистую емкость жалеющим взглядом, отвернулся, стал смотреть в прореху на рыжастые камни, окантовывающие обочины дороги и стремительно проносящиеся мимо.

Вскоре похолодало еще сильнее — мы забирались все выше и выше. Перевалили через угрюмый, окропленный моросью хребет, потом понеслись по скользкому, уходящему в синь серпантину в преисподнюю, у которой дно, впрочем, обнаружилось довольно скоро, и нам опять пришлось карабкаться вверх. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, и так до бесконечности — это и есть памирская дорога.

Говорить совсем не хотелось, даже Декхана дорога в конце концов сделала молчаливым, кузов нашего вездехода трясло и подкидывало так, что у каждого зубы действительно готовы были вылететь, как семечки из пересохшего подсолнуха, в животе все время что-то ухало, ёкало противно, трещали ребра, руки взметывались сами по себе, локтями кверху, словно во время скачки на строптивом мерине, на ботинках — тоже сами по себе — развязывались и вылезали из окантованных металлом отверстий шнурки. Наш загадочный молчун Вася почти полностью скрылся в своих разношенных кирзачах, а кепка его, словно нечто сверхъестественное, носилась над нашими головами с тяжелым гудением, будто летающая тарелка, каждую минуту грозя кому-нибудь подрезать черепную коробку либо поставить внушительный синяк на лбу…

В Дараут-Курган мы приехали ночью. Земля поблескивала кристалликами инея, и от этого морозного сверка было неуютно, пустынно и одиноко на душе, тишь стояла такая гулкая и объемная, что было слышно и движение крови в собственных жилах, говор запоздалых гостей в одном из ресторанов города Оша — а это добрых три сотни километров отсюда, — и даже сиротливый непроспавшийся звон первого утреннего трамвая где-то далеко-далеко, в одном из волжских городов — то ли в Саратове, то ли в Куйбышеве, а может быть, и еще дальше, в Горьком или в Калинине.

Небо тоже было холодным, зимним, черным до озноба, до какой-то печальной, траурной боли, сияющая несметь звезд, иглистых, с перепевами, лишь подчеркивала эту траурную черноту, усиливала ощущение одиночества и сирости. И мнилось невольно, что мы попали на край света, на самый его краешек, где можно сесть, свесить ноги в бездонь, поглядеть с зябким страхом в пустоту. И нет отсюда дороги назад — стоп, обрублено, обрезано, никогда уже не выбраться к себе домой, в россыпь тихих, спокойных красок, где звезды ласковые и светлые, не злые, как эти, не похожи на укусы, где все мило и близко, и даже такая вещь, как колдовское таинство, страхи господни, и те одомашнены.

Ночевать нас определили в свежеобмазанную, еще пахнущую сырой глиной кибитку. Она стояла буквально впритык к крепостной стене, у которой — даже в темноте видно — был неровно обкусан верхний край. Стена эта тоже глиняная, литая, черной глыбой, как борт диковинного корабля, вгрызалась в веселое звездное небо, подпирала его снизу.

Кибитка была крохотной, принадлежала местной гидрометеостанции, поэтому наш дорожный попутчик, метеорологический техник Вася, был здесь гостем номер один, и ему отвели самое почетное место — топчан, накрытый старой верблюжьей шкурой. Нам же с Саней определили место на полу, бросили несколько жестких киичьих шкур, одну подушку на двоих, и все. Впрочем, это хорошее спальное ложе, для усталого человека лучше и не надо. Когда устаешь донельзя, то и узкая деревянная койка широкой царской кроватью покажется, сон приходит мгновенно: один миг — и видится уже бесконечное течение реки, рыбьи круги, сбиваемые в сторону быстриной, голубые светящиеся стрекозы, недвижно застывшие над камышовым густотьем.

У Декхана с водителем было в Дараут-Кургане свое, уже нагретое место, по-моему, имелось у них тут по доброй зазнобе, и у одного, и у другого — когда они уходили, голоса их были маслянистыми, ласковыми. Такие голоса невольно наводят на подозрение.

Техник Вася аккуратно пристроил сапоги на топчане, один к другому, носками вверх, водрузил на себя кепку, которая накрыла его от макушки до края голенищ, выпростал из-под кепки короткие, бескостные какие-то, гнущиеся и так и сяк руки и уснул. Обогнал он нас — на несколько секунд раньше, чем мы, уснул.

Не успели мы увидеть реку с рыбьими всплесками, как послышалось тоненькое, словно иголочный укол, пищанье. Вскоре этот комариный писк сменился воробьиным чириканьем, затем до нас донеслось довольное похрюкиванье хорошо откормленного поросенка, — столько в этом хрюканье было сытого, умиротворенного, что Саня Литвинцев даже облизал губы — хар-рашо! На смену хрюканью пришло заливистое собачье взлаиванье, затем мычание обозлившегося на собственную особу быка, потом гудение отправляющегося в долгий путь локомотива, и завершилось все это оглушающе-резким, совершенно неправдоподобным, выбивающим гусиные пупырышки на коже грохотом — малютка Вася ревел, как пароход на океанском просторе, торжественно, ликующе, неостановимо. Звук какого-нибудь страшного взрыва, когда в воздух взлетает пороховой погреб, артиллерийский обстрел ни за что бы не смогли перешибить этот лютый храп. Поначалу храп у нас даже изумление вызвал: откуда у такого крохотного человечка столь мощное храповое устройство? Или, как правильно будет, устройство для храпа? Маленький, смахивающий на томат носик техника Васи был редким музыкальным инструментом — выдавал на-гора любой звук, от тонкого переливчатого пения пластмассовой свирели до густого рева пароходной трубы.

Оконца нашего пристанища жалобно задзенькали, грозя вывалиться вместе с переплетом и прочими своими корешками, с гвоздями, петлями, обмазкой, земля под кибиткой начала ходить ходуном. Стало немного не по себе: ведь над Дараут-Курганом нависла самая настоящая беда. От этого храпа явно где-нибудь в недрах здешних коварных гор созреет землетрясение.

— Во дает! — прокричал Саня Литвинцев, но его голос растворился в храпе, словно пар в воздухе.

Надо было что-то срочно предпринимать. Васина кепка надувалась, словно тугой резиновый мяч, и мерно опадала. Саня Литвинцев решился — он первым из нас двоих толкнул техника Васю в бок. От толчка у того кепка совсем сползла с лица, и храп сделался еще сильнее. Благое намерение ни к чему не привело. Тогда Саня потряс его за плечо, намереваясь разбудить, но это было делом совершенно безнадежным — до восьми утра техник Вася находился во власти Морфея, и никакие силы не могли заставить его пробудиться.

— Эй, паря! — наливаясь свекольным соком от натуги и стараясь пересилить храп, прокричал Саня Литвинцев.

Бесполезно.

Сдернули с крюка старую телогрейку, сложили ее вчетверо и положили Васе на крохотный сливоподобный носик. Храп на секунду прервался, телогрейка зашевелилась, задвигалась, будто живая, и в следующий миг тяжелым комком шлепнулась на пол. Странно, а почему же кепка не слетает? У нее что, присоски есть, как у мухи? Бред какой-то — кепка с присосками…

Густой пароходный рев снова потряс округу. Стекла в кибитке продолжали жалобно дзенькать — вот-вот вылетят, стена, та, в которую были врезаны два оконца с хлипкими, выскакивающими из пазов переплетами, в нескольких местах уже дала трещину, еще немного — и в кибитке снова придется делать ремонт, на сей раз уже капитальный. Несмотря на то, что она лишь недавно была отремонтирована — вон, даже запах сырой глины еще не успел выветриться.

Пробовали мы и так бороться с храпом техника Васи, и этак, все способы перебрали — увы, безуспешно.

Растерянный Саня Литвинцев, который до сих пор ни разу не встречался с подобными биологическими явлениями, пошел на крайнюю меру: дрожащими руками достал из сумки сигареты «Памир», в быту называемые не иначе, как «помер» — такие они едкие, крутого вкуса, вышибающие слезу из глаз, чиркнул спичкой, подпаливая сигаретину. В воздухе запахло горьким осенним духом паленых коровьих блинов — крепки славные сигареты «помер», ох, крепки, один раз попробуешь — неделю кашлять будешь.

Сунул сигарету технику Васе под помидорку носа. Тот зажал ее зубами, пароходный рев потихоньку начал увядать и вскоре сошел на нет.

Господи, до чего же хороша тишина после такой канонады! Даже, извините за красивость, звон звезд в ней слышен. И не только звон звезд, а и биение сердца, и движение собственной крови, и ночной говор воды где-то неподалеку, и кряхтенье мерзнущих в темном холоде камней, и то, как среди хребтов рождаются лавины, ворочается под собственной тяжестью мерзлый горный снег.

Прошла минута, другая, третья — Васино храповое устройство бездействовало, он мирно почмокивал губами, теребил ими сигаретку. В этой благодатной тиши мы и уснули.

Утром проснулись от мощного удара, вскочили, ошалело крутя головами. Откуда-то сверху на нас сыпалась глиняная крошка. Оказывается, это Вася, проснувшись, с силой выплюнул окурок, и тот буквально насквозь продавил потолок кибитки.

— Эт-твою! — ругался техник Вася таким детским голоском малорослого человека. Глядите-ка, заговорил! — Во рту — тьфу! Будто табун лошадей вместе с пастухами переночевал. И надо ж догадаться — сигаретой рот заткнуть! Кто это сделал, а?

Мы, естественно, не признались, кто именно сделал, и техник Вася, недовольный происшедшим, встал, нахлобучил на себя кепку и, медленно проскребя сапогами по земляному полу предбанника кибитки, исчез. Совсем из нашей жизни исчез. Навсегда. Больше мы его не видели…

Утро же, не в пример вечеру, было таким тихим и теплым, что просто не верилось: неужто после злого ночного холода такое может быть?

Солнце плавилось в небе, словно кругляк масла в согретом молоке. Такая теплая погода бывает только в добрую смиренную пору бабьего лета: человек невольно размякает от умиротворенной покойной тиши, от тускло поблескивающих в неярком солнце нитей-паутин, неспешно срывающихся с деревьев и пускающихся в полет, от покорного застоя воды, в которой лениво разгуливает речной люд, голавли и окуни, от покорности трав и злаков, уже, увы, не в пример человеку чувствующих предстоящий холод, увядание, тлен. Совсем недалеко, буквально рукой подать, теснились горы — и острозубые, и тупо обрезанные, с неровными стесами, и бугристые, крутые, опасные, и пологие, добродушные, огромные, с резким слепящим сверком вершин, стреляющие то зелеными, то малиновыми, то бронзовыми, то синими лучами, с небрежно наброшенными на плечи пуховыми накидками. Облака здесь не достают до верха каменных вершин, обвисают на плечах, и горы гордо высовывают из курчавых вспененных опоясок свои головы. Действительно, на них будто пуховые накидки наброшены…

Вдруг где-то неподалеку послышалось ошалелое, преисполненное беспардонного счастья «кукареку-у-у-у», настолько откровенное и неожиданное, что мы с Саней даже переглянулись: неужто и здесь, на высоте, которая даже во сне не приснится, водятся петухи и куры, как на равнине, в какой-нибудь обычной орловской или курской деревеньке?

Умывались мы из арыка. Вода была ледяной, жгуче острекающей, кожа от нее враз делалась красной, как бок огнетушителя, дубленой и такой прочной, что хоть ботинки шей. Здешние арыки — это тонюсенькие струйки водицы, неспешно заползающие в пригоршню и прожигающие ладонную мякоть до костей. У каждого дома, у каждой кибитки лопатой прорыт такой арычок — у каждой семьи, используя казенный язык жэковских бумаг, свое водоснабжение.

Дараут-Курган — это промежуточный пункт в нашем маршруте, нам же надо ехать дальше. Через перевалы и хребты, по горным тропам пробираться к самому леднику Федченко, в аил Алтын-Мазар, на местную гидрометеостанцию. Как и на чем пробираться — это будем знать после завтрака. А пока надо смолотить что-нибудь в местной чайхане, после еды настроение поднимется, как нитка градусника на солнцепеке: глядишь — и мысли дельные в голову придут.

Алтын-Мазар, насколько я знал, был совсем крохотным селеньицем — кибитки четыре всего, не больше, — зажатым со всех сторон горами. До Большого льда, как горные таджики и киргизы зовут ледник Федченко, оттуда километров семнадцать. По дороге, если идти на Большой лед, встретятся четыре вспененные малохольные реки. Сууксай, что в переводе означает Холодная вода. Пресловутый лед перед здешней речной водой — это некая теплая субстанция, которую можно вместо грелки использовать, поэтому холодная вода — верное определение. Ведь тут даже безобидная струйка медленного арыка прожигает тело до костей, в этом мы только что убедились. Каинды — Березовая… Странно, откуда тут березы? Тут, кроме камней да арчи, ничего не растет! Сельдара — Грязная река. Бывает и такое, ничего не поделаешь. И последняя река Танымаз. Перевод грозно-романтический, это что-то от гвоздик, политых раствором ядовитого снадобья, — «Ты меня не знаешь?!» Есть над чем задуматься. Алтын-Мазар стоит на берегу реки Сууксай. До Алтын-Мазара нам также повстречается в пути несколько речек.

Пока мы сидели в низенькой чайхане, подогнув под себя на турецкий лад ноги, и ковыряли вилками вчерашний плов, а чайханщик довольно презрительно поглядывал на нас из-под полуопущенных тяжелых век — кто же плов вилкой ест, его надо руками брать, руками! — я, еще не отойдя от ощущения обмерзлости, оставшегося после умывания из арычка, вспоминал, что мне известно об Алтын-Мазаре.

Алтын-Мазар в переводе на русский — Золотая Могила. Когда-то очень давно, в пору, которую уже никто и не помнит, в этом аиле жил старик. Старик был непростой, курочка ряба, несущая диетические яички и лишь однажды позволившая себе отклонение от заданной программы, выдав на-гора яичко золотое, была перед ним буквально ничем, старик золотых яичек мог слепить сотни полторы. Неподалеку от аила, в месте, о котором никто не знал, не ведал, он нашел богатую золотую жилу и втихаря, таясь от людей, разрабатывал ее. Кстати, сколько потом, уже в наше время, геологи ни искали эту жилу, так ее и не нашли… Разбогател старик, жил он хорошо, сытно, но вот ведь — все в этом мире подвижно, все неустойчиво — наступил черед и старика. Однажды в предзимье заявилась к нему в гости Костлявая. Дуя на стылые пальцы, она погрелась недолго у огня, потом, не соглашаясь ни на какие уступки, взмахнула своей отточенной косой-литовкой и унесла старикову душу из родимых палат в свои владения. Сыновья оплакали отца. Тело его положили в мазар.

Мазар — это сложное сооружение. В яму опускают усопшего, сверху настилают арчатник, сравнивают с землей, а потом из глины лепят купол наподобие ласточкина гнезда, донышком вверх, без окон и дверей… У подножия мазара втыкают шест, к нему привязывают козлиные бороды, зубы, челюсти, прибивают киичьи рога и черепа — для устрашения чертей и воров — вот мазар и готов. Вместе с телом сыновья положили в могилу несколько кульков золота, которое старик сумел наколупать из жилы, и тщательно замуровали.

Но вот какое дело: с той давней поры почти каждый год гробницу посещают представители одной из самых древних профессий — по ночам приходят в мазар, забираются внутрь, ищут золото. Стены мазара после каждого такого посещения обрастают заплатами-лепешками, все новыми и новыми, — воры, соблюдая свое реноме, тщательно замазывают проломы. Так и стоит этот мазар рябой, словно его накрыли одеялом, сшитым из кусков разной материи.

С каждым годом лепешек на стенках мазара становится все больше и больше — слишком многие хотят испробовать воровское счастье, да, увы, никто еще не нашел в стариковой могиле золота. То ли не везет, то ли давно эти кульки сопрели, расползлись, и драгоценный металл растворился, ушел, будто дорогая вода, в землю, то ли его вообще не клали в мазар, а лишь только пустили слух…

Аил же с той давней поры стали называть Алтын-Мазаром — Золотой Могилой. В эту-то Золотую Могилу нам с Саней и надо было пробраться. Не с целью золотоискательства, естественно, а на местную гидрометеостанцию, чтобы написать о ней, о ее работниках, о горах и о реке Сууксай, об охоте на кииков и ловле барсов, о камнедобытчиках и снежных лавинах, о гляциологии и лечебных свойствах арчи, о людях хороших и разных — караванщиках, радистах, вертолетчиках, зимовщиках ледника Федченко, об облаках, что, как пролетные гусиные стаи, останавливаются на ночлег в горных промоинах, скрываются там от злых ветров, способных разметать не только сметанный пух, эти легкие накидки-пелерины, а и превратить в крошево даже «жандарма» — тяжелый, будто отлитый из чугуна, ледовый надолб. О чабанах, перед которыми знатные альпинисты — просто котята-несмышленыши, чабаны эти в поисках пропавшей овцы в простейших пресловутых «вездеходах» — галошах-мокроступах, склепанных из старой автомобильной резины, забираются порою на такие пупыри, о каких скалолазы лишь мечтают… О бергшрундтах — самых опасных, какие только может придумать природа, трещинах, скрытых, глубоких, извилистых, упадешь — заказывай музыку и похороны за счет собственной тещи, а если в командировке, то за счет государства, трещины эти не разглядишь, сверху они закупорены снеговой коркой, которая проламывается под тяжестью тела, как размокшая картонка… О многом надо написать. Точнее, написать мне, а Сане Литвинцеву снять на фотопленку.

Саня тем временем опустошил свою миску, выскреб последние остатки плова, слепил их грудкой на обломке черствой лепешки, подцепил вилкой, отправил в рот, огляделся с горящим ненасытным взором, высматривая, чем бы еще порадовать собственный желудок. Но не пришлось нашему славному теляти полакомиться волком, я поднял его — нужно было идти к местному начальству, решать, как добираться до Алтын-Мазара. Надо было либо вертолет просить, либо лошадей и проводника.

Солнце поднялось совсем высоко и как-то уменьшилось в своем объеме, обвяло, растеряло утреннюю торжественность, по единственной улице Дараут-Кургана, вздымая столбы пыли — плоские, рыжевато-сизые, похожие на всплески взрывов, — носились грузовики, пугали живность.

— Как в каменном веке, — резюмировал Саня, идя рядом со мною по улице. — Одни чудища. Гляди, людей, кроме нас двоих, нет. — Поковырял в зубах. Глаза его все еще сохраняли голодный блеск, искали, что бы такое пустить в расход, где еще можно найти работу для челюстей. Но работы не было, и блеск в Саниных глазах угас.

Местное начальство, толстый, подвижный, одетый в шелковый халат человек — управляющий совхозным отделением, ожидал нас у себя дома. Лицо загорелое, с крутыми, резиновой тугости щеками, череп чуть сплюснут у висков, глаза умные, маленькие, любопытные, губы, будто у деревенской красотки, бантиком.

Длинным плавным жестом он предложил нам войти в «мужскую половину», сесть на кошму, плотную, расшитую цветной нитью, сам сел напротив, привычно скрестил ноги. Из стопки пиал, стоявшей рядом с кошмой, взял три, вытер нутро каждой пиалы подкладкой халата. Стопка находилась по левую руку от хозяина, по правую же — бокастый бурдюк, горло у которого, как у простудного больного, было несколько раз обмотано сыромятным ремешком. У Декхана был винный бурдюк и тут бурдюк. Впрочем, чему же я удивляюсь? Бурдюки здесь — самая ходовая посуда. Такие, как горшки, кринки, махотки на той же, к примеру, Орловщине, до которой отсюда так же далеко, как до Антарктиды. Но хозяин — не Декхан, он не вином нас угощал. Подтянул к себе бурдюк, ловким движением сдернул с него обмотку и, зажав пальцами горловину, разлил по пиалам кумыс. Кумыс был свежий. Цвет имел белый, с налетом прозрачной синевы. В середке молочного озерца, в янтарной опояске, плавали серые катышки — лошадиное масло, очень похожее на бекасиную дробь. Масло это ни в коем случае нельзя сдувать или сбрасывать на пол — его надо проглотить вместе с кумысом, иначе можно смертельно обидеть хозяина. После двух пиал что-то завозилось, зашумело в голове, как от пива, — в кумысе хоть какие-никакие, а градусы все-таки имеются.

— О вашем приезде я узнал еще вчера вечером, — проговорил хозяин медленно, смакуя кумыс, подцепляя каждый масляный катышек языком и размазывая его по нёбу. Закрыл глаза, словно шоколадку съел. — Из района позвонили. Итак, чем могу быть полезен? — Управляющий приоткрыл глаза, в глазах его заблистал огонек коптюшки, слабенький, тонехонький, смешливый.

— Нам в Алтын-Мазар надо, — поспешно заявил Саня, порылся в карманах, достал сложенную вчетверо «казенную» бумагу. Развернул. — Вот командировочное удостоверение… Тут черным по белому написано. Видите? Вот, — он ткнул пальцем в графу «пункт назначения»: Алтын-Мазар.

Саня разговаривал с хозяином, как Миклухо-Маклай с папуасом. И эта манера невольно вызывала досаду, даже тихое раздражение, но останавливать Саню сейчас было бессмысленно — всякие «стопы» лишь подогреют его.

— Об этом я тоже знаю, — медленно произнес хозяин, — район и об этом сообщил… Алтын-Мазар будет…

— Вертолетом не могли бы нас забросить, а? — поинтересовался Саня тихим, но вот ведь каким-то непредусмотрительно нахальным тоном.

Коптюшечный огонек в глазах хозяина погас.

— Вертолет сейчас в Алтын-Мазар не пройдет, — он сделал длинное движение рукой, пошевелил пальцами. — Ветер. В ветер он не летает. Опасно.

— Почему опасно? — довольно наивно спросил Саня.

— Дараут-Курган — это три с половиной тысячи метров над морем. Три с половиной! А горы — те шесть с половиной, а то и семь и семь с половиной тысяч имеют. На такую высоту вертолет не поднимается, — хозяин снова плеснул всем нам кумыса из бездонной кожаной посудины. Нутро бурдюка было шерстистым, обильно смоченным молоком, с прилипшими белыми ошмотьями, похожими на сметану, только погуще. — Не может вертолет идти, слишком разреженный воздух на высоте, жидкий он, лопасти не держат, понятно? — втолковывал управляющий Сане, как маленькому. Они сейчас поменялись ролями: хозяин выступал в роли Миклухо-Маклая, а Саня — папуаса. — Поэтому вертолеты ходят у нас не над горами, а по ущельям. А ущелья эти шириной с мою кибитку всего, не развернешься, — хозяин повел головой из стороны в сторону. — Ми-4 в такое ущелье едва втискивается и лететь может, когда ветра совсем нет. Ни малейшего, ясно?

— Ясно, — кивнул Саня.

— Вот и хорошо, — похвалил хозяин. Бантик губ раздвинулся, получилась хорошая, добрая улыбка. — Не то у нас в прошлом году был случай: вез вертолет альпинистов в ветреную погоду, в ущелье наткнулся на сильный порыв, отклонился малость в сторону и зацепил лопастями за выступ. Загорелся вертолет. До дна ущелья было всего метров шестьдесят, нет бы ему хлопнуться вниз — не хлопнулся. Сгорел и только потом упал, — хозяин замолчал, и нас словно обдало холодом, ощущением беды, чем-то знобким, тягучим, печальным. Хозяин понял наше настроение, и его лицо сделалось твердым, словно выструганным из дерева. — Да, была у нас такая беда. — Он отпил кумыса из пиалы. — Вот потому и советую переждать ветер, лишь тогда лететь в этот самый свой, — он потыкал пальцем в «казенную» бумагу, которую Саня продолжал держать в руках, — в «пункт назначения».

— Сколько времени продержится ветер?

— Аллах его знает. Законам никаким он не подчиняется. Иногда день, иногда месяц. Ветер, он своей жизнью живет…

— Метеорологи что говорят?

— Э-э, метеорологи тоже ничего не знают.

— Другая дорога кроме воздуха есть в Алтын-Мазар?

— Через горы, по тропе.

— Пешком?

— Зачем пешком? На лошадях. С проводником.

— Лошадей дадите?

— Куда ж я от вас денусь, раз район приказал?

— А проводника?

Хозяин приложил ладони к губам на манер рупора, подул в «рупор», проверяя его годность, выкрикнул:

— Иса!

На пороге «мужской половины» появился тоненький раскосоглазый хлопчик с засохшей корочкой под носом. Готовно блеснул зубами:

— Ну?

«Ну» он произнес совсем как коренной сибиряк, это только в Сибири да на Дальнем Востоке, в моем родном крае, так отзываются на оклик. Отец сказал Исе что-то по-киргизски, тот на солдатский манер притиснул ладонь к виску, будто исполнительный новобранец, и умчался.

Хозяин молчал, и мы молчали. Окна кибитки подрагивали от тяжелого хода грузовиков, приводящих здешнюю землю в смятение.

Вдоль стен кибитки были сложены горы подушек самого разного калибра и разных цветов. Подушки были сшиты из шелка, ситца, бязи, сатина, фланели, байки, штапеля, две даже из модной джинсовой ткани, видно, привезены были откуда-то из столицы, из Фрунзе или Душанбе. Вот ведь — это особая стать в хозяйстве, подушки: по количеству их, говорят, определяют богатство хозяина. Чем больше подушек в кибитке, тем богаче хозяин. Так уж повелось исстари, и менять этот народный обычай управляющий совхозным отделением, похоже, не собирался.

Прошло довольно много времени, прежде чем в кибитке снова появился Иса.

— Задание выполнено! Привел. — Он снова приложил ладонь к виску, будущий курсант общевойскового командного училища, окинул черными, как сажа, раскосыми глазенками каждого из нас и испарился, словно разведчик, бесшумно, незаметно.

— Молодец! — похвалил папа сына.

На пороге «мужской половины» стоял мрачный старик двухметрового роста, одетый в старый стеганый халат, сшитый из прочной неказистой материи, обутый в мягкие сапоги, на которые были натянуты клеенные в нескольких местах галоши, в выцветшей простенькой тюбетейке. За плечом у старика виднелся проржавелый ствол древней «тозовки», малокалиберной винтовки давнего, еще довоенного, наверное, выпуска. Приклад «тозовки» был расщеплен и, чтобы окончательно не развалился, стянут в трех местах медной проволокой. Ремень износился, вместо него в ушки была вдета пеньковая веревка, в нескольких местах скрученная в узлы-завязки.

Не говоря ни слова, старик аккуратно снял винтовку с плеча, прислонил ее к стенке, сел, медлительный, наполненный какими-то своими, не понятными ни мне, ни Сане думами, отрешенный от мира, от всех нашенских забот, от суеты — ни один мускул на лице, ни одна мышца не дрогнули. И глаза у него были такие, что невозможно в них проникнуть, — отгорожены от мира белёсой старческой пленкой, будто кисеей.

— Это Томир-Адам, — посмотрев на аксакала, тихим голосом произнес хозяин кибитки. — В переводе на русский, чтоб знали, Томир-Адам будет значит та-ак, — он отер пальцы о халат, взял из стопки пиал чашку, плеснул в нее кумыса, протянул старику. — Железный человек, вот как будет по-русски. А это, Томир-Адам, — управляющий отделением наклонил голову в нашу сторону, — это товарищи из газеты. Корреспонденты. Им в Алтын-Мазар надо, будут о метеостанции писать.

Старик медленно смежил веки, отпил немного кумыса из пиалы.

— Проведи их в Алтын-Мазар, чтоб неожиданностей никаких не было. Ладно? Чтоб и Аллах, и райком партии были довольны, хорошо?

Старик снова молчаливо сомкнул веки.

На прощание управляющий совхозным отделением выдал нам по паре старых сапог-кирзачей со стесанными каблуками и ватные, видавшие виды телогрейки с засаленными полами и локтями.

С возвратом, естественно, поняли мы, — все-таки государственное имущество.

— Берите, берите, — хозяин отер бантик рта ладонью, — в районе мне специальное указание дали, чтоб одел и обул вас, — он улыбнулся чему-то своему, — от дехкан чтоб не отличались. Берите! В дороге и холод вам повстречается, и вода, и снег, и лед. Все будет. Берите!

Ну, если дали указание в районе, если «все будет», надо амуницию взять. Дали нам и лошадей.

Через час мы отправились в путь.

Памирские лошади низкорослы и проворны. Все до единой имеют косматые загривки и шаманьи фиолетовые глаза, легкий бег и заливистое, какое-то колокольчиковое ржание. Человека памирская лошадь любит, слушается и никакого зла к нему, несмотря на шаманью дерзость в глазах, не проявляет. Наши обычные российские команды, пресловутые «тпр-ру!» и «но!» памирские иноходцы не признают. Чтобы тронуть лошадь с места, надо скомандовать: «Чу!» Чтобы притормозить, окоротить бег: «Чш-ш-ш!» — будто ребенка, который раскалился в плаче и оглашает благим матом округу.

Пристрял к нам и еще один попутчик, совершенно неожиданный, — Декхан. У него в Алтын-Мазаре, оказывается, отец живет, век свой в одиночестве коротает.

Отец не раз просил сына наведаться в старый родной дом, сходить на могилу матери, подсобить в хозяйстве, не то ведь зима не за горами, дровами, кормом надо запастись, но Декхан ведь, как известно отцу, да и как сам Декхан считает, — большой начальник, на машине он ездит, важные государственные грузы возит, поэтому нет у сына свободной минуты, чтобы лишний раз домой завернуть, старика проведать. Отец на Декхана не в обиде, честное слово, не в обиде. Но недавно Декхану привезли в Ош недоброе известие: слег отец. Потому и направлялся сейчас Декхан вместе с нами в Алтын-Мазар, отца проведать, долг свой сыновний исполнить.

Болен отец… Но почему же тогда так веселился Декхан по дороге из Оша в Дараут-Курган, почему пил вино и давал выпить нам, рассказывал анекдоты, сотрясал воздух громким смехом, пел песни, а? Это что, так положено? Народный обычай? Горская традиция?

Томир-Адам, небрежно, по-стариковски грузно сидя на чубатом гнедом иноходце, проворно перебирающем короткими лохматыми ногами, двигался впереди нашего небольшого каравана, молчаливый, с прямо поднятой головой, будто изваянный из металла. Изредка шевелил притороченной к руке плеткой-камчой.

Я ехал вторым, Саня Литвинцев — третьим. Замыкал наш караван Декхан, что-то бормочущий на ходу, покряхтывающий, постоянно шлепающий свою лошадь ладонью по шее. Лошадь пугалась этих шлепков — рука-то вон какая! — делала каждый раз скачок вперед и втыкалась головою в кормовую часть Саниного мерина. Мерин дергался, подбрасывая Саню Литвинцева. Саня гикал, как донской казак во время атаки.

Земля, по которой мы двигались, была жесткой, кровянисто-бурой, с сохлой, одеревеневшей травой, с плоскими каменными плитами, похожими на стертые коренья старых деревьев. Она буквально вся состояла из этих ребристых каменных плит. Тропа еле-еле намечена, вьется плоско среди костянистых былок и хвощей. Небо — высокое, утренняя льдистая голубизна истаяла, яркие краски размокли, от былого торжества почти ничего не осталось.

Вот тропа, словно нитка в иголку, втянула наш караван в выветренное ущелье, сработанное из древних седых камней, дырявых, ноздристых, страшноватых. Лошадиный шаг начал гулом отдаваться в щелястых стенках, он ссыпался вниз толченою землей, крошевом. Было мрачно и одиноко в этом ущелье. В таких каменных дырах человек невольно чувствует себя неким жучком, посаженным на дно спичечной коробки, из которой не так-то просто выкарабкаться, — и вот уже что-то мрачное, пугающее хватает за горло, давит, давит, давит, мешая дышать и разговаривать.

Томир-Адам едет впереди, он не оглядывается, не вступает в разговор, молчаливый, погруженный в самого себя, как в глубь некой таинственной реки. Виден его затылок, чуть прикрытый тюбетейкой, словно шляпкой желудя, широкие, туго обтянутые строченым халатом плечи, древняя «мелкашка». Хотя нет, не совсем он молчалив, голос у аксакала все же есть — изредка доносится скрипучее, будто у птицы коростеля, простудное понукание:

— Чу! Чу!

Затылок у старика костистый, в короткой седой щетине, жилы на шее плоские, синеватые, уже тронутые старческой немощью.

За первым ущельем последовало второе, как две капли воды похожее на первое, такое же вылущенное ветрами, щелястое, диковинное, потом — третье, а вот дальше началось нечто такое, что даже Декхан растерял свое веселье, смолк, перестал теребить своего малорослого скакуна.

Тропа неожиданно пошла вверх, она поднималась круто, все выше и выше, целя в небо, под пуховые лохмотья облаков; лошади, хрипя, кое-как карабкались по этой тропе, роняли на камни мылистую белую пену. Тропа сделалась совсем узкой, обратилась в ленточку, какой девушки обвязывают волосы, вниз уже довольно отвесно уходила, а точнее, «падала» каменная стена, смотреть туда было страшно — к горлу подбиралось что-то липкое, противное, цепкое, глубина под тропой окрашивалась чем-то розовым, слоистым, плывущим, будто вода, хотелось остановиться хотя бы на миг, на секунду, но нельзя было останавливаться. Никак нельзя.

Вскоре и с другой стороны вверх ушел каменный скос, черновато-охристый, стена тусклого прочного камня загородила солнце, и мы погрузились в темноту. Лошади шли осторожно, предельно вытянувшись, словно бы старались сделаться плоскими, с напряженными шеями, прижимаясь к стенке, придавливая каждому седоку правую ногу. Надо бы вытащить ногу и сесть на одну сторону, свесив свои конечности с седла, словно с сундука, да нельзя — можно нарушить центр тяжести, и тогда случится страшное: лошадь вместе с седоком сорвется с тропы. А потом это опасно и по другой причине. Можно не удержаться в седле и самому соскользнуть вниз, будто мокрый обмылок, уйти в страшную далекую пустоту. Двигались мы медленно, еле-еле, давя звон в ушах, ловя собственной грудной клеткой сердце, норовящее шлепнуться в ноги, забиться там, словно подстреленная из рогатки синица.

А Томир-Адам, он по-прежнему спокойно и недвижно сидел в седле, застывший, не обращающий внимания на наши страхи, — этакая статуя в халате. Странно и одновременно тревожно было смотреть на этого старика с «мелкашкой», давно уже, наверное, разлаженной, развинченной, кривоствольной, неспособной стрелять, со стертой мушкой-прицелом и разбитым затвором. Низенькая, плотнобокая лошадь Томир-Адама, идя по опасной тропе, даже выше ростом стала и плоской сделалась, словно была слеплена из папье-маше, спину изогнула горбато, ноги ее двигались будто сами по себе, по одной ниточке, копыто в копыто, медленно и осторожно. И моя лошадь, она тоже шла так, по одной линейке, боясь оскользнуться, и Санина лошадь, и Декханова — у всех лошадей головы были вытянуты, словно эти умные животные прислушивались к опасности, к голосу высоты, к движению ветра, к самим себе.

Вдруг у моей лошади запрядали по-собачьи уши, заходили, то вздымаясь торчком, то ложась, будто вялые листья, на холку, в ту же минуту неживой коростелиный голос Томир-Адама приказал откуда-то издалека:

— Разговаривай с лошадью!

Он действительно прозвучал словно бы издалека, из некой преисподней, этот голос.

Я понял, что лошади начали бояться высоты; раз ушами прядают, значит, сильно боятся, значит, надо подбодрить их, вселить уверенность. От звука человеческого голоса лошади, насколько я знал, смелеют. Может, именно отсюда идет так и не понятая нами, русскими, азиатская привычка петь в дороге, рассказывать в этой песне лошади обо всем, что видно с седла? Петь про небо, про землю, про камни, про облака, про пыль, про траву — скучно, монотонно, на один мотив… Может, это делается для того, чтобы подбодрить Россинанта, не дать ему уснуть, рассыпаться на ходу? Приказ старика касался, видать, не только меня: я услышал, как сзади подавленно забормотал Саня Литвинцев, как заговорил высоким голосом, кашляя и потерянно кхекая, Декхан. Я тоже присоединился к этому невеселому хору, заквохтал по-куриному, рассказывая лошади о том, что знал о Памире, про статьи, которые прочитал перед поездкой, про Джуру, любимого героя нашего послевоенного детства, про камни здешние, что так славны, про синий-синий, как океанская вода, лазурит, который был любим великим итальянцем Бенвенуто Челлини, жрецами Древнего Ирана и Вавилона, китайскими мандаринами, украшавшими свои шапчонки кругляшами из этого камня, колдунами старой Индии, высекавшими на лазуритовых дощечках заклинания… Когда «памирская тема» иссякла, я начал выдавать лошади разные бытовые сплетни, тайны, рассказывать про своих московских знакомых, кто они такие и чем дышат, что едят, что пьют, что надевают по праздникам, а в чем ходят в будни, потом перешел на анекдоты и в довершение всего начал учить лошадь игре в покер, объясняя, чем отличается флешь-рояль от карэ, а фулль от двойки-двойки.

— А еще у нас в студенческие годы тесты были модны, — втолковывал я лошади, уши которой уже перестали прядать: видать, осмелела животина немного, пришла в себя. — Тесты по Фрейду. Ну, кто такой Зигмунд Фрейд, ты, наверное, знаешь. Впрочем, что это я?! Это… Ну был такой философ-психолог, специалист по разным женско-мужским делам. Что это такое — ты, конечно, понимаешь? Так вот, задавали мы друг другу невинные вопросы. Вроде: «Любите ли вы кошек?» Многие отвечали: «Нет». А под «кошкой» надо было читать — любишь ли ты женщин? Или: «Что вы сделаете, когда найдете сосуд непонятной формы?» Одни говорят: «Разобью», другие: «Поставлю в шкаф», третьи: «Брошу в речку»… А читать надо: «Как вы относитесь к семейной жизни?» Глупость, конечно, все это, но смеху было много.

Лошадь в ответ согласно кивала головой, она, кажется, была довольна моим рассказом. И кто такой Зигмунд Фрейд, знала.

Я замолчал. В ту же минуту сквозь глухой, задавленный высотой звук копыт услышал, как сплетничает мой верный спутник Саня Литвинцев:

— А заведующий отделом у нас дуб дубом, он даже на конкурсе дураков не способен первое место взять, осиливает лишь второе.

Во дает! И анекдот какой несвежий пытается выдать за новинку своему одру. Ну и Саня, ну и Литвинцев!

— Саня, хватит начальство поливать! Лошадь ведь шепнуть кое-кому может, и тогда придется тебе, Сань, заявление об уходе по собственному желанию подавать.

Саня споткнулся, умолк. В это время загрохотало что-то неведомое. Вверху, под небесами, куда уходила черная тусклая стенка.

Я поднял голову. На закраине стенки недобрым грибом белел снег. По шее, по плечам забегали мурашки, горло туго сдавило, как это я не подумал, что от крика этот карниз может рухнуть, завалить нас вместе с лошадьми на тропе — свят, свят, свят! Неожиданно закраина сместилась косо, поплыла куда-то в сторону — сейчас рухнет! Рухнет же! Но нет, вот карниз медленно и неохотно вернулся обратно, на прежнее свое место. Пронесло.

Над карнизом высоко-высоко, не достать, белело дымное равнодушное небо, которому не было никакого дела до нас, до нашей дороги, до стрекочущей нервы и выбивающей паралитическую дрожь горной тропы, до обвалов и лавин, до всего мирского, что существовало на Земле. А слева, в страшенной глубине, перебегали с камня на камень солнечные отсветы, куражились в тиши дня, вспархивали, словно птицы, подбитые ветром, вверх, на высокие скалы, спрыгивали с них, но игра эта не веселила глаз, а заставляла думать об опасности, о тревоге людской, о страхе, о собственном сердце, которое нельзя было выпускать из грудной клетки — выпустишь нечаянно, и оно не вернется потом.

Не верю я в рассуждения, что есть бесстрашные люди, ни на йоту не верю. Бесстрашных людей нет, а если и есть они, то с червоточинкой, с душевным заболеванием, таким людям лечиться надо, а не хвастать собственной храбростью. Чувство страха присуще абсолютно каждому нормальному человеку, и нет в этом ничего постыдного. Постыдно другое — когда ты оказываешься не в силах подавить это чувство в себе, превращаешься в тушеную картошку либо в нечто отработанное, выпустившее пары, неспособное сопротивляться, вот это уже худо, за такое на фронте награждали девятиграммовой свинцовой медалькой. Чувство страха ютится, живет в каждом человеке. Независимо от того, храбрый он или нет, подлец или же, напротив, благороден, царь он или пахарь. Нужно только уметь давить это паскудное чувство в себе. Вот в чем соль.

Старику проводнику, думаю, тоже было страшно двигаться по узенькой, в полторы ладони всего, тропе. Сколько он ни ходил по этой тропе ранее, сколько ни ездил, а все равно страшно.

Пеший человек по такой тропе, как наша, и двух шагов, по-моему, не ступит. Одолевают эти тропы только верхом. Лишь лошадь, умное, доброе, безотказное животное, может здесь пройти. И себя, если что случится, из беды вызволить, и седока.

Что-то благодарное, теплое подступило к горлу, рука сама потянулась к лошадиной холке. Лошадь, она, кажется, уже привычна была к подобным излияниям, ей не беспредметная благодарность, коей является человеческая теплота, нужна, ей бы сена сейчас или кусок хлеба. Ничего, будет и сено, и хлеб.

Далее тропа расширилась, идти стало веселее, и вскоре караван наш снова втянулся в недлинное промозглое ущелье с кусками снега, небрежно навешенными на горбушины камней, осклизлые лбы пупырей и острые опасные зубцы стенок.

Остановились передохнуть. Декхан опять обрел прежнюю веселость, распахнул халат с детской, разрисованной цветочками и стручками подкладкой, отер лицо, удаляя следы недавней растерянности. Голова его походила на баклажан, лицо было широкое, а черты, все детали на нем — мелкие, какие-то шкальные. Таких в детстве всегда дразнят: «Лица много-много, всего остального — мало-мало». Глаза его, как и голова, тоже были «овощными», смахивали на зреющий горох, желтовато-травянистого цвета. В машине, когда ехали из Оша, мы не имели возможности рассмотреть Декхана в темноте брезентового кузова, а здесь рассмотрели. Саня озадаченно поморгал белесыми ресницами, видно, прикидывал, как лучше снять Декхана на цветную пленку, поискал деталь, которой в облике Декхана не хватало, и вдруг поинтересовался встревоженным высоким голосом:

— А пистолет твой где? Потерял?

Декхан блеснул крупными, похожими на клавиши рояля зубами:

— Не потерял. В совхозный сейф под расписку сдал. С оружием я могу ездить только по трассе. Домой, в гости с оружием нельзя.

— Почему?

— Запрещено.

— Кто узнает, берешь ты с собой пистолет в горы или не берешь? Кто?

Декхан неопределенно покрутил ладонью в воздухе, ответил туманно, намеком:

— Кому надо, те узнают.

— А если волки встретятся?

— Другим оружием будем отбиваться. Вон, — Декхан стрельнул гороховыми глазами в сторону Томир-Адама, — малопульная кривостволка сразу шесть волков насквозь продырявить способна.

Старик, который молча глядел на Декхана, медленно перевел взгляд в сторону, стал рассматривать каменную расщелину, снежные, посверкивающие в прозрачном солнечном свете макушки недалеких гор. В непроницаемых и, судя по всему, много повидавших глазах его было сокрыто мудрое спокойствие старости, еще — большая внутренняя сила и совершенно определенное, ничем не замаскированное отношение к маяте мирской, бытовым передрягам, спорам по различным мелким вопросам да к таким никчемным разговорам, что сейчас вели Саня Литвинцев с Декханом.

О чем он думает, этот неразговорчивый старик с лицом памирского бога? Может, о прошлом, может, жалеет о том, что время ушло, его время? Ведь все, что он знает, весь долголетний опыт свой, великую способность жить, умение проходить сквозь огонь, воду и медные трубы надо успеть передать тем, кто остается дальше жить на земле.

Может, он вспоминает годы Гражданской войны, когда вместе с Джурой — опять Джура, да и был ли вообще такой человек на свете? — бродил по здешним тропам, заманивая басмаческие банды в западни, деля один сухарь на четверых, одну шинель, один крохотный костерок, одну крупицу чая на целый взвод?

А ведь действительно, существовал ли вообще Джура в жизни? Старик не знал этого. Да и не мог знать.

Саня тем временем изготовился было снять Декхана во всей его красе, но Томир-Адам, щелкнув камчой, скомандовал скрипуче, коротко:

— Чу!

Взгромоздились на бесстрашных иноходцев, двинулись дальше. Едва успели выбраться из промозглой ветреной расщелины, в которой устраивали передышку, как тропа снова полезла вверх, она прилепилась, словно веревка, к крутому, отвесно сверзающемуся в бездну краю горы. Снова истаяло, будто пилюля, солнце, небо сделалось враждебным. Опять лошади запрядали ушами, страшась высоты, опять мы начали рассказывать им разные неправдоподобные истории, анекдоты, вспоминать собственное детство, случаи из жизни знакомых людей, подбадривали иноходцев, а заодно подбадривали и самих себя.

Много раз приходила в голову одна и та же навязчивая мысль: за очередным каменным выступом тропка оборвется, и все — дальше пути не будет, с лошадьми нам ни за что не развернуться, останется тогда только одна дорога — вниз. А вниз уходит стеночка крутая, скользкая, не за что зацепиться — ни одного зуба, ни одного заусенца. Покрыта глубь слоистой сизой дымкой, будто там курит, не может накуриться неведомый гигант; если сорвешься с тропы, то лететь придется долго-долго…

Вниз не надо смотреть, вернее, нужно стараться не смотреть, а зажимать сердце в кулаке, успокаивать его бешеный бой, думать о чем угодно, только не об опасности, думать об оставленной в далеком далеке Москве, о предстоящем отпуске и поездке на юг, о любимой женщине, которая, возможно, уже забыла о тебе и — такое тоже допустимо — собирается сейчас на свидание к другому. Все в мире непрочно, ничего вечного нет — вот ведь какая философия, а? — и верим мы и одновременно не верим в это. Но таков человек — если не верим, то все равно думаем о непрочности, о том, что любимая женщина может изменить, а полнота жизни, бытия смениться пустотой, тревогой, болью, и рухнувшее здание так трудно будет выстроить заново…

Хрипели, роняли пену на тропу усталые лошади. За поворотом каменистая ниточка, по которой двигался наш караван, обязательно находила продолжение, мы взбирались все выше и выше.

Снега стало больше — на этой высоте он почти не таял, сохранялся все лето, ноздреватый, слежавшийся, с обледеневшими, из-под которых постоянно сочилась прозрачная жижка, закраинами. Кое-где снеговые проплешины были прострочены стежками, будто кто аккуратно вышил крестики — это были следы уларов, горных индеек, обитающих здесь на любой высоте, забирающихся летом даже на самые недоступные страшенные вершины.

Немало времени прошло — солнышко утонуло в белой небесной мути и поглядывало уже на ту сторону земли, когда мы одолели перевал. Спуск был еще сложнее, чем подъем. Седло постоянно съезжало на холку лошади, ноги болтались в пустоте, рукам не за что было уцепиться — в ременных поводьях ведь никакой опоры, а внизу, в глуби, вызывающей оторопь и невольную дрожь, курилась знакомая страшновато-слоистая дымка, сквозь которую кое-где проблескивали твердыми округлыми макушками камни.

Вскоре тропа вывела нас на небольшую равнинку, запетляла едва приметно по ней, потом снова втиснулась в ущелье.

Вдруг старик жестом остановил нас. Вгляделся в угол каменного стеса, где, по-моему, ничего и не было, торчали какие-то камни, еще что-то бесформенное, грязноватое.

— Киика увидел, — пояснил Декхан.

— Что за чудо-юдо такое — киик? — шепотом, боясь спугнуть зверя, спросил у Декхана Саня Литвинцев.

— Горный козел.

Старик не спеша потянул приклад малокалиберки на себя, проворачивая винтовку вокруг плеча, стряхнул с халата веревочный ремень, прижал «тозовку» к плечу и в ту же секунду, не целясь, выстрелил. Звук выстрела был короткий, размазанный, немощный, он сырым хлопком ударился о стенку ущелья и угас.

Наверху шевельнулось что-то грузное, поначалу неприметное, с угла каменного стеса сорвалось несколько булыжин — каменюги темными птицами скользнули вниз, в ту же секунду их нагнало стремительное расхристанное облако, небеса дрогнули, разламываясь на ломти, тугой охлест воздуха ударил по глазам и загрохотали, заходили ходуном окрестные горы, лошади наши испуганно запрядали ушами, заскребли копытами о камни. Облако тяжело рухнуло на землю, несколько камней подпрыгнули от удара, пробив сырую снежную плоть, затем снова нырнули в нее. А сверху с грузным недобрым шуршанием все продолжал сыпаться грязный липкий снег.

Томир-Адам неторопливо повесил винтовку за спину, молча хлопнул коня камчой, двинулся вперед.

Не в киика он бил, а в лавину, окончательно подгнившую, подмоченную летним теплом и моросью, готовую от любого содрогания воздуха рухнуть вниз и закупорить ущелье. Если бы мы пошли под ней, она обязательно накрыла бы нас…

Старик пробил в снеговой насыпи след, по этому следу мы и преодолели завал. И долго еще оглядывались назад, на сырое грязное месиво, которое чуть было не похоронило нас. Снег сочно чавкал под копытами, лошади увязали в липкой каше, как в торфяной жиже, напрягались под седлами — лошадям было трудно идти. Вскоре мы по сочащейся скользкой тропке выбрались из ущелья.

— Ты был знаком раньше с этим стариком? А, Декхан? — услышал я сзади Санино, тихое.

— Не-а, — отозвался Декхан не сразу, засмеялся в кулак. Ах, Декхан, Декхан. Что же смешного обнаружил друг Декхан в Саниных словах? — Он не в Дараут-Кургане живет, а в другом месте, — пояснил Декхан. — Единоличник. Аллахом отвергнутый. Километрах в пяти от Дараут-Кургана его юрта. Один он в юрте. За ним на мотоцикле ездили.

— Что, этот сопливый пацан Иса умеет на мотоцикле ездить?

— Да нет, не он на мотоцикле, — в Декхановом голосе просквозила досада. — Иса в контору к посыльному бегал, а посыльный, тот уже на мотоцикле. Пыль столбом, когда ездит.

— Значит, старика раньше ты никогда не видал?

— Почему? Видел, — уклончиво ответил Декхан, — на улице несколько раз встречался, в чайхане плов как-то вместе ели — было дело.

— Выходит, ты все-таки знаешь его?

— Не-а. Не знаю. Разве можно с одной миски плова познать человека?

Саня не отреагировал на это философское замечание. Декхан укоризненно поцокал языком.

Я тоже, совсем для себя неожиданно, вторя Декхану, поцокал языком. По другому поводу: увидел диковинное дерево. Среди камней росло нечто крюковатое, сплошь в узлах, наростах и завязанных в восьмерки сучьях, с лысоватой жиденькой шапкой, — тянулся уродец к свету, к воздуху, к солнцу, всеми силами стремясь выбраться из плена снега и камней. На концах сучьев гнездились метелки — то ли лист, то ли хвоя — не поймешь, что это такое. Занес лет сто назад гуляка-ветер сюда семя, швырнул в камни, а оно, жаждущее жить, зацепилось за твердь, проросло — и вон в какого чахоточного урода обратилось!

— Что-то вроде фикуса, — проговорил Саня.

— Это не фикус. Арча. — Декхан поширкал простудно носом. Тюбетейка едва держалась на макушке кабачка-головы. Уши, красные мясистые нашлепки, кое-как прилепленные к гладким бокам баклажана, зашевелились. — Арча в камнях только и растет. На земле не хочет — не нравится ей почему-то… В водку арчу хорошо для настоя класть…

Сорванная метелка пахла крепко, терпко, дух был смолистым, очень знакомым. Жизнью, тягою к воле пахнул лист неказистого горного деревца, шибал в ноздри хмельно, выбивал невольную прозрачную слезу, прочищал мозги. Хороший запах был у арчовой метелки. По-нашему, по-российски, арча — это можжевеловое дерево. А в старину его еще негной-деревом звали — за крепость, способность простоять сто, двести, триста лет в любом мозготном месте, где на второй день все покрывается плесенью и гниет заживо, не преть при этом, сохранять себя в опрятности, отгонять от человека мокреца и комаров. Путника комар и мошка, кстати, никогда не трогают, если он идет с можжевеловой веткой.

— В юртах у нас перед зимовкой обязательно арчу жгут, кхе-кхе, — пояснил Декхан, — юрта тогда заговоренной становится. Никакая болезнь к людям не пристает.

Сзади, брякнув металлическими удилами и заставив свернуть всхрапнувшую лошадь в сторону, подъехал Саня Литвинцев. Сощурил глаза, свел в одну линейку редкие бесцветные брови.

— Слушай, попробуй-ка со стариком поговорить, прояви журналистскую хватку. Интересный тип. Нутром чую.

— Нелюдимый уж очень. Аксакал-саксаул. Всю дорогу молчит.

— Как всякий одинокий человек. Оно понятно… И все-таки попробуй. А?

Старик, не оборачиваясь, сделал резкое движение камчой, загоняя Саню назад, на свое место в караване.

Через минуту мы снова втянулись в сырое, с нависающими над тропой камнями ущелье. Камни были тяжелые, догладка обработанные водой и ветром, они, будто живые души, глаза имели, поглядывали на караван угрожающе, готовы были в любой миг вылущиться из пазов, рухнуть вниз, проломить земную корку, вогнать в душное черное нутро и людей, и лошадей. Что-то нехорошее, вызывающее оторопь, было сокрыто в лике этих камней. Перед такими опасными булыжинами человек невольно чувствует себя маленьким — козявкой, мошкой, которую запросто можно обратить в мокрое пятно одним движением пальца. Да что там движением пальца — одним взглядом.

Лошади хрипло дышали, втягивали в себя воздух с трудом, атмосфера тут разреженная — «разреженка», как зовут ее здешние любители филологических новшеств, кислорода мало, высота большая, воздуха не хватает, глотаешь его, глотаешь, пьешь, как воду, и все равно в груди пусто, легкие сипят вхолостую, перемалывают уже отработанный пар, к вискам кто-то постоянно холодными пальцами прикасается, давит на них. Время от времени я вижу, как Саня широко раскрывает рот, будто рыба, наглотавшаяся химии, делает несколько судорожных, но бесполезных вздохов, давится в сухом болезненном кашле, а потом, откашлявшись, устало обвисает в седле. Словно куль. То же самое происходит и со мной.

Оттого, что не было воздуха, в груди ярилось что-то раненое, клокотало впустую, а виски сжимали холодные безжалостные пальцы. Оттого, что задыхались и люди, и лошади, в голове рождались злые мысли, мстительные, ранее неведомые, возникала некая жажда бунта, желание учинить расправу… Нехорошо высота действует на человека.

Лошади мокрые. Мылистая сукровица проступила на их шкурах. Сукровица мокрила сапоги, штаны, пахла нехорошо. Пена густыми ватными комками срывалась с лошадиных храпов, падала на камни — так пенными клочьями, этими следами усталости, и отмечались километры пройденной дороги.

Когда через час мы выбрались из очередного ущелья на плешивую земляную полянку, неизвестно как существующую на этой жутковато-болезненной высоте, я, помня совет Сани Литвинцева, сделал попытку подъехать к старику, но он не пошел на сближение, резко рассек воздух камчой, словно птица крылом, в звуке этом даже почудилось щелканье волчьих зубов, я отступил назад, но все же нашел в себе силы проговорить сдавленным, просевшим, будто мне горло закупорила пластмассовая пробка, голосом:

— Аксакал, отдохнуть бы надо…

Старик на этот призыв не отозвался. Ни словом, ни движением. Он продолжал молча двигаться вперед, неустанно погоняя лошадь и оставляя после себя на едва приметной тропе белые мыльные клочья. Томир-Адам, видать, был упрямым человеком, усталости не признавал.

А усталость, она ощущалась буквально во всем — в ноющей боли рук, в муторной бегающей дрожи, пробивавшей ноги, в каком-то странном оцепенении мозга, в назойливом комарином звоне, прочно поселившемся в ушах, в серых увядших лицах, в запавших глазах и щеках. Даже Декхан, готовно отзывающийся на любое слово, на любой жест, и тот сошел на нет, из него будто выпустили воздух, и вся веселость вытекла, словно вино из дырявого бурдюка.

— Будет отдых или нет? — пробормотал сырым голосом Саня Литвинцев.

— Э-э-э-э, — послышалось безнадежное Декханово. — Кхе-кхе-кхе!

Не может быть, чтоб старик был таким железным, — впрочем, а прозвище? — он ведь тоже устал, выдавлины на затылке потемнели, набрякли влагой, спина сгорбилась, винтовка, которая раньше была словно бы чем прикручена к этой спине, сидела мертво, не дергалась, не ерзала, сейчас болталась вольно, хлопала прикладом по костистому узкому заду.

— Действительно, железный человек, — уловил мои мысли Саня Литвинцев. Он попробовал было изгнать из своего голоса сырость, но поперхнулся, закашлялся гулко, с хрипом, из-под пропитанных потом ресниц потекли слезы. Сане было тяжело, как, собственно, и всем нам, в височных ямках больно бились жилки, дыхание перехватывало, легкие работали шумно, с простудным сипением, будто старая паровая машина, и все впустую, бил кашель, сухой, злой, воздуха не хватало. Каждый из нас натуженно раскрывал рот, старался побольше захватить жиденькой, пахнущей снегом горной «разреженки», затихал на несколько секунд, затем снова делал судорожные движения губами, пускал пузыри.

К черту все, к черту Алтын-Мазар с его гидрометеостанцией!.. Когда вот так начинаешь вылетать из колеи, злиться, что тебе достается не меньше, чем лошади, на чьей хребтине ты громоздишься, когда кровь тяжело колотится в жилах и перед глазами маячит, то опускаясь, то поднимаясь, темное кровянистое полотно, надо брать себя в руки, другого просто не дано, нужно стиснуть челюсти и думать о чем-нибудь хорошем, о женщинах, которых встретил в своей жизни и которых любил, о том, каким чистейшим медом, вязким, хмельным, пахнет гречишный цвет, когда доводится бывать в деревне и бродить по фиолетовой вечерней земле, о том, как хорошо бывает выпить кружку пива где-нибудь в сумеречном дымном зале, под крашенными тусклой масляной краской сводами, насквозь пропитанными запахами рыбы и распаренных креветок, черных соленых сухарей, и отведать овечьего сыра. И вот уже сердце бьется ровнее, и дыхание не так сильно перехватывает, и кровь перестает колотиться-заполошничать, вызывая боль и страх, и хочется уже совершать что-нибудь доброе, нужное людям.

Тяжело дышат, хрипят лошади, надсадно кашляет Саня Литвинцев, перевитый кожаными ремешками фотоаппаратов, будто красный командир портупеями. Идут по тропе лошади, как ходили сотню лет назад, и две, и три сотни лет назад — других дорог тут нет. Так ездили воины Искандера Элькарнайна и пособники древнего картографа Эратосфена, ученого человека Птоломея, так передвигались Гумбольдт и Палас. Приобщение к великим невольно приносит облегчение, хотя дышать по-прежнему трудно — нет в воздухе кислорода, совсем нет его, ну хоть плачь! Торчит в горле тычок, ненавистная осклизлая пробка, и все.

А проводник и не думает останавливаться…

Небо совсем выстудилось, сделалось недобрым. Вот в нем возникла и медленно растворилась темная точка — это проплыл орел, завернул за горный пупырь, скрылся в ущелье.

В ушах звон стоит такой, что не слышно напряженного, пощелкивающего звука копыт — звук лошадиного шага почему-то начал вязнуть, тонуть в назойливом комарином звоне. А звон этот, он как звук беды, он словно вода, налился сам по себе в уши, и охота, до смерти охота сойти с лошади, попрыгать на одной ноге, вытряхнуть противный, колючий писк вначале из одного уха, потом из другого.

Но что ни делай, писк не пропадает, его ткань прочна, и каждый из нас кажется себе оглохшим, отупевшим, немым, посторонним на этой земле.

Хотя вот в звон втиснулись, но потом отчетливо возникли басовые шмелиные нотки, родилось ощущение чего-то непонятного, тревожного, лошади неожиданно убыстрили шаг — похоже, и они слышат шмелиный гуд, и у них звенит в ушах высота, болят жилы, напряженно колотится сердце.

Нет, это был не просто звон крови, гуд в ушах, было что-то другое. Проводник, не оглядываясь, продолжал по-прежнему ехать впереди. Вся его мощная фигура усохла в дороге, окончательно сгорбилась, лопатки отчетливо проступили сквозь халат, костляво взбугрили стеганую ткань.

— Что это? — хриплым тоскливым голосом спросил Саня.

— Самолет, — пояснил Декхан. — Граница рядом. Защищаться надо, вот и летают самолеты.

Звук был действительно похож на тот, когда самолет, разбежавшись, приподнимается над землей, скользит некоторое время над ее поверхностью, потом резко набирает высоту и растворяется в небесной глади. Буквально через минуту его уже и не видно и не слышно. Здесь же имело место нечто иное: звук не исчезал, а наоборот, назойливый, едкий, он прочно поселился в воздухе, он ширился. Едва приметно, но все же ширился, рос, был недобрым, чуждым человеческому естеству, таил в себе опасность.

— Почему звук такой странный? Самолет? Тогда почему шумит так долго? Самолет взлетел — и пропал… А тут?

— Много самолетов, — пояснил Декхан. — Я же сказал: граница, — он назидательно поднял вверх палец.

Не самолеты были это, как оказалось. Нет. Река. Самая настоящая горная река, звероватая, не знающая усталости, опасная.

Но до нее было еще далеко. Нам предстояло преодолеть тонюсенькую ниточку-тропку, с которой, опасно прогромыхивая, уходили вниз камни, щебенка; несколько сырых, длинных, где пугающе-утробно выл ветер, ущелий; затем мы все же сделали короткий, как затяжка сигареты, привал. После привала старик снова поднял нас, загнал на лошадей, и мы двинулись дальше задыхаясь, перхая, давясь жидким воздухом. А звук все это время ширился, полнел, набирал силу, наливался железной тяжестью, он обрел вязкость, сделался каким-то чадным, действительно самолетным. Не приведи господь попасть в давильню, что гул этот издает!

Вот звук сделался совсем бешеным, беспрерывным — рев чудища Кинг-Конга, кровожадной обезьяны, и только. Рев сотрясал здешние горы, рождал лавины, сели, камнепады, до волдырей обжигал кожу, выдавливал глаза, рвал уши — и почернело от него лицо Сани Литвинцева; Декханов лик, тот и вовсе стал плоским и тоже потемнел, появились на нем рябоватые крапины, похожие на следы муравьиных укусов.

Из ущелья мы спустились в каменистую лощину, свернули направо и только тут увидели, что откуда-то с горных высей, по косой, безудержно вышвыривая на берег пену, водяные пригоршни, мокрую гальку, а иногда и целые булыжины, падает река. Коричнево-землистая, вся в мыле, в огромных лопающихся пузырях, страшная.

Грохот стоял такой, что не то чтобы говора — крика не было в нем слышно. Саня Литвинцев что-то кричал мне, беззвучно раскрывая рот, а я ни одного слова из его крика так и не мог разобрать. От рева реки глаза были мокрыми, в зрачках мелькали тени, резвились маленькие светящиеся шаманята, скулы остро проступили сквозь кожу, руки как зажали сыромятный повод уздечки, так и омертвели — невозможно было их разжать.

Старик же на грохот совсем не обращал внимания, он медленно слез с лошади, бросил повод, и лошадь, покачиваясь, устало побрела в сторону, к сохлым рыжастым кустам, росшим в длинной каменной расщелине. Проводник махнул камчой и нам — спешивайтесь, мол, тоже. Первым на гальку сполз с седла Литвинцев, заприпадал, запрыгал на одной ноге, обходя коня стороной, тот покосился на него фиолетовым зрачком, тихим подрагивающим шагом двинулся к стариковой лошади, урвать что-нибудь на зуб, изведать, что за кустарник там растет, съедобен он или нет. Но старик не дал коням особо увлекаться кустарником, из залатанной, обшитой сыромятью торбы, что была привязана к седлу Декханова мерина, достал овса, несколько туго свернутых бязевых мешков, насыпал в мешки корма, повесил каждой лошади на морду, сам побрел по берегу вдоль ревущего грязного потока, мокря сапоги и подбирая по дороге голыши, пробуя их на вес, прикидывая, гожи ли они, любы ль руке? Голыши он складывал в карман халата.

Рвал грохот жилы, пузырилась от него кровь, мелькали какие-то безумные мысли. Полог неба перечеркивали багряные, словно осенний лист, полосы. Вот вспыхнула и исчезла радуга. Светлые, в искрах, макушки гор прыгали, двоились, холодом сводило подскулья… Что же это старик делает, зачем ему эти камни? Делать ему нечего, что ли? Надо поскорее перебраться на тот берег реки и уходить прочь, прочь от этого вязкого адова рева — в тишину, в посвист ветра и шорох осыпающейся на дно ущелий щебенки.

Но старик, он почему-то не спешил переправляться. Пройдя к расщелине, постоял немного у ее горловины, недвижно глядя куда-то в курную сизую даль, в излучину лощины, потом повернул обратно, зашаркал медленно сапогами по камням, с трудом нагибаясь, поднимая голыши… Коллекционирует он их, что ли?

Санины губы беззвучно зашевелились, похоже, он, как и я, тоже злился на старика, бранил его. Но старику на нашу ругань наплевать. Он просто не ощущал ее.

Вот Томир-Адам остановился неподалеку от нас, присел на корточки, подоткнул под колени халат, достал из кармана один голыш, примерился и швырнул его в коричнево-мутный поток. Прислушался к чему-то, недовольно покачал головою. Что он сумел различить в вязком ознобном грохоте, одному Аллаху известно. Думаю, что ничего.

Пересел на другое место, скрючился, снова швырнул в воду камень. Опять прислушался. И опять недовольно, не дрогнув ни единой жилкой, ни единым мускулом, покачал головою.

Здешние реки волокут с гор тяжелые, иногда весом в несколько центнеров камни, эти тяжелые булыжины, словно танки, утюжат дно, оставляют выбоины, в которые можно ухнуть с головою, изменяют речную лоцию, так сказать. Там, где вчера было мелко и на лошадях можно было совершенно свободно пройти, сегодня могла образоваться глубокая, словно бы взрывом сработанная яма.

Ухнуть в нее с конем — значит распрощаться с жизнью. Вот старик и бросал голыши в пенный бег воды, определял по ведомым только ему одному приметам, как сегодня чувствует себя ревущее чудовище: проглотит или помилует, где у реки может образоваться удобное для переправы место, а где глубина такая, что и думать о переправе не моги — погибнешь.

Но вот только что он слышал в этом безумном реве, действительно не знаю. Грохот и грохот. И слезы льются из глаз, и мурашки бегают по коже, и боль, кажется, навсегда поселилась в висках, застыла там.

В начале нынешнего века — да и в веке прошедшем — через здешние реки переправлялось много разного люда, в основном казаков. Хоть и опасно это было, хоть и рисковали мужики каждый раз, ожидая, что течение вот-вот оторвет голову или с необузданно-жестокой силой грохнет о камни, размелет кости, будто в дробильне, в мокрую муку, в пасту обратит, но ничего, одолевали все-таки реку. Много могил — чаще всего безымянных — выросло на берегу холодных, пьяно-буйных памирских рек. Не всем ведь везло во время переправ.

Если встречалась река побольше, то переправлялись на плотах-салах, о них я не раз читал. Делался сал просто: к деревянному переплету привязывалось несколько кожаных хорошо надутых бурдюков — их тут называют гупсарами, — все это проверялось на прочность и спускалось на воду — вот сал и готов, можно плыть. Трясло течение бедный плот, било его, дрожал он чахоточно, приготовившись к мучительной смерти, лопались под напором воды бурдюки, словно воздушные шары, и, будто гнилые, ломались, хряпали разрубленные потоком части, дольки переплета… И крестились бывалые люди, казаки-разбойники, кидая прощальный взгляд на мутное, будто слепленное из хлебного мякиша, солнце, прощались с жизнью своей, но тем не менее марку держали, не пасовали перед рекой, не отступали…

Те, кто был послабее, кто не мог выносить вида бешеной, стремительно проваливающейся в преисподнюю воды, просили привязать их к переплету и плыли на тот берег, держа наготове нож: если все бурдюки плота лопнут, то надо хоть успеть пересечь обвязку, чтобы предстать перед Господом Богом в одиночку, а не притороченным к этой поганой решетке с обвисшими кожаными мешками.

Бывало, что бурдюк лопался прямо под человеком, решетка прогибалась, и тогда казак, выплевывая изо рта холодную, невкусную воду пополам с кровяными сгустками, хрипя, матерясь, не слыша собственного мата в вое и грохоте реки, переползал на соседний пузырь, творил молитву, обещая поставить Всевышнему на камнях того берега сотню свечей, а в ближайшую скалу вбить крюк и повесить на него икону со святым образом…

Ревела вода, трясло человека на плоту, выбивало зубы, ломало пальцы. Все, чем жил ранее казак, чем дышал, превращалось во время переправы в нечто маленькое, ничтожное, невесомое, словно конопляное зёрнышко. И молил, молил, молил мужик Бога, чтобы тот сохранил ему жизнь, сохранил радость минутную, дал возможность хотя бы еще один раз, один всего разочек почувствовать под ногами землю, твердую почву, захмелеть от этого, зайтись в плаче либо в смехе, ощутить, что он жив, жив, жив, что еще предстоит ему услышать, как поет соловей теплой майской ночью и как пахнет черемуха, увидеть, как ласточки-береговушки режут острыми ножиками крыльев воздух в утренней тиши и их быстрые тени отражаются в спокойной воде озер, заставляя пугаться сытых голавлей и ленивых белоглазых судаков.

А старик тем временем все швырял и швырял камни в реку, качал недовольно головою — никак он не мог найти место для переправы.

Мякиш солнца рассыпался совсем, небо подернулось пороховым налетом, лошади съели свой овес и теперь дремали у каменной расщелины, не обращая внимания на рыжастый кустарник, который поначалу собирались обглодать.

Наконец проводник нащупал мель в речном потоке: сидя на корточках, он бросал камень за камнем в одно место, по одной линии, и не делал при этом отрицательных кивков, прислушивался к чему-то, одному ему ведомому, напрягался сутулой широкой спиной. Потом он промерил дно слева от узкой границы перехода, затем справа, каждый раз внимательно вслушиваясь в голос реки.

Наконец он поднялся, постоял чуть, прикидывая с высоты своего немалого роста, как лучше взять реку. Повернулся, длинным усталым движением вытянул из-за голенища сапога камчу, нацепил ее на руку, направился к лошадям.

Саня Литвинцев снова прокричал мне что-то на ухо — похоже, хотел определить, способен ли он перекрыть грохот воды, но, увы, слабак он против реки, уносящейся под большим уклоном вниз, исчезающей где-то в преисподней, в глубинах планеты нашей.

Старик медленно забрался в седло, проверил ногами стремена, дернул ремень уздечки — «чу!», подъехал к нам. Глаза у Томир-Адама были усталыми, белизна проникла в глубь зрачков, еще более затуманила их старческой немощью, зрачки обмельчали, сделались плоскими, худыми. Что-то печальное, одинокое, загнанное таилось в лице старика, в складках, которые, казалось, отвердели до каменной прочности, утяжелили углы рта, опустив их книзу и наложив на лицо печать непроходящей скорби.

И в Декхановом лице тоже проступила печаль, хотя горестное выражение никак не соответствовало его наружности — веселым, горохового цвета глазам, постоянной улыбке (иногда — хохоту), крупной голове, на макушке которой чудом сидела, не сдуваемая ни ветрами, насквозь пронизывающими ущелья, ни движением воздуха, взбитого стремительным течением реки, тюбетейка. Печаль, печаль, откуда она? Все было понятно — Декхан, как и мы, тоже был подмят рекой, ее сокрушающей страшной мощью, опасался предстоящей переправы.

Поймав взгляд, Декхан улыбнулся, подбадривая нас, вытер лицо розовой подкладкой халата. Все-таки он был местным, а мы приезжие.

Старик оглядел каждого, прикидывая, наверное, в каком порядке нас построить. Ему и дела не было до наших низменных мирских страхов, ему надо было переправляться через реку самому и переправлять нас. Проводник есть проводник. Поправил камчу на запястье и, медленно подняв руку, поманил к себе меня.

Значит, я первый. Что-то холодное, противное поползло по спине.

Я подошел к нему, он пальцем ткнул в сторону рыжастых кустов, где стояли наши иноходцы, — садись на лошадь, и поживее!

Я поспешно вскарабкался на своего уставшего конягу, косившегося на людей, на бурление воды и при моем приближении ощерившего крупные желтоватые резцы, стукнул стесанными резиновыми каблуками сапог по крупу, подъехал к старику. Проводник еще раз внимательно осмотрел меня, словно врач больного, проверяя на прочность, потом вдруг неожиданно резким движением схватил моего иноходца под уздцы и силой задрал ему голову вверх. Конь раздул храп, из-под губ на гальку повалилась пена, старик повел головой в сторону своего коня, приказывая: «Делай, как я!» — и тогда я перегнулся на седле, схватил старикову лошадь за низ уздечки, в свою очередь задрал голову ей, ощущая, как она сопротивляется, заламывает голову вниз и вбок, стремясь уйти, но не тут-то было — железные, тысячу раз искусанные, но так и не перегрызенные удила впились в губы, раскровенили их, не дали опустить голову.

В стариковских глазах проступило что-то жестокое, одобрительное. Он беззвучно раскрыл рот, что-то выкрикнул, вот только что — не разобрать, в ту же минуту кони покорно, напрягая лоснящиеся от речной мороси шеи, двинулись в воду, подрагивая от страха и снарядного рева.

Вода стремительным, грязновато-серебряным потоком навалилась на нас, попыталась сбить лошадей с ног, втянуть в свою холодную плоть, скомкать, сплющить, размолоть, лишить жизни. Хорошо различимый сквозь нечистую водяную простынь, прополз по дну реки камень, страшноватый, огромный, с закругленными углами, обкатанный, весом, наверное, центнера в три!

Лошади шарахнулись от него в сторону — и как это они почувствовали движение опасного камня, ведь головы их задраны вверх, не видно, что в воде делается, ан, поди ты, учуяли… Идем мы одним корпусом, крупы лошадей плотно прижаты друг к другу, мой сапог накрепко спаялся с сапогом старика. Проводник освободил одну руку, махнул камчой над головами лошадей, одарил их одним ударом.

Вперед, вперед, вперед! Прочь из этого ревущего горного потока на тот берег, на безопасную, светлую гальку.

Из пенной гремящей плоти высунулась ногастая, опрокинутая вниз шапкой арча, корни ее были обуглены к старости, лаково поблескивали, мокрые, сплошь в ревматических узлах и наростах. Попробовала арча дотянуться до лошадиных голов, но не одолела расстояния, осеклась, ухнула в непроглядную ревущую глубь, поволоклась по дну вниз, за отвесный каменный стес.

Вода залила сапоги, промочила штаны, было студено, до дрожи холодно, перед глазами, стремительно уносясь в сторону, мелькали солнечные блики-зайцы, что-то противное, неотвязное стискивало шею, мешало дышать, вызывало изжогу и тошноту.

И вот уже голова начала кружиться, в заушьях возникла боль, ввинтилась в мозг. Блики замелькали перед глазами чаще. Теперь я понял, почему старик задирает лошадям головы. Если они будут смотреть вниз, в бешеный поток, в его слепящую скорость, то вода закружит им головы, и тогда лошадям не устоять, рухнут на колени, вода навалится на них, на седоков, изломает, засосет, и тогда все — пиши пропало. А переправа парная потому, что двух лошадей с ног сбить все-таки трудно. Кони, когда парой, устойчивее и идут лучше.

В глотке возник знакомый липкий ком, закупорил движение воздуха в легкие, боль в заушье усилилась. Лошадь выгнула подо мной спину, рванулась вперед, и я, еще ничего не успев сообразить, увидел, как перед глазами зарябила светлая полоска берега, освещенная каким-то странным отраженным заревом упирающегося в недалекую блесткую вершину солнца.

Старик отпустил голову моей лошади, выжал из халата воду. Лицо его было по-прежнему твердым, ничего не выражающим, вот только рот как-то тревожно онемел, застыл в больной гримасе.

Я, немо мотая головой, сполз с седла, сел на гальку. Посмотрел на тот берег. Там уже наготове, вытянувшись в струнку, прочно вдев ноги в высоко поднятые стремена, застыли, ожидая команды проводника, Саня Литвинцев и Декхан. Воздух вместе с водой стремительно смещался вниз, катился по дну ущелья в далекое далеко, в его гудящем движении фигуры людей, напряженно замершие на том берегу, расплывались, были зыбкими, какими-то нереальными.

Боль в заушьях начала понемногу таять, головокружение, а точнее, некая стремительность, что стала сносить меня куда-то в сторону, едва я слез с коня (и чуть было не затолкнувшая назад в воду — и затолкнула бы, если б я не опустился на гальку), немного угасла. Уже можно было жить. Я поднялся и в приливе теплой, какой-то тревожной благодарности обнял своего дрожащего от напряжения и усталости коня за шею, заглянул ему в глубокий фиолетовый глаз, словно детсадовец, любящий животных. Впрочем, так оно и было — в тот момент я действительно превратился в детсадовца. Ведь в каждом из нас живет ребенок.

— Ну что, брат, устал? — Конь не услышал вопроса, только уши его дернулись резко, словно он отогнал мух, которых здесь отродясь не бывало. — Устал, устал…

Что-то детское, давно забытое, радостное оттого, что опасность миновала, возникло в груди, по-над сердцем — душа там, кажется, сокрыта или что-то еще, очень важное, — и я почувствовал вдруг, как на мокрые, онемевшие от холода губы мои наползла улыбка.

А старик тем временем махнул резко рукой, будто судья, скомандовавший «старт!», фигурки на том берегу реки стронулись с места, двинулись к воде и в тот же миг скрылись в потоке. Река вдруг взгорбилась, приподнялась одним боком, загородила и людей, и лошадей, переправляющихся к нам, и от ощущения того, что может случиться нечто недоброе, на щеках образовалась ледяная короста, прилипла ко лбу, к вискам. Но вот фигурки все же вынырнули из воды, двинулись к нам.

Только медленно, ужасающе медленно переправляются они. Неужели Декхан и Саня Литвинцев не могут двигаться быстрее?

Холодный страх, он всегда пробивает человека, как электрический ток, внезапно, насквозь, делает движения скованными, паралитическими, на лбу выступает противный пот. Вот и меня передернуло сейчас, будто от электрического удара, лоб обморосила шпарящая клейкая влага — я боялся за Саню Литвинцева и Декхана, боялся и одновременно злился. На Томир-Адама злился: почему с Саней идет не он, а Декхан? Но старик был тут ни при чем. Ведь Декхан все-таки местный житель, знает, как переправляться через здешние реки…

Много, очень много времени прошло, прежде чем лошади Сани и Декхана ступили на наш берег. Саня Литвинцев, на что уж крепкий человек, но и он, как и я, сполз с седла и, вяло крутя головой, опустился на гальку — тоже голова закружилась.

А старик уже призывно размахивал над нашими головами рукой — вот злой дух здешних гор! Прикрепленная ремешком к руке камча вертелась вокруг костлявого запястья как пропеллер. Надо было двигаться дальше…

Двинулись. Но все же через час на круглой и ровнехонькой каменной поляне, посреди которой в долбленной выбоине скопилась чистая дождевая вода, остановились на привал — наступила пора обеда.

Ох, пути-дороги, стежки-дорожки, и кто же вас только выдумал? И какая все-таки тяжкая тяжесть таится в вас, сколько пыли содержат ваши километры, потом пропитанные, солью сдобренные! Все тело гудит, каждая косточка, каждая мышца стонут от усталости, а пройдено-то всего ничего: перевал, несколько ущельев и одна речка.

Декхан, сипло дыша, опускается в изнеможении рядом, стонет протяжно, долго.

— Кормовую часть себе натер, — жалуется он. — Ни лечь, ни сесть. Больно. Спать теперь… хоть стоя спи. Разве это дело?

И я, и Саня — оба мы сочувственно молчим.

Проводник наш прошел к выбоине, зачерпнул кружкой воды из каменной чаши, вернулся, беззвучно сел. Достал из кармана старый, в редине протертостей платок, развернул — там было немного сушеного мяса и половинка жесткой, давней выпечки лепешки. Отломил немного от лепешки, окунул кусок в кружку. Был Томир-Адам спокоен, лицо почти ничего не выражало, словно бы из меди оно отлито, с застывшим навечно, совершенно непроницаемым выражением. Рот его был по-прежнему сжат в морщинистую горькую щепоть. Но вот руки — они выдавали старика. Сухие, с расплющенными в ногтевой части пальцами и грубо вздутыми жилами, с красноватой пористой кожей, почти ороговевшей на ладонях, твердой, словно сапожная подошва. Пальцы нервно, сиротливо подрагивали, была сокрыта в них предельная усталость, слабость старения, ревматический холод уже насквозь пробил их.

Саня Литвинцев как увидел руки старика, так и потянулся к фотоаппарату, но вовремя спохватился, остановил сам себя. Достал из сумки снедь, которую мы везли с собой из Москвы, щедро разложил на газете — известной скатерке-самобранке, спутнице всех журналистских походов. Сделал красноречивый жест рукою, словно царь, приглашающей гостей на пир:

— Прошу к нашему шалашу!

Декхан подсел охотно, а вот старик, тот даже с места не сдвинулся. Покосился только и остался сидеть, окуная в воду кусок сохлой лепешки. Что-то слишком долго он размачивал ее, не ел.

Литвинцев растерянно оглядел снедь, разложенную на газете: сухую колбасу, повядшие, но еще крепкие огурчики, соблазнительно зеленые, в младенческих пупырышках, сыр, закутанный в фольговую одежку, домашний ростбиф и маслины в полиэтиленовой упаковке, потом взглянул на старика, стараясь понять, чего же вкусного нашел тот в сухой лепешке? Мочит старик лепешку в воде, мочит, мочит — никак не размочит. Или природная стеснительность во всем виновата, а? Саня обиженно поморгал белёсыми ресницами, снова повторил свой призывной жест, повел рукой понизу, будто гусар, снявший с головы кивер и теперь по-жениховски серьезно раскланивающийся с разлюбезною, дорогою его сердцу красоткой.

— Аксакал, присаживайтесь к нашему столу. Вместе подкрепимся. Ваш стол да наш стол, объединим все это.

Слов, конечно, Саня произнес много, но суть выразил верно: чего ж старик будет питаться отдельно? Не по-людски это.

Проводник, помедлив немного, привстал, передвинулся к нам. Напряжение, возникшее было в Санином взоре, угасло, лапки обиженных морщин, возникшие по обоим краям рта, разгладились. Саня деловито захлопотал над скатертью-самобранкой. Томир-Адам тяжелым заторможенным движением поставил рядом с собою кружку, в которой плавал так и не размоченный кусок лепешки, положил на газету сухое мясо, придвинул его к колбасе.

— Вот это дело, аксакал. — Саня Литвинцев расплылся в улыбке. Взглянул на Декхана: — А где твое вино, Декхан? Бурдюк куда дел, а?

— Бурдюк? — Декхан измученно закхекал, вгоняя смех в себя, сомкнул глаза, превращая их в крохотные скобки-морщинки. — Бурдюк в Дараут-Кургане остался. На камень сушить его положил. Все выпито. До капли.

— Отца чем же угощать будешь?

— Отец у меня не пьет.

— Совсем?

— Как сказать… — проговорил Декхан напряженно, стараясь, чтобы голос его был тихим и ровным. — Если надо — пьет, не надо — не пьет.

Саня Литвинцев взял кусок хлеба, положил на него несколько кругляшков твердой колбасы, предложил проводнику:

— Угощайтесь, аксакал.

Тот взял хлеб в руки, но есть не стал, отложил, потянулся за сыром, взял пластик, повертел его в руке, понюхал.

— Он что, сыра никогда не ел? — шепотом поинтересовался Литвинцев.

— Да нет, ел, — отозвался Декхан, — просто определяет, овечий это сыр или коровий.

— Ну и что?

— Если овечий — есть будет, коровий — нет.

— Коран запрещает? — полюбопытствовал Саня.

— Коран тут ни при чем.

Старик сыр есть не стал — выходит, коровьим был, а все остальное, что было разложено на газете, отпробовал. По крохе, малой малости, а все же попробовал. Больше всего ему понравилась, как мы поняли, колбаса.

Время от времени ветер из ущелья приносил далекий промозглый гул — рев реки, которую мы уже форсировали, но которая не отступала от нас, продолжала преследовать, подавала свой голос. И тогда старик медленно приподнимал голову, прислушивался к чему-то.

— Гудит, старая, гудит, — поймав очередное движение старика, произнес Саня Литвинцев.

Что-то он слишком словоохотливым сделался.

— А бывает, что река лошадь с ног сбивает? — спросил он, обращаясь к Томир-Адаму, но старик на вопрос не отозвался.

Вместо него ответил Декхан:

— Сколько угодно. Я думал, вы об этом знаете…

Я это знал, Саня — нет. И, честно говоря, в мои планы даже не входил дележ с ним этими горькими познаниями. Зачем понапрасну озадачивать, печалить парня?

— Даже если переправляются, как мы, на двух лошадях?

— Даже если… — подтвердил Декхан. Переключился на другое: — Колбаса у тебя хорошая.

— Что, течение с ног лошадей сбивает? — никак не унимался Саня. Не укладывалось в Саниной голове, что во время переправ случаются несчастья.

Декхан хмыкнул. Саня на хмыканье, естественно, отреагировал и этот же вопрос задал старику. Старик не ответил, он был занят делом: пытался совладать с колбасой, но колбаса была сухая, твердая, зубов у проводника уже не было — возраст есть возраст, остались одни корешки, но разве ими сладишь с усохшим копченым мясом? Да и не любил, не умел старик отвечать на вопросы. Не его это дело. Говоруны, они пусть отвечают. Продолжал молча давить деснами колбасу.

— Вода камни сверху, с гор, катит, лошадей по бабкам бьет, копыта ломает. — Декхан провел ладонью по лицу, будто омовение совершил. — А потом, бывает, что лошадь в яму головой уходит. Молитву Аллаху не успеешь прочитать, как капут наступает. Как только лошадь уши замочит, вода ей туда нальется — так и капут.

Саня поежился, умолк (что, Саня, не надоело еще задавать вопросы?), огляделся. Невдалеке посверкивали яркими голубыми наледями молчаливые недобрые вершины, они были хорошо видны в темной винтовочной прорези ущелья, как, собственно, и само ущелье, стылые черноватые бока его, отвесно уходящие в небо, тропа, едва приметно проложенная по дну одинокая арча, косо прилепившаяся к камневому стесу неподалеку от нас.

Вверху раздался шорох. Едва приметный, просто ссыпался вниз стронутый неосторожным движением кремешок, щелкнул звонко, и все. Но в горах — на то они и горы — надо реагировать на каждый, даже самый малый звук. Старик, мгновенно напрягшийся, вдруг проворно перекатился через бок к старой своей винтовке. Мы, как по команде, дружно задрали головы, увидели пеговато-охристый промельк — небольшой горный козел с запрокинутыми за спину рогами стремительно уходил от нас. Вот он сделал последний прыжок и скрылся за ноздристым каменным пупырем. Старик успел дотянуться до винтовки, успел передернуть затвор, но выстрелить не успел — козел уже исчез. На наших лицах — и это вполне понятно — отразилась жалость, стариковское же лицо не выразило ничего, оно по-прежнему оставалось бесстрастным.

— Что за зверь? — спросил Саня.

— Киик, — коротко отозвался Декхан.

Старик положил винтовку на камни, молча взял очередной кругляш колбасы, помочил его, словно сухарь, в кружке, начал мять деснами.

— Знаешь, что это такое — киик? — спросил Декхан у Сани.

Саня Литвинцев приподнял плечи.

— Так, в общих чертах.

— Закуска для снежного барса. Я мясо ихнее не люблю. Жесткое оно, вкуса и… это самое, нежности в нем нет, кхе-кхе. Варить долго надо.

В стариковских глазах неожиданно возникло что-то насмешливое, даже презрительное, впрочем, тут же сменившееся выражением снисходительности — насчет снежных бардов и кииков у Томир-Адама, видать, было свое собственное мнение. Декхан перехватил взгляд старика, сник, начал скрести пальцами по материи халата, счищая с нее старое суповое пятно, губы его раздвинулись в привычной ласковой улыбке, глаза сощурились, превращаясь в две плоские, туго сжатые подковки.

Вскоре привалу пришел конец, мы поднялись, двинулись дальше. Проехали чуть, и до нас донесся далекий гул — звук реки следующей, что нам также предстояло одолеть. Декхан заерзал в седле.

— Это самое, — произнес он, отер о штаны руки, — когда будем в Алтын-Мазаре, кладбище утопших там увидите. На берегу реки. Утопли люди, когда через Сууксай переправлялись. Знаменитые граждане среди этих утопленников есть.

— Кто же? — поинтересовался Саня Литвинцев.

— Мусульмане лежат по одну сторону кладбища, а эти самые, ваши… ну, крестятся которые, — по другую. Но земля, она ведь всех примиряет, — мудро заключил Декхан, доморощенный памирский философ, — все для нее одинаковы.

— Кто же там похоронен? Из знаменитых.

— Разные люди. Художник один. Зеленский его фамилия. Не слышал?

— Нет.

— Говорят, хороший художник, — Декхан укоризненно поцокал языком, — людей рисовал. Вода тогда большая была, — он широко развел руки. — А Зеленский пешим ходом стал переправляться, без лошадей, — Декхан помедлил немного и неожиданно осуждающе резко закончил, ну, словно бы выстрелил: — Утоп!

Глухо постукивали копыта лошадей о камни, подпрыгивали, качались перед глазами островерхие горные макушки, скребущие по небу своими колючими зубьями, впереди, прямо по нашему входу, вспархивал, дрожа жиденькими своими лохмами, замерзающий облачный взболток, невесть как забравшийся на эту высоту. Стожок ваты посреди неба, беспомощный, обреченный на гибель.

— Врач еще там один лежит, — снова принялся за свое Декхан. — Зубы, говорят, хорошо лечил. Не помню его фамилии. Туристы всякие лежат. Студенты, зеленые люди. Не знали они, что такое горы и что такое реки, вот горы и реки их за это наказали.

Болезненно сморщив лицо, Саня Литвинцев захлопал редкими ресницами, видать, Декханова речь дошла до него, окарябала, черт возьми, нежную душу. Жаль было Сане утонувших людей. Мне тоже было жаль. И себя жаль — ведь мы так же можем угодить в водяную давильню. Лишь один старик никак не реагировал на разговор, он, ссутулясь, по-прежнему ехал на своей крепконогой лошаденке впереди, камчой помахивал.

Миновали одно ущелье, за ним другое, более сырое, более глубокое, более черное, чем первое, мрачное, тоскливо-молчаливое, потом третье — изгибистое, вихляющее из стороны в сторону, будто создатель его был нетрезв и вместо прямой линии начертал несколько пьяных загогулин.

Едва мы въехали в это ущелье и сделали первый поворот, как старик вытянулся в струну, неожиданно резво привстав на стременах. Длилось это недолго — через несколько мгновений он обвял в седле, сгорбился.

Навстречу нам по ущелью шли волки, лобастые, угрюмоглазые, с запавшими боками. Вчера мы видели волков, Декхан по ним стрелял, сегодня снова волки. Какая-то волчья держава эти здешние места…

Лошади захрапели, востря уши, гривы их вздыбились, стали одры наши походить на коньков-горбунков, притерлись потеснее к стенке, вдоль которой шли, закосили жаркими глазами на зверей. Оружия у нас ведь никакого. Декхан сдал свой арбалет на хранение, у меня с Саней тоже ничего, если только фотоаппаратами попытаться отбиться, уж коли серые нападут, но убойная сила у современных «роллейфлексов» и «минольт» — ноль целых ноль десятых, наработаешь ими немного. Оружие было только у Томир-Адама: древняя «тозовка» с расщепленным прикладом и кривым стволом, покрытым крупной ржавью, но, похоже, из этой винтовки можно только лавины сшибать. То, что старик, во время обеда увидев киика, бодро перекатился к «мелкашке» — это так, для самоуспокоения и отвода глаз…

Саня сделал неосторожное движение рукой, и крупный широкогрудый волк с ясными немигающими глазами, в которых трепетал осенний охристый огонь, ощерил длинные тусклые клыки, заворчал глухо, будто злой цепной пес. Старик даже не шевельнулся в седле, не повел головою на этот рык, он ссутулился еще сильнее, выемки на его затылке потемнели, сделались еще более глубокими. С волками нам не разойтись — они спускаются по ущелью, мы поднимаемся. А дорога здешняя, она и для людей, и для зверей одна. Одна-единственная. Другой нет.

Такое в памирских ущельях часто случается: волки и люди сходятся на одной тропке и не трогают друг друга, ну, словно бы соблюдают некий неписаный этикет, этакий закон взаимоненападения. В низине, в памирских лощинах, в предгорьях, в степи — там нападают, а тут нет. Там волки нападают на людей, те отстреливаются, сами идут в атаку, устраивая охоту на хищных лобастых зверей, обкладывают их со всех сторон и хладнокровно выбивают одного за другим, а здесь нет.

Волки не отвернули, не поворотили назад, они как шли, так и продолжали идти прямо на нас — крепконогие, грудастые, настороженные, с ясными хищными глазами, готовые в любую минуту прыгнуть, вцепиться на лету в горло. Если эта стая навалится, не отбиться. Волков было много — шестнадцать штук, по четыре на каждого из нас.

Что-то ледяное, безжалостное выхолодило виски, обожгло студью скулы, щеки.

Но страха почему-то не было. Никакого. Почему? Лошади храпели, виски продолжало обжимать холодным обручем.

Сблизились. Ширина ущелья в этом месте всего метров пять, поэтому до волков рукою дотянуться можно. Они проходили совсем рядом — крупные, с ощетинившимися загривками, косящие на нас глазами, пеговато-серые, немного в коричневу, усталые от дороги и разбоя. И вот ведь — такая полая ошеломляющая тишина вдруг установилась, что не было в ней слышно ни храпа лошадей, ни стеклянного стука копыт о камни, ни рычания напрягшихся, готовых в любой миг вступить в драку волков, ни тоскливой голодной песни ветра, продувавшего ущелье насквозь.

Волки прошли один за другим, плотно, гуськом — все шестнадцать, нос в хвост, нос в хвост — и скрылись за поворотом.

Минут через двадцать они выйдут на каменную поляну с водяной выбоиной посередке, где у нас был обеденный привал.

Когда волки скрылись, Саня Литвинцев с шумом выдохнул сквозь зубы, стер пот со лба:

— Ник-когда такого не видел.

Закхекал, зашевелился Декхан. Поправил чудом державшуюся на макушке тюбетейку.

— Вон лошади тоже перепугались, — сказал он. — Смотри, как дрожат, а? Зуб на зуб не попадает, кхе-кхе-кхе. Чуть было на стенку не полезли, ноги себе и нам не переломали. А? — Замолчал. Видно, ошеломлен был сложным текстом, который произнес, посуровел лицом, словно вспоминал тяжелый сон. — Переломленная нога для лошади хуже, чем для человека. Это капут. Лошадь тогда надо, — Декхан провел ногтем по собственному горлу, — кхе-кхе, на колбасу.

— Досада какая, а! — воскликнул тем временем Саня, огорченно помотал головою.

— Ты что? Огорчен, что волки ногу тебе не откусили?

— Да заснять бы эту стаю на пленку! Не дали, гады.

— И правильно сделали. Впредь тоже не дадут.

— Я только за камерой потянулся, а он, тот, который первым шел, зубами ка-ак щелкнет!

— Зверь, — понятливо покивал головою Декхан, — хорошо, что действительно ногу не отщелкнул. — Добавил многозначительно: — А то ведь с ногою и еще что-нибудь мог отщелкнуть. Всякое бывает. Кхе-кхе-кхе…

Старик хлопнул камчой, и Декхан мгновенно замолчал.

Наш маленький караван втягивался в очередное ущелье, длинное, дремучее, с обледенелыми боками. Едва мы втянулись в него, как звук реки, который был далеким и до странного домашним, будто жужжание бьющейся об окно мухи, — собственно, грохот первой реки тоже, наверное, был таким, жаль, нельзя сравнить, — приблизился, набрал мощь и силу, враз сделался опасным.

Все ущелья, встречающиеся нам, наклонно уходили вверх, значит, мы постепенно набирали высоту. Высота горная, она ощущалась все больше и больше, постоянно не хватало воздуха, дыхание осекалось — не дыхание, а всхлипы какие-то. Легкие работали вхолостую, на губах вспухали пузыри слюны, лошади храпели, шли едва-едва и ни на хлестки стариковской камчи, ни на наши понукания уже не реагировали.

В угасающем дне, когда макушки гор сделались кровянистыми от косого недоброго света, мы пересекли вторую реку, чуть слабее и потише первой, но тоже коварную, злохарактерную, и остановились на ночлег у Чертова гроба. Чертов гроб — это невысокая, пепельно-тусклая гора, с ровно обрезанной вершиной, напоминающей ящик из-под печенья, на стесах которой кое-где сереет реденький худой снег, такой же, наверное, прочный и вечный, как камень. Он никогда не тает.

У подножия горы, на песчанике, — старенькая, кривобокая, сколоченная из мелких, потемневших от времени досок засыпушка с плоской крышей и узкой трубой, напоминающей ствол миномета, грозно нацеленный в угасающее вечернее небо.

Лошади, зная это зимовье, зная, что там будет отдых, поднапряглись, захрапели радостно, и последние двести метров пути мы проскакали галопом.

Уставший, изрядно осунувшийся Саня Литвинцев взбодрился и даже издал боевой папуасский клич, некое пронзительное клекотание, полувизг-полукрик, этакий Тарзан, слезший с дерева на землю и увидевший Джейн, или как там звали эту красотку, Тарзанову спутницу? «Хор-рошо!» — закричал Саня, но вот старикова одобрения не получил. Томир-Адам перебил этот радостный клекот хлестком камчи, первым подскакал к избушке, резко осадил потную лошадь.

Кругом стояла тишина, глухая, без единой краски. Но вот где-то далеко щелкнул выстрел, и звук, то затихая, то усиливаясь, покатился по ущельям, перебираясь из одного в другое.

— Что это? — спросил Саня, обращаясь к старику.

Старик по обыкновению промолчал и по обыкновению вместо него ответил Декхан:

— Ледник, кхе-кхе, лопнул. Трещина.

— Трещины здесь глубокие бывают?

— Аллах их знает, разная глубина у них. Метров двести, кхе-кхе, триста. Всякие трещины бывают.

— Звук какой, а? Надо же, как из гаубицы пальнули. — У Сани был такой голос, словно он слышал когда-либо, как бьют гаубицы.

— Горы. Но еще сильнее звук бывает, когда лавина сыплется вниз. Это как батарея, когда много пушек бьет.

Избушка была промерзлой, неуютной. На пол брошена старая, вся в дырах, в прогорелостях и подпалинах кошма, в углу — печка-«буржуйка» с ржавыми, в двух местах залатанными боками. На крюке, вбитом над дверью, в мешочке, туго затянутом бечевкой, висела соль, на другом крюке, чуть повыше, — лампа-семилинейка с закопченным грязным стеклом. На приступке маленького, составленного из нескольких стеклянных осколков оконца, совершенно слепого, пепельно-мутного от дыма, стояла банка говяжьей тушенки. Еще имелась нетронутая пачка чаю.

В общем, здесь все было для ночлега, для отдыха, для жизни. Все самое необходимое: чай, соль, консервы. Вот только огня, кажется, не было. Хотя нет, на плоской ржавой шляпе «буржуйки», прикрытый четвертушкой газеты, лежал коробок спичек.

Старик взглянул на Декхана, немо шевельнул губами.

— Э-э, кхе-кхе, — тотчас отозвался Декхан, — Томир-Адам велит, чтоб мы дров пошли набрать.

— Какие тут дрова? — задал Саня вполне закономерный вопрос. — Камень кругом.

— Есть тут дрова, кхе-кхе. Арча есть. На растопку наберем и хватит. Уголька добавим, тепло будет.

— Уголь? А откуда тут уголь?

— Есть уголь. В зимовьях всегда угольный запас оставляют. Специально завозят, кхе-кхе. А вдруг снег повалит, а? Да надолго, а? В таких избушках и приходится пережидать. Пока не стихнет. Да и то, когда стихнет, все равно идти нельзя бывает. Все перевалы, кхе-кхе, все тропы засыпаны, откапывать их надо.

Тем временем окончательно стемнело, в густом небе вызеленились крупные яркие звезды, замигали разбойно, заполыхали огнем. Лошади жались к избушке, погромыхивали уздечками.

Минут двадцать мы собирали какие-то обрывки древесных кореньев, скрученных хворью, арчовые ветки, сплошь в шишкастых наростах и извивах, подобрали совсем еще свеженькую банку из-под сгущенного молока, содрали с нее этикетку — сгодится бумага огонь в «буржуйке» разжигать. Не то ведь собственный блокнот придется использовать…

«Буржуйка» растопилась быстро, загудела радостно, громко, ржавь с ее боков сползла буквально на глазах, и печушка неожиданно заимела новый, словно только что из-под заводского пресса, вид. Семилинейка, висящая на крюке, полыхала ярко, словно сибирский жарок — популярный светящийся цветок, украшение угрюмой тайги.

Старик сидел на кошме, поджав под себя ноги. Руки он уложил на коленях. Взгляд его дряхлеющих глаз остановился на печушке, из дверцы которой все пытался выбраться наружу и соскочить на кошму проворный плоский огонек, да, увы, попытка каждый раз оканчивалась неудачей. О чем думал Томир-Адам? О прошлом? Или о настоящем? Жаль, рассказывать старик не умеет, а то поведал бы аксакал, что видел, что слышал, — ведь прожил он долгую и непростую жизнь. Может быть, даже Джуру видел, встречал его на памирских тропах? Ведь здесь, именно здесь жил когда-то Джура, воевал с басмачами, одерживал победы. Но, увы, Джура Джурою, а старик стариком.

В белесых глазах проводника трепетал язычок пламени, крошечный уголек, и никакой другой жизни, кроме этого трепетания, в глазах не ощущалось.

Надо было вскипятить воду. В избушке нашлось и ведро, бросовое, с прогнутым, обметанным сажевым порохом дном, прогоревшее у петель, за которые крепится дужка, дыры были и с одной, и с другой стороны. Натолкали в ведро твердого ледяного крошева вперемешку со снегом — все это мы соскребли с камней, поставили на «буржуйку». За зимовьем, в ящике, действительно имелся уголь, был специально завезен сюда, бережно охранялся ночующими в зимовье людьми, — да какой! Самый настоящий антрацит. Стоило кинуть в «буржуйку» несколько кусков, как она нагнала в зимовье такого жара, что нас враз прошибло потом. Пришлось сбросить с себя одежду. Воздух в избушке сделался каленым, сухим, с жарким ружейным запахом.

— Вот так печка! Ничего себе наяривает! — не переставал восхищаться Саня Литвинцев.

Зафыркала, завозилась вода в ведре. Пора бы заваривать чай. Кинули туда пачку — своего; НЗ, оставленный на приступке оконца, не тронули. Не нами положено, не нам и брать. Чай заварился быстро, буйный южный дух разлился по зимовью. А вот пить его было не из чего. Лишь у старика имелась алюминиевая кружка — и все. Хорошо, что мы еще банку из-под сгущенки нашли, пустили жестянку в ход.

— Можно ли из нее пить? — усомнился Саня Литвинцев. — А вдруг зараза? Микроб — это ведь серьезный господин.

— Не-а, кхе-кхе, — улыбнулся привычно Декхан. — Тут же горы, высота — никакой заразы на высоте нет и быть не может. Микроб твой, этот серьезный, как ты говоришь, господин, он быстро душу Аллаху на высоте отдает. Зараза тут, кхе-кхе, одна может быть. От орла, от его этого самого… Ну, навоза, по-книжному. Вот и все микробы. Но все равно орел чище всех нас, вместе взятых.

Ополоснули банку в кипятке, пустили ее по кругу. Во время чаепития по нескольку раз выскакивали на улицу — в зимовье сделалось жарко, как в финской бане. Один лишь старик спокойно переносил жар. Ни единой капельки пота, ни единой блестки не проступило у него на лице, он словно бы из сухого дерева был сработан, Томир-Адам.

— Молоток, — похвалил старика Саня Литвинцев. — Жаль только разговаривать не умеет.

Перед сном сразились в карты. Выяснили отношения: кто есть кто? Томир-Адам, естественно, участия в игре не принимал, а мы — по три раза каждый — остались в накладе. Не обидно — все были «дураки» в равной степени. Потом расположились на кошме и затихли. Первым вырубился Декхан, буквально еще минуту назад он кхекал, шебуршился, устраиваясь поудобнее, и вот уже запрядал ноздрями, извлекая из могучей груди первую ноту.

— Школа техника Васи, — констатировал Саня Литвинцев, — обучение по ускоренной программе. Помнишь его концерт?

Как не помнить? Васин концерт свеж в памяти: всего-навсего вчера это было…

— Сейчас будет повторение. По заявкам трудящихся, — хмыкнул Саня, — по твоей персональной просьбе.

— Я не просил.

— И я — нет. Тогда чего же дядюшка аллах так здорово на нас обиделся? — Саня приподнялся, посмотрел в темноту. — Аксакал, вы спите?

Старик не отозвался на Санин оклик. Я отчетливо почувствовал острое Санино желание ругнуться, но Саня зажался и промолчал.

— Музыкальная раскладка какова! Полный набор духовых инструментов. Везет нам! То техник Вася, то Декхан — то все хорошие люди! А ночи тут какие, а? — Саня поскреб у себя за ухом. — Как в сказке про Шехеразаду.

— Не отвлекайтесь от сна, гражданин.

— Ты обрати внимание, тут на стенах надписи есть.

— Где?

— Вон, справа от печки. У тебя над головой. Еще в углу. Что это за надписи, что за надписи… сейчас узнаем, — Саня нашарил в красноватом мраке зимовья спички, осветил стенку. — Ого! Чего же я раньше этого не заметил?

— Не хотел, значит.

— Не хотел, не хотел, — проворчал Саня Литвинцев недовольно, голос у него был такой, будто Саня несварением желудка маялся. — Надписи-то на уровне, замечу. Самого Шекспира достойны. В лучших традициях великого драматурга. Осмысления требуют.

— Ну-ка, прочитай.

— «Каравана нет, продукты кончились еще вчера. Голодаю». Фамилия почему-то не поставлена. Почему? А? Нет ответа. А вон еще надпись. «Завтра утром уходим вниз пешком». — Саня охнул, догоревшая спичка обожгла ему пальцы, засуетился. — Чего же они делают, чего делают! Кладбище им пополнить захотелось? — Саня говорил об авторах надписей таким тоном, будто они находились рядом. — Эти дураки фамилии свои оставили, на память потомкам. Нурджанов, Сидоренко, Порятин. Во-от дураки, а!

Саня чиркнул спичками, тратя их одну за другой, освещая избушку в разных углах.

— Хватит жечь огонь, Саня, не то завтра прикурить не от чего будет.

— Завтра мы уже в Алтын-Мазар придем.

— Постучи по дереву. И больше не кажи гоп, пока на метеостанции не очутимся.

Литвинцев ничего не ответил, но спички жечь перестал. Декхан тем временем прервал свой храп и проговорил как бы сквозь сон:

— Подумаешь, страшные надписи! Да я их в своей жизни, знаешь, сколько сделал? Тыщи. И пострашней, чем эти самые… «Каравана нет, продукты кончились, уходим вниз», — он исказил голос, наполнил его скрипом, бабьими слезами, передразнил: — Уходим вниз, уходим вниз. Да плевать — уходите!

Перевернулся на другой бок и снова захрапел.

Вот тебе и послания умирающих от холода и голода людей. Это обескуражило Саню, но только на минуту, не больше. Он, упрямый человек, провел рукою по стене, где были надписи, пробормотал угрюмо:

— Все равно я их завтра на пленку сниму. Украшением репортажа будут.

Вскоре он уснул.

А мне не спалось, я начал вспоминать, что же я еще знаю о здешних местах, что читал… Ну, Джура — это ясно. Еще что?

Когда-то Памир был сплошь покрыт лесами, даже во льду росли деревья, а сейчас — гол, как всякий камень. Вырубили люди леса, скормили огню. Земли здесь почти нет, и все равно кое-где в скалах имеются поля и огороды. Люди принесли землю снизу. Сквозь камень проложили арыки — без динамита, без гранат, без всего, чем можно крушить наледь, превращать ее в пыль, — долбили ломами, кирками, лопатами, просто железяками — и проложили. Поля и огороды, что существуют на Памире, — крошечные, величиной не больше нашего зимовья. Но все же это настоящие огороды, настоящие поля… Рожь тут растет такая, что нигде подобной не увидишь, ни на Кубани, ни на Дону, ни в Заволжье, — двухметрового роста. А пшеницы — лишь одной пшеницы, выращиваемой здесь, насчитывается более пятидесяти сортов. Еще ячмень растет, картошка, шелковица и грецкие орехи. Из тута делают муку, пасту, лепешки и самогонку.

Одни говорят, что Памир — имя нарицательное, другие утверждают, что Памир переводится на русский язык как «Подножие смерти». Сказывают, в Читрале у одного старика хранятся древние кольца, на которых чеканом выбита надпись: «По-и-мор». По-и-мор — это и есть Подножие смерти…

Где-то далеко, там, где нам еще предстоит побывать, щелкает сразу три выстрела подряд — в ночи лопается ледник, гремит канонада. Что день завтрашний нам готовит, что?

Наверное, каждый из нас рожден путешественником, этаким подданным ее высочества Дороги. Ведь даже во сне, случается, встает перед нами дорога. У каждого своя. У одного — тонехонькая, едва пробитая в траве тропка, у другого — чистая, асфальтированная, дымящаяся от только что политой воды, не дорога, а настоящая улица, трасса со светофорами и регулировщиками, у третьего — пыльный проселок, розовеющий в утреннем солнце, у четвертого — таежные стежки, истоптанные зверьем, с завалами и буреломами. Дорога — это наша жизнь, что тоже у каждого своя.

Часто бывает так: сидишь в своей уютной квартире у телевизора, среди дорогих тебе вещей, среди книг, все удобства под рукой — и тепло, и свет есть, и вода горячая, и картины на стенах висят, и хор-рошо вроде бы все, справно, а тебе неожиданно начинает грезиться дорога, разбитая, многими ногами истоптанная, хлябью размоченная, трудная, и тянет, очень тянет очутиться на этой дороге, пойти вперед, не зная даже, куда эта дорога приведет. Но все равно лишь бы пойти, лишь бы испытать ее. Ее испытать и себя заодно. Все мы — путники. Потому так и сильны в нас гены бродяжничества, инстинкты дороги.

Но вот какая сложная вещь: почему же не всегда нам бывает важно знать, куда приведет дорога, в какой город, на какую почтовую станцию, какие люди нас встретят, обогреют, накормят? И накормят ли? Может быть, мы каждый раз интуитивно чувствуем добрый конец — ведь все мы любим хорошие концовки и каждый раз нас здорово бьет по сердцу трагический исход? А может быть, нам просто нравится избирать путь вслепую, ибо финиш такого пути может быть совершенно непредсказанным, неожиданным? Всем нам дорого ощущение новизны…

Даже не знаю, с чем можно сравнить новизну. Так и не нашел я сравнения, сморил меня словесный поиск, порох в пороховницах кончился, и я уснул…

И виделись мне странные сны на местную тему.

Я видел коней, бредущих по ущелью, охотников, преследующих волчью стаю, квадраты земли, на которых растет высоченный, выше деревьев, хлеб, колосьями небо скребет, облакам животы щекочет. И еще свадьбу какую-то видел… Кажется, сельскую. Невеста — совсем еще девчоночка, в глазах звезды плавают, жених, молодой человек в сером шерстяном чекмене, в мягких сапогах-чамузах, сшитых из сыромятной кожи, был красив какой-то особой гордой мужской красотой. Имел жених голубые глаза. Здесь, в горах, много голубоглазых таджиков. Говорят, сюда ушел и закончил здесь свой полет осколок арийской породы.

Слышал я во сне печальные долгие гудки. Горький перебор струн, тихий горловой звук трубы, здесь, на Памире, музыкальные инструменты ни на что не похожи и никто, кроме памирцев, на них не умеет играть. Рубаб, бландзиком, сетар, най… Ни одна свадьба тут не обходится без музыки. Играла музыка, тихие струистые звуки вплетались в чистоту горного воздуха, летали орлы — на бреющем выискивали ребята, чем бы перекусить. Было покойно, хотя немного и щемило в душе от горьких звуков, от прозрачного вечернего воздуха, от вида звездоглазой девчонки, надевшей на себя фату…

Проснулся я от холода. Едва печушка прогорела, как ночь мгновенно выстудила наше зимовье, обдала углы морозной пылью. Рядом лежали проснувшиеся Саня и Декхан, дружно стучали зубами от стужи, нашептывали что-то, кажется, препирались, но подниматься им было лень. Лень было сходить за зимовье, набрать угля в ящике, сунуть в «буржуйку», снова нагнать в нашу ночлежку тепла.

Почувствовав, что я проснулся, Декхан и Саня стали подначивать меня, на подвиг толкать, чтобы я, именно я, и никто другой, сходил за углем и спас обитателей избушки от полного вымерзания. Но мне тоже лень было подниматься, вот ведь какое дело. Очень уж не хотелось окунаться в жуткий крапивный холод, в шпарящий ночной воздух, в темноту, плотным комом облепившую зимовье, застрявшую в оконце.

В общем, я засопротивлялся. Тогда вспомнили старый и надежный, тысячу раз апробированный в детстве метод считалки. Пересчитались. В результате выпало идти за углем Декхану. Ох и чертыхался же он! И про себя, и не про себя. Когда ругался про себя, было даже слышно, как в бессильном неприятии скрипят, повизгивают железно его мозги, какая кислая гримаса со скрежетом перекашивает его лицо.

Но делать было нечего, и вскоре шаги Декхана уже раздавались за избушкой. Уголь он набирал нарочито громко, чтобы досадить нам, но мы изображали из себя ребят тертых, знающих, что к чему, и не обижались на Декхана. А вот растапливать печушку громко, шумнуть лишний раз он поопасся — боялся разбудить Томир-Адама.

Вскоре в зимовье стало тепло, и мы вновь уснули, теперь уже до утра.

Встали рано, едва в оконце пролился сукровично-жидкий, какой-то грязноватый свет. Стылая печушка на этот раз никак не хотела растапливаться, не то что вечером, когда она разгорелась мгновенно. Видно, обрадована была, соскучилась по людям, словно живая, истосковалась в одиночестве. Здесь, в горах, ко многим предметам невольно относишься, как к живым. Будто они душу имеют. Когда «буржуйка» все-таки растопилась, то залила зимовье дымом, выкурила всех наружу. Чай в худом ведерке, поставленном на печушку, никак не закипал.

В конце концов наше упрямство все-таки взяло верх, и благодаря общим героическим усилиям мы получили по кружке теплого, насквозь пропитанного горьким дымом чая.

Старик в нашей утренней суете участия не принимал, ходил вокруг лошадей, подправлял сбрую, седла, оглаживал одрам бока, заглядывал в зубы, в глаза, осматривал копыта и молча качал головой. Потом пришел к нам, посидел немного с неподвижным литым лицом, с трезвыми глазами, в которых таилась слепота, и глаза оттого казались чужими, принадлежащими другому человеку. Именно эта деталь каждый раз поражала в лице старика, Саня снова, в который уже раз, попробовал разговорить его, но разговор увял, он буквально утонул в молчании старика.

Надо было двигаться дальше. Впереди нас ждали и тропы, и реки, и ущелья, и храп усталых лошадей, и собственное гаснущее дыхание, и мокрота, выступающая на губах, и звездная россыпь перед взглядом, и качающаяся в такт лошадиному шагу сгорбленная спина старика с притянутой к ней дырявой дряхлой винтовкой.

Впереди была тяжелая дорога.

Через несколько часов мы переправлялись еще через реку, третью из четырех, лежащих на нашем пути, пожалуй, посильнее и подиковатее всех речек, которые остались позади, гибельная это была река. Ширина ее не то чтобы особо велика, обычная ширина, но вот течение с диким лешачьим ревом, с хохотом и треском лопающихся пузырей буквально сваливалось куда-то вниз, в преисподнюю, и ни одной живинки, ни одного светлого промелька не было в черной плотной воде, в шапках пены, в пронзительном жутковатом беге всей этой грохочущей вязкой тяжелой массы. Старик повторил то, что уже делал дважды: слез с лошади, набрал полный халат камней и стал швырять в реку, отыскивая брод. Швырял, естественно, долго, глядя в воду отсутствующим взглядом, искал-отыскивал в этой костоломной яростной плоти лаз, щелку, донную тропку и не находил, перемещался по берегу на новое место и снова швырял в воду камни, один за другим. Голыши уходили в черную, густую, как вазелин, воду без всплесков, беззвучно, задавленные орудийным речным ревом.

Солнце медленно плелось по небесному пологу, Саня устал щелкать фотоаппаратом, снимая Томир-Адама, и теперь киснул в безделии, маялся, темнел лицом, не в силах больше переносить рев реки. Вода была злобной, сливалась с камнями, с небом, с землей, ломала себе хребет и, хрипя, окатывая берега черной едкой моросью, катилась куда-то вдаль, в места, одной ей ведомые, в зловещий адов лаз, тащила за собою валуны, которые не в силах поместиться в водном теке, показывали свои головы, блестящие спины, ползли вслед за водой, пахали, утюжили дно.

А Томир-Адам все медлил, он никак не мог нащупать брод. Кони ощеривали желтые, порченные неведомой памирской хворью зубы, косились на речку, заранее пугаясь ее.

На сей раз первым — в паре с проводником — переправлялся Декхан. Взгляд Декханов поугрюмел, в глазах его, зеленовато-гороховых, смешливых, появилась какая-то неведомая дотоле синь, глубина, тоска по прошлому, по жизни хорошей, уютной, неопасной — и на кой ляд сдалась ему эта дорога? Все, о чем думал сейчас Декхан, не замедлило отразиться на его лице. Подумаешь, отец заболел! Надо было подождать тихой, летной погоды и за какие-нибудь полчаса добраться на Ми-4 до Алтын-Мазара. Без приключений. Ан нет, преданного сына из себя сыграл, пустился во все тяжкие, и теперь вон расплачивайся за порыв, рискуй собственной головой, рви жилы в дороге.

Он покорно подъехал к старику, тот привычным резким движением задрал голову Декханову одру, шлепнул пятками сапог в лошадиные бока. Иноходцы дружно врубились в гогочущий поток, прошли чуть и вдруг остановились, будто увязли в плоти реки.

Саня даже дернулся, когда увидел, что лошади завязли, заробели, высветлился лицом, словно его мукой кто обсыпал, в глазах горящим порохом забегала тревога, он вздернул руки над головой, будто собирался молиться, потом осел, съехал на корточки, перехлестнул руки на животе, подобно человеку, у которого желудок либо печенку прокололо острой болью, замотал головою из стороны в сторону, изгоняя из глаз увиденное.

Лошадь Декхана взвилась на дыбки, выдрав уздечку из рук старика, вскинулась высоко над ревущим потоком и, соря черными тусклыми брызгами, заскребла передними ногами по воздуху, будто диковинный зверь, почувствовавший гибель свою. Декхан, безголосо открыв рот, медленно съехал в поток воды, окунулся в него с головой, вынырнул, потом вновь целиком ушел в холодную ревущую темноту. Лошадь, почувствовав освобождение, сделала отчаянный скачок в сторону, завалилась на бок, сбиваемая течением, потом все-таки сумела совершить еще один скачок, удержалась на непрочных своих ногах, вымахнула на наш берег, раздувая храп и тряся мокрым хвостом. А Декхан! Где Декхан?

Что-то огненное, будто разогретый штырь, скребнуло по ребрам, проткнуло грудную клетку, захотелось вскричать, но крик почему-то застрял в глотке, ни выдохнуть, ни проглотить его; боль, острая, вышибающая слезы, требовала выхода, разрядки, а тычок в горле сдерживал ее. Ноги сделались недвижными, чужими.

В следующий миг Декхан вынырнул из воды, и, странное дело, первое, что бросилось в глаза, была тюбетейка, которая плотно, несбиваемо сидела у него на голове. И лишь потом мы увидели мучительно перекошенное лицо, раскрытый в смертной тоске рот, глаза, из щелочек обратившиеся в большие, широко раскрытые.

Жив, Декхан, жив! Не уволокло его на дно реки, не подсунуло под камень… Жив!

Прежде чем мы успели что-либо сообразить и сделать, старик проворно выметнулся с конем из потока на наш берег, спрыгнул на землю и, прихрамывая на одну ногу, побежал вдоль берега к Декхану. Винтовка подпрыгивала у него на спине, билась о крестец, но старик не обращал на нее внимания, он старался опередить поток, который нес Декхана, в беге высоко вздымал свои локти, будто птица крылья, резко наклонялся к земле, когда не хватало воздуха. В руках у него откуда-то взялась веревка. Как она оказалась у проводника в руках — одному Аллаху вестимо. На раздумья времени не оставалось, бег старика, его быстрота и решимость выбили болевой тычок из горла. В грудь, в легкие потек жидкий горный воздух, я помчался вслед за Томир-Адамом, что-то крича и не слыша собственного крика. Саня Литвинцев — следом.

Жив старина Декхан, полощется в черной мазутной воде, то погружаясь в нее с головой, то появляясь на поверхности, раскрывая рот беззвучно, выдергивая из потока руки, вздевая их над головой, бессильно тыркаясь пальцами в небо и снова уходя в вязкую плоть реки.

Вот вода прибила его к камню и почти вынесла на поверхность валуна. Хотела было сдернуть и поволочь дальше, но Декхан был тяжелым, он растопырил руки в разные стороны и оказался прижатым к камню, а точнее, распятым на нем, будто великомученик.

Проводник на бегу раскрутил веревку, проворно смастерил петлю, издали кинул веревку к Декхану. Но тот, распятый, не смог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Веревка не долетела до Декхана буквально какие-то двадцать сантиметров, шлепнулась в воду и сразу же пошла на дно. Старик стал проворно выбирать ее, короткими движениями спетливая, с одной стороны, наматывая на локоть, с другой — пропуская петли в выемку между большим и указательным пальцами. Выбрал, тряхнул скруткой, сбивая на землю речной горох, снова размахнулся, пустил веревку по воздуху к Декхану, и опять неудачно.

Распятый, придавленный водою к камню, Декхан немо крутил головой, в лицо ему била черная грохочущая пена, залеплявала рот, глаза, туго затыкала ноздри, плющила грудь, ломала кости и давила, давила, давила… Бедный Декхан, он, похоже, потерял уже сознание, смятый, словно тряпка, бешеной силой реки.

Пальцы на раскинутых руках его склешнивались и расклешнивались равномерно, будто детали какой-то умирающей машины, тянулись вверх, стараясь зацепиться за что-нибудь твердое, прочное, но зацепки не было — пальцы хватали пустоту, воздух либо скользили по мокрому слизистому боку камня и срывались. Старик прицелился, коротко взмахнул веревкой, пустил петлю над черным потоком в третий раз.

Попал! Петля точно легла на склешнивающиеся пальцы Декхана, сползла вниз, сдавила ему правую руку около локтя. Пальцы перестали склешниваться, Декхан вцепился ими в веревку, он словно жизнь заново обрел, выгнулся, стараясь освободиться от мокрого, туго сдавившего его тело халата, попробовал перекатиться по камню и дотянуться до веревки второй рукой, но это ему не удалось — мешал безжалостный напор воды. Декхан бессильно открывал рот, схлебывая воздух пополам с водой, потом течение все же разогнуло его, сдвинуло в сторону, к закраине камня, но это было уже не страшно — Декхана держала веревка.

Проводник напрягся, уперся сапогами в гальку, сопротивляясь напору веревки, окостенел лицом.

Тут и мы с Саней подоспели, тоже ухватились за веревку, потянули Декхана на себя. Он, пытаясь вторично ухватиться за спасательный капроновый трос другой рукой, погрузился в воду целиком, словно тяжелый мешок, вынырнул, прокричал что-то безголосо. Мы заработали споро, слаженно, дыша горячечно друг другу в затылки, и вскоре Декхан показался на мелкотье, намертво вцепившись руками в веревку и скребя носками сапог по донным выемкам.

Выволокли мы его на берег и оба разом повалились — Саня боком упал, я — прямо на спину. Свалился и старик. Бессилие одолело нас, руки сделались бескостными, мягкими, чужими, ногами было трудно шевельнуть, дыхание рвалось, застревало в груди, слабое, призрачное какое-то. Кислорода совсем не было, легкие работали впустую. Щемящий, вышибающий озноб рев больно давил на уши, обжимал виски, обручем стиснул затылок. Надо было поскорее уходить отсюда. Но как это сделать поскорее, когда мы распластаны на берегу, словно белье? Организм каждого из нас — не только Декхана — истоптан рекою, лишен жизни, мощи. Сил нет совсем, никто уже не в состоянии поднять нас на ноги.

Но подниматься надо было. От осознания только одного этого худое дыхание наше делалось ровнее, вот оно уже совсем перестало рваться, распирать впустую легкие. Декхан лежал пластом, раскинув руки. Из халата текла вода. Тюбетейка все-таки оказалась не навечно посаженной на его голову — сбил ее поток, сжевал, уволок куда-то под камни. Хорошо, что только тюбетейку уволок, не самого Декхана. Лицо его было плоским, измученным, мокрым.

Старик зашевелился первым, подполз к Декхану, снял с его руки веревку, потом передвинулся дальше, к выброшенной на берег сухой арче — надо было ладить костер, чтобы обогреть, обсушить Декхана. Иначе попадет под ветер, заработает лихомань, вечную простуду. Скрутит его на манер той же арчи, которую старик кромсал для костра: сплошь дерево в восьмерках, узелках, завязках, ревматических наростах. Старик рассек арчу на четыре части, приволок ее к нам. На четвереньках, не вставая на ноги, по-верблюжьи выгнув спину, мотая головой из стороны в сторону. Винтовка соскользнула у него со спины и скреблась покалеченным прикладом о гальку.

Декхан лежал с закрытыми глазами, бледный. Сизые тени обметали его рот с обеих сторон. Вдруг он дернулся, запрокидывая голову назад и устремляясь грудью вверх, ударился спиною о камни. Изо рта выскользнула тоненькая струйка воды, протекла за воротник халата.

Увидев эту струйку, Саня Литвинцев тяжело перекатился на бок, подтянулся к Декхану, нажал ему на грудь обеими ладонями сразу, потом перекинул Декхановы руки вверх, снова нажал на грудь. Струйка воды, вылившаяся из Декханова рта, сделалась чуть толще, потекла сильнее. Декхан снова попытался выгнуться и хлопнуться спиною о камни, но Саня не дал, навалился на него всем телом. Декхан сник. Прошло еще несколько минут, он успокоился, стал дышать ровнее.

Проводник тем временем запалил костерок, арча вспыхнула ярким ровным пламенем, окатила людей теплом. Даже лошади подошли ближе к костерку, им тоже хотелось погреться.

Сипло ревела вода, грохотала, ломая и двигая камни, разбиваясь вдребезги о стесы, бурлила яро, вызывая в теле неясную боль, зуд, корежила, душила, заставляла заходиться в хриплом тяжелом кашле. Черно было в глазах. Вспыхивали в этой тугой черноте электрические свечушки, пронзали пространство острыми своими жалами, гасли на краткий миг, чтобы вспыхнуть, вызолотиться снова, острекать зрачки болью.

Вот Декхан, похоже, застонал, но стона не слышно в водяном грохоте, заскреб бедняга сапогами по гальке, повозил перед собою слабой рукой, ощупывая, что там в воздухе есть, наткнулся на тепло, исходящее от костерка, открыл глаза. Глаза Декхановы были виноватыми, маленькими, какими-то ужавшимися от боли и недавнего страха.

Мы с Саней, пошатываясь, поднялись на свои двои, подтащили Декхана к огню. Старик, привстав на четвереньки, вцепился руками в воротник его халата, попробовал стянуть с Декхана мокрую одежду, но тот покрутил отрицательно головой: не надо.

А старик, он был настырным, содрал-таки халат с Декхана, набросил одежду на горящую арчу. Из-под халата пополз во все стороны пахучий, едко щиплющий ноздри сырой дым. Что он делает, этот старик, халат же сгорит сейчас! Или, как мы говорили в детстве, одна лишь дырка от бублика останется… Проводник выждал еще немного, сдернул Декханово одеяние с костра. Полы халата густо парили. Пар был белым, паровозным. Но ни дырок, ни подпалин на халате не было.

Декхан скорчился от холода в мокрой рубахе, пришел в себя окончательно. Старик тем временем сделал резкий жест рукой, приказывая Декхану снимать рубашку. И не только ее, штаны тоже. Стуча зубами, с шеей и руками, покрытыми сизыми птичьими пупырышками, Декхан стянул с себя рубаху, стянул сапоги, снял штаны, остался в кальсонах и носках. Сжался комком у костра. Саня достал из своего бездонного репортерского кофра полотенце, мы начали растирать им Декхана.

Старик остановил на нас свой полуслепой взор, кивнул одобрительно.

Потом мы добыли еще арчи, подкинули в огонь. От пламени костра даже горы менее мрачными сделались, появилась в них некая слабая теплота, что так нужна бывает любому живому существу, и чем больше этой теплоты — тем лучше…

Минут сорок мы еще, наверное, возились подле Декхана, обихаживая его, приводя в порядок. Халат и белье высушили, обрядили путешественника заново, на ноги поставили. Руки в кровь себе сбили, обдирая растительность с каменных пупырей, добывая пищу костру, вырывая арчу с корнем. Арча, сильное дерево, сдаваться не хочет, держится прочно, оплетает камни мертво. Если где щель какая попадается, то засовывает корни туда, начинает камень железными «руками» своими разламывать, на куски членить, стараясь добраться до живой мягкой земли. Вот какая сила у неказистого горного дерева. И больно, до слез больно трогать арчу, лишать ее этой силы, обрывать непростую, полную муки жизнь дерева. Да делать нечего, выхода другого нет — не найти нам иного топлива поблизости.

Проводник наш, отойдя от костерка, минут пять задумчиво глядел в темную пенистую воду — похоже, решал аксакал, тут нам переправляться или, уж коли не повезло один раз, уходить на другое место, искать новый брод? Потом прошел к лошадям и, просунув одну ногу в стремя, попрыгал на другой, будто воробей на морозном снегу, забрался в седло. Неужели мы сейчас поедем дальше? Ведь костер еще не прогорел. Томир-Адам остановил взгляд своих незрячих, странно-белесых глаз на Декхане. Тот даже сгорбился под этим немигающим взором, на шее у него тугим орешком заходил маленький аккуратный кадык. Старик резко загреб рукою воздух, подзывая Декхана к себе, а когда тот подошел, приказал садиться на лошадь. Декхан замахал, заметелил руками, отказываясь переправляться и вообще отказываясь двигаться дальше, и тогда старик, жестко усмехнувшись, отвердел лицом и неожиданно коротко, без размаха, огрел Декхана камчой.

Удар был сильным. Сделан по-настоящему, не для острастки. Декхан даже подпрыгнул от боли, сморщился мучительно, втянул голову в халат и тут же заработал второй удар. Старик был неумолимо жесток, он выкрикнул что-то неслышно — голос был съеден грохотом воды, — занес камчу для нового удара. Декхан проворно отскочил в сторону, потом ссутулился и покорно побрел к лошади.

Ни я, ни Саня Литвинцев не вмешивались в происходящее. Может, напрасно? Впрочем, вряд ли бы что это дало. Неприятно, конечно, когда при тебе бьют человека, но, увы, что делать, коли свершается это не на московской многолюдной улице, а в мрачных холодных горах, где вершится своя жизнь, существуют свои законы.

У Сани недобро обузилось лицо — Саня переживал то же самое, что и я, и так же, как и я, понимал, что в происходящее вмешиваться нельзя…

Когда Декхан вскарабкался в седло и разогнулся в нем, примеряясь к поводьям, лицо его было мокрым. Непонятно только, отчего мокрым — то ли от слез, то ли от пота.

Проводник подозвал его к себе, сделав широкий мах рукою, крылось на этот раз в его жесте что-то милостивое, доброе. Декхан послушно шевельнул поводьями, подъехал к Томир-Адаму.

Привычным движением старик задрал голову его лошади, Декхан сделал то же самое со стариковым иноходцем, Томир-Адам высвободил одну руку и с силой хлестнул коней камчой. Лошади от хлестка камчи задрали хвосты, нервно заметелили ногами. Вошли в воду.

И в ту же минуту будто горы здешние сдвинулись — течение было стремительным, казалось, будто люди вместе с лошадьми с самолетной скоростью несутся встречь потоку, от этого слепяще быстрого движения горы ведет в сторону, кружится голова, грохот реки перекрывает грохот обрушивающихся камней, что тяжело катятся вниз вместе с водой. Но нет, ничего этого не происходило, горы хоть и кренились, грозя опрокинуться, ничего с них не срывалось, шапки не падали, камни не летели, все оставалось на своих местах.

Саня Литвинцев, перебарывая звон в ушах, жалость, знобкое ощущение опасности, что покрепче веревок скручивает руки-ноги, делает их непослушными, достал из кофра бельмастый аппарат, содрал с его здоровенного, оконтуренного черными насадками зрака крышку-бельмо, навел фотоаппарат на речку с людьми, на поток, притиснул пальцами к корпусу кнопку автоматического спуска. Главным для Сани сейчас была работа. Работа и больше ничего. Он даже про то, что нам сейчас предстояло переправляться, — вдвоем, без проводника, — забыл…

Лошади вынесли Декхана со стариком на противоположный берег, остановились, трудно поводя боками, опустив головы. Они будто бы принюхивались к земле, как собаки, слушали голоса камней, льда, снега, нечто такое, что никому, кроме них, не было слышно.

Наступил наш черед идти в воду. Отчего-то накатилась обида, почему старик бросил нас? Декхана избрал. Ведь Декхан хоть, случается, и пасует перед опасностью, но все же с горами здешними знаком больше, чем мы. Родился тут, вырос. Как бы там ни было, подобные переправы ему куда привычнее, чем нам.

Самое паршивое, когда появляются подобные «почему?» и червь сомнения начинает шевелиться в груди. Почему другой выбран, а не я? Это самое худшее из всех «почему?». Дурная это вещь — вера в собственную исключительность. Надо немедленно давить в себе все «почему?», как орехи, колоть их, щелкать, плющить.

Саня Литвинцев подъехал ко мне, притерся вместе с лошадью, больно придавив седлом мое колено. Я перегнулся, схватил его коня за подуздок, нащупал пальцами металлические кольца удил, больно раздирающих конские губы, ощутил под рукой жесткий и одновременно шелковисто-гладкий волос конской шкуры, потянул голову одра вверх, а он, гад, сопротивляется, танцует непокорно, стремится отвернуть в сторону. Но не тут-то было.

— А-а-а! — торжествующе заорал я, забыв, что в грохоте воды ничего не слышно и на крик мой лошадь никак не отреагирует. — Но! Но! — Забыл я и другое: памирские лошади не подчиняются русским командам, но тут же опомнился и закричал снова, наливаясь какой-то недоброй темной силой: — Чу! Чу! Чу!

Лошади, кажется, услышали этот крик. Невероятно, но услышали. В грохоте водяной пальбы, в скрежете, в реве, в гуде. А может, сработало то, что мы с Саней, рискуя вывалиться из седел, били лошадей каблуками. Нас сразу повело куда-то в сторону. Поток понес лошадей, рискуя каждую секунду угробить нас, разбить о камни, изломать. Но не тут-то было. Кони упорно продвигались вперед. Мы с Саней корежились посередь воды, беззвучно ругались, леденели от снежно-шпарящей жижи, натекшей в сапоги, в брюки, от бешеной, кружащей голову быстрины. Каждый из нас делал одно: старался не дать лошадям хотя бы краем глаза заглянуть в воду, не дать им опустить храпящие испуганные морды. Если мы дозволим это, поток смоет лошадей, собьет с ног, закружит, и тогда все мы погибнем. И кони, и мы.

Время беззвучно и как-то мучительно долго отсчитывало свой бег. В прорезях между пенными гребнями были видны люди, стоящие на том берегу, — Декхан и проводник. Оба они были словно пришельцы из иных миров, непознанные, чужие, далекие, преодолевшие то, что мы еще только преодолевали.

Но всему приходит конец. И трудному, и легкому. Лошади, оскользаясь, скаля зубы, вынесли нас на берег. Остановились. Но старик отдохнуть им не дал, он снова забрался в седло — мы для него уже опять перестали существовать, — хлестнул коня камчою и первым двинулся к сырой черной прорези недалекого ущелья.

Встретилась нам на пути еще одна речка, самая миролюбивая, пожалуй, из всех, что мы одолели, с неожиданно светлой и чистой водой. В таком чистом хрустальном потоке непременно должна водиться форель, и, кажется, она действительно здесь есть, вон рыбина выметнулась из потока, прочертила дугу и снова шлепнулась в воду, но на наш вопрос насчет форели Декхан отрицательно покачал головой. Действительно, что это мы? Какая рыба может водиться на этой страшенной высоте? А в лютые долгие зимы эти бешеные речки, питающиеся водою ледников, — и только ледников — перемерзают до дна. Зимою тут живой воды нет и быть не может — только снег да лед. Да потрескивающие от крутой студи, готовые вот-вот лопнуть камни. И все.

Стрелки на моей «Славе» уже показывали два часа дня, когда мы начали по крутой, кровянисто-скользкой тропе спускаться в неожиданно теплую и какую-то нежно-зеленую, совершенно весеннюю долину. Лошади пошли ходко, чувствуя райское место, отдых, кормежку. Даже солнце в этой долине светило по-иному, оно было живым, от него исходила доброта, что-то близкое, родное, знакомое, так необходимое всем нам, что делает жизнь жизнью, а не простым томлением, ожиданием конца.

Тропу в нескольких местах нам все-таки перечеркнули бугристые снежные полосы, неровно обсосанные, тающие, но еще довольно свежие, не успевшие посереть. Снег выпал тут недавно, он мягко, с каким-то огуречным свежим звуком хрумкал под копытами, разлетался брызгами в стороны, попадал на камни, на красноватую землю, враз превращался в темные мокрые пятна.

— Позавчерашний снежок-то, кхе-кхе, — неожиданно снова подал голос Декхан. Он, похоже, окончательно очухался от всего происшедшего, опять обрел жизнь, голос, чувство цвета, земли, неба, воздуха, тепла и холода, воды. — Позавчера выпал снег этот, кхе-кхе.

Значит, мы, наивные, как суслики, горожане, ошиблись: снег-то уже не свежий… А впрочем, какое это имеет значение? Пустяки все это, мелочь, ерунда.

А Декхан засмеялся чему-то своему, привычно собрал глаза в морщинистые щепотки.

— Здесь, в Алтын-Мазаре, один охотник живет. Сла-авный охотник, кхе-кхе, на барсов ходит, их лишь и добывает, кхе-кхе. Другим зверем брезгует, только барсами интересуется. Кадамом его зовут. Так вот, отец его, Кудайназар, басмачом был, против красных аскеров воевал. И тропу эту, кхе-кхе, — Декхан ткнул пальцем вниз, под копыта лошади, — как-то в течение целого месяца один под обстрелом держал. Один! Никому по ней не давал пройти. Ни нашим, ни, кхе-кхе, ненашим.

— Что же это за басмач такой неугомонный был? — не удержавшись, полюбопытствовал Саня Литвинцев.

— Одинокий он был басмач, кхе-кхе. Храбрый был. Иначе б никогда в одиночку тропу не удержал.

— А тут и держать нечего. Взбирайся на перевал, на верхнюю его точку, и стреляй себе из винтовки в обе стороны. Скалы же кругом, ниоткуда не просунешься, не сманеврируешь. Так или иначе, человек все равно на тропу выходит, — проявил Саня свои стратегические познания, — так что держать ее несложно.

— Сложно или несложно, не знаю. Знаю одно — в течение месяца в одиночку эту тропу Кудайназар держал. Он, кхе-кхе, ведь ни красных аскеров не признавал, ни белых, ни басмачей, ник-кого. Сам басмачом нечаянно заделался.

— Как это «нечаянно»? — воззрился на Декхана Саня Литвинцев.

— Кудайназар грамоту знал. Читать и писать по-русски умел. Его как грамотного к русскому начальнику геологической партии приставили. Партия эта тут золото два года искала. А начальник партии трусливым человеком оказался. Басмачей, кхе-кхе, он боялся, орлов боялся, гор боялся, себя боялся, поэтому всех кругом подозревал, басмачами считал. Кудайназара начальник тот тоже в басмачи зачислил. Бумагу на него худую в Ош написал. В ЧК. Приехали из Оша чекисты, забрали с собою Кудайназара.

Декхан замолчал, приставил к носу ладонь, принюхался, повел головой из стороны в сторону.

— В Алтын-Мазаре баранину варят, той готовят. Скоро сладко кушать будем! — он восхищенно похлопал ладонью по животу.

Ну и нюх! И не только нюх…

Я всегда с завистью относился к людям, которые умеют быстро приходить в себя. Проплывет над их головою туча, сбреет с макушки волосы, ядовитым дождем оросит, а стоит ей малость удалиться, как эти люди уже смеются, они и жизнью довольны, и тем, что туча ушла, целыми их оставила. Неудачная переправа, что стряслась с Декханом, у меня, например, года бы на два затесину оставила, незаживающую метку, я бы изводился каждый раз, потом холодным орошался, вспоминая злосчастное форсирование угрюмой горной речки, а Декхану хоть бы хны. Времени всего чуть прошло, а он уже ожил, он весел, забыл о происшедшем.

В гороховых Декхановых глазах живинки прыгают, веселятся, гоняются друг за другом, большое лицо его румянцем подернулось, ноздри раздуты в предчувствии хорошей еды. Весел Декхан, словно не ждет его в Алтын-Мазаре больной отец, заботы, печаль. Рассказ вон ведет, старается. Забыл про Томир-Адама, про слепящие удары камчи, про обиду и смертную тоску, охватившую его, когда старик заставил переправляться вторично, про слезное отвращение, которое он испытал при виде ревущей воды, черной пены, змеистых корней арчи, высовывающихся, словно щупальца, из полоумного потока. Честное слово, я очень завидую таким людям…

— Не знаю, как это Кудайназару удалось, но сбежал он из ЧК. — Голос Декхана был доверительным, знающим, словно бы он сам участвовал в тех давних событиях. — Сбежал, кхе-кхе, и в один прекрасный момент появился в геологическом лагере. Темной ночью дело было, — добавил он в рассказ немного разбойничьей краски, чтобы придать повествованию достоверность, лихость. — Вошел, значит, в палатку начальника, зажег фонарь. Начальник-то, кхе-кхе, вскочил и сразу за револьвер, но Кудайназар ему оружие применить не дал, отнял. Достал из кармана донос, который тот отослал в Ош, и поднес к начальникову-то, кхе-кхе, лицу…

— Ты писал? — вскричал Декхан неожиданно театрально, будто бродячий актер на деревенской площади. Голос его сделался сценически-грубым, чужим, уже ни одной доверительной нотки. — Отпираться было невозможно, поэтому Кудайназар начальнику тому цы-ы-ык! — Декхан провел пальцем по шее, по тому месту, где едва приметно бугрился аккуратный кадык-орешек. — А сам в горы ушел. Басмачить. И сына с собою, Кадама, взял, кхе-кхе. Три года тогда Кадаму было всего…

Чем ниже мы спускались, тем теплее, ощутимо теплее делался воздух. Лошади перешли с рыси на галоп, окончательно унося нас из промозглого студеного предзимья, из тусклой черноты ущелий, из наледей и снега в лето, в благодатную тишь, в пение птиц, ставшее уже слышимым, в запахи тоя и травы, в цветение злаков и памирской картошки, в лёт стрекоз и жуков.

— Кхе-кхе-кхе, — в такт лошадиному галопу бултыхалось что-то в Декхановом нутре, весело клокотало, давало о себе знать. — Кхе-кхе-кхе! — заведенно подпрыгивал в сиденье Декхан.

— А дальше что? — прокричал, забивая голосом топот копыт, Саня Литвинцев.

— Год он так, кхе-кхе, продержался. Кадама в седле возил, покоя сам не знал и другим не давал. Однажды Кудайназару письмо начальника красных аскеров передали, кхе-кхе, с заставы. Через связчиков. Из Сары-Таша. У красных аскеров застава в Сары-Таше стояла. Это километров сто отсюда. Во-он туда если ехать, — Дек-хан показал рукою на солнце. — В письме начальник красных аскеров писал, что войне пора положить конец, хватит стрелять друг в друга. Тем более что Кудайназар бедняком был, а советская власть — это же власть бедняков, поэтому недоразумения всякие надо, кхе-кхе, прекратить. Писал еще командир, что указ насчет послабления басмачам вышел. Если басмач добровольно поднимет руки вверх, маузер бросит, то его, кхе-кхе, не будут к стенке ставить. Простят. В крайнем случае, если уж грехов у него много, года на два, на три в кутузку определят, и все. В общем, посадил Кудайназар своего сына на коня, сел сам и поехал в Сары-Таш сдаваться… Смотри, заяц! — прервав рассказ, закричал вдруг Декхан, выкинул перед собою руку.

Тропу перед нами перемахнул здоровенный ушастый русак, скрылся в камнях. Следом выскочил другой, непуганый, мясистый, уложил мягкие свои уши на спину, понесся по тропе вниз, смешно взбрыкивая длинными задними лапами.

— Стреляй, аксакал, стреляй! — закричал Декхан, хлопнул ладонью по потнику седла. — Чего не стреляешь?

Но старик ни жестом, ни движением руки не отозвался на Декханов крик. Он как рысил впереди — с галопа мы снова перешли на рысь — безучастный ко всему, молчаливый, так и продолжал рысить дальше.

— Вах-вах! — досадливо закричал Декхан на грузинский манер, продолжая хлопать ладонью по потнику.

Заяц, подстегиваемый хлопками, будто выстрелами, успел умчаться довольно далеко, взбрыкнул в последний раз голенастыми лапами, прыгнул в сторону и исчез за камнями.

— Это ничего, что не стрелял, — враз успокоился Декхан, — тут зайцев все равно что денег в сберкассе, кхе-кхе. Мы их еще нащелкаем. Пальчики оближешь, какая вкусная зайчатина бывает. На костре если, кхе-кхе, испечь.

— А басмач как же? — задал Саня вопрос, возвращая Декхана на прежние рельсы.

— Какой басмач? А-а… Кудайназар, — вспомнил Декхан, стер улыбку с лица. — Худо с ним было. В конце-то концов сколько ведь веревка ни вейся, все равно конец у нее есть.

— Убили?

— Ага, убили.

— Как же так? Ведь он сдаваться поехал. Повинную голову меч не сечет.

— Кхе-кхе, сечет не сечет, сечет не сечет… Сечет! Посекли Кудайназарову голову. Приехал Кудайназар ранним утром в Сары-Таш, пешим шагом вошел на заставу. А там красные аскеры во дворе винтовки чистят. Видать, не захотел Аллах простить Кудайназару его убийства — на несчастье, среди аскеров оказался один, у которого брат погиб в последней перестрелке. Поклялся этот парень, что обязательно убьет Кудайназара, кровью кровь окупит. Вдруг видит он, что, кхе-кхе, живой Кудайназар во двор заставы на коне въезжает. В общем, дальше понятно, что произошло: схватил аскер винтовку и всадил три пули в Кудайназара. Вот и все, кхе-кхе. Упал Кудайназар с седла на землю и в эту самую землю врос. Камень лишь на поверхности остался.

— А сын его… Как его звали?

— Кадам. Маленьким Кадам тогда был, мизинец, срезанный с руки, не больше. Ничего не понимал. Добрые люди его воспитали. Кудайназар выпал, подстреленный, из седла, в камень обратился, а Кадам дальше один поехал, кхе-кхе. Так по жизни один с малых лет и прошел, охотником теперь стал, барсов бьет. Здесь же, в Алтын-Мазаре, он и живет.

— Слушай, Декхан, — проговорил Саня громко. А может, и не громко, может, тихо, но тропа в этом месте сужается, стиснутая камнями, звук отлетает от камней, словно дробь, усиливается, растет, делается громким. — А Джура в этих местах воевал?

Старик, рысивший впереди, неожиданно вздрогнул, сгорбился, хлестнул камчою и без того быстро идущую лошадь. Декхан пожал плечами, склонил голову набок.

— Не знаю. Кто это такой Джура?

— Разве ты книгу про Джуру не читал?

— Читал, кхе-кхе, много книжек читал. Но это были другие книжки. Всех ведь книг не перечитаешь. А?

— А существовал вообще ли Джура на белом свете? — Это уже я задал вопрос. — Может, его писатель Георгий Тушкан просто-напросто выдумал?

— Не знаю. Джуру не знаю и писателя такого тоже не знаю, — довольно однобоко отозвался Декхан, поперхал привычно: — Кхе-кхе-кхе.

Внизу было не то чтобы тепло, а, пожалуй, жарко — крупный пот выступил на лицах. И зелено, как зелено бывает только весною или ранним летом. Густо кустилась картошка на небольшом огородике, вскопанном на берегу звонкой мелкой речки, совсем не похожей на те ревущие чудища, что мы встретили по дороге сюда. Неужто эта река бывает способна погубить людей и на берегу ее находится кладбище, где похоронены те, кто погиб при переправе? Едва мы подъехали к огородику, как из грядки выскочили два жирных зайца, драпанули прочь по берегу в кусты. Видно, прав Декхан — длинноухих тут действительно не счесть.

— Во шакалы! — выругался Декхан. — Огород весь целиком слопать могут. Капканы ставить надо. — Лошадь тряхнула Декхана, и он прикусил язык.

Алтын-Мазар был небольшим аилом — всего несколько низеньких кибиток. Кибитки обнесены глиняными заборами с обкрошившимся верхним срезом; зимой и осенью тут дуют такие ветры, что не только заборы, а и сами кибитки валят ниц, плющат их, будто сыр, сдирают крыши, словно спички, переламывают коротенькие торчки труб, ветры воют, плюются льдом и снегом, сшибают с ног людей — разбойные они, добра от них не жди.

Но сейчас ничего этого не было. Стояло лето. Благодать, тишь, птичье песнопение, у каждой кибитки готовно распахнуты двери — входи, путник, дорогим гостем будешь. И густой мясной дух над всем этим витает, что для голодного человека куда лучше запаха самых расчудесных райских цветов.

— Кхе-кхе, хорошую встречу готовят, — подал голос Декхан.

Гидрометеостанция, на которую мы ехали, была также обнесена забором, только в отличие от кибиток — проволочным. За переплетением железного сита виднелись ветряки, закрепленные растяжками, чтобы их не покурочил, не завалил ветер, какие-то маленькие будочки с ребристыми боками, железные ящики, вкопанные в землю.

Заправляли здешним метеохозяйством москвичи Леша и Галя Корнеевы. Леша — высокий, худой, застенчивый и робкий, словно восьмиклассник, влюбленный в свою учительницу, голубоглазый, с хорошо выскобленными щеками и по-мальчишески облупленным от загара носом. Галя в противоположность Леше была громкоголосой насмешливой толстухой, ведущей жизнь на хорошей скорости — она все делала бегом. И картошку чистила бегом, и супы варила, и показания приборов снимала, и белье в здешней звонкой речке стирала, и сына Петьку воспитывала — все бегом и бегом, иного определения не подберешь. Была Галя роста низенького («Мужу дешевле малорослую жену содержать, ткани на наряды меньше уходит, а уж когда речь о шубе заводим, то что там ни говори, а две сотни рублей как пить дать экономим, в семейном кармане денежки остаются»), косы носила длинные, достающие до каблуков стоптанных мужских бареток — обуви в условиях горного аила самой наилучшей, ибо тут в туфлях на высоком модном каблуке и двух шагов не сделаешь.

Лицо у нее было по-крестьянски красивым, смуглым, с ямочками на щеках.

Четырехлетний сын Корнеевых Петька рос весьма голосистым и проворным пацаном, успешно гоняющим палкой по единственной улочке аила петухов и зайцев.

Леша работал начальником гидрометеостанции, Галя — техником, любимец семьи Петька считался у них младшим научным сотрудником.

Жилых кибиток в некогда многолюдном и славном Алтын-Мазаре было четыре; в одной жили сами Корнеевы, во второй — караванщик Моркомыл, отвечающий за заброску провианта и грузов на гидрометеостанцию, еще в тридцатых годах установленную на леднике Федченко, в двух других, расположенных на окраине аила, почти слипшихся в единое целое, — отец Декхана и охотник Кадам Кудайназаров. Было еще несколько кибиток нежилых. Вот и весь аил.

— Ну как доехали? Живы? — спросил нас Леша, едва мы сползли с коней.

Перед глазами плавали оранжевые пятна, дымные светлые кольца, то растворяющиеся, то возникающие вновь, низ спины, натертый седлом, саднило. Саму спину невозможно было разогнуть — затекла и омертвела, в ушах трещали, заливались гундосыми шепелявыми голосами кузнечики — то, чего еще совсем недавно не было. Словом, пока не придешь в себя, не до разговоров.

— Ну, добрались — и хорошо, — расценив наше молчание по-своему, добродушно молвил Леша, помял пальцами длинный, с едва приметной раздвоиной подбородок, засиял застенчиво синими глазами. — Тут следом за вами наш техник-настройщик оптики должен приехать. Не слыхали? Интересно, как он доберется. Все ж таки — тропы, реки, камень и лед…

— Техник по имени Вася — он, что ли? — спросил несколько упавшим голосом Саня. Он стоял чуть ли не на четвереньках, согнутый колесом, упершись руками в колени.

— Так точно.

— Большой человек. Специалист, — вздохнул Саня. — Он вам тут покажет, где раки зимуют, Алтын-Мазар собственным храпом запросто разрушит. Храпит, будто из пушки стреляет.

— Он уже бывал у нас, знаем. После него аил пришлось ремонтировать. Мы дорогому гостю специальную кибитку отведем, из нежилых. Бронированную, звуконепроницаемую, не то ведь ремонт — это еще полбеды, от храпа лавина сорваться где-нибудь поблизости может… Не дай бог, Алтын-Мазар накроет.

— Землетрясение еще может быть…

— А нам с Галкой надо еще сына Петьку воспитать, — Леша погладил держащегося за его ногу четырехлетнего отпрыска по голове, — в люди его вывести.

— Как там мой отец? — спросил Декхан. На лице его отразилось напряжение, глаза опутались морщинистой сеточкой ожидания. — Жив?

— Полегчало ему.

— Вот это хорошо, — молвил Декхан.

На площадке появился еще один человек изящный, в узком, сшитом с каким-то, я бы сказал, шиком халате, в бархатной черной тюбетейке, украшенной узором, с худощавым лицом, на котором ярко горели глаза, пронзительно-светлые, льдистые, холодные в своей чистоте, и бородка, аккуратная, тщательно остриженная. Без всяких слов, без предварительных объяснений стало понятно — это охотник Кадам.

Действительно, это был Кадам Кудайназаров. Своей аккуратностью, чистотой и прямотою взгляда, занятием своим (профессионального охотника не каждый день встречаешь), изяществом он невольно вызывал уважение. А Томир-Адам повел себя по-иному: он вдруг сжал глаза в непрощающе-презрительные щелочки, окинул Кадама с головы до ног и отвернулся…

— Ладно, пошли в дом, — вспомнив о своих хозяйских обязанностях, пригласил нас Леша, сделал широкий гостеприимный жест, призывая всех следовать за ним.

Декхан первым пристроился Леше в затылок, хотя ему нужно было сейчас не к начальнику гидрометеостанции на обед идти, а домой, к больному отцу.

Лишь один старик никак не отреагировал на Лешино приглашение. Он снял со своей лошади седло, пуком травы вытер потник, положил его крыльями вверх, чтобы потник проветрился и подсох, расстегнул металлический складыш трензелей, пустил коня немного попастись.

Увидев это, мы с Саней засмущались, повернули назад: как же так, не разнуздали коней, не сняли с них седла, не покормили? Сами в гости двинулись — кормиться, естественно, а коней, спасавших нас в дороге, выкладывавшихся ради человека, бросили.

— Не надо, ребята, — Леша вернулся следом за нами, сделал предупредительный жест, — аксакал все сам сделает. Лучше вас и быстрее вас, вот. Кони для него, — Леша пощелкал пальцами, подыскивая нужное слово, — отрада. Не лишайте его этой отрады, единственной, можно сказать.

— А что, аксакал, — Саня Литвинцев повысил голос, — он чего же, с нами не пойдет?

Старик, услышав эти слова, опустил голову, в вырезе халата стало видно основание шеи, немощно-белое, стянутое бугровато проступающими сквозь кожу жилами. Стар был Томир-Адам, стар. Медленным, усталым движением аксакал снял с плеча винтовку, положил ее на землю.

— Нет, не пойдет, — ответил на Санин вопрос Леша, — сколько раз мы ни приглашали, сколько ни звали, ни разу не пошел. Воспитание такое, что ли? Иль убежденность, что к иноверцу нельзя в гости ходить, не знаю. А потом…

— Что «потом»? — быстро вставил вопрос Саня Литвинцев, словно из рогатки пальнул.

— Назад он двинется. Через полчаса либо минут через сорок. Ему тот вон перевал… — Леша повел головою вверх, в сторону недалеких, холодно сереющих вершин. Красноречивый кивок. Кажется, рукою до них подать, а на деле три, а то и все четыре часа потратишь, прежде чем до снега доберешься. — Тот перевал дотемна надо одолеть и к Чертову гробу прийти. Если не придет, ночевать худо будет. Замерзнуть можно до смерти. Ветер насквозь пробивает, никакая одежда не спасет. Ночь есть ночь. Что ни надевай, все равно мерзнуть будешь.

— Он что, один пойдет? — Саня по-гусиному вытянул шею, напрягся, пытаясь распрямиться, но пока, увы, попытка оказалась безуспешной, так он кренделем и покатился по земле, пробуя, работают ли хоть ноги, не надо ли смазать суставы, непокорные, скрипучие после горной тряски на одре. Слава богу, хоть ноги Санины, не то что спина, были исправны, худо-бедно, а все-таки работали. — Один? А как же через реки переправляться? Ведь же вода лошадь запросто завалит. Погибнет дед.

— Ну не то, чтобы один, — уклончиво ответил Леша, — коня с собою возьмет. Как раз на случай переправы.

— И все?

— Все.

Томир-Адам, по-прежнему молчаливый, спокойный, отрешенный, как Будда, оправил на себе одежду, перепоясал халат, поднял с земли винтовку за веревочную лямку, подержал ее на весу, словно бы пробовал на тяжесть.

— Кхе-кхе-кхе, — жалостливо забормотал, закашлял Декхан, — трудно в таком возрасте кекликов стрелять. Мушка в глазах двоится, ползет во все стороны. Из десяти пуль одна в цель попадает.

В бесстрастных белесых глазах проводника вдруг вспыхнул острый лезвистый огонек, зрачки окрасились желтым, будто в них кто-то расплавил, разбрызгал жидкое железо, но Декхан не заметил этой опасной желтизны в стариковском взоре продолжал бормотать дальше:

— Вместо киика пуля дырку в небе делает, кхе-кхе-кхе-кхе…

Старик вдруг ловко подбросил «тозовку», на лету пропустил веревочный ремешок сквозь пальцы, подбил ребром ладони овальное звенышко, через которое был пропущен верхний конец веревки, поймал винтовку. В следующий миг «тозовка» оказалась у него за плечами, плотно прилипла к спине.

Именно вот так, словно любимая одежда, сидела — да, сидела, другого слова не сыщешь — на нем винтовка, когда мы в первый раз увидели старика в Дараут-Кургане. Прочно, мертво, не хлопала, как это случалось в дороге, будто ненужная деревяшка, по спине и крестцу.

Сунув руку в карман, старик достал старый, с зелеными крапинами медной ржави пятак и, держа его двумя пальцами, словно медаль, которую он собирался вручить кому-нибудь из нас, двинулся неспешным ровным шагом к тяжелым, крутолобым, словно бы проросшим сквозь сочную зелень, камням. Охотник Кадам посмотрел вслед старику с непонятным нам любопытством. В следующий миг любопытство угасло. В незамутненном взоре охотника ничего нельзя было прочитать.

Пройдя метров пятьдесят, старик остановился, положил пятак на покатую лысину гладкого, хорошо обработанного водой и ветрами камня, двинулся обратно. По дороге из-под сапога у него выпрыгнул тощий, судя по всему, больной заяц, неслышно растворился в траве. Старик не обратил на зайца никакого внимания, словно косоглазого «гриппозника» вовсе не существовало.

Поравнявшись с Декханом, старик ткнул носком сапога в землю, провел короткую черту. В следующий миг он резко потянул «тозовку» за нижний край веревочной лямки, винтовка узким точеным стволом рассекла воздух, замерла на короткий миг, тут же что-то сухо хряпнуло, будто переломилась жердь. Вначале даже показалось, что не выстрел это был, — слишком поспешно старик нажал на спусковую собачку. Но это был выстрел — Томир-Адам ударил из винтовки не целясь. Над камнем, где лежал пятак, взвихрилась серая пыль. Ловко закинув винтовку за плечо, старик, не говоря ни слова, по-прежнему отрешенный, спокойный, двинулся к камню.

— Чего это он винтовку свою боится оставить? — свистящим, почему-то виноватым шепотом спросил Саня. — Мы же не украдем ее…

Санин вопрос остался без ответа. Да и не нужно было на него отвечать — на бестактность не отвечают. Ох, люди-люди, и где мы только учимся бестактности? Вон какие способности в нас проявляются — любо-дорого каждому из нас ковыряться в чужой душе, исследовать ее складки, закоулки, бугры и низины, сухие тропки и бездонные жидкие топи… Откуда все это?..

Старик тем временем вернулся обратно, молча протянул Декхану пятак. Зеленая ржавь с пятака осыпалась от удара пули, в середине монеты была пробита ровнехонькая, с оглаженными краями дырка. Проводник наш был стрелком высшего класса.

На круглом Декхановом лице возникла какая-то смущенная сутолока, он заширкал носом, начал косить глазами в сторону, на недалекую спокойную воду серебряной реки, на травяные заросли. Томир-Адам внимательно следил за ним. И едва на лице Декхана проступило сомнение, как старик уловил это выражение. В глазах его снова замерцал жидкий металл. Томир-Адам швырнул пробитый пятак на землю, достал из кармана второй, подкинул латунный кругляш, поймал в ладонь, неспешно зашагал к камням.

На сей раз старик ушел еще дальше. Метров на сто. Когда он положил пятак на камень, пятака этого совсем не было видно, он словно бы растаял.

Возвращаясь назад, Томир-Адам выбил из патронника махонький латунный стакашек — использованный патрон, вставил новый, приблизился, неспешно, по-стариковски развернулся и, опять не целясь, навскидку выстрелил.

Какой-то необъяснимый азарт, удивление овладело всеми нами — мы, словно малые дети, школяры-первоклассники, кинулись со всех ног к камню. На бегу меня обошел Саня Литвинцев, выдвинулся вперед. Он даже про горбатость свою, про то, что еще несколько минут назад гнулся калачом, забыл.

Пятак, сброшенный пулей с камня на землю, был пробит точно посередине. Как и первая монета. Пробой был аккуратным, чеканным — залюбуешься.

— Кхе-кхе-кхе… — смущенно закашлял, заулыбался Декхан.

— Этот пятак я себе на память возьму, — тихо проговорил Саня, — детям показывать буду. Чтоб знали: настоящие охотники не только в книжках Фенимора Купера водятся.

— При чем тут Купер? — не выдержал я. — А Джура Георгия Тушкана? Купер — это далеко, у черта на куличках, Америка, прерии, бородатые времена, извини за выражение, а Джура — рядом, здесь же, на Памире.

Пока мы стояли у камня, пробитый пятак рассматривали, старик успел взнуздать своего иноходца, привязал к седельной дужке второго коня, оставив ему повод как можно длиннее, забрался в седло и двинулся по тропе в гору; видно, время поджимало Томир-Адама, раз он так спешил. Был старик хоть и большого роста и разворот плечей имел солидный, а показался нам сейчас усталым, немощным, сирым. Томир-Адам поднимался все выше и выше по тропе, уходя от нас. Изредка он помахивал камчой.

— Вот черт, обидно как, — пробормотал Саня, — со стариком не попрощались. Нехорошо…

Он вприпрыжку пустился к Леше, где на обочине тропы лежало сваленное в груду наше снаряжение, выхватил фотоаппарат, ввинтил в передок камеры тяжелый глазастый объектив-телевик, навел на проводника. Звучно клацнул затвором — Саня делал последний снимок.

А старик поднимался все выше и выше, спокойный, спаянный в единое целое с конем, ссутуливший широкую спину, уменьшающийся буквально на глазах. Вот тропа сделала первый поворот, и старик скрылся вместе с лошадьми за рыжеватым округлым камнем, но тут же показался снова. Самая пора была снимать его, ибо он высветился солнцем, напряженный, сгорбленно сидящий на усталой лошади, тянувшей за собой на поводу второго коня, но Саня вдруг опустил фотоаппарат. Незнакомо-робкая, тихая улыбка тронула его губы.

— Не могу, — свистящим удивленным шепотом пробормотал он. — Снимать не могу.

Вскинул голову, вгляделся в старика и в коней и стоял так, недвижный, минуты три, пока Томир-Адам совсем не исчез из виду.

Вечером, когда горы растворились в пронзительно-синих густых сумерках, на небе еще не успели зажечься звезды и оттого кругом было темно и одиноко, мы собрались в Алешиной хате на большой той. Пришел и Декхан. У отца он уже побывал, посидел с больным, теперь пришел сюда. Декхан улыбался, кхекал, стоя на пороге, ожидая приглашения за стол. Стрельнул пару раз узкими глазами, определяя, что же за еду выставил хозяин. Картошка, тушеная зайчатина, дикий лук, котлеты из киичьего мяса, медовый взвар в закопченном пузатом чайнике — чайник объемом не менее ведра! — сорокоградусная в зеленоватых узкогорлых поллитровках.

— Проходи, садись, — наконец пригласил Декхана Леша.

— Спасибо, спасибо, Лешенька, — закивал головою Декхан, расстегнул халат, показал миру розовую, в цветастых стручках подкладку, — благодарю за приглашение.

Сел. Леша придвинул к нему стакан, налил штрафную. Улыбка ярко украсила Декханово лицо.

— Кхе-кхе-кхе, — тоненько, любовно, по-голубиному прокашлял Декхан, берясь за стакан, пробормотал слова, что произносят выпивохи всех городов и весей, где бы они ни жили! — Будем здоровы! Здоровье — главное, остальное — купим.

Залпом опрокинул. Даже не поморщился. И завязался неторопливый добрый разговор под кряхтенье кипящего самовара, под убаюкивающий Галин голос, которая укладывала спать «младшего научного сотрудника», под звон проступающих в ночи звезд и звуки горной тьмы, вобравшей в себя и грохот далеких лавин, и стрельбу лопающегося ледника, и крики сонных кекликов, прячущихся в мягких снежниках, и скрипучий шепот давно умерших людей, заточенных в глиняные домики местного мазара.

Хорошо и покойно было, тепло.

Декхан рассказывал, как он первый раз нюхал насвой — смесь крепкого, стреляющего и в бровь, и в глаз табака, смешанного с золой, — пырскал, кхекал, чихал, и все давились от смеха, глядя на представление, которое устроил нам экспедитор. Саня делился диковинными историями, коими была довольно плотно набита его репортерская практика: однажды его на Севере приняли за американского шпиона и посадили в холодную — «для устрашения, чтоб дал верные показания», в другой раз в сибирской таежной глухомани нос к носу столкнулся он с медведем и, удирая от рассердившегося хозяина тайги, установил мировой рекорд по бегу, в общем, у Сани, как и у всякого газетчика, имелось свое прошлое. И анекдотов у него в запасе было немало.

Стонала, тужилась за оконцами хаты ночь, звезды тянули свою заунывную песню, один рассказ менял другой, а у меня все не выходил из головы проводник — большеплечий, в старом халате, с темным металлическим лицом и белесыми, явно порченными какой-то болезнью глазами. И эти старческие ложбинки на затылке, пропитанные потом, и сгорбленная, будто под тяжелый мешок подставленная, спина. Что-то горестное, печальное, щемящее было во всем его облике. А точная, донельзя ковбойская, почти ухарская стрельба по пятакам, лихое умение дырявить монеты посредине?!

Нет, тут явно была сокрыта какая-то загадка. Декхан, уроженец здешних мест, не знает этого старика, лишь видел пару раз, «плов ел», и все… Может быть, Леша знает и что-нибудь сообщит о нашем проводнике?

Выждав момент, когда отзвучала очередная история и затих последний раскат хохота — и как только среди этого несносного грома, шума и возни спит «младший научный сотрудник» Петька? — я все же пристал с вопросом к Леше:

— А кто этот старик проводник? Томир-Адам… Доставил нас сюда, уехал не попрощавшись… Кто он? Странный какой-то старик.

Леша посерьезнел, даже как-то посуровел лицом, на лбу у него возникла ломаная складка. Поглядел на меня, на Саню, на Декхана, потер пальцами переносицу, будто устал смотреть на нас. Было слышно, как плещется в берегах обмелевшая река, ворочаются сонные зайцы в кустах, медленно передвигаются, вскидывая спутанные ноги, лошади, стригущие траву на сочной плешке за метеостанцией.

— Вы что, разве не знаете этого человека? — вдруг спросил Леша, снова потер переносицу.

— Нет, — покачал головою Саня. — Он же метрику, извини, нам не предъявлял.

— И все равно, вы должны знать этого человека… Да вы знаете его! — Леша упрямо покрутил головой. — Вы просто не можете его не знать!

— Всюду загадки, загадки, загадки! — пробормотал Саня Литвинцев.

— Ну, мужики-и-и… — досадливо поморщился Леша, словно наше неведение причиняло ему физическую боль. Ломаная складка на Лешином лбу обозначилась сильнее, резкие скобки образовались у рта, в глазах возник тревожный укор.

— Не ясновидцы же мы, чтоб знать каждого старика.

— Нет, не каждого…

— …Его фамилию, где он родился и кто его предки, — Саня не видел Лешиных глаз и упрямо гнул свою линию.

— Эх, мужики, мужики-и… — Леша потискал рукою себе горло, будто наше незнание вызвало у него боль, подрезало дыхание. — Не знаю, помните вы это иль нет, но мне кажется, должны помнить… Была когда-то очень модной и известной книга Георгия Тушкана «Джура». Может быть, вы ее не читали…

— Как «не читали»? — Саня даже вскинулся.

До этого он довольно лихо расправлялся с едой и напитками, выставленными Лешей и Галей, треск, раздающийся у него за ушами, начал заглушать все звуки вокруг: и пугающее уханье, сопровождавшее тяжелый напор кряхтевшей за стенами избушки ночи, и резкое фырканье лошадей, покинувших лужок и начавших жаться к кибиткам, — фыркают, — значит, волков чуют, видно, ходят серые совсем рядом, надо бы Леше выбраться из избушки да пальнуть пару раз в ночь, серые живо бы откатились от аила, — и треск лопающегося ледника. Но вот Саня, сраженный Лешиным вопросом, прекратил свою лихую работу, замер с туго набитым ртом.

— Как «не читали»? — повторил он картаво. — Да это ж мой любимый герой! И его вон, — повел головой в мою сторону. — До сих пор даже целые страницы наизусть помню. Отменный человек был Джура, храбрый, басмачей запросто в бараний рог сгибал, — Саня прожевал наконец, перестал картавить.

— Мы в детстве в Джуру, как в Чапая, играли, — проговорил я.

— Да, играли, — подтвердил Саня Литвинцев, в глазах его, светлых, глубоких, интерес к собственному прошлому, к сообщению Лешиному возник. Проговорил без всякой привязки: — Чего только в детстве не было! Играли и в героев, и во врагов. Даже в куклы играли, это тоже было, — он развел руки в стороны, вздохнул, посчитав почему-то, что признался в собственной слабости.

А слабость-то, в чем она? В том, что у Сани Литвинцева было детство? Хуже, если б этого детства не было или если б прошло оно муторно, наперекосяк, и воспоминание о нем отягощало бы сейчас душу, наждачно скребло по сердцу, было мучительным, выдавливало слезы из глаз.

У Сани на скулах проступила краснота, подбородок потяжелел, укрупнился, он, похоже, хотел отыскать в закоулках памяти цитату из романа «Джура», ведь сам похвалился, что знает наизусть целые страницы, но тщетно, сколько он в эти минуты ни рылся, ни шарил в закоулках, ничего вспомнить не мог. Разочарованно увял.

— Проводник ваш, — произнес Леша деловито, сухо, твердо, — проводник ваш Томир-Адам — это и есть Джура. Самый натуральный Джура. С него Георгий Тушкан и списал портрет главного героя, точь-в-точь, ничего не убавив, ничего не прибавив. Хотя настоящее имя его не Джура и не Томир-Адам, а Тагай. Фамилия — Каримов. Тагай Каримов он. Джура у них в семье тоже есть, родной брат Тагая, младший. Он сейчас около Оша живет. Тушкан только его имя взял, а вот биографию, эпизоды военные — Тагая. Тот Джура — тоже старик, но он всю жизнь овец пас, а басмачей лишь в кино видел. Винтовку в руках ни разу не держал. Хотя и зовется Джурой. Вот какой зигзаг судьбы, мужики…

Тишина наступила прозрачная, полая, перед каждым из нас возник неразговорчивый двухметровый старик с угрюмым взглядом странноватых, подернутых белесой пленкой глаз, с впалыми обветренными висками, худыми, обрамленными прилипшими к коже косицами волос, в старом стеганом халате, в мягких, удобно обтягивающих ногу сапогах, вдетых в клееные галоши, с древней «тозовкой» за плечами. Вот поглядел старик на нас, усмехнулся про себя, словно увидел что-то смешное, вновь погрузился в собственную немоту и исчез.

Все молчали. Даже разговорчивый Декхан, и тот на язык замок повесил. Лишь щурил зеленовато-гороховые глаза, привычно собирая их в щепотки, да клонил к столу голову, и все.

— Вот это да-а!.. — выдохнул Саня Литвинцев.

— Все описанное в книге — правда, — словно бы уловив наши мысли, проговорил Леша. — Все так и было. Последний раз басмачи приходили на нашу сторону уже в Великую Отечественную войну, в сорок третьем году. Довольно большая банда. Границу пересекло тысяч пять, не меньше. А у Тагая отряд был… Ну, соотношение примерно один к десяти. Человек четыреста. И все равно он одолел пришельцев, часть перебил, часть в плен взял. Все свои деньги, которые за все долгие годы заработал, он, кстати, отдал на строительство танка. За это телеграмму от Верховного главнокомандующего получил. Сталин его за танк благодарил, вот.

— А почему глаза у него… ну, белые? Туберкулезные какие-то.

— Он и болен туберкулезом, — почему-то снизив и предельно смягчив голос, ответил Леша, — туберкулез в последней стадии, когда ничего уже не сделаешь, ни один врач не в состоянии помочь.

Саня с размаху ударил себя кулаком по колену.

— Вот черт, жалко как! — На щеках у него появились мелкие продольные морщины. — В космос, как домой, летаем, по Луне запросто ходим, лазеры изобрели, атом открыли, а вот с туберкулезом, с раком, с инсультом никак справиться не можем. Разве это дело?

Повис Санин вопрос в воздухе.

— Ничего не попишешь, — горько и тихо проговорил Леша. — Нич-чего. А жить ему, мужики, осталось совсем немного, буквально считанные дни. Когда врачи обнаружили у него туберкулез, поздно было. Положили его в больницу, а он оттуда сбежал. Трогать не стали — все-таки сам Джура! Вот он и ездит сейчас, с горами прощается. С Алтын-Мазаром сегодня попрощался. — Леша умолк, втянул в себя воздух, словно у него, как и у Джуры, было что-то не в порядке с легкими, закончил с прежней горькой интонацией в голосе: — Всегда сволочно себя чувствуешь, когда ничем не можешь помочь человеку. Где бы ты ни находился, кем бы ты ни был, все равно ощущение такое, будто ты оставил человека в беде…

Расклеилось наше застолье в тот вечер…

После встречи с Томир-Адамом от нас словно бы откололось наше детство — ну, будто его никогда не было! А ведь оно было! Но ничего мы не могли поделать с собой, никак не удавалось нам справиться с щемящим ощущением потери. И ощущение это не проходило долго, очень долго…

Content

Валерий Поволяев
По обе стороны огня

По обе стороны огня

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Человек на тропе