Алексей Полянский, Теодор Гладков

Невозвращенец (сборник)

Сожженная на костре

1

Беженцы… Это слово, в котором так и слышалось что-то безнадежное и тоскливое, Паша Савельева раньше встречала только в книгах о Гражданской войне, иногда его упоминала в разговоре и мать, Евдокия Дмитриевна, когда рассказывала все о той же Гражданской.

Были, мол, такие бедолаги, которых война согнала с родных мест, лишила крова, вышвырнула с узелком наспех собранных, самых нужных вещей на дороги, ведущие неизвестно куда, лишь бы уйти… От германцев, от деникинцев, от колчаковцев, от белополяков. Шли, гонимые страхом и отчаянием, по разбитым дорогам, несли на руках заплаканных ребятишек, иногда вели на веревке коровенку или козу – последнее богатство и надежду. Страдали от голода и жажды, мокли под дождями в чистом поле, дрожали так, что не попадал зуб на зуб в зимнюю стужу, умирали от тифа и истощения на улицах чужих городов и сел.

Давно это было – в восемнадцатом, девятнадцатом, двадцатом. Но вот она, Паша, – беженка на родной Советской земле в июне сорок первого. Еще в субботу был ярко освещенный круг танцевальной веранды в парке Шевченко, кино на открытой площадке, ребята угощали мороженым-эскимо. Духовой оркестр беспрерывно играл вальсы и польку-бабочку. И шумела ласково пока не опаленная июльским зноем листва каштанов и тополей.

Домой она вернулась поздно, пришлось будить мать – та по забывчивости закрыла дверь не только на ключ, но еще и на щеколду.

Паша не слышала утром радио, хотела выспаться в воскресенье и, прежде чем нырнуть под прохладную простыню, выдернула из розетки вилку громкоговорителя-тарелки.

Разбудили ее оглушительные взрывы. Босая, в одной ночной сорочке, ничего не понимая со сна, Паша побежала к окну, и в ту же секунду дом заходил ходуном, с жалобным звоном посыпались стекла, и какая-то мягкая, но неодолимая сила отбросила ее к стене. И тут только Паша поняла, что это бомбардировка. Кинулась в соседнюю комнату. Мать, сидя на кровати, прижимала к груди Верочку, пятилетнюю внучку от старшей дочери, и с ужасом повторяла еле слышно:

– Господи, и что же это делается, Господи, что же делается…

А делалась война. Только что обрушившаяся на их Спокойную улицу (да, так, словно по иронии судьбы, она называлась), на тихий город Луцк, на всю мирную страну.

Два дня прошли как в тумане. По городу ползли самые противоречивые слухи. Кто уверял, что немцы взяли Киев, кто, наоборот, что их отбросили за границу. Рассказывали о парашютистах, сброшенных в форме советских милиционеров, о шпионах, посылающих сигналы фашистским бомбардировщикам карманными фонариками, и еще черт те о чем.

Паша почти не выходила из банка: упаковывала вместе с другими банковскими служащими деньги, ценности, документы в мешки и ящики, составляла описи, опечатывала, грузила, сжигала по указанию заведующего какие-то бумаги, ночью дежурила на крыше, неумело тушила брызжущие горящим фосфором немецкие «зажигалки».

Двадцать четвертого улучила минуту – сбегала домой. Охнув, Евдокия Дмитриевна кинулась накрывать на стол. Паша только отмахнулась. Наспех сделала себе несколько бутербродов, сунула в противогазную сумку. С жадностью выпила стакан холодного молока.

– Обедать некогда, мамочка. Собирайте вещи. Только самое нужное. Уходить будем, пока не поздно. Вечером я вернусь, помогу. А утром отправляемся.

К вечеру все банковское имущество было эвакуировано в Киев, и безмерно уставшая Паша действительно вернулась домой. Мать и тетка Ефросинья Дмитриевна успели кое-как собрать два чемодана и теперь как потерянные бродили по комнатам, сразу ставшим чужими, брали в руки то одну вещь, то другую, словно не веря, что все это – свое, домашнее, нажитое – придется бросить на произвол судьбы, да и сам дом тоже.

Утром следующего дня Паша побежала на вокзал и тут в толпе узнала самое ужасное: поезда из Луцка уже не ходили. Последний, ушедший ночью эшелон разбомбили «юнкерсы». Железнодорожное полотно разрушено. Когда его восстановят – неизвестно. Люди на вокзале говорили, что можно уйти по шоссе в Киверцы, откуда, по слухам, поезда еще ходят.

…Их было несколько тысяч – беженцев, растянувшихся по Киверецкому шоссе. Мужчин мало, в большинстве женщины с детьми, старики. Лишь немногие на подводах. А так все пешком, нагруженные чемоданами, узлами, корзинами. Некоторые катили детские коляски, набитые доверху вещами. Какой-то дед тащил старинные настенные часы, которые иногда вдруг начинали бить…

Шли молча, понурые, растерянные люди в последней надежде вырваться из стягивающегося вокруг них кольца немецких войск. И вместе со всеми шли дорогой людского горя Савельевы. Тяжелые неудобные чемоданы оттягивали руки, в горле першило от пыли, а воды не было – захватить из дому второпях не догадались. По очереди несли Верочку. Каждые двести-триста шагов приходилось останавливаться – у Евдокии Дмитриевны совсем отказывали больные ноги.

Иногда над шоссе с прерывистым ревом проносились немецкие бомбардировщики с крестами на крыльях и фюзеляжах. Тогда все бросались врассыпную, кидались в придорожные кюветы, прижимались всем телом к земле. Но немецкие летчики в тот день не обращали на беженцев никакого внимания, они шли на восток бомбить какие-то, видимо, более важные цели. После полудня, когда стало нещадно припекать солнце, Евдокии Дмитриевне сделалось совсем плохо. Паша стояла рядом в полной растерянности, не зная, что делать дальше. К женщинам подошел довольно высокий, крепкого сложения парень в сером от пыли костюме. За спиной его болтался тощий армейский вещмешок, какие бойцы называют «сидорами». Глядя на Пашу с нескрываемым сочувствием, он мягко предложил:

– Дайте-ка я вам помогу, земляки.

Говор у него, точно, был не местный – российский. Паша с сомнением оглядела непрошеного помощника. Но глаза парня были добрыми, смотрел он открыто, чувствовалось, что такому можно довериться. И, не отнекиваясь для приличия, хотя и испытывая неловкость, Паша сказала:

– Спасибо вам…

Без малейшего усилия парень подхватил два чемодана.

Они шли по шоссе еще часа два, незнакомец с вещами впереди, за ним Паша с Верочкой и сзади, поддерживая друг друга, – сестры. Шли до тех пор, пока перед самыми Киверцами не преградил им путь встречный поток взбудораженных беженцев: опоздали, немцы уже перерезали железную дорогу. И все шоссейные, ведущие на восток, тоже. Идти дальше было некуда. В бессильном отчаянии стояли на шоссе люди, пока не заурчали со стороны станции моторы и медленно не выползли на дорогу тяжелые туши немецких танков. И, отступая перед их слепой беспощадностью, люди зашагали обратно, в Луцк. Где ждал их тридцать один месяц оккупации…

2

Страшное это было возвращение. Их встретил совсем не тот город, что они покинули: чужой, неприветливый, жестокий, таящий за каждым углом тысячу опасностей, хотя и сохранивший старый, привычный облик. Не изменилась ни ленивая раскидистая Стырь, ни мрачные башни замка Любарта, ни дома, ни старые костелы и церкви. И улицы остались теми же. Впрочем, нет, с улицами что-то произошло, а что – Паша сразу даже не поняла, потом только до ее сознания дошло: появились блестящие эмалированные дощечки с новыми – немецкими – названиями: Гитлерштрассе, Герингштрассе, Цитадельштрассе.

И вывески новые появились на витринах магазинов – непривычные, с фамилиями частных владельцев. В магазинах суетились какие-то наглые и в то же время угодливые люди с бегающими глазками. Откуда они только взялись, где были раньше? На дверях лучших магазинов и ресторанов объявления: «Только для немцев».

И сами немцы повсюду – армейцы в серо-зеленых мундирах с большими накладными карманами, над правым орел со свастикой в когтях, эсэсовцы в серых мундирах со зловещей эмблемой – черепом и скрещенными костями на фуражке и тем же орлом со свастикой на левом рукаве, жандармы с полукруглыми металлическими бляхами под воротником. Все вооруженные.

Сытые, здоровые, наглые.

Хозяева «новой Европы».

И холуи новых хозяев – украинские полицейские с белыми нарукавными повязками и винтовками. Одни пришли вместе с немцами, другие, оказывается, скрывались в каких-то щелях и при советской власти. Однажды на Базарной улице Паша с изумлением узнала в неторопливо идущем навстречу полицае знакомого парня – звали его Семеном. До войны они вместе бывали на вечеринках у общих знакомых. Обычный парень был, вроде неплохой, веселый, провожал как-то ее до дома.

Запестрели приказами новых властей заборы и стены домов: за укрывательство коммунистов, военнослужащих Красной армии и евреев – расстрел, за саботаж и нападение на немецких солдат – расстрел, за слушание радиопередач из Москвы – расстрел, за «большевистскую пропаганду» – расстрел. Под приказами подпись: «Генеральный комиссар Волыни и Подолии Шёне».

Все жители города обязаны пройти регистрацию в магистрате. Евреям и коммунистам регистрироваться особо. Все жители должны иметь всегда при себе удостоверение личности – аусвайс и справку о работе – мельдкарту. Хождение по городу в ночное время без специальных пропусков категорически воспрещается.

Перед Пашей сразу стал вопрос – что делать, как жить дальше. Идти работать в банк значило поступить к немцам на службу, об этом она и слышать не хотела. В то же время нужно было кормить семью. На первых порах могли выручить небольшие сбережения, кое-что можно было продать или выменять на продукты. Но долго так не протянешь.

Поэтому Паша сочла, что ей здорово повезло, когда удалось устроиться судомойкой в открывшуюся неподалеку от их дома частную столовую для местных жителей.

Вскоре Паша получила повестку из магистрата – регистрироваться. В длинной понурой очереди разговорилась с ровесницей – хорошенькой кудрявой девушкой. Звали ее Шура. После регистрации вышли из магистрата вместе, и тут оказалось, что живут они по соседству. Старый дом Шуры сгорел при бомбардировке, и она поселилась у своей бывшей учительницы Марии Григорьевны Галушко (сейчас она работала корректором в типографии).

Шура познакомила Савельеву с Марией Григорьевной, полной, очень приветливой женщиной, и ее детьми. Позже, когда они ближе узнали друг друга, Мария Григорьевна рассказала Паше, что ее муж политрук в Красной армии.

В доме Галушко часто бывала Мария Ивановна Дунаева, муж ее служил кучером у луцкого бургомистра. Заходила Наталья Косяченко. Ее муж был командиром, а брат – генералом Красной армии. Наталья, как и Паша, пыталась уйти из города, но ее по рукам и ногам связывали двое детей. Самой старшей из новых знакомых Паши была Анна Авксентьевна Остаплюк, уборщица гебитскомиссариата.

Женщины помогали друг другу в трудном оккупационном житье-бытье, в то же время чувствовалось, что между ними складываются и какие-то особые, пока, правда, невысказанные отношения, выходящие за рамки простого добрососедства.

Как-то Мария Григорьевна поинтересовалась, откуда Паша знает польский язык, ведь она родом из России и в Луцке живет недолго. Девушка охотно рассказала о себе.

Родилась Паша в деревне Зарубино Калининской области. У матери кроме нее было еще двое детей – Иван, умерший до рождения Паши, и старшая Лена. Отца Паша не помнила, умер, когда она была грудной. В деревне девочка окончила четыре класса. Средней школы в Зарубине тогда не было, и мать отправила Пашу в город Ржев, к тете Ефросинье Дмитриевне, работавшей там на льночесальной фабрике. В Ржеве Паша поступила в школу-десятилетку № 3, где ее приняли в комсомол.

У Ефросиньи Дмитриевны на фабрике была добрая знакомая, тоже работница, Вера Михайловна Лискевич, полька по национальности. Девочка очень понравилась Вере Михайловне, и она взяла Пашу к себе пожить, пока ее мать не переедет в Ржев. Дома Вера Михайловна разговаривала с сыном Колей по-польски, постепенно научилась языку и Паша.

Окончив школу, девушка поехала учиться в Москву, хотела стать детским врачом, но в медицинский уже документов не принимали – опоздала. Встретила подруг по школе: Шуру Андрееву, Марусю Морозову, Шуру Самуйлову. Те уговорили поступать вместе с ними в Кредитно-экономический институт Госбанка СССР.

…В Москве Паша растерялась. Огромный город подавил, ошеломил ее многолюдьем, пронзительными клаксонами автомобилей, лязгом трамваев, толкотней на тротуарах, обилием товаров в магазинах. Поразила ее и нерасчетливость москвичей – им ничего не стоило потратить сразу столько денег, сколько им во Ржеве хватило бы на неделю. Одно слово – Москва! И мама перед отъездом опасливо говорила ей: «Смотри, Пашенька, в оба, они там, в Москве, знаешь какие…»

Но страхи оказались напрасными. Весь этот шум был только внешней стороной жизни большого города. Да и оглушающим хаосом он оставался только до той поры, пока Паша не научилась понимать его скрытый для деревенского человека смысл. Так и для горожанина все звуки леса сливаются в один непонятный шорох. А любой сельский мальчишка легко и без ошибки различит в нем и мерный сухой шелест сосновой хвои, и нежные вздохи под ветром березовых крон.

Москвичи тоже оказались совсем не такими страшными, как опасалась мать. Да, собственно говоря, не так уж много было в Москве самих москвичей. Казалось, ее заселили в ту пору одни приезжие. В толпе на улице Паша то и дело слышала и неторопливую украинскую мову, и гортанную кавказскую речь, узнавала родной северный говор. На их курсе коренных москвичей тоже было раз-два – и обчелся. Остальные – кто откуда, некоторые называли такие места, о которых Паша и не слыхивала раньше никогда.

Но и освоившись, Паша в глубине души продолжала оставаться застенчивой сельской девушкой. Нет, не боязливой, а именно застенчивой, стеснительной, для которой не так-то просто отвести душу в разговоре с однокурсницей и совсем уж невозможно принять приглашение пойти вечером в кино от случайного соседа в институтской читальне. (Был такой эпизод, и хотя парень – веселый курносый блондин – Паше понравился, вместо ответа она демонстративно уткнулась носом в учебник.)

Эту застенчивость усугубляло и то, что Паша считала себя по сравнению с нарядными москвичками чуть ли не дурнушкой, на которую ребята всерьез внимания обращать не станут, разве что так, от нечего делать. И очень бы удивилась, если бы ей кто-нибудь сказал, что это не совсем так, а вернее – совсем не так. Действительно, Паша была из тех, кого называют птичка-невеличка. Ну и что? Зато вся ее стройная, миниатюрная фигурка была удивительно пропорциональна, а походка необычайно легка.

– Ты, Паша, по ржаному полю пройдешь и колоска не заденешь, – сказала ей как-то с завистью Вера Кулябко, девица рослая и плечистая, на которую в трамвайной давке косились с опасением даже мужчины.

Пушистые темно-русые волосы Паша стригла коротко, почти по-мальчишески, такую прическу носили тогда многие девушки. Лишь на четвертом курсе перед выпускным вечером поддалась она уговорам подруг и за компанию с ними сделала себе перманент. Так они и сфотографировались в тот день, вчетвером: все разные, а кудряшки-челочки, словно приклеенные к голове, одинаковые.

Для тех ребят, которые ходили знакомиться с девушками на танцы в Сокольники, Савельева, точно большого интереса не представляла. Неброские, мягкие черты лица, по-детски пухлые губы, слишком серьезные карие глаза. Обычное, вроде бы ничем не примечательное лицо. Но в лице этом, очень русском и очень девичьем, была своя прелесть, скрытая если не для всех, то, уж во всяком случае, явная не для каждого. Но сама Паша всех этих достоинств за собою не знала, а зеркало каждое утро показывало ей ничем не примечательную – так себе! – провинциальную девушку.

Еще приводили порой Пашу в смущение ее более чем скромные туалеты. Жить приходилось нелегко, стипендии едва хватало на самое необходимое, на помощь от матери рассчитывать не приходилось, наоборот – Паша всячески хитрила, чтобы самой выкроить к концу месяца хоть несколько рублей и отослать их домой. А между тем кое у кого из Пашиных подруг в ходу уже были и крепдешин, и даже туфли-лодочки, а у ребят появились широкие, в ладонь, шелковые галстуки, повязанные толстым узлом.

Удобства быта в ту пору уже не противопоставлялись героике эпохи. А она продолжала быть эпохой героев. И каждое утро газеты называли все новые и новые имена. К вечеру их уже знала наизусть вся страна: от мальчишек-пионеров до ветеранов-буденновцев – Валерий Чкалов и Никита Карацупа, Паша Ангелина и Алексей Стаханов, Отто Шмидт и Владимир Коккинаки. Метростроевцы. Полярники. Девушки-парашютистки. Бойцы Хасана.

С восторгом и удивлением читала о них Савельева, а в голове не укладывалось: как же это они смогли? Или это какие-то особые люди? И у них вместо нервов стальные провода, а вместо сердца пламенный мотор, как пелось в песне?

Однажды на Арбате, возле разукрашенного хохломскими узорами табачного магазина, Паша увидела почтительно-суетливую стайку мальчишек. Впереди, неторопливо переваливаясь, вышагивал коротенький толстый человек, уже очень немолодой. Подбитый мехом кожаный реглан и пушистая пыжиковая шапка делали его похожим на медвежонка. У человека было круглое добродушное лицо с маленькими хитрыми глазками, над верхней губой смешно топорщилась щеточка усов. От всей его фигуры так и веяло спокойствием, уверенностью и весельем.

Один раз какой-то суетливый пацан лет восьми едва не попал ему под ноги. Человек остановился, присел на корточки и состроил зверскую физиономию. Мальчишка в восторге заверещал, а толстый человек хмыкнул и зашагал дальше. Прохожие останавливались и смотрели ему вслед. На углу улицы человек в реглане свернул налево по Суворовскому бульвару и скрылся в подъезде большого желтого дома, известного в Москве как Дом полярников.

И тут только Паша покраснела, сообразив, что она шла за этим человеком вместе с мальчишками, с которых, как известно, спрос невелик. Она вглядывалась в лицо человека, известного всему миру, и не заметила в нем ничего примечательного, тем более героического. Обыкновенный веселый толстый человек, которого явно смешит (хотя и чуточку нравится) собственная слава. А ведь сам Папанин! Первый живой герой, которого увидела Паша на своем веку.

Много позже какой-то молодой доцент привел на институтский вечер своего школьного приятеля. Приятель оказался высоким бравым брюнетом, которому очень шла синяя летная форма. В петлицах френча рдело по алой шпале, а над левым карманом поблескивал золотом и эмалью новенький орден Красного Знамени.

«Он был в Испании!» – сказал кто-то шепотом Паше. О тех, кто воевал в Испании, тогда говорили только шепотом. Во время концерта Паша сидела совсем рядом с летчиком и украдкой то и дело косилась в его сторону. И тоже не разглядела в нем ничего необычного. Правда, красивый, но ведь красивых ребят и у них в институте немало, никаких не героев. А уж Папанина-то и вовсе никак не назовешь красавцем.

Ее собственные подвиги закончились на том, что она выполнила нормы всех оборонных значков: ГТО, ГСО, ПВХО и «Ворошиловского стрелка». Очень хотелось получить и значок парашютиста, но в аэроклуб ее не приняли: девушек, желающих прыгать, было столько, что Пашина очередь подошла бы разве к пенсионному возрасту.

Довольно трудно было сдать нормы на значок ПВХО. Зачеты принимал курсант из военного училища – в порядке комсомольского шефства. Был он совсем молоденький, моложе своих кружковцев. Очень стеснялся своей молодости и потому был отчаянно строг и придирчив. А Паша, как нарочно, на зачете перепутала иприт с люизитом и еле-еле выпуталась. Зачет все же получила, хотя комсорг и сказал ей с укоризной: «Что же ты, Савельева, чуть весь курс не подвела». Паша оправдывалась тем, что химия ей плохо давалась еще в школе.

Подошел наконец и тот единственный, неповторимый день, когда Паша сдала в канцелярию деканата изрядно потрепанный за четыре года студенческий билет. А потом пришлось немало побегать по институту с обходным листом, в незапамятные времена еще метко прозванным «бегунком».

Библиотека (все книги сданы) – штампик хлоп, профком (взносы уплачены) – хлоп, спортклуб (форма сдана) – хлоп, касса взаимопомощи (долгов нет) – хлоп, хлоп, хлоп…

Потом торжественная церемония вручения новеньких, в пахучих дерматиновых корочках дипломов, прочувствованные слова декана, речи, торопливый обмен адресами с однокурсниками и шумный вечер-складчина в институтской столовой, где по такому особому случаю вместо клеенок постелили на столы белые скатерти. Потом долгое шатание по предрассветной Москве, танцы под патефон, который невозмутимо нес на руках муж Веры Кулябко (только на вечере выяснилось, что у нее – вот так раз! – есть муж, студент из Бауманского), и хохот, и песни, и веселая перебранка где-то на Остоженке с подвыпившим, невзирая на ранний час, дворником-татарином.

Дворник грозился разогнать их «бранбоем», но, когда его угостили пивом из бумажного стаканчика, успокоился и даже стал показывать Вериному мужу приемы татарской борьбы.

О назначении Паша уже знала – Луцк в Западной Украине, в областной Волынский банк. Города Луцка никто в институте не знал (студентов оттуда еще не было), но говорили, что город красивый, а сама банковская работа там должна быть интересной, так как советские учреждения и предприятия в Луцке только организовывались, а процесс этот, естественно, связан с финансами. Отсюда следовало, что для молодого специалиста в Луцке хорошие перспективы. Не то что в каком-нибудь старом банке, где каждый счетовод сидит на своем стуле по двадцать лет.

Словом, Пашиному назначению многие даже завидовали, да и сама она, в общем, была им довольна.

Луцк так Луцк. А пока что месяц положенного отпуска в Ржеве.

Домой Паша ехала со смешанным чувством радости и тревоги. Ну радости – это понятно, а тревоги – за мать. До Ржева от Москвы все же рукой подать, да и по деньгам доступно, а Луцк – совсем другое дело. Евдокия Дмитриевна в последнее время чувствовала себя плохо – разболелись ноги. К тому же Паша вообще не хотела больше расставаться с матерью. Девушка знала, что и мать с великой радостью поселилась бы с младшей дочерью, бессемейной, но в то же время понимала, что человеку пожилому, особенно деревенскому не так-то легко двинуться на новое место, оставить обжитой угол, хозяйство, соседей, словом, все привычное, с чем за годы сроднился.

Но разговор с матерью оказался легче, чем Паша предполагала. Предложение дочери Евдокия Дмитриевна приняла сразу, без особых колебаний, но, как человек рассудительный и практичный, предложила так:

– Поезжай, доченька, для начала одна. Получи квартиру, осмотрись. Напиши, какую квартиру дадут, в городском доме или с хозяйством. Напиши, что продать, а что из имущества и на новом месте пригодится.

Луцк Паше понравился. Конечно, не Москва, но дома в центре каменные, двух– и трехэтажные, красивые. Много церквей – и католических, и православных. Населения в Луцке, по статистике, вроде и не очень много, но на улицах людно. Смутила поначалу многоязычность: местные жители одинаково свободно говорили и по-украински, и по-польски, и по-русски. Но потом Паша успокоилась. Польский она знает, украинский выучит. Вспомнила, как не давался ей поначалу в институте немецкий, как отставала от однокурсниц, а потом догнала и даже вперед вышла. Преподавательница – Альма Густавовна – уж на что строга была, и та отметила, что у Савельевой отличное произношение. А тут украинский, почти как родной. Осилим.

Понравилась Паше и река Стырь. Странная немного, никак не поймешь, откуда и куда она течет, где ее главное русло – так она ветвилась и петляла по городу. Хорошо и то, что много зелени, деревья могучие, широколиственные, посаженные в незапамятные времена.

С некоторым удивлением узнала Паша, что маленький город Луцк старше Москвы, так как упоминается в древних летописях с 1085 года, что деревянную крепость над Стырью основал великий князь киевский Владимир. Крепость эту, однако, дотла спалил татарский хан Бурундай. А еще через сто лет здесь начал строить уже каменный замок литовский князь Любарт, и, хотя достроили его при других князьях – Витовте и Свидригайле, – за крепостью в народе навсегда осталось название «замок Любарта».

Горел потом замок не раз, но белокаменные стены его с тремя башнями по углам по-прежнему горделиво возвышались над городом.

Квартиру дали Паше хорошую, на зеленой уютной улочке, которой удивительно подходило ее название – Спокойная. Считалась она по Луцку далеко не центральной, но до работы было рукой подать.

Помня наказы Евдокии Дмитриевны, Паша сходила на базар, узнала цены. Против московских все было дешево, и на Пашину скромную зарплату, она рассчитала, прожить вдвоем с матерью можно было вполне прилично.

Обо всем этом Паша и написала в Ржев, а вскоре уже встречала гостей: Евдокия Дмитриевна приехала вместе с внучкой и сестрой. Ефросинья Дмитриевна решила тоже съездить в Луцк, помочь родным устроиться на новом месте.

Так и жили они спокойно на Спокойной улице. До 22 июня 1941 года.

3

Шли дни. В середине июля напротив дома, где жили Галушко и Шура, немцы окружили большую территорию, где стояло несколько полуразрушенных домов и бараков, рядами колючей проволоки и поставили по углам вышки с пулеметами и прожекторами. Потом сюда пригнали несколько тысяч советских военнопленных.

Не привели, а именно пригнали под охраной эсэсовцев с автоматами и огромных, рвущихся с поводков собак. У девушек все в душе перевернулось, когда они увидели этих первых в Луцке пленных: оборванных, разутых, голодных, обессиленных. Многие в грязных, окровавленных бинтах.

Из окрестных домов повысыпали люди, дети испуганно жались к матерям, женщины плакали, подбегали к колонне, пытались сунуть пленным кто кусок хлеба, кто несколько картофелин.

– Цурюк! – орали на них эсэсовцы и отгоняли беспощадными ударами прикладов.

Все реже теперь женщины, встречавшиеся то у Марии Григорьевны, то у Дунаевой, говорили о домашних делах. Все чаще и чаще их разговоры переходили на одну и ту же тему – пленные… То, что творится в лагере, ни для кого из горожан не было секретом. Все знали: гитлеровцы уничтожают советских военнопленных. И открыто – расстреливая за малейшую провинность, и в более скрытой форме – лишая их медицинской помощи, моря голодом, непосильной работой. Особенно усилилась смертность среди пленных, когда подошли ранние в тот год осенние холода. Из окон квартиры Галушко было видно, как каждый день из ворот лагеря выезжает телега с трупами, прикрытыми сверху брезентом.

Однажды Мария Ивановна прибежала к Галушко необычно возбужденная. Еле отдышавшись, сказала:

– Слышали, что объявили про пленных?

Нет, ни Мария Григорьевна, ни Шура, ни Паша еще ничего не слышали. И Мария Ивановна рассказала.

Рассказ ее, поначалу показавшийся Паше невероятным, вскоре подтвердился официальными сообщениями оккупационных властей. Немцы объявили, что освободят из лагерей часть военнопленных, но на определенных условиях. В этом «но» и заключалась вся суть.

Освобождались бойцы только украинской национальности, если, во-первых, они не были коммунистами и, во-вторых, если за них давал поручительство специально созданный комитет помощи – «допомога». В «допомоге» для этого образована мандатная комиссия, председатель которой, конечно, немецкий офицер, а члены – видные националисты.

В Луцке в ту пору выходила одна газета «Дойче украинише цайтунг» на немецком языке и распространялась «Волынь», издаваемая в Ровно на украинском. Редактором ее был прибывший из Берлина известный бандеровец Улас Самчук. Как ни странно, но подлинный смысл «освобождения» пленных Паша осознала именно из чтения этих фашистских листков. В обоих одновременно появились статьи, в пышных и умилительных выражениях разъяснявшие читателям, что фюрер и Великонеметчина только и пекутся о том, чтобы освободить трудолюбивый украинский народ от гнета «московских большевиков-комиссаров». Далее весьма недвусмысленно следовало: фюрер и Великонеметчина, в свою очередь, рассчитывают на поддержку благодарного украинского населения в борьбе с большевизмом.

– Провокация это, Мария Ивановна, голубушка… – сказала Паша Дунаевой при очередной встрече. – Хотят украинцев на русских натравить. Вроде бы советская власть не их собственная, народная, а Москвой поставленная, Россией.

– Ну это у них не получится, – решительно возразила Галушко. – Люди наши не дурные, что к чему разберут.

– Так-то оно так, – согласилась Паша, – только немцы тоже быстро разберут, что ничего им эта затея не даст…

– Вот что, Прасковья, – потребовала Мария Григорьевна. – Выкладывай, что надумала. Я же чую, неспроста ты этот разговор завела.

– И верно, надумала, – Паша засмеялась. – И вот что. Пока немцы это самое освобождение не прикрыли, а прикроют обязательно, сколько наших может из-за проволоки вырваться! И не только украинцев. Многие пленные свои имена настоящие, звания воинские скрывают. А немцы формалисты. Для них, если у человека фамилия Петренко, – значит украинец, а он на самом деле русский…

Шура подхватила Пашину мысль:

– Так это же можно любого Иванова в Иванченко или Иванюка перекрестить.

– Можно! Вот только как – не знаю еще. Давайте подумаем. Такую возможность нашим помочь упускать грех.

Шура вдруг замялась:

– Понимаешь, Паша не говорила я тебе, но тут случай у меня один вышел. Может, пригодится… Виктора я встретила…

«Случай» действительно мог оказаться полезным.

Виктор был старый знакомый Шуры и до своего призыва в армию в сороковом году очень за ней ухаживал. В первые же дни войны он попал в плен и очутился в конце концов в Луцком лагере. Происходил он из обрусевших немцев – таких на оккупированной территории называли фольксдойче, гитлеровцы рассматривали их как свою опору и предоставляли им определенные, весьма существенные льготы. Поскольку Виктор знал немецкий язык, да и по документам был немцем, его сделали в лагере переводчиком, ему разрешалось даже выходить в город.

Шура прямо спросила Виктора, почему же он не бежит. Тот объяснил, что его положение дает ему возможность помогать пленным товарищам. По ее, Шуриному, мнению Виктор говорил вполне искренне.

– Найти его сможешь? – спросила Паша.

– А что его искать? – несколько смутившись, ответила Шура. – Он сам обещал завтра вечером зайти, если будет свободен.

Виктор зашел…

Угостив его чаем и поговорив для приличия часок о всякой всячине, Шура пожаловалась ему, что она и ее подруга никак не могут устроиться на работу.

Виктор пообещал Шуре переговорить с начальником лагеря обер-лейтенантом Арлтом, который, как ему доподлинно известно, подыскивает нескольких девушек на писарские должности в комендатуру.

Обещание он сдержал, и по его рекомендации обе девушки через несколько дней были зачислены писарями в лагерь военнопленных.

Служебные обязанности их оказались несложными. Документы на освобождение, в том числе персональные бланки, были двуязычными. Немецкие писари заполняли одну половину бланка на немецком языке, девушки – идентичную вторую половину на украинском. Вначале документ попадал к ним, поскольку писари-солдаты украинского языка не знали и попросту переписывали украинские фамилии в немецкой транскрипции. В случае каких-либо затруднений, если фамилия попадалась очень уж заковыристая, к ним на выручку приходил переводчик, тот же Виктор. Обер-лейтенант Арлт, подписывая заполненный бланк, никогда не сверял его со списком, поступившим из мандатной комиссии: это заняло бы слишком много времени, да и украинского языка он тоже не знал.

Таких людей, как этот самый Арлт, Паша никогда раньше не встречала, это был не человек, а автомат, от рождения лишенный каких-либо эмоций. Прикажи ему, обер-лейтенанту Арлту, расстрелять всех пленных – расстрелял бы не задумываясь. Но в данном случае он получил распоряжение освобождать бойцов украинского происхождения – он и освобождал. Потому что превыше всего на свете почитал «орднунг» – порядок, а порядок для него означал – приказ. Ему и в голову не приходило, что в каком-либо звене вверенной ему лагерной канцелярии порядок может быть нарушен.

За несколько дней работы Паша убедилась, что дополнять списки на освобождение вполне возможно, нужно только для правдоподобия видоизменять фамилии на украинские и подделывать некоторые другие данные.

Вот только кого освобождать? Прямого контакта с пленными у Паши и Шуры не было, а те изнеможенные от ран, голода и холода бойцы, которых они встречали на пути к канцелярии и обратно, смотрели на девушек с таким нескрываемым презрением, что заговорить с ними было невозможно. Да и ни к чему: не поверили бы, сочли за провокацию.

Пришлось снова обратиться к Виктору. Разумеется, девушки не сказали ему, что действуют по поручению фактически уже сложившейся подпольной группы. Просто при случае завели разговор о том, что, дескать, жалко своих русских ребят, которым за колючей проволокой одна дорога – на тот свет. А ведь можно им и помочь…

– Это верно, – вздохнул Виктор. – Помочь можно… Но кому? Мне они не очень доверяют, большинство просто предателем считает. А говорить с кем попало нельзя, если нарвешься на «стукача» – конец…

Виктор перебрал десятки людей, пока не пришел к выводу, что есть в лагере один парень, бывший однополчанин, с которым можно поговорить откровенно.

Переводчик устроил встречу этого человека с Пашей. Сослуживец Виктора слушал девушку молча, не перебивая ни единым вопросом, вообще никак не высказывая своего отношения к ее предложению.

– Хорошо, – только и сказал он. – Посоветуемся с ребятами. Сама ни с кем больше не знакомься. Как решим, дадим знать.

С кем советовался этот совсем молодой парень, в петлицах которого заметны были следы от сержантских треугольничков, Паша так никогда и не узнала. Но на следующий день он случайно попался ей утром и, почти не шевеля губами, но отчетливо произнес: «Михаил Пономарев, Олег Чаповский, Михаил Неизвестный».

Первая операция, как, впрочем, и последующие, сошла благополучно. Не вызвав ни малейшего подозрения немецких писарей, привыкших к присутствию в канцелярии двух робких местных девушек, Паша и Шура внесли в списки три лишние фамилии. Летчик Пономарев при этом стал Пономаренко, танкист Неизвестный остался при своей фамилии. Сложнее обстояло дело с Олегом Чаповским – фамилия его годилась, но он был командиром. Паша, однако, не растерялась, сделала так, что пленный командир Чаповский из списков содержащихся в Луцком лагере вообще исчез: вместо него «воскрес» умерший от ран красноармеец Олекса Харченко. С документами на его имя Чаповский и вышел на свободу.

Невысокий, цыганистого вида крепыш Неизвестный, когда получал свою справку, шепнул Паше:

– Того, с кем виделась, не ищи. Пока весточки от нас не получит, что все в порядке… И не обижайся. Понятно?

Паша не обижалась. Ей все было понятно.

Пленный сержант встретился лишь через три дня и незаметно сунул в руку крохотный бумажный шарик.

Значит, те трое ушли. И дали знать о себе оставшимся товарищам. Ей, Паше, поверили. Вот оно доказательство – туго скатанный листок бумаги с новыми фамилиями…

Почти ежедневно теперь три-четыре человека покидали лагерь без ведома пресловутой мандатной комиссии, но с каждым днем все сильнее и сильнее беспокоила Пашу мысль: что ожидает вчерашних пленных?

Справка об освобождении – документ ненадежный. Гитлеровцы, как только поймут, что их пропагандистская кампания провалилась, без особого труда сумеют вернуть обладателей этих справок обратно за колючую проволоку. К тому же люди стремились вырваться на свободу отнюдь не для того, чтобы осесть в Луцке тихими обывателями. Они мечтали о партизанских отрядах, боевом подполье. Значит, их нужно обеспечивать и после освобождения, в первую очередь официальными документами: аусвайсами и мельдкартами.

Этими соображениями Паша поделилась с Галушко – и попала точно по адресу.

– Есть такой человек, и как я о нем сама раньше не подумала! – Мария Григорьевна от досады даже руками всплеснула. – Работает у нас в стереотипном отделении Ткаченко Алексей Дмитриевич. Инженер, но от немцев это скрывает. В армию его не взяли по болезни, кажется, у него туберкулез. Я его еще мальчишкой помню, надежный человек.

В ближайшее воскресенье Ткаченко пришел к Галушко. Это был высокий рыжеватый человек лет тридцати, неторопливый в движениях, предпочитавший больше слушать, чем говорить самому. То ли Мария Григорьевна объяснилась с ним достаточно откровенно, то ли сам он был достаточно догадлив, но, когда Паша закончила свою речь, Ткаченко очень буднично, вовсе не претендуя на эффект, вынул из кармана и положил на стол… стопку чистых аусвайсов.

– Здесь шесть штук.

Затем уже из другого кармана он извлек столько же мельдкарт. Спросил:

– Сколько комплектов вам нужно еще? Так, чтобы не вызвать подозрения, я могу доставать десять – пятнадцать в неделю…

Паша смотрела на документы, не веря своим глазам. Потом подняла глаза на Ткаченко.

– Это очень опасно?

Тот пожал плечами.

– Когда как. Охранники разные. Одни бдят, другим на все наплевать. Если не зарываться слишком, смогу продержаться долго.

– А как с печатью?

Ткаченко покачал головой:

– Это уже не по типографской части. Я вырезать не умею, лишен, к сожалению, художественных способностей. Тут нужно искать подходы к гебитскомиссариату.

Паша задумалась, не очень уверенно сказала:

– Есть у нас одна женщина, она как раз там работает. Только человек она маленький – уборщица…

Ткаченко внезапно оживился:

– Маленький? Я, между прочим, тоже не заведующий складом готовой продукции, а всего лишь чернорабочий. Давайте-ка сюда вашу уборщицу…

Алексея Дмитриевича познакомили с Анной Авксентьевной Остаплюк.

От нее Паша узнала о дальнейших событиях.

– Ну и бес этот рыжий Алешка, только с виду мужчина обстоятельный, а сам сущий бес и есть. Сначала обо всем меня выспросил, кто когда приходит, когда уходит, где чей кабинет. Очень обрадовался, как я сказала, что комнаты убираю вечером, а в помещении только один охранник у дверей. Он, когда я заканчиваю, все обходит и двери за мной запирает. А пока я полы там мою, пыль вытираю, он себе у двери сидит, под ногами не путается. Алешка и научил меня. Захожу я, стало быть, в кабинет самого Линдера, гебица, и окно, створку одну, открываю. А он уже внизу ждет. Через окно и шасть в кабинет. Поковырял чем-то в письменном столе, ящик выдвинул, потом другой. Печать нашел и шлеп, шлеп по своим бумажкам. Потом запер все, как было, – и в окно. Только я его и видела. Ну, я створку за ним на шпингалет заперла, подоконник мокрой тряпкой протерла, как он сказывал, чтобы следов не осталось. Тут и делу конец…

– Ну и ну! – ахала и удивлялась вместе с Анной Авксентьевной Паша.

Большинство освобожденных пленных уходило в леса, к партизанам. В дорогу их снабжали не только документами, но и гражданской одеждой, продовольствием на два-три дня пути, если требовалось – медикаментами. Но некоторые оставались в городе, примыкали к подполью. Остался и самый первый крестник Паши – чернявый танкист Миша Неизвестный. Потом появился еще один примечательный человек – майор Петров.

Много людских судеб прошло перед Пашей за время ее работы в лагере, всякого нагляделась и наслушалась. Но этот двадцатишестилетний майор хватил за несколько военных месяцев столько, что оставалось только диву дивиться, как выжил, не сломился, не пал духом. Петров попал в плен тяжелораненым, без сознания. Когда оправился, бежал. Его поймали – он снова бежал. Так повторялось несколько раз. Последний побег Петров совершил из луцкого лагеря. Отправить его в лес было немыслимо – не дошел бы, так ослаб от голода и избиений. Его укрыла у себя Остаплюк.

Не переставала удивлять Пашу Анна Авксентьевна: когда привели к ней едва на ногах стоявшего Петрова, у нее в доме уже укрывались восемь раненых красноармейцев! Среди них было два узбека – попробуй выдай их в случае обыска за местных украинцев!

Семерых бойцов, когда они выздоровели, позже переправили к партизанам. Восьмой – Николай Громов – умер от тифа. Его документы с соответствующей справкой об освобождении были переданы Петрову, тоже Николаю.

Всему, как говорится, приходит конец. Немцы, не добившись никакого эффекта, кампанию по «освобождению» прикрыли. Девушки снова оказались безработными, потом с помощью Дунаевой устроились уборщицами в немецкое подсобное хозяйство – гебитсландвиршафт. А весной 1942 года Пашу вызвали повесткой на биржу труда.

Вызов на биржу труда не сулил ничего хорошего. Повестка могла означать и самое страшное – насильственную мобилизацию в Германию. Уклониться от явки было невозможно – привели бы с полицией. Не приходилось помышлять и о бегстве к партизанам: в этом случае неминуемо пострадала бы семья. Пришлось идти.

Страшного, к счастью, ничего не произошло. Оказалось, что немцы решили открыть в Луцке банк и мобилизовывали на работу туда бывших служащих, разумеется, на должности гораздо более скромные, чем те, которые они занимали раньше. Савельева, к примеру, с ее высшим образованием была назначена всего-навсего кассиром. Здраво обсудив это событие, Паша и ее товарищи по подполью рассудили, что должность кассира при всей ее скромности может оказаться весьма полезной. Для подполья маленьких должностей не существует – истина, которую Паша хорошо усвоила на примере деятельности Остаплюк и Ткаченко.

К этому времени Савельевы сменили и место жительства. Их дом на Спокойной приглянулся какому-то оккупационному чиновнику, пришлось им перебираться в две пустующие комнатёнки на Хлебной улице, 14.

Отношения в подпольной группе сложились так, что хотя никто их не выбирал и не назначал, но Паша, Алексей Ткаченко и Николай Петров-Громов стали признанными руководителями. Именно они распределяли обязанности, давали задания, принимали планы и решения.

Однажды, когда они сидели втроем, Ткаченко сказал:

– А знаете, друзья, в городе кроме нас действует еще одна подпольная группа.

Это никого не удивило: в последнее время по Луцку стали ходить листовки со сводками советского командования, к которым никто из Пашиной группы отношения не имел.

– Так вот, – продолжал Ткаченко, – мне удалось связаться с их руководителем, человек прекрасный, из кадровых военных. И в группе у них все поставлено по-военному. Есть приемник. Полагаю, что нужно наладить контакт с ним.

Ткаченко поручили устроить встречу, и через несколько дней Алексей привел нового товарища по борьбе с оккупантами.

И Паша не удержалась от возгласа изумления, когда узнала в нем того красивого молодого парня, который в страшный июньский день несколько часов шагал рядом с ней по Киверецкому шоссе.

4

Да, к моменту этой неожиданной встречи (которая поразила его не меньше, чем девушку) бывший командир-пограничник Виктор Васильевич Измайлов уже несколько месяцев и сам руководил группой тщательно подобранных людей.

Жизненный путь Виктора Измайлова сложился необычно. Он родился в 1916 году на Алтае в городке со странным названием – Змеиногорск. Отец его – заведующий гороно – умер, когда мальчику было шесть лет, а в четырнадцать Виктор осиротел совсем. Воспитывался в детдоме в Омске. Там же потом учился в школе ФЗО водников. Окончив ее, работал радистом на судах знаменитой Карской экспедиции. Потом была служба в погранвойсках, снова учеба. В тридцать девятом году Измайлова приняли кандидатом в члены партии, в сороковом он уже был старшим лейтенантом.

А потом с ним случилось нелепое происшествие… Виктор пошел с девушкой в ресторан в форме. К ней пристали какие-то пьяные хулиганы. Одного из них он ударил… Разразился скандал. Горячий Измайлов не сумел доказать свою правоту и оказался вне армии. В феврале 1941 года Виктор приехал в Луцк, где у него были родственники, и по направлению горкома партии стал работать в ремесленном училище военруком. В первый же день войны он явился в военкомат. Военком, заглянув в его личное дело, поспешил заявить, что Измайлов «не в его компетенции».

Вместе с тысячами горожан Виктор пытался уйти из города по Киверецкому шоссе и, как мы уже знаем, не успел. Пришлось вернуться.

Регистрацию в магистрате Измайлов прошел спокойно – помогла репутация «обиженного», без особых затруднений устроился работать грузчиком на мельницу. И немедленно начал организовывать подпольную группу. Собственно, он и устроился на мельницу, чтобы иметь возможность появляться в разных районах города, не вызывая ничьих подозрений. К тому же телега… Как-никак транспорт. Могла впоследствии и пригодиться.

Как ни похвалялись немецкие газеты, что к зиме доблестная армия фюрера дойдет до Урала, Виктор ни разу не усомнился, что окончательная победа будет за советским народом. Однако он достаточно трезво смотрел на вещи и понимал: предстоит долгая, кровопролитная борьба не на жизнь, а на смерть. И эта борьба будет проходить не только на фронтах, но и здесь, в теперь уже глубоком тылу врага.

Постепенно вокруг него сложилось крепкое ядро людей, готовых к такой борьбе. Были здесь и военные – окруженцы, и бывшие пленные, бежавшие из лагерей, были и сугубо гражданские лица, коммунисты и комсомольцы, среди последних – несколько его учеников из ремесленного училища.

Для начала Виктор проследил, чтобы все подпольщики группы легализовались в городе, нашли работу. Сам разработал сложную систему конспирации. Постарался завязать знакомства, которые в будущем могли бы пригодиться для разведывательной и диверсионной работы. Много усилий потратили подпольщики, чтобы обеспечить себя оружием. Его собирали в окрестностях города, в разобранном виде приносили в Луцк, здесь очищали от ржавчины, приводили в порядок и прятали. Один из подпольщиков сберег, невзирая на строжайший запрет, не слишком мощный, но вполне исправный радиоприемник «СИ-235». Громоздкую коробку его пришлось сжечь, иначе радио было бы трудно прятать, но это, конечно, ничуть не мешало принимать Москву.

Буквально за несколько часов до прихода немцев Измайлов предусмотрительно забрал из училища пишущую машинку. Теперь на ней печатали листовки, в которых сжато рассказывали о положении на фронтах, о партизанской борьбе, охватившей, как теперь знали подпольщики, территории Советского Союза, временно оккупированные гитлеровцами. Листовки выпускали лаконичными и небольшими по размеру, такие легче было запоминать и передавать из рук в руки, да и бумага – предмет весьма дефицитный – экономилась.

Подпольщики разбили весь город на участки. Каждый постарался как можно лучше разведать свой район, и вскоре Измайлов располагал планом Луцка, на котором довольно подробно были обозначены дислокация гарнизона, размещение важных фашистских учреждений, военных объектов, домов, где жили высшие чины оккупационной администрации.

Словом, подготовительная работа была проведена солидно и основательно, но от более активных действий Измайлов пока воздерживался, хотя подпольщики так и рвались в бой. Как-то товарищи даже обвинили его в медлительности. Он вспыхнул, но сдержался: Виктор не имел права никому рассказывать, что он ждет сигнала.

Дело в том, что в конце сорок первого года Измайлов случайно встретил в Луцке своего бывшего сослуживца. Тот отлично знал все обстоятельства случившейся с Измайловым беды, в свое время пытался ему помочь и уж, во всяком случае, абсолютно верил в его честность. Оба обрадовались встрече, а вскоре, хотя и не вдруг, между ними произошел откровенный разговор. Товарищ, как оказалось, находился в Луцке не волею судьбы, а с определенным заданием, в суть которого он, однако, Виктора посвящать не стал. Теперь ему предстояло вернуться через линию фронта к своему командованию. Перед уходом он предложил Измайлову поставить его подпольную группу на выполнение разведывательной работы для Красной армии. В нее должны были входить сбор политической и экономической информации, диверсии на железной дороге и линиях связи врага, политическая работа среди населения, подбор надежных людей для партизанских отрядов и прочее.

Измайлов с радостью принял предложение, о котором мог только мечтать. И он ждал…

Проходили недели и месяцы, но сигнала все не было.

И Виктор начал действовать самостоятельно.

Сразу прибавилось работы у шефа луцкого гестапо доктора Фишера. До сих пор ему приходилось выискивать только тех, кто распространяет в городе большевистские листовки. Теперь же его следователи одно за другим заводили все новые и новые дела о саботаже, диверсиях в железнодорожном депо и на электростанции, о выведенных из строя армейских грузовиках и даже об убийствах солдат и офицеров вермахта на улицах Луцка.

Объединение групп Измайлова и Савельевой означало создание в городе сильной, разветвленной, хорошо отлаженной подпольной организации. Отношения между Виктором и Пашей с самого начала были основаны на том безотчетном, но в то же время сознательном доверии, без которого немыслимо работать в тяжелых условиях оккупации. Быть может, этому способствовала та ниточка дружелюбия и взаимного расположения, которая завязалась между ними еще на Киверецком шоссе. В деловом же отношении они как нельзя удачно дополняли друг друга.

Измайлов, безусловно, был первым, когда речь шла о замысле и разработке операции, безразлично, разведывательного или диверсионного характера, но зато Паша лучше его не то чтобы знала, а чувствовала людей. Иногда она даже не могла самой себе выразить, почему надо отдать предпочтение тому, а не другому члену организации, но тем не менее выбор ее в конечном счете всегда оказывался безупречным.

Единственное, чего никак не мог одобрить Измайлов, так это того, что Паша принимала личное участие в боевых операциях. Но запретить этого он ей не мог – Паша твердо стояла на том, что она обязана, просто обязана как комсомолка не только руководить, но собственноручно уничтожать фашистских оккупантов. И Виктор Измайлов ни за что не признался бы самому себе, что он не одобряет эти ее действия не только из-за соображений целесообразности, но и тревожась за ее жизнь.

Ни он, ни она никогда не говорили об этом, но оба чувствовали, что отношения между ними как-то незаметно перерастают рамки взаимной симпатии. Оба боялись этого невысказанного, но растущего чувства, боялись, что, оно может помешать их работе.

Главными боевиками группы стали Николай Петров-Громов и Михаил Неизвестный, оба владевшие немецким языком. Худощавый, нервный, резкий в движениях и манерах Николай Громов был поразительно смелый человек и к тому же меткий стрелок. Он специализировался на истреблении фашистских офицеров.

Громов уничтожал гитлеровцев не подряд, а с большим выбором. Обычно он, переодетый в немецкую форму или в хорошем штатском костюме, часа два гулял под руку с Пашей по центральным улицам города и скверам, приглядываясь к встречным гитлеровцам, пока наконец не останавливал свой выбор на каком-нибудь крупном чине СС или видном чиновнике. Потом он прощался с Пашей и шел следом за офицером. Иногда охота длилась несколько часов, иногда несколько минут. Но в любом случае кончалась одинаково: негромким пистолетным выстрелом и очередным рапортом дежурного сотрудника гестапо своему шефу доктору Фишеру, что неизвестный террорист скрылся.

Однажды, прогуливаясь по Герингаллее, он вдруг резко остановился, словно споткнулся обо что-то, и больно сжал Пашин локоть:

– Что с тобой, Коля?

– Тихо, – даже не сказал, а прошипел Громов.

Паша подняла к нему лицо, и ей показалось, что она никогда раньше не видела человека, с которым шла сейчас рука об руку. Через несколько секунд Громов взял себя в руки, уже спокойно сказал:

– Видишь того капитана, высокий, худой, стоит к нам боком?

Паша повернула голову: возле раскидистой липы, шумевшей под осенним ветром пожелтевшей листвой, стояли и весело болтали три немецких офицера: два обер-лейтенанта и капитан, на которого обратил ее внимание Громов.

– Так вот, – тихо продолжал Громов, – если бы ты спросила меня когда-нибудь, есть ли у тебя, Коля, мечта, я бы ответил честно: год, как мечтаю встретить этого гада… Знаешь, кто он? Людвиг Хорнер, комендант концлагеря, где я сидел. Из зверей зверь… Что он делал с нами, лучше твоим ушам не слышать и не дай бог когда-нибудь увидеть…

Все так же под руку Паша и Николай прошли мимо трех офицеров. На какое-то мгновение взгляд Хорнера скользнул по лицу Громова, но даже не остановился на нем. Конечно, он не мог узнать в этом благополучном коммерсанте истерзанного, окровавленного пленного советского командира, каким видел Николая, тогда еще Петрова, годом раньше… Не узнал. И подписал себе тем самым смертный приговор.

Закончив разговор, офицеры распрощались. Один пошел своей дорогой, а Хорнер со вторым обер-лейтенантом завернул в ближайший ресторан. И обратно уже живым не вышел. Николай Громов несколькими выстрелами из «вальтера» убил обоих гитлеровцев через раскрытое окно.

Совсем другим человеком был Михаил Неизвестный. Невысокого роста, с широкими плечами, чернявый и черноглазый, по его собственным словам, не то цыган, не то одессит, поскольку родителей своих никогда не знал и воспитывался в детдоме. Во всяком случае, он умел отлично, так, что все заходились в хохоте, рассказывать одесские анекдоты и так же превосходно петь под гитару жестокие цыганские романсы. Еще он был великим мастером на всякие фокусы и веселые розыгрыши.

Как и Громову, Неизвестному, по-видимому, было неведомо чувство страха, правда, его метод уничтожения был иным – он в отличие от Николая предпочитал холодное оружие, а именно: самораскрывающийся французский пружинный нож, найденный в кармане убитого им же немецкого летчика (видимо, сувенир из оккупированного Парижа).

…Прошло еще несколько месяцев. И вот однажды, уже глубокой осенью, в дверь домика, где жил Измайлов, постучали. Дверь открыл Виктор.

На пороге стоял невысокий мужчина средних лет, одетый бедно, но аккуратно, внешности совершенно непримечательной. В руке он держал маленький фибровый чемоданчик, с какими обычно ходят уличные мастеровые.

Человек поздоровался, вежливо приподняв свободной рукой картузик, и спросил:

– Чинить-паять не требуется ли чего?

Во рту Измайлова пересохло.

– Вы можете починить примус?

– Отчего ж не могу? – весело ответил человек. – Если только горелка цела, а то нет у меня горелок, товар дефицитный.

– А мне и не нужна горелка, – так же весело сказал Виктор, пропуская человека в дверь, – у него дно прохудилось.

Это был пароль.

5

Появлению в доме Измайлова безымянного лудильщика предшествовали кое-какие события, имеющие непосредственное отношение к этому рассказу.

Густой августовской ночью 1942 года с одного подмосковного аэродрома тяжело поднялись в темное прифронтовое небо транспортные самолеты. Четыре часа лёта – и от их бортов отделились и приземлились в глубоком тылу врага несколько десятков парашютистов – ядро особого чекистского партизанского отряда «Победители» под командованием Дмитрия Николаевича Медведева.

После долгого и тяжелого, с боями похода отряд обосновался в Цуманских лесах между городами Ровно и Луцком. Его первоочередной целью было Ровно, избранное гитлеровцами в качестве «столицы» оккупированной Украины. Здесь находилась резиденция одного из ближайших подручных Гитлера рейхскомиссара Украины и гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха, здесь же расположились штаб начальника тыла германской армии генерала авиации Китцингера, штаб высшего СС и полицейфюрера Украины обергруппенфюрера СС и генерала полиции Прицмана, штаб главного интендантства, хозяйственный штаб группы армий «Юг», штаб командующего особыми Восточными войсками генерала Ильгена, главный немецкий суд и множество прочих, менее важных военных и административных учреждений.

Разведчики отряда собирали в Ровно и окрестностях ценнейшую информацию о военных планах немцев, уничтожали, порой среди белого дня, высокопоставленных гитлеровских генералов и чиновников. Среди этих разведчиков был и обер-лейтенант вермахта Пауль Вильгельм Зиберт – легендарный Николай Кузнецов.

Постепенно расширяясь, сфера разведывательных действий отряда охватила и Луцк – важный административный центр Западной Украины, напичканный воинскими частями, штабами, складами, различными учреждениями оккупантов и потому представлявший большой интерес для советского командования.

Лудильщик, пришедший в домик Измайлова, был одним из разведчиков отряда «Победители».

Много месяцев прошло с того дня, когда Виктор обменялся паролем со своим бывшим сослуживцем. И у командования отряда, получившего связь с Измайловым в свое распоряжение, не было, конечно, да и не могло быть никакой уверенности, что с ним за это время ничего не случилось, что он вообще жив. Тем более был обрадован посланец отряда, когда не только нашел нужного человека живым и здоровым, но и узнал, что он уже один из руководителей подпольной организации, имеющей даже «иностранный» филиал – группу польских патриотов Винцента Окорского.

Связной принес выпущенный еще до войны план Луцка, и Виктор обозначил на нем места дислокации воинских частей, штабов, складов, оккупационных учреждений, дома, где жили видные гитлеровцы и их приспешники из националистов.

– М-да… – уважительно протянул гость, – времени вы тут, как я вижу, даром не теряли.

Теперь наступила очередь говорить ему, и человек, всего лишь несколько недель тому назад ходивший по московским улицам, долго рассказывал жадно ловившему каждое слово Виктору, как живет и борется Советская страна.

Потом снова вернулись к делам. Договорились, что о связи с отрядом никто в организации, кроме Савельевой, Ткаченко и Петрова, знать не будет.

– Как будем поддерживать связь?

– К вам за информацией будут приходить наши люди регулярно, не реже раза в неделю. Каждый очередной связной будет оставлять вам пароль для следующего. Но вам тоже нужно подобрать двух-трех абсолютно проверенных товарищей на роль связных.

– Но Цуманские леса далеко.

– Так далеко вашему связному идти не придется, – успокоил гость. – В двенадцати километрах от Луцка есть польский хутор Бодзявуч, знаете?

– Знаю.

– Там у нас постоянный пост, мы его называем «зеленым маяком». Дежурят круглые сутки. Ваши связные будут доставлять сообщения туда, а уж с «маяка» их переправят в отряд. Работаем не хуже наркомсвязи…

Гость начертил на листке бумаги схему хутора, отметил место партизанского секрета и назвал Виктору пароль для встречи с дежурным по «зеленому маяку». Потом бумажку сжег.

Уходя, добавил:

– Насчет Савельевой. Берегите девушку. Ее пост в банке представляет ценность исключительную. Денежные документы всех немецких учреждений – это не шуточки. Клад!

Так начался новый, самый важный этап в истории луцкого подполья, длившийся четырнадцать долгих месяцев.

До самого конца группа не знала ни одного провала. Но однажды все же лишь счастливая случайность спасла от гибели Виктора Измайлова, и не только его.

Шла обычная, весьма частая в весну 1943 года облава, когда немцы прочесывали дом за домом намеченный район, задерживая подозрительных. На квартиру Измайлова гитлеровцы нагрянули как раз тогда, когда Виктор составлял список людей, которых предполагалось привлечь к подпольной работе. Солдаты ввалились в дверь столь внезапно, что список уничтожить не удалось, хуже того, при неловком движении Виктор выронил его из рук.

Это означало конец, и не только Виктора, но и нескольких патриотов, даже не успевших еще вступить в борьбу с врагом. Правда, оставалась микроскопическая и очень, конечно, наивная надежда, что немцы не обратят внимания на какой-то обрывок бумаги. Но высокий офицер, первым вошедший в комнату, сразу же увидел листок, и раньше, чем Измайлов успел шевельнуться, лакированный сапог стремительно припечатал список к полу. Виктор в отчаянии покачнулся… А в следующую секунду произошло нечто совершенно непонятное: ловко шаркнув подошвой, офицер затолкнул листок под диван.

Проверив документы присутствовавших и не найдя ничего подозрительного, немцы ушли. Выходя из комнаты, высокий офицер на мгновение обернулся. Виктору показалось, что в его взгляде мелькнула укоризна…

Кто был этот человек? Этого никто не знает до сих пор…

В середине июня сорок третьего года Виктора вызвали в отряд. Это означало, что речь будет идти о задании чрезвычайной важности, которое нельзя передать через очередного нарочного.

После обычных приветствий и расспросов командир отряда Медведев неожиданно сказал:

– Виктор Васильевич, вы, конечно, догадываетесь, что мы вас вызвали в отряд по поводу исключительному. Дело в том, что, по некоторым сведениям, сюда, на Украину, немцы начали подвозить секретное химическое оружие…

6

Владимир Аристархович Боровский имел полное основание называть себя «военной косточкой». Действительно, несколько поколений его предков и с отцовской, и с материнской стороны служили в российской армии.

Отец Боровского скончался в 1910 году заслуженным генерал-лейтенантом от артиллерии, однако не менее чем именитым отцом гордился Владимир Аристархович и прадедом, который закончил двадцатипятилетнюю службу в николаевской армии фейерверкером, удостоенным за Севастополь трех «георгиев». В офицеры Боровский-дед выбился ценой неимоверных усилий уже после крестьянской реформы.

Сам Владимир Аристархович к сорока шести годам имел за плечами две войны: мировую, которую закончил штабс-капитаном и по семейной традиции георгиевским кавалером, и Гражданскую – красный полк, которым он командовал, завершил свой боевой путь в Забайкалье.

Хотя отец его, достигнув генеральских чинов, и получил потомственное дворянство, Боровский к последнему относился иронически, не забывая, что корни его семьи, вернее, рода, самые что ни на есть, по его словам, сермяжные. Потому и расстался со своим дворянством в октябре семнадцатого года даже с облегчением. А солдаты полка, с которыми он провел в окопах более трех лет, несмотря на строгость и даже некоторую придирчивость по службе, единогласно избрали его после свержения самодержавия своим командиром.

После Гражданской Боровский закончил институт стали и военную академию. Он сделал несколько важных изобретений в области артиллерийского вооружения, а несколько лет спустя блестяще защитил докторскую диссертацию, минуя кандидатскую.

Великая Отечественная война застала полковника Боровского профессором одной из военных академий и консультантом множества различных учреждений, так или иначе связанных с оборонной техникой. На фронт Боровского, конечно, не пустили: специалисты его квалификации были во сто крат нужнее в тылу.

В мае сорок второго года Владимира Аристарховича неожиданно пригласили в одно учреждение. Полковника Боровский знавал, они встречались, хотя и не часто, на различных совещаниях.

Полковник принял Боровского уважительно и приветливо, поинтересовался здоровьем, семейными делами. Наконец перешел к главному.

– Владимир Аристархович, у меня к вам просьба, как к старому артиллерийскому волку. Что вы можете сказать об этом?

И полковник осторожно положил на толстое стекло письменного стола кусок изуродованной стали с острыми, зазубренными краями. Голубые, правда, уже несколько поблекшие глаза Боровского блеснули профессиональным интересом. Он повертел это в пальцах, легонько подбросил на ладони, подумал с секунду и, наконец, ответил:

– Полагаю, это осколок. Артиллерийского снаряда. Не нашего.

Полковник согласно кивнул головой.

– Да, это осколок. Обыкновенный осколок. Необыкновенно в нем только одно: он доставлен сюда с превеликими трудностями с оккупированной немцами польской территории, подобран на секретном полигоне. Заметьте, не на обычном полигоне, которым располагает каждый орудийный завод, а именно на секретном. Причем, как с достоверностью установили наши товарищи, новые орудия на этом полигоне не испытываются, пушки там обычные, состоящие на вооружении германской армии. Пушки не сменяются, используются для стрельб довольно давно одни и те же. Значит…

– …Значит, там испытываются снаряды, – закончил за полковника Боровский.

– Мы тоже так полагаем, Владимир Аристархович. Более того, некоторые данные вынуждают нас обратить на этот полигон особое внимание. И я прошу вас вот о чем: можете ли вы по этому осколку, единственному, которым мы располагаем пока, сделать заключение о снаряде и его назначении? Потом мы его вам отдадим на столько, сколько нужно, но ваше предварительное мнение нам важно знать немедленно, чтобы предпринять кое-какие шаги…

Боровский неопределенно хмыкнул. Потом снова взял осколок в руки и стал тщательно рассматривать каждую зазубрину, каждую трещину, потом даже подошел к окну – поближе к свету, чтобы точнее уловить оттенок окалины. Минут через пять он вернулся к столу, опустился в кожаное кресло и еще некоторое время размышлял. Потом сказал:

– После визуального ознакомления, до детального обследования в лаборатории, могу сказать следующее. Снаряд, судя по внешней кривизне осколка, калибра несколько более ста миллиметров, точнее без инструмента определить не могу, а гадать не хочу, ведь немцы могли поставить на обычное орудие нестандартный ствол.

Сталь низкого качества, способна только-только выдержать выстрел. Стенки очень тонкие, их разрушит даже взрыв детонатора. Правда, для этого требуется детонатор более мощный, чем тот, какой немцы обычно ставят на снаряды подобного калибра. Снаряд испытывали без заряда, проверяли только сам стакан, о чем можно судить по внутренней поверхности осколка. Кстати, это случилось около двух месяцев назад.

Полковник даже вздрогнул: дата испытания снаряда была единственным точным фактом, которым он располагал.

– Нет, – продолжал между тем Боровский, – это, безусловно, не фугасный, даже не осколочный и тем более не бронебойный снаряд. Это что-то другое…

Профессор умолк. Сейчас он должен был сказать последние, самые главные слова и тем самым взять на себя всю полноту ответственности за определенное заключение. А Боровский не любил ничьих поспешных заключений, тем более не любил их делать сам. Полковник знал это свойство характера профессора, сам принадлежал к подобным людям, а потому не торопил собеседника ни жестом, ни взглядом.

Боровский еще раз перебрал в уме все возможные варианты и произнес твердо, без тени сомнения:

– Изготовлять подобные стаканы, по моему мнению, есть смысл только в том случае, если снаряжать их отравляющими веществами – ОВ. Это, без сомнения, осколок химического снаряда.

Профессор положил кусок металла на стол и добавил:

– К сожалению, ничего не могу сказать вам об этой проклятой начинке…

…Боровский давно покинул кабинет, а полковник еще долго сидел недвижимо, погруженный в раздумья самого неприятного характера. Наконец он встрепенулся, повел широкими плечами и поднял трубку внутреннего телефона.

– Иннокентий Васильевич? Только что у меня был Боровский. К сожалению, он полностью, ни о чем не будучи предупрежден заранее, подтвердил самые худшие опасения наших экспертов. Он тоже полагает, что это осколок химического снаряда, и никакого другого. Разрешите зайти к вам? Слушаюсь.

Полковник положил в кожаный портфель несколько папок, опустил туда же осколок, предварительно завернув его в бумагу, и вышел из кабинета.

7

Ко времени описанного разговора советская разведка уже знала, что немцы приступили к массовому выпуску отравляющих веществ нового типа, превосходящих по силе своего воздействия на живой организм все ранее известные газы и яды. Поступили сведения и о том, что новые отравляющие вещества испытывались на заключенных в гитлеровских лагерях смерти. Смерть во время испытаний наступала почти мгновенно, даже если на жертвах были противогазы. Установили также, что рецептура газов разработана в лабораториях «ИГ Фарбениндустри», на ее же предприятиях освоено и массовое производство их. Снаряды изготовляют фирмы «Крупп» и «Унион». Отравляющим веществам были присвоены кодовые названия «табун», «зарин», «циклон», но установить их химический состав не удалось.

21 марта 1942 года Председатель Совнаркома И.В. Сталин получил через английского посла Керра личное и секретное послание Премьер-министра Великобритании У. Черчилля. В числе прочего в письме были и следующие строки:

«…2. Посол Майский был у меня на завтраке на прошлой неделе и упоминал о некоторых признаках того, что немцы при попытке своего весеннего наступления могут использовать газы против Вашей страны. Посоветовавшись с моими коллегами и начальниками штабов, я хочу заверить Вас в том, что Правительство Его Величества будет рассматривать всякое использование ядовитых газов как оружия против России точно так же, как если бы это оружие было направлено против нас самих. Я создал колоссальные запасы газовых бомб для сбрасывания с самолетов, и мы не преминем использовать эти бомбы для сбрасывания на все подходящие объекты в Западной Германии, начиная с того момента, когда Ваши армия и народ подвергнутся нападению подобными средствами.

3. Представляется необходимым рассмотреть вопрос о том, следовало ли бы нам в соответствующий момент выступить с публичным предупреждением о том, что таково наше решение. Подобное предупреждение могло бы удержать немцев от добавления нового ужаса к тем многим, в которые они уже ввергли мир. Прошу Вас сообщить мне, что Вы думаете по этому поводу, а также, оправдывают ли признаки подготовки немцами газовой войны это предупреждение.

4. Вопрос не имеет особой спешности, но, прежде чем я приму меры, которые могут навлечь на наших граждан эту новую форму нападения, я должен, конечно, иметь в своем распоряжении достаточно времени для приведения в полную готовность наших противохимических средств».

29 марта И.В. Сталин ответил У. Черчиллю:

«…Выражаю Вам признательность Советского Правительства за заверение, что Правительство Великобритании будет рассматривать всякое использование немцами ядовитых газов против СССР так же, как если бы это оружие было направлено против Великобритании, и что британские военно-воздушные силы не преминут немедленно использовать имеющиеся в Англии большие запасы газовых бомб для сбрасывания на подходящие объекты Германии.

…Я думаю, что было бы вполне целесообразно, если бы Британское Правительство выступило в ближайшее время с публичным предупреждением о том, что Англия будет рассматривать применение ядовитых газов против СССР со стороны Германии или Финляндии так же, как если бы это нападение было произведено против самой Англии, и что Англия ответила бы на это применением газов против Германии.

Понятно, что, если Британское Правительство пожелает, СССР готов в свою очередь сделать аналогичное предупреждение Германии, имея в виду возможное газовое нападение Германии на Англию.

…Советское Правительство было бы весьма благодарно, если бы Британское Правительство могло помочь СССР получить в Англии некоторые недостающие химические средства обороны, а также средства ответного химического удара, имея в виду возможность химического нападения Германии на СССР…»

10 апреля И.В. Сталину вручили новое личное и секретное послание У. Черчилля:

«…1. В начале мая я сделаю заявление, в котором нацисты будут предупреждены о применении нами ядовитых газов в ответ на аналогичные атаки на Вашу страну…

3. Конечно, если необходимо, то мы… сможем предоставить Вам первым ближайшим пароходом по крайней мере тысячу тонн иприта и тысячу тонн хлора…»

Через двенадцать дней И.В. Сталин сообщил У. Черчиллю:

«…Выражаю Вам признательность за готовность поставить 1000 тонн иприта и 1000 тонн хлора. Но так как СССР ощущает более острую нужду в других химических продуктах, то Советское Правительство желало бы вместо указанных выше продуктов получить 1000 тонн гипохлорида кальция и 1000 тонн хлорамина или, в случае невозможности поставки этих продуктов, 2000 тонн жидкого хлора в баллонах».

Позднее сделал свое знаменитое заявление Президент Соединенных Штатов Америки Франклин Д. Рузвельт:

«Я испытываю отвращение при мысли, что какая-либо страна, даже наши нынешние враги, могла бы или была бы намерена применить против человечества такое ужасное и бесчеловечное оружие. Применение такого рода оружия признано незаконным общим мнением всего цивилизованного человечества. США не применяли такого оружия, и я надеюсь, что мы никогда не будем вынуждены применять его. Я заявляю категорически, что мы ни при каких обстоятельствах не прибегнем к такого рода оружию, если наши враги первыми не применят его».

Обо всех этих событиях государственного, можно даже сказать – международного значения, которые насчитывали к лету 1943 года многомесячную историю, Виктору Измайлову, разумеется, ничего известно не было. Ему рассказали только, что, по некоторым данным, немцы в нарушение Женевского протокола 1925 года в широких масштабах ведут подготовку к химической войне против Советского Союза. Возможность такого преступления со стороны гитлеровцев наше командование никогда, конечно, со счетов не сбрасывало. Но к лету 1943 года стало очевидно, что гитлеровская военная промышленность производит уже не опытные экземпляры, а крупные серии артиллерийских снарядов и авиационных бомб, снаряженных сильнейшими отравляющими веществами не установленного пока состава.

Информация, стекавшая в Москву, в Центр, день ото дня приобретала все более угрожающий характер. В начале лета, когда и вермахт, и Красная армия готовились к решающему сражению на Курской дуге, в Центр пришли сообщения, что гитлеровцы начали перебрасывать химические бомбы и снаряды на Украину, ближе к Восточному фронту.

Небольшой Луцк был с позиций гитлеровцев одним из самых подходящих мест для временного склада нового оружия.

Измайлов выслушал задание очень внимательно, а затем, задумчиво покусывая травинку, сказал:

– Знаете, кажется, что-то у нас уже происходит…

Действительно, один из подпольщиков, работавший официантом в казино, слышал, как несколько офицеров за его столиком говорили о каком-то новом оружии, которое вот-вот поступит и которое по своему воздействию превосходит все ранее существовавшее.

Никаких других подробностей официант больше не уловил, и сообщение его особого интереса у Измайлова тогда не вызвало: гитлеровцы периодически для поднятия уже порядком пошатнувшегося духа собственной армии, а также для устрашения населения распространяли слухи о появлении нового мощного оружия, способного разом решить исход войны. Но теперь проходить мимо таких сообщений было нельзя – за ними могли стоять серьезные факты.

– Это дело первостепенной важности, – такой приказ был отдан Измайлову, – ищите химические снаряды, используйте для этого все возможности, все связи. Но соблюдайте полную секретность, даже привлеченные к поискам подпольщики не должны знать без крайней надобности, что именно они ищут…

8

Как-то незаметно подползла дата, которая невольно заставила Пашу горько вздохнуть: два года оккупации… Чем они были для нее, эти два года? Кошмарным сном? Нет. Реальность, действительность, от которой ни убежать, ни очнуться.

Оккупация стала привычной формой существования. Именно существования, потому что жизнью назвать происходившее день за днем было невозможно. Привыкла… Паша горько усмехнулась. Да разве можно привыкнуть к тому, чему отчаянно противилась ее душа? А потом подумала, что да, привыкла. Но не к оккупации. Привыкла к другому – подавлять собственные чувства, научилась владеть собой.

Странная теперь у нее была жизнь. Даже не одна, а целых три жизни – не многовато ли для двадцатичетырехлетней девушки? Одна жизнь оставалась где-то там, за двухлетней чертой. Там были и тихий деревянный Ржев, и шумная Москва ее студенческих лет, и Луцк, каким он был в тот день, когда она впервые вышла на перрон городского вокзала. Вспоминалась Паше то длинная очередь к институтской кассе в дни выдачи стипендии, то «Чертово колесо» в Сокольниках, или – курьезнейшее зрелище – двухэтажный экспериментальный троллейбус на улице Горького, или сверкающий хрусталем знаменитый Гастроном № 1, который все москвичи упорно продолжали называть «елисеевским». Впрочем, воспоминания о довоенных московских магазинах Паша всегда спешила прогнать поскорее.

Иногда тот мир давал знать о себе и совершенно случайно. Подклеивала как-то Паша обои в углу своей комнаты и обнаружила обрывок старой московской газеты. На заляпанной мучным клейстером полосе только и сумела она разобрать, что в неизвестный ей день неизвестного года московский «Спартак» выиграл с крупным счетом у киевского «Динамо», что в театре сада «Эрмитаж» выступает заслуженный артист республики Аркадий Райкин и что в кинотеатре «Баррикады» идет комедия «Волга-Волга» с участием Любови Орловой и Игоря Ильинского.

Аркадия Райкина Паша несколько раз слышала по радио, фильм «Волга-Волга» видела дважды – дома и в Москве, а вот на футбольном матче ей не довелось побывать ни разу в жизни, о чем она раньше ни капельки не жалела, но сейчас вдруг стало так обидно, что она чуть не разревелась. И твердо решила, как только кончится война, непременно пойдет на футбол и именно на «Спартак» (Москва) – «Динамо» (Киев).

Еще была жизнь Паши Савельевой, неприметной служащей одного из оккупационных учреждений, имеющей аусвайс, мельдкарту и хорошую репутацию у начальства. Эта Паша каждый день минута в минуту приходила на работу, потому что за малейшее опоздание немцы строго наказывали. Вплоть до увольнения, а увольнение означало немедленную мобилизацию в Германию. Смысл бытия этой Паши заключался в том, что ей все запрещалось.

Самой большой заботой этой Паши было достать где-нибудь килограмм-другой картошки, бутыль керосина, буханку хлеба или кусок сала. Сало котировалось выше всего, потому что было не только едой, но валютой, некой универсальной ценностью, на сало можно было выменять все, что угодно. Но где его достать, это сало? У Паши бывали деньги, и рейхсмарки, и оккупационные, порой много денег – их присылали из отряда. Но они шли на иные цели.

Деньги эти находились в распоряжении совсем другой Паши Савельевой, какую знали в городе лишь немногие и какой она была на самом деле, – руководительницы разведывательной организации. Это была третья и главная жизнь Паши Савельевой, которая никогда не должна была пересекаться со второй, параллельной серенькой жизнью, ибо такое пересечение могло кончиться только одним: разоблачением и гибелью.

До недавнего времени руководителей группы было трое: Измайлов, Петров-Громов и Савельева. Но Паше было во сто крат труднее, чем ее товарищам, кадровым военным.

Громов был из тех, кого называют сорвиголовой. Таким людям всегда везет – из самых невероятных передряг они возвращаются, как ни в чем не бывало. Но до поры до времени. Они редко доживают до старости, это не их удел. В самой отчаянной обстановке такие люди действуют словно по наитию, всегда находя самое нужное и единственно правильное решение. И осуществляют его с блеском. Пока… Пока им не изменит удача. Так и случилось с ним, с Колей Громовым.

Еще в первые месяцы оккупации немцы создали в городе гетто: отгородили колючей проволокой несколько кварталов и загнали туда под стволами автоматов всех местных жителей еврейского происхождения. Привезли в гетто и евреев из окрестных городков и сел. В конце сорок второго года часть евреев расстреляли, а ранней весной сорок третьего по городу поползли слухи, что не сегодня завтра уничтожат и остальных обитателей гетто. И Петров-Громов решил предпринять отчаянную попытку спасти от гибели сотни людей. Не уверенный, что он заручится поддержкой Измайлова и Савельевой, Петров проник за колючую проволоку гетто один, спрятав под одеждой несколько пистолетов и гранаты.

В гетто он отыскал молодых ребят, готовых, как и он, на самоотверженный бой, и поднял с ними вооруженное восстание.

Несколько часов горстка храбрецов вела неравный бой против десятков гитлеровских солдат и полицейских. Они уничтожили часть охранников, не ожидавших нападения, и завладели их оружием. Но вырваться за колючую проволоку им все же не удалось. Вернее, не удалось вывести тех, ради кого они и подняли мятеж, а уходить одним, пока не подоспели машины с солдатами, не захотели.

Окруженные со всех сторон, уже без всякой надежды на спасение, повстанцы отбивались от гитлеровцев, пока не были уничтожены почти целиком. Контуженный разрывом мины, потерявший сознание Громов очнулся – третий раз в своей жизни – уже в камере гестапо. Фамилию его немцы знали: один из полицейских, подавлявших восстание, жил рядом с Громовым и опознал в захваченном соседа. Обыск ничего не дал – отчаянный вроде бы до безрассудства Петров-Громов немецкие мундиры, в которых ходил на охоту, и оружие хранил в известных только ему тайниках.

Его избивали резиновыми палками и шомполами, подвешивали за связанные за спиной руки, так что с хрустом выворачивались кости из суставов, загоняли под ногти иголки, рвали плотничьими клещами здоровые зубы, выжигали на спине паяльной лампой полосы, сутками не давали воды… Громов молчал, а если открывал иногда рот, то чтобы высказать следователю Шмидту такое, от чего обер-лейтенант войск СС заходился в ярости.

Потом пытать перестали, более того, поручили двум врачам – немецкому и другому, из пленных, – привести его побыстрее в полный порядок, не жалея для того ни лекарств, ни хорошей еды. Когда Николай встал на ноги, еле живой после перенесенных пыток, с ним заговорили по-иному: предлагали поступить на службу, обещали хорошее жалованье – пусть только сообщит, с кем связан, по чьему заданию поднял восстание в гетто. Обер-лейтенант Шмидт угощал Николая коньяком и сигаретами, делал комплименты его стойкости.

Петров выкурил сигарету, погасил окурок в пепельнице и широко улыбнулся, открыв темные провалы на месте выбитых зубов:

– За сигареты и приятные слова спасибо. Но валять со мной ваньку не стоит, господин обер-лейтенант. Шомполами вы меня не взяли, деньгами тоже не возьмете.

Обер-лейтенант Шмидт с превеликим наслаждением тут же в кабинете пристрелил бы дерзкого русского, или скорее замучил его до смерти. Но у него было строгое предписание начальства: если арестованный Громов не примет сделанного ему предложения, перевезти его как особо опасного преступника под усиленной охраной в ровенскую тюрьму для дальнейшего следствия.

Из луцкой тюрьмы Николай сумел переправить на свободу письмо товарищам:

«…Жизнь мне нужна, чтобы бороться. Будем надеяться, что мы еще встретимся и, конечно, в наше время… Трудно определить, когда встретимся после окончания войны, когда наступит мирное время. Но мы убеждены в том, что победа будет на нашей стороне, что враг будет уничтожен и изгнан с нашей земли. Если же я погибну, сообщите моему отцу, что его сын умер честным человеком. Вот его адрес: Ленинградская область, город Псков, п/о Череза, деревня Глоты, Петрову Григорию Петровичу.

С приветом Николай Громов».

В ровенской тюрьме Громова целую неделю на допросы не вызывали, видимо, было не до него. За эту неделю Николай сколотил из заключенных группу смельчаков и 8 марта 1943 года поднял вооруженное восстание в тюрьме! Заключенные убили нескольких часовых и тюремных чиновников, но сам Николай Петров-Громов во время этой дерзкой попытки вырваться на свободу погиб.

Совсем другим был Виктор Измайлов, кадровый военный, он умел найти правильный ход в любой ситуации, при любых обстоятельствах действовал точно по принятому плану. Если нужно, и он шел на самое рискованное действие, не было нужды – он был способен неделями выжидать наиболее благоприятного момента.

Но Паше никогда раньше даже в голову не приходила мысль, что придется иметь хоть какое-то отношение к военному делу. К тому же она всегда считала себя трусихой. Трижды она смотрела «Чапаева», каждый раз спрашивала себя: а смогла бы она как Анка-пулеметчица, и каждый раз честно отвечала: «Нет, не смогла бы».

А тут было труднее, чем лежать за «максимом» против белогвардейских цепей. Первые дни она испытывала панический ужас при каждой встрече с немецким солдатом. Постепенно страх прошел, оставив вместо себя до крайности обостренное восприятие опасности: трезвое, холодное и спокойное.

Деревенская рассудительность и четкость мышления финансиста дали превосходный сплав: неожиданно она обнаружила (товарищи ее догадались об этом гораздо раньше), что способна рассчитывать каждый свой шаг и предугадывать с достаточной степенью вероятности его последствия. И качеством этим, чрезвычайно важным в разведке, Паша обладала в большей степени, нежели ее друзья, которых она привыкла ставить выше себя. Но они сами – и Громов, и Измайлов – это Пашино достоинство выделили в ней давным-давно, иначе вряд ли девушка вошла бы в руководство уже настоящей разведывательной группы.

Изменилось и ее отношение к опасности, особенно после боевых операций, проведенных вместе с Громовым. Паша уже не боялась, в первую очередь потому, что научилась не бояться собственного страха перед опасностью. Она знала, что ждет ее в случае разоблачения, и внутренне была готова к встрече с гибелью.

Постоянное сознание опасности не оставляло ее теперь ни днем ни ночью, став частью ее бытия. Что бы она ни делала, где бы ни находилась, какая-то частица ее мозга подсознательно фиксировала все происходящее вокруг, отмечала малейшую необычность обстановки. Вот почему, вероятно, в июне Паша почувствовала: за ней следят.

Вначале это было какое-то зыбкое беспокойство, которое охватывало ее каждый раз, когда она выходила на улицу. Потом чувство конкретизировалось в образе малоприметного парня, как бы случайно отворачивающего лицо, когда он попадался на глаза девушке.

Ничего плохого о нем по внешнему облику Паша сказать бы не могла. Парень как парень, лет двадцати пяти, среднего роста, с правильными чертами лица и карими глазами. Никаких запоминающихся примет, разве что оспинка над левой бровью.

Паша сообщила о своих подозрениях Измайлову. Виктор тоже встревожился, но поначалу высказал и такое предположение:

– Слушай, Паша, а может, мы зря к нему придираемся? Может, ты ему просто понравилась, парень ходит, вздыхает, познакомиться не решается, а нам уже черти мерещатся? А?

Паша почувствовала, как щеки предательски краснеют. А Виктор, делая вид, что не замечает ее смущения, продолжал:

– Ты, прямо скажем, девушка хорошенькая – и как это я сам раньше не замечал…

– Ну конечно, потребовалось, чтобы ко мне прицепился шпик, иначе обратить на меня внимания ты же не мог, – с сарказмом и даже злостью выпалила Паша.

Теперь смутился Виктор. Виновато улыбнувшись, сказал примирительно:

– Не сердись… – Преодолев неловкость, Виктор все же закончил свою мысль: – Предположение, конечно, банальное, но мы не имеем права сбрасывать и его со счетов. Вдруг это всего лишь незадачливый влюбленный? Нужно разобраться. Сделаем так…

План Виктора Измайлова не отличался сложностью, да этого и не требовалось. Проверка его, как мысленно называла подозрительного парня Паша, должна была выглядеть естественно.

Словом, дня через два Паша пошла в единственное место в городе, где девушка могла появиться, не вызывая особых нареканий: в кино. Билет – один – она взяла заранее днем, в обеденный перерыв, чтобы он имел возможность присоединиться к ней без особого труда. И он появился… Один, без девушки или приятеля.

До сеанса оставалось минут пятнадцать. Паша побродила немного по фойе, разглядывая вывешенные на стендах фотографии немецких кинозвезд. Довольно долго постояла у портрета Марики Рёкк, потом выпила стакан газированной воды, потом посидела у крохотной эстрадки, где наигрывали какой-то сентиментальный вальсок три пожилых музыканта с голодными лицами. Он все сидел в углу фойе и не делал ни малейшей попытки подойти к явно скучающей одинокой девушке.

Домой Паша шла медленно, избрав нарочно самую длинную дорогу, но он так и не подошел, хотя самый застенчивый парень не упустил бы такую выгодную возможность для знакомства с понравившейся ему девушкой.

– Что ж, – подвел на другой день итог Виктор Измайлов, – будем считать, что Ромео из твоей тени не состоялся. Версия с несчастной любовью потому отменяется.

Оставалась единственная версия, и в отличие от первой она никак не могла польстить девичьему самолюбию. Ее-то тем более необходимо было проверить.

Через два дня в переулке неподалеку от кинотеатра «Глория» сильно подвыпивший немецкий лейтенант минут за двадцать до наступления комендантского часа остановил молодого парня с еле заметной оспинкой над левой бровью.

– Ты кто такой, – спросил он на ломаном русском языке. – Давно здесь вертишься. Аусвайс!

– Извините, господин лейтенант, – почтительно ответил парень, – я спешу домой, чтобы поспеть до комендантского часа. Пожалуйста, вот мой аусвайс.

Офицер развернул документ и углубился в его изучение. Видимо, ему что-то не понравилось, потому что он смерил парня подозрительным взглядом и с расстановкой, отчеканивая каждое слово, произнес:

– Это не есть правильный аусвайс! Тут фотографий совсем не похож! Ты украл этот аусвайс!

С этими словами офицер вытащил пистолет и, не спуская с парня взгляда, приказал ему идти вперед. Но парень отнюдь не стушевался:

– Не утруждайте себя, господин лейтенант, – почтительно, но вполне уверенно сказал он. – Не нужно меня вести в гестапо, если уж так случилось, извольте взглянуть, у меня есть и другой документ. Вот возьмите сами, в верхнем кармашке…

Не отворачивая черного зрачка парабеллума, офицер вытащил из кармашка у парня кусочек картона, размером чуть больше железнодорожного билета. На обеих сторонах его по-украински и по-немецки был напечатан один и тот же текст, а именно, что предъявитель сего есть секретный осведомитель гестапо Сычик и что всем местным властям предлагается оказывать ему всяческое содействие, круглая печать с орлом и номером, дата и подпись: «Фишер».

Офицер молча вернул Сычику картонку.

– Что случилось, господин лейтенант?

Офицер оглянулся – к ним торопливо шагали два фельджандарма с автоматами на груди.

– Ничего особенного, ефрейтор, – ответил он, пряча в кобуру парабеллум. – Проверил документы у этого парня, все в порядке, пропустите его…

– Спасибо, господин лейтенант, – поблагодарил Сычик и растворился в темноте переулка.

Сычик напрасно благодарил лейтенанта – молиться богу ему нужно было за здоровье жандармов: не подойди они случайно, валяться бы ему, пробитому французским клинком: Михаил Неизвестный живым бы его не выпустил.

Разведчики теперь точно знали, что парень, вторую неделю преследующий Пашу, действительно секретный агент гестапо. И Виктор предписал Паше до поры до времени ни с кем не встречаться. Дополнительная проверка установила, что Сычик пользуется в гестапо репутацией сыщика с хорошим нюхом. То, что он зацепил Пашу, подтверждало, к сожалению, его репутацию.

Но было известно и другое. Агенты гестапо, завербованные гитлеровцами из числа предателей Родины, как правило, получали свои сребреники «за голову», твердыми ставками хозяева их не баловали – чтобы были злее и старательнее. Поэтому агент, напавший на след, о своей удаче начальству не сообщал до тех пор, пока не выслеживал все нити.

Отсюда следовало, что в гестапо о Паше Савельевой, вероятнее всего, еще ничего не известно. А если так, значит, убрав Сычика, группу можно спасти. Но как его убрать?

Проще всего ликвидировать Сычика где-нибудь в тихом месте, как это чуть было не сделал Михаил Неизвестный. Но, обнаружив труп, немцы начнут следствие, а в гестапо, как понимал Виктор, работали отнюдь не дилетанты. Нет, убрать Сычика нужно было незаметно, не вызывая подозрения, что совершен акт возмездия.

Откладывать операцию больше нельзя. Каждый час промедления теперь таил в себе угрозу, и Виктор принял решение ликвидировать Сычика самому, не передоверяя этого никому другому.

В ближайший воскресный день Паша, напевая песенку, вышла из дому и направилась в сторону городского пляжа. Глядя на ее свежее, чуть тронутое загаром лицо, никто бы не сказал; что накануне она провела без сна едва ли не самую скверную ночь в своей жизни. То и дело вставала с измятой постели, бродила по комнате, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мать. Несколько раз выходила на кухню и пила воду из деревянного ковшичка-петушка, привезенного еще из Ржева.

А сон не шел. Мысли разбегались – и главные, и пустячные, но вертелись вокруг одного: а вдруг они ошибаются. Вдруг все это лишь какое-то наваждение? Плод стечения случайных обстоятельств? И что, если он ни в чем не виноват? Ведь тогда… Ей вдруг стало почти жалко этого Сычика: молодой, может быть, у него есть мать, отец, сестра… И оборвала тут же ненужную жалость: сам мог бы пожалеть себя, когда шел на предательство. Какая тут может быть ошибка, когда Неизвестный собственными глазами читал гестаповскую картонку, ведь не пригрезилась же ему она! И люди Измайлова, имеющие связи в самом гестапо, еще тоже, слава богу, пребывают в здравом уме и твердой памяти. Нет, ошибки нет. Ошибкой будет, если они оставят Сычика ползать по нашей земле и позволят ему продолжать творить черное дело. Не она – он, этот неприметный парень, должен мучиться от бессонницы и покрываться холодным потом при мысли: сколько веревочке ни виться, а конца не миновать…

Но волновалась Паша только ночью, пока не подошла минута действовать. Теперь же, выйдя на улицу, она была спокойна и думала только об одном: чтобы все исполнилось точно по плану, без всяких неожиданностей. Теперь уже никаким неожиданностям места быть не могло…

Итак, напевая песенку, Паша шагала к пляжу. В правой руке она держала большую соломенную сумку (перед самой войной Паша купила ее в Москве на Сельскохозяйственной выставке, тогда такие сумки были у москвичек в большой моде). Из сумки выглядывал конец лохматого желтого полотенца. Пройдя мимо замка Любарта, девушка замедлила шаги, достала из сумки пудреницу, раскрыла ее и… Так и есть! В крохотном зеркальце мелькнула знакомая фигура. Сычик!

«Следи, следи», – со спокойной злостью подумала Паша, пряча пудреницу обратно в сумку.

На низком берегу безмятежно-ленивой Стыри Паша выбрала местечко поуютнее и улеглась на ласковом песке. Под лучами жаркого июньского солнца девушке стало хорошо и спокойно. Точно она пришла сюда загорать после обычной трудовой недели за банковской конторкой.

Паша лежала на животе, скрестив руки под подбородком, голову прикрыла от солнца легкой кисейной косынкой. Никто, решительно никто не обратил на девушку, пришедшую покупаться и позагорать на берег Стыри, ни малейшего внимания. Не покосился в ее сторону и красивый, атлетического сложения молодой человек с крутыми завитками темных кудрей, спадавших на высокий лоб. Молодой человек сидел на песке метрах в тридцати от Паши и с удовольствием предавался обычному пляжному занятию: жонглировал, и довольно ловко, двумя камушками.

На пляже, несмотря на отличную погоду, загорало всего несколько человек – в оккупированном Луцке людям было не до воскресного отдыха.

Прошло минут двадцать. Небрежно помахивая синими сатиновыми плавками («Не иначе, как специально за ними домой бегал», – отметила Паша), на берегу появился еще один купальщик. Со скучающим видом он шагал по песку, высматривая, где бы присесть. В том, что довольно симпатичный парень присел неподалеку от одинокой загорающей девушки, не было решительно ничего удивительного. Парень быстро переоделся и тоже растянулся на песке.

Все три участника предстоящей схватки были теперь на месте: Виктор, Паша и Сычик. Но о том, что схватка будет, знали только двое. Сычику не дано было предвидеть, что это солнце, эта теплая, ласковая вода, этот песок – последние в его жизни.

Еще через полчаса, когда солнечные лучи стали припекать совсем уж невыносимо, Паша встала, стряхнула с груди и бедер приставшие песчинки, завязала на затылке косынку и направилась к воде.

Нерешительно поболтав в воде ногой, взвесила что-то в уме и со вздохом сожаления вернулась обратно. Спустя некоторое время она, словно преодолев вполне объяснимое смущение, подошла к парню в синих плавках, до того безучастно и неотрывно читавшему странную для его возраста книгу – «Сказки братьев Гримм».

– Извините, пожалуйста, – нерешительно заговорила Паша.

Парень, оторвавшись от книги, взглянул на нее с очевидным смятением. Словно не замечая его растерянности, Паша, застенчиво улыбаясь, объяснила:

– Понимаете, я тут одна, без друзей. Очень хочется выкупаться, но в прошлый раз со мной случилась судорога. Ногу свело… Ну и… Я немного боюсь…

Лицо Сычика скривило некое подобие улыбки. Неожиданная просьба спутала его планы. Он шел за Пашей ведомый, с его точки зрения, достаточно серьезными подозрениями, но знакомиться с нею вовсе не собирался. И это было понятно: если Паша действительно связана с партизанами, такое знакомство может лишь спугнуть ее. Что скрывается за этим ее шагом? Желание «прощупать» – этого Сычик не исключал в случае, если девушка заметила слежку? Что ж, пускай попробует. Он, Сычик, прошел хорошую школу, не этой девчонке расколоть его. В конце концов, если уж пришлось познакомиться с нею, даже хорошо, что знакомство произошло по ее инициативе.

– Пойдемте, – только и сказал он, вставая.

Они вошли в воду. Паша поплыла по течению. Добросовестно стараясь держаться поблизости, за ней поплыл Сычик. А еще через две минуты кудрявый атлет отбросил в сторону свои камушки, встал, потянулся и тоже зашагал к воде.

Сколько прошло времени, никто не считал. Первой вернулась на берег девушка. Она смахнула с плеч сверкающие капельки влаги, вытерлась лохматым желтым полотенцем и надела сарафан, сразу облепивший стройное, еще влажное тело. Не нагибаясь, поддела на босые ноги сандалии, собрала вещи в большую соломенную сумку и зашагала обратно в город. Потом вернулся на свое место и кудрявый атлет. Побродил по песку, дожидаясь, пока обсохнет кожа (полотенца у него не было), оделся неторопливо и тоже ушел с пляжа.

И никто, решительно никто не обратил внимания на сиротливую кучку одежды на том месте, где песок еще сохранял очертания тела парня в синих плавках. Никого не заинтересовал даже сборник братьев Гримм, заложенный на сказке о бременских музыкантах.

Тело Сычика всплыло из воды лишь на третий или четвертый день. Следов насильственной смерти на нем обнаружено не было. Шефу гестапо доктору Фишеру было доложено, что агент Сычик утонул во время купания по собственной неосторожности. Сослуживцы не нашли в его бумагах ничего интересного, видимо, решили они, в последние недели их коллега работал не особенно успешно. А вскоре его и вовсе забыли.

9

Во всей полноте с заданием Москвы Измайлов счел нужным познакомить только трех человек: Пашу Савельеву, Алексея Ткаченко и Михаила Неизвестного, к которому после гибели Николая Громова перешли функции руководителя боевых операций.

В конспиративной квартире на Ковельской улице они несколько часов обсуждали, кого из подпольщиков следует привлечь к поискам, учитывая место работы, связи, индивидуальные особенности и недостатки.

Уже не раз писалось, что работа разведчика во вражеском тылу – тяжелый, опасный, кропотливый труд и что, перефразируя слова поэта, для добычи грамма стоящих сведений приходится перерабатывать тысячи тонн информационной руды. Но если золотоискатель находит порой килограммовый самородок, то и в разведке иногда, хотя и очень редко, случаются невероятные удачи. Не следует только забывать, что удача такая зиждется на прочной основе долгой работы, а не сваливается с неба, подобно библейской манне.

Руководителям луцкого подполья неслыханно повезло, потому что первый же человек, получивший от них указание искать, через какие-то несколько недель нашел! Но эта удача, конечно, не была случайной, потому что таким человеком уже нужно было располагать, а это как раз и не было случайностью, а итогом двухлетней работы организации.

Невысокого роста, немолодой, одетый в нелепый кургузый пиджачок, в старомодном пенсне, инженер Соколов до войны был известным путейцем, а ныне, при «новом порядке», – официантом при станционном солдатском буфете. Скромная должность Соколова не исключала, однако, возможности оказывать советской разведке весьма важные услуги, поскольку человек он был в высшей степени наблюдательный и в железнодорожном деле высококвалифицированный. К тому же, как многие старые русские инженеры, Соколов хорошо владел немецким языком.

Инженер Соколов приехал в Луцк в служебную командировку буквально за несколько дней до начала войны и успел познакомиться только с Пашей – привез ей из Москвы письмо и небольшую посылочку от своей племянницы, которая училась с Савельевой на одном курсе института. Поэтому немцы о его подлинной профессии и квалификации (так же как и о степени владения немецким языком) и не догадывались.

Когда пришли оккупанты, именно Паша помогла Соколову найти подходящую квартиру, достала ему документы, а потом подобрала нетяжелую работу.

Вовлекать Соколова в подпольную организацию девушке даже не пришлось – проницательный инженер сам обо всем догадался. Регулярно он сообщал Савельевой множество сведений, которые почерпывал из разговоров посетителей буфета и служащих вокзала или наблюдал сам.

Лишь однажды Паша дала старику конкретное поручение, оно как раз и касалось химических снарядов.

Паша и Соколов встречались в условленном месте – на скамейке в парке Шевченко. Свидания были всегда очень короткими, иногда Соколов вручал девушке донесение, написанное мелким твердым почерком, иногда просто устно сообщал о чем-либо важном.

Во время очередной встречи Соколов выглядел очень озабоченным, долго возился с махорочной самокруткой, чиркал колесиком зажигалки-«самопала», заменявшей населению давно исчезнувшие спички, потом молча и сосредоточенно курил. Наконец произнес:

– Ну-с, милая барышня, если я хоть что-то понимаю в железнодорожных перевозках, то, кажется, мы нашли то, что искали.

Как и все предыдущие, это донесение Соколова было предельно лаконично: на станцию Луцк под необычно усиленной охраной прибыло несколько вагонов с артиллерийскими снарядами. Разгружают их и переносят на склад только немецкие солдаты. Ни местные грузчики, ни военнопленные к разгрузке, как всегда бывало раньше, не привлекаются. Все работы ведутся в обстановке предельной секретности, на путях не разрешается находиться никому постороннему. Некоторые предпринятые дополнительные меры предосторожности могут быть объяснены, как думает Соколов, специфическим характером груза – ОВ.

Соколов не ограничился донесением: он вручил Паше листок бумаги – план расположения складских помещений, изготовленный в масштабе, со всеми необходимыми пояснениями. И каждый штрих рисунка отличала скрупулезная точность.

Паша не находила слов, как благодарить инженера Соколова. Потом привычно подумала: «Нужно скорее к Виктору…» И осеклась. И уже не было радости, а была лишь боль и тоска. Больше месяца прошло с того страшного дня, а она все не могла смириться с мыслью, что его уже нет в живых…

Виктор Измайлов погиб 7 июля, когда возвращался с партизанского маяка после передачи очередной информации. Виктор отдал донесение партизану Владимиру Ступину, немного отдохнул, поел, попрощался с бойцами и отправился в обратный путь.

Он отошел от маяка на какой-нибудь километр и здесь, на опушке леса, наткнулся на сторожевую заставу бандеровцев. Жестокая, но, увы, неравная схватка длилась считанные мгновенья. Виктор не успел даже до конца разрядить обойму своего «вальтера», как его прошили автоматные очереди сразу с нескольких сторон…

Луцкое подполье лишилось еще одного своего руководителя. А Паша к тому же потеряла человека, который, как знать, мог бы стать для нее самым близким.

…Осторожное прикосновение сухой ладони вывело девушку из недолгого забытья.

– Что с вами? – услышала Паша встревоженный голос Соколова.

– Так, ничего, – виновато ответила Савельева и, взяв себя в руки, добавила обычным спокойным голосом: – Спасибо вам, Леонид Дмитриевич, за все, что вы сделали. А теперь извините, мне пора. До свидания!

10

В небольшом домике на Ковельской улице, надежно укрытом от взоров прохожих густой порослью смородины и малины, Михаил Неизвестный докладывал Паше и Ткаченко об окончательном решении командования отряда.

– Наше предложение о налете отклонено сразу и единодушно, – говорил Михаил.

– Почему? – встрепенулся Ткаченко. – Мы можем собрать и вооружить до сорока человек из бывших пленных и местных ребят, неужели этого мало, чтобы перебить часовых и ворваться в склад?

– Да нет, не мало, – ответил Михаил, – но что дальше? И вообще зачем налет? Командование специально подчеркнуло, что это не обычная диверсия и бой нам ни к чему. Нам нужно похитить, тихонько, без лишнего шума, один-единственный снаряд и передать его товарищам из отряда так, чтобы они сумели наверняка вынести его из города. Мне правильно напомнили, что неподалеку от вокзала казармы. Если солдаты успеют оцепить склады, все погибло, никто не вырвется.

– Ну и рванем этот склад к чертовой матери! – не выдержал Ткаченко.

– Да что вы говорите, Алексей Дмитриевич! – тут уж вмешалась Паша. – Ведь мы отравим весь город! Снаряды-то химические! Да и задания Москвы не выполним. Нет, это никуда не годится, будем действовать так, как рекомендовали в отряде, – твердо закончила девушка. И добавила, уже специально для Ткаченко: – В конце концов это приказ, а приказы не обсуждаются. Так, кажется, по уставу?

Михаил улыбнулся невольно. До чего же изменилась Паша за эти недели руководства группой после гибели Виктора Измайлова. Вот и про устав упомянула, а ведь никогда в армии не была. Молодец Паша, быть тебе, по всему видать, настоящим руководителем. Недаром в отряде после долгих, правда, раздумий именно ей доверили возглавить всю организацию.

Между тем Паша, словно смутившись собственной резкости, виновато взглянула на Ткаченко и тихо сказала:

– Извините, Алексей Дмитриевич…

– Что ты, Паша? – удивился Ткаченко. – И впрямь, что это меня так занесло? Приказ есть приказ. Да и план мой, теперь вижу, ни к черту не годится.

Паша успокоилась. Она никак не могла до конца освоиться с мыслью, что она командир и что эти люди, старше и опытнее ее, обязаны выполнять ее распоряжения, давать ей отчет в своих действиях и что она, Паша, теперь несет ответственность за них.

Но, странное дело, если первые дни и недели после гибели Виктора эта ответственность угнетала ее, ложилась на плечи тяжким грузом сомнений и опасений, то теперь придавала ей силы и уверенность. Вот только приказывать товарищам так естественно и твердо, как это делал Виктор, она не научилась. Но ведь Виктор был кадровый командир, ему было легче, его учили командовать. А ее, Пашу, разве кто-нибудь учил посылать людей на смертельно опасные задания?

Вдруг поняла, что и ее учили… Хотя и не словами, а действиями, не прямо, наставлениями, а собственным примером. Учил Николай Громов. Учил Виктор Измайлов. Вот сейчас незаметно, чтобы не задеть ее командирского самолюбия, преподнес урок Миша Неизвестный. Да и Ткаченко… Ну конечно же! Он уже давно понял, что его план вооруженного нападения на склад никуда не годится, и защищал его лишь для того, чтобы именно она, Паша, как руководитель группы, подвела итог ненужному спору, ненужному, потому что приказ из отряда все равно обсуждению не подлежал. Значит, он это все нарочно… Ну и хитрец Алексей Дмитриевич!

Паша неожиданно для всех рассмеялась. Сразу пропала неловкость, до сих пор мешавшая ей думать и говорить. Ткаченко удивленно посмотрел на девушку, встретил ее понимающий взгляд и тоже, заговорщицки подмигнув, улыбнулся.

Совершенно успокоившись, Паша спросила Неизвестного:

– Так что же нам предлагают в отряде?

– Медведев и его заместитель по разведке Лукин считают, что самое лучшее, если на склад проникнет всего несколько человек, переодетых в немецкую форму. Снимут часовых, взломают дверь помещения, где хранятся снаряды, и вынесут хотя бы один наружу. К тому дню, когда мы будем готовы, в город прибудет человек из отряда, который в ту же ночь, пока не перекрыты дороги, вывезет химический снаряд на «зеленый маяк».

Разведчики склонились над планом. Задача была не из легких – со всех сторон территорию склада окружал кирпичный забор с козырьком – такой не перелезешь. Перед забором тянулось сплошное проволочное заграждение с несколькими проходами. Сам склад состоял из десятка одноэтажных каменных строений, у входа в каждое – часовой. Инженер Соколов сообщал, что вагон с химическими снарядами разгружали у самого дальнего склада, за которым был второй выход с территории. И разведчики сразу же оценили, что часовой у этого здания и часовой у запасного выхода не могли видеть друг друга. Покидать склад нужно было именно здесь, через этот выход, чтобы не пересекать еще раз всю территорию.

Паша, Неизвестный и Ткаченко не обменялись и словом, но общий замысел операции, предложенный командованием отряда, уже был ими схвачен. Смущало только одно… Молчание нарушила Паша.

– Мне все ясно, – обратилась она к Михаилу, – но если нам предстоит пересечь всю территорию… Сколько тут? Метров триста? И, в общем-то, по открытому месту, как мы пройдем без пароля?

Неизвестный довольно рассмеялся:

– Все будет в порядке, если действовать с умом и решительно, я бы даже сказал – нахально. Нужно только говорить по-немецки без акцента, но у меня, кажется, с немецким все в порядке. Товарищи в отряде объяснили, как можно узнать и пароль и отзыв. Понимаешь, немцы сами нам их, конечно, не скажут. Но если мы изобразим из себя часовых, то любой встретившийся нам солдат должен будет назвать пароль.

– А как с отзывом? Если не ответить, он сразу поднимет тревогу… – спросил Ткаченко.

– А мы ему ничего отвечать и не должны, – сказал Михаил. – Мы этого солдата… – и он выразительно провел ребром ладони по горлу.

– Понимаю, – медленно выговорила Паша. – Значит, пароль мы уже будем знать, а отзыв нам назовет следующий часовой сам!

Девушка была явно довольна собственной догадливостью.

– Ну конечно же! – подхватил Михаил. – Этого второго нам даже не нужно будет убирать, пусть себе охраняет нас на здоровье. А часовых у самого здания с паролем и отзывом уже ничего не стоит снять.

– Здорово придумано! – Ткаченко не выдержал и возбужденно зашагал из угла в угол, то и дело с шумом натыкаясь на гнутые венские стулья. – И действительно, не нужно тридцати человек. Вполне управятся и трое. Кстати, патрули и ходят по трое.

– И тертой махорочки надо с собой прихватить, – подхватил Неизвестный, – следы от овчарок засыпать.

После довольно серьезных споров решили, что основную боевую группу составят они сами: Ткаченко, Неизвестный, Савельева. Все трое знали, что руководителям подпольных, тем более разведывательных групп не положено самим принимать участия в боевых операциях. Закон, отстраняющий руководителя от личных активных действий, обоснован и оправдан практикой. Но та же практика знает и немало исключений из правила, когда того требовали обстоятельства исключительные.

Необходимость своего участия в операции Паша обосновывала примерно так. Похищение химического снаряда – самое ответственное задание, когда-либо порученное луцким разведчикам. Это предъявляет к его исполнителям особые требования. Неизвестный и Ткаченко самые подходящие кандидатуры на роль двоих «патрульных». Но кто будет третьим? В организации есть, конечно, смелые и преданные люди, но кто из них может убедительно и наверняка сыграть роль немецкого часового? Ткаченко и Неизвестный перебрали всех и с сожалением признали, что привлечь больше некого. Один чересчур горяч, может сорваться, другой после ранения не может быстро ходить, тот не знает немецкого языка…

Можно обратиться за помощью в отряд. Но переброска нового человека в город, его устройство под надежной «крышей» займет слишком много времени, да и рискованно.

Паша на роль третьего подходила прекрасно. Выдержки ей не занимать, а опыта благодаря былым «прогулкам» в обществе Николая Громова у нее тоже достаточно.

На том и порешили, хотя Ткаченко еще долго ворчал, что такие операции не девичье дело. С ним, впрочем, никто и не спорил.

Предварительно распределили обязанности. Ткаченко поручалось еще раз обследовать подходы к складам, наметить маршрут следования к цели и обратно. Неизвестному – раздобыть три комплекта немецкой формы (его собственная, офицерская, не годилась, для «часовых» требовалась солдатская). Паша должна была ввести в курс дел своего возможного преемника, на случай если они трое не вернутся.

Теперь можно было расходиться.

Итак, перед боевой группой после того, как план предстоящей операции был полностью разработан, стояла только одна проблема: форма. Конечно, убить и раздеть трех солдат, имея соответствующий опыт, не стоило больших трудов. Но гестапо сообразило бы, что покушение совершено именно из-за формы, не иначе как для организации диверсии с «маскарадом», и предприняло бы соответствующие меры. Поэтому требовались такие солдаты, которых никто не стал бы искать в случае их исчезновения.

Свои поиски ничьих немцев Неизвестный начал с вокзала, где только и можно было встретить солдат, которые уже отбыли с предыдущего места службы или только прибыли в город и еще не успели зарегистрироваться в комендатуре.

Появляться на вокзале посторонним лицам из числа местного населения запрещалось: всех не имевших проездных документов задерживали патрули. Нужно было обязательно какое-то прикрытие. Его раздобыл инженер Соколов: за взятку он откупил у шеф-повара ресторана лоток для продажи горячих пирожков с мясом и повидлом якобы для своего двоюродного брата. Теперь Михаил имел возможность толкаться на вокзале круглые сутки.

Луцк хотя и был тупиковой станцией, но все же отправлял ежедневно довольно много поездов в сторону Ровно: с боеприпасами, военной техникой, снаряжением. Их обязательно сопровождала охрана. Уходили отсюда и эшелоны с солдатами, собранными из гарнизонов Волыни и Подолии, а также местных госпиталей. В поисках Михаилу приходилось учитывать рост и комплекцию участников операции. Алексею Ткаченко требовался мундир солидного размера, ему самому средний, Паше – маленький. Наконец, Михаилу повезло: в вокзальном буфете он познакомился с двумя немцами, которые только что выписались из госпиталя и следовали через Здолбуново в Германию, где их ждал кратковременный отпуск. Рослый унтер-офицер с ленточкой «Железного креста» второго класса во второй сверху пуговичной пройме мундира и его спутник, довольно тщедушный солдат из резервистов, пили в вокзальном буфете уже третьи сутки, со спокойной совестью пропуская один поезд за другим: время пребывания в пути все равно им в срок отпуска не засчитывалось. Примазавшегося к их компании лоточника они встретили довольно приветливо, поскольку в его тележке, кроме пирожков, нашлась и пара бутылок самогона, к тому же недорогого. Парень немного владел немецким языком, вполне достаточно, чтобы рассказать десяток анекдотов.

Убедившись, что немцы достигли требуемой степени опьянения, Михаил намекнул, что в городе у него есть две приятельницы: хорошенькие, веселые, правильно воспитанные, а главное – доступные по цене. Ответом ему был рев восторга. Две недорогие фрейлейн – это было именно то, чего не хватало новым друзьям для полного счастья.

Оставив тележку на сохранение инженеру Соколову, Михаил подхватил обоих немцев под руки и повел, проверив, что никто за ними не наблюдает, в гости к мифическим барышням. Патрулей он не опасался: патент вокзального лоточника предоставлял ему право возвращаться домой после комендантского часа. Больше волновался, чтобы те же патрули не перехватили у него «клиентов» за явно непотребный вид.

Никто никогда этих двоих немцев больше не видел: ни в Германии, куда были им выписаны отпускные билеты, ни в вокзальном буфете станции Луцк, где осталось за эти три дня их двухнедельное жалованье, ни в воинской части, куда они должны были вернуться после окончания отпуска. Зато в доме № 14 по Хлебной улице появилось два комплекта немецкой солдатской формы.

С третьим комплектом дело обошлось и того проще: его похитил вместе с чемоданом владельца официант Соколов. Очнувшись поутру в зале ожидания, крепко с вечера подпивший ефрейтор так и не разыскал своего чемодана. В станционном отделении фельджандармерии над ним только посмеялись.

– Скажи еще спасибо, что деньги и документы целы.

Совершенно ошалевший ефрейтор сказал спасибо, козырнул и с горя… снова отправился в буфет, благо деньги у него действительно не украли.

11

Ничем этот день не выделялся среди других, ни предшествовавших ему, ни последовавших за ним. Разве что одним – Паша, Михаил и Алексей к этому дню полностью закончили подготовку к операции. Теперь оставалось лишь осуществить ее – по выражению балагура Неизвестного, «пришить к пуговице костюм». Только и всего.

Собственно говоря, готовы они были уже несколько дней, но ждали из отряда ответа на свое последнее донесение. «Ответ» наконец прибыл и сейчас спал на слишком коротком для него диванчике в углу комнаты, сбросив лишь сапоги и с головой укрывшись пестрым лоскутным одеялом. Это был худой, лет двадцати пяти человек по имени Василий Неудахин. За день он преодолел нелегкий путь от отряда до «зеленого маяка», а оттуда до Луцка. Неудахин не только принес долгожданный приказ, именно ему предстояло в ту же ночь доставить снаряд обратно на маяк. А пока он спал в уютном домике на Ковельской улице, и Паша невольно позавидовала его непоколебимому спокойствию – ведь вот может же человек спать! Словно и не было за его спиной опаснейшей дороги, словно не предстоял ему вдесятеро рискованнейший обратный путь со смертельным грузом за плечами.

Товарищи между тем заканчивали последние приготовления к «балу-маскараду», как назвал необходимость переодевания Михаил Неизвестный. И Ткаченко, и Неизвестный уже облачились в серо-зеленые мундиры и теперь расхаживали по комнате, то вскидывая руки над головой, то высоко поднимая ноги, чтобы чужая одежда лучше пригналась к телу, стала неощутимой, как бы своей. Для Михаила эта процедура была привычной (правда, раньше он выходил в город в офицерском). Но Ткаченко надел немецкий мундир впервые в жизни и теперь явно волновался. Время от времени он останавливался перед круглым зеркалом, висевшим над старинным пузатым комодом, и с удивлением, даже некоторым подозрением разглядывал собственное отображение.

– Фриц, еще и рыжий, – со вздохом признался он наконец самому себе.

Худой, долговязый, чуть рыжеватый, Ткаченко в унтер-офицерском френче и впрямь походил на немца, о чем не преминул пошутить Неизвестный.

Но беззаботным балагуром Неизвестный казался только внешне. Ему предстояло сделать то, что Алексей, а тем более Паша взять на себя никак не могли; именно он, Михаил, должен был бесшумно и наверняка снять по крайней мере трех человек. Трех – это не одного! От Неизвестного требовались весь его опыт в такого рода делах, все хладнокровие и выдержка. И южная словоохотливость сейчас помогала ему снять огромное нервное напряжение.

Михаил придирчиво осмотрел все автоматы. Накануне он терпеливо втолковывал Паше и Алексею, как обращаться с немецким оружием. Урок они вроде усвоили, но проверку оружия перед операцией Михаил все же взял на себя. Сам же, убедившись, что все в порядке, примкнул рожки-обоймы. Паша невольно залюбовалась его ловкими, уверенными движениями – сама она всю жизнь питала к оружию какое-то предубеждение, до войны стреляла она из малокалиберки, но то была почти игрушка, а тут боевой автомат, к тому же немецкий, да и стрелять придется (если придется) не по бумажным мишеням.

Большие часы в потемневшем от возраста дубовом корпусе натужно заскрипели и, словно нехотя, отбили девять раз.

– Девять часов! – ужаснулась Паша. – А я еще не готова. – И скомандовала: – А ну, ребята, отворачивайтесь, я буду переодеваться.

Михаил и Алексей послушно сели лицом к стене.

– Может, тебе помочь? – невинным тоном предложил Михаил.

– Сиди уж, помощник, и не оборачивайся, а то пострадаешь раньше времени, – засмеялась ему в спину Паша. – Подумаешь, тяжелая мужицкая работа, брюки натянуть.

Прошло несколько минут, наконец Паша весело хлопнула в ладоши:

– Раз-два-три, на меня ты посмотри!

Алексей и Михаил дружно повернулись на стульях. И ахнули. Паша исчезла. Вместо нее посреди комнаты стоял довольно щуплый, но в то же время стройный немецкий солдатик. Только светло-карие глаза остались прежними, савельевскими. Суконный мундирчик сидел на солдатике как влитой, без единой морщинки. К выправке не придерешься, вот только плечи узковаты. Дисгармонировали с формой и сапоги. Немецких солдатских сапог тридцать шестого размера в природе не существовало, поэтому Паше пришлось одалживать обычные русские кирзовые сапоги у одной из подруг. Но она справедливо полагала, что в темноте никто не будет разглядывать, как она обута.

Насладившись произведенным эффектом, Паша подошла к зеркалу и принялась озабоченно укладывать под пилотку мягкие пряди хотя и коротко стриженных для девушки, но все же слишком длинных для солдата русых волос.

Потом Михаил внимательно оглядел всю ее – с ног до головы – и не нашел в Савельевой ничего такого, что могло бы вызвать подозрение у настоящего немца, кроме сапог, но тут уж ничего поделать было нельзя.

Конечно, в июне сорок первого года в гитлеровской армии вряд ли можно было встретить такого заморыша, но сейчас стояло предзимье сорок третьего, и немцы посылали на фронт молодежь, не считаясь ни с ростом, ни со здоровьем, лишь бы подошел призывной возраст.

Проснулся Неудахин. Ничуть не удивился, увидев в комнате троих в немецкой форме, посоветовал только Паше поглубже натянуть пилотку, чтобы, упаси боже, из-под нее не выбились волосы в самый неподходящий момент. Снова простуженно ухнули старые часы, подошло время выходить. По старому русскому обычаю все присели, как перед дальней дорогой. В комнате повисло напряженное молчание.

– Встали! – И Паша решительно вскочила на ноги.

Василий крепко пожал всем троим руки:

– Желаю удачи!

И трое, впереди Алексей, за ним Михаил и Паша, вышли во двор.

Пустынны, безлюдны были улицы Луцка в эти поздние часы. Ни огонька в занавешенных окнах, ни звука. Лишь изредка где-нибудь тявкнет собака. Строжайше запрещено местным жителям появляться в это время на улицах. Только железнодорожникам и рабочим вечерней смены, – словом, считанным лицам дозволено ходить по городу – со специальными ночными пропусками и обязательно посреди мостовой, чтобы издали были видны патрулю или полицаю.

Это оккупационный режим, новый порядок.

Трое твердо, по-хозяйски шагают по тротуару, на шее автоматы, изготовленные к стрельбе. Впереди рослый унтер-офицер, чуть сзади два солдата. Упаси бог им нарваться на такой же патруль. Схватка не страшна – на их стороне всегда остается неожиданность, но операция сорвется. И не на одну ночь – насовсем. Кто знает, сколько еще задержатся в Луцке проклятые снаряды и хватит ли времени разработать и осуществить новый план?

Нет, осечки сегодня быть не должно: Василий Неудахин обязан сегодня уйти из города не с пустыми руками. Сейчас им нужен немец. Один-единственный. Без него не узнать пароля, а без пароля нечего и думать проникнуть на территорию складов. Из-за него, этого желанного немца, и шагает в сторону станции не предусмотренный караульным расписанием дополнительный наряд – фельдфебель и двое солдат, один из которых выглядит совсем мальчишкой.

…Обер-ефрейтор Краузе не мог жаловаться на свою судьбу. Луцк все-таки не фронт, да и с продуктами неплохо, почти каждую неделю удается отправить домой посылку с украинским шпиком и колбасой. Служба не из трудных, да и знакома давным-давно: пожарным был он лет двадцать в Кенигсберге, пожарным оставался и здесь. В обязанности его входило три раза в день обойти территорию артскладов, проверить, в порядке ли пожарные краны, сигнализаторы, инструменты. И отметить все аккуратнейшим образом в особой прошнурованной тетрадочке. Да, здорово ему повезло, курорт, а не служба. Правда, говорят, что в округе, да и самом городе действуют партизаны, но его, Краузе, немецкий бог пока милует, встречать не приходилось.

– Хальт! – Приятные размышления обер-ефрейтора прервал резкий оклик, в лицо пронзительно ударил луч света из нагрудного фонаря.

– Пароль?

– Рейн… – Краузе досадливо тер ослепленные глаза. Черт бы побрал этих жандармов с их фонарями, но все же спросил для порядка, а то еще придерутся к нарушению устава: – Отзыв?

Отзыва он так и не получил. Вместо него неожиданно сильный толчок в грудь – и в ту же секунду острая сумасшедшая боль пронзила и согнула пополам его тело, вспыхнули и замелькали перед глазами красные и зеленые круги. Потом все исчезло.

Алексей и Михаил подхватили рухнувшего немца, под руки и за ноги быстро оттащили в сторонку и запихнули уже безжизненное тело под дощатый мостик, переброшенный через придорожный кювет. Только ноги пришлось подогнуть в коленях, чтобы не торчали наружу.

Все произошло так быстро, что Паша не успела и дух перевести. Словно и не спешил только что домой со службы немецкий обер-ефрейтор. Осталось от него одно только слово. Пароль.

Теперь троим разведчикам предстояло самим миновать настоящего часового возле подъездных путей, ведущих на склад. Сотня шагов… Еще сотня… Еще…

– Хальт! Пароль?

Перед ними часовой. Автомат – прямо в грудь круглым острым зрачком. Палец на спусковом крючке. Лица не видно в тени глубокой каски.

– Рейн! – уверенно отвечает Ткаченко и уверенно же требует сам: – Отзыв?

– Рур!

Часовой опускает автомат. Трое беспрепятственно минуют первый забор из колючей проволоки. Они идут дальше, только похрустывает под сапогами осенняя ломкая листва. Непреодолимо хочется оглянуться, что часовой? Неужто сошло? Усилием воли Паша заставляет себя спокойно идти дальше: оглядываться нельзя. Они назвали пароль правильно, получили отзыв, и часовому теперь нет до них никакого дела. Им до него тоже – убирать этого немца нет никакой надобности.

Впереди показались длинные приземистые строения, чуть выступающие над каменным забором и двумя рядами колючей проволоки. Это склады.

У ворот двое часовых.

– Хальт! Пароль?

– Рейн! Отзыв?

– Рур. Проходите!

И снова прыгает в мыслях: «Только не оглядываться!»

У немцев дисциплина. Солдатам-часовым ни к чему знать, зачем поздним вечером дополнительный наряд идет на закрытую территорию. Их дело проверить пароль. За остальное отвечает начальство. Но начальства нет. Единственный офицер дремлет на диване в дежурке.

Трое пересекают несколько подъездных путей и сворачивают к дальнему, на отшибе, одноэтажному зданию из красного кирпича без окон. Если сегодня днем снаряды не вывезли (такое не исключалось), они должны быть именно здесь, за этими толстыми кирпичными стенами.

У дверей застыл часовой, настороженный, внимательный, автомат – в сторону троих.

– Хальт! Пароль?

– Рейн! Отзыв?

– Рур.

Но пароль действителен только для того, чтобы подойти к часовому. В склад он без письменного разрешения не пустит да и с поста без разводящего не двинется.

На ходу Ткаченко расстегивает верхний карман мундира, достает оттуда сложенный вчетверо листок бумаги и протягивает часовому… И в то мгновение, когда их руки встречаются, делает неожиданный шаг в сторону. Из-за спины Ткаченко черной тенью метнулся Михаил. Блеснуло под качающимся фонарем лезвие кинжала, и, глухо охнув, немец повалился на песок.

А Ткаченко припрятанным за голенище ломиком (специально изготовленным в слесарке паровозного депо) уже выдергивал вместе с петлями увесистые висячие замки, оставшиеся еще с панских времен. Тяжелая, кованная железом дверь медленно, со скрипом отъехала по полозьям в сторону. Не намного, ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель мог проскользнуть солдат, похожий на мальчишку.

Ткаченко отвел дверь еще немного и затолкал внутрь здания тело часового, сам же встал на его место, прикрыв спиной щель. А Михаил уже огибал угол здания, спешил навстречу второму часовому, который должен был находиться где-то с другой стороны.

Паша на секунду прислонилась к внутренней стене. Но только на секунду. Потом взяла себя в руки, вынула из кармана электрический фонарик с потайной шторкой и огляделась. Узкий луч света пробежал по стеллажам. Тускло блеснули серебром массивные чушки. Вот она, цель! Снаряды хранились не в ящиках, а были аккуратно выложены на досках с полукруглыми вырезами-гнездами. Паша попробовала вытащить один снаряд из гнезда и ахнула – в нем было килограммов двадцать. «Как же Василий его потащит?..» – ужаснулась девушка.

«Нет, надо поискать другой. Может, найдется полегче», – наивно рассудила Паша и действительно чудом нашла кое-что «полегче»! В глубине склада Савельева обнаружила специальный стенд, на котором был укреплен отдельно развинченный стальной стакан и отдельно – небольшой продолговатый баллон со смертоносной отравляющей начинкой!

Немецкая инструкция – выставлять у каждого вида боеприпасов образец заряда – сослужила как нельзя лучшую службу советской разведчице. Паша осторожно открутила мягкие проволочные лапки и бережно сняла баллон со стенда, спрятала под мундиром. Теперь можно уходить.

К двери шла без фонаря, ориентируясь на светлое пятно неба в проеме отодвинутой двери. У порога нога ее ступила на что-то мягкое, и Паша судорожно зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть.

Пропустив девушку, Ткаченко осторожно, стараясь не скрипеть, задвинул дверь и, не поворачиваясь, чтобы не упускать из виду складской двор, стал отходить в угол.

У дальнего выхода их ждал Неизвестный. Он стоял в обычной позе немецких часовых: широко расставив крепкие ноги, обе руки на автомате… Куда делся настоящий часовой, спрашивать его не стали.

Теперь нужно назад, на Ковельскую. Они прошли быстрым шагом метров двадцать, как вдруг Паша остановилась.

– Ты что? – шепотом спросил ее Ткаченко.

– Придется вернуться к забору, Леша, – так же шепотом ответила Паша, и в голосе ее Ткаченко уловил скрытый упрек, – про махорку забыли.

Они действительно забыли про махорку – от собак. Единственное упущение. Но его не поздно было загладить. А махорки у каждого – полные карманы…

12

Паника поднялась, когда разводящий нашел возле здания, где хранились секретные снаряды, трупы обоих часовых. Солдаты были убиты наповал холодным оружием, скорее всего, обоюдоострым кинжалом. Замок с двери склада был сорван, образец химической начинки, хранившийся внутри здания на отдельном стенде, отсутствовал.

Еще через пятнадцать минут дежурный офицер лейтенант Вебер, находившийся в состоянии, близком к полуобморочному, уже давал показания примчавшемуся к месту происшествия следователю гестапо обер-лейтенанту войск СС Шмидту. Вскоре к Шмидту присоединился и сам шеф гестапо доктор Фишер.

Стоило только Фишеру узнать, что именно пропало со склада, как он тут же отдал распоряжение: всеми имеющимися силами перекрыть дороги, ведущие из Луцка, задерживать всех выезжающих, даже военнослужащих германской армии, подвергать их обыску, искать небольшой продолговатый баллон, в случае нахождения – немедленно доставить в гестапо, ни в коем случае не раскрывая и соблюдая все меры предосторожности. Задержанного с баллоном, кто бы он ни был, также немедленно доставить в гестапо, не подвергая допросу и в полной сохранности.

Приказ доктора Фишера был категоричен, но в успехе он сам не был уверен; опытный глаз (а у доктора Фишера был очень опытный глаз) с легкостью определил, что смерть часовых наступила несколько часов назад, и, следовательно, похитители имели достаточно времени, чтобы покинуть пределы города. Фишеру было абсолютно ясно, что люди, совершившие столь дерзкий налет и овладевшие столь ценной добычей, постараются ее переправить своему командованию, не теряя и минуты лишней.

Но не отдать такого приказа Фишер, разумеется, не мог, если не хотел усугубить свое и без того незавидное положение. Правда, формально он не отвечал за охрану складов – таковая целиком относилась к компетенции военного ведомства, и то, что эта охрана оказалась вопиюще скверной (очень удачно для гестапо заснул на дежурстве этот болван лейтенант Вебер, которого теперь ждал полевой суд), в какой-то степени снимало ответственность с Фишера. Но другое обстоятельство ставило под серьезнейшее сомнение и шансы самого шефа гестапо выскочить благополучно из этой скверной истории: нападение совершили трое в германской военной форме. А это, без сомнения, означало, что в городе действовала группа советских разведчиков, тогда как Фишер не раз докладывал по начальству, что благодаря его неустанному рвению в Луцке в этом отношении все спокойно.

Фишер взглянул на листок бумаги, на котором успел написать пока только адрес: «Секретно. Государственной важности. Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8. Начальнику Главного Управления Имперской Безопасности Обергруппенфюреру СС д-ру Кальтенбруннеру» – и почувствовал, как по спине его между лопатками пробежала противная холодная дрожь. Какова будет реакция Кальтенбруннера на эту телеграмму, Фишер догадывался.

Положение можно было исправить только одним: разыскать снаряд и вернуть. Сами похитители интересовали его уже в гораздо меньшей степени. Дело было не только в том, что русские получают в свое распоряжение образец новейшего оружия, а в том, какого оружия – химического! Неопровержимое доказательство того, что Германия готовится начать химическую войну против по крайней мере одной из союзнических держав!

Допрос лейтенанта Вебера ничего не дал. Почти всю ночь он дремал и узнал о происшествии, лишь когда разводящий унтер-офицер поднял тревогу. Слава богу, унтер оказался толковым парнем и ничего внутри здания не трогал, поэтому оставалась надежда, что криминалисты гестапо обнаружат отпечатки пальцев или какие-нибудь другие улики.

Гораздо больше проку дал допрос старшего постового у входа обер-ефрейтора Юнга и его напарника рядового Вильке. Юнг рассказал, что трое военнослужащих, вооруженные автоматами, вошли на территорию склада около одиннадцати часов вечера, но не вызвали у него ни малейшего подозрения. Пароль был назван старшим – унтер-офицером по званию правильно – «Рейн», почему он, Юнг, и пропустил его беспрепятственно. Рядовой Вильке целиком подтвердил, будучи допрошен отдельно, слова обер-ефрейтора. Оба часовых имели безукоризненную репутацию у своего прямого начальства, а также и у батальонного секретного осведомителя гестапо. Действовали они правильно, в полном соответствии с уставом и потому не могли быть привлечены к какой-либо ответственности.

Никаких особенных примет двоих диверсантов Юнг не запомнил, но третьего описал подробно. «Очень уж молодой и хрупкий, вроде подростка, лицо мелкое, должно быть, не бреется еще».

Утро принесло еще одну неприятность: украинский полицейский Денисенко при обходе своего участка заметил, что из-под мостка через придорожный кювет торчат чьи-то ноги в военных сапогах. По профессиональной любознательности Денисенко нагнулся и заглянул под мосток…

Ноги, как выяснилось, принадлежали пожарному обер-ефрейтору Краузе. Пожарный, без сомнения, был убит той же твердой, умелой рукой, что и два часовых на складе.

Фишер был неплохой контрразведчик и сразу понял, зачем троим потребовалось вроде бы беспричинно убрать этого обер-ефрейтора: они остановили его под видом патруля и потребовали назвать пароль, которого не знали и без которого не смогли бы попасть на склад. Отзыва они тоже не знали, а потому и ликвидировали Краузе, чтобы не быть тут же разоблаченными.

Вернулись криминалисты, обследовавшие со специальным снаряжением склад. Отпечатков пальцев они ни на чем не обнаружили, не нашли и каких-либо материальных улик. Но нашли много отпечатков сапог (почва здесь была мягкая) и несколько отпечатков ладоней в перчатках на стенде и внутренней поверхности двери. Большинство отпечатков сапог никакого интереса не представляло – по территории склада ходят десятки, а то и сотни людей в армейских сапогах. Но если и выделить некоторые индивидуальные особенности подметок, то и тогда толку вряд ли добьешься, ибо, как справедливо полагал Фишер, этих сапог похитители никогда в жизни больше не наденут.

Но следы, оставленные на земле одним из посетителей, привлекли все же внимание гестаповца: их оставили даже не сапоги, а сапожки, которые могли принадлежать разве что подростку. Сапог такого размера обувные фабрики армии вообще не поставляли! Более того, рисунок подошвы не соответствовал рисунку подошвы германского сапога!

Отпечаток ладони в перчатке, оставленный на стеллаже, тоже был каким-то детским. Судя по всему, высокий унтер-офицер и солдат обычного роста на склад не заходили, снаряд явно похитил маленький солдат с детской ладонью, обутый в нестандартные сапоги, тот, кого обер-ефрейтор Юнг описал как почти подростка.

– Но ведь не могли же русские взять на такую операцию ребенка, господин доктор! – недоуменно протянул обер-лейтенант войск СС Шмидт. И тут доктору Фишеру пришла в голову неожиданная мысль:

– Это и не был ребенок, обер-лейтенант. Это была женщина!

Следователь гестапо Шмидт имел все основания считать себя неудачником. Его однокашники ходили уже в гораздо более высоких чинах, а он по-прежнему оставался обер-лейтенантом войск СС. Да и следователем он стал совершенно случайно, после ранения в карательной экспедиции против ровенских партизан, а то сидеть бы ему командиром взвода в эсэсовском полевом полку и ожидать с тоскливой неизбежностью конца от партизанской пули.

Вести следствие он не умел, а потому ему поручались лишь дела очевидные, не требующие профессионального мастерства. Единственное, что он мог, это допрашивать с пристрастием, для чего, как известно, требуется минимальная физическая сила и определенные наклонности характера.

В другое время Фишер не стал бы выкладывать Шмидту свои соображения, но сейчас Шмидт был лицом официальным, первым следователем (он дежурил в ту ночь по управлению), прибывшим на склад, и волей-неволей Фишер обращался к нему:

– Да, обер-лейтенант, несомненно женщина, и в этом пока наша единственная зацепка. Кстати, мы знаем о ней не так уж мало: размер ноги, ширину шага, заметьте, что здоровые люди на ровной местности, если они не спешат, всегда делают шаги одинаковой ширины. Мы знаем, как она ставит ступни, у нас есть отпечаток ее ладони. К тому же, я не сомневаюсь, что обер-ефрейтор Юнг сумеет ее опознать.

– Но для этого нужно сначала ее задержать, – почтительно вставил Шмидт.

– Очень дельное замечание, – с нескрываемой иронией парировал Фишер, – и боюсь, что нам всем придется в лепешку разбиться, но разыскать эту ночную красавицу. Кстати, обер-лейтенант, я уверен, что она местная жительница. За линию фронта русская разведка обычно забрасывает женщин-радисток, которых никогда не привлекают к подобным операциям, у них другая обязанность – связь. Скорее всего, это местная, хорошо знающая город, имеет, видимо, связи. Не исключено, что их было и не трое, а больше, для прикрытия отхода хотя бы.

Фишер умел рассуждать логично. Теперь он действительно был уверен, что маленький солдатик – женщина и что рано или поздно в таком небольшом городке, как Луцк, сумеет ее разыскать. И снова тяжелая мысль заставила его нервно передернуть плечами: поздно, будет слишком поздно. Даже если он и поймает девчонку, снаряд уже будет далеко…

Заставы на дорогах не принесли успеха ни в этот, ни в последующие дни. Было задержано и подвергнуто обыску несколько сот человек. Кого только не было среди них: и офицеры вермахта, и немецкие коммерсанты, и крестьяне, приезжавшие на базар из окрестных сел, и два деревенских попика, страшно смущенных тем, что при обыске им бесцеремонно задрали рясы.

И ни у кого из них не было обнаружено ничего похожего на смертоносный баллон: ни у офицеров, ни у коммерсантов, ни у крестьян, ни у двух попиков.

Заряд исчез, растворился без следа. Когда первые гитлеровские патрули перекрывали ближние и дальние выезды из города, Василий Неудахин уже передал пакет с баллоном партизанскому связному, поджидавшему его на «зеленом маяке», а этот связной под усиленной охраной в тот же день доставил его в Цуманские леса, в штаб особого чекистского отряда «Победители».

13

Два дня в отряде ждали обещанный самолет из Москвы. И не дождались: по всему маршруту стояла нелетная погода. Самолеты, конечно, вылетали, но из-за низкой свинцовой облачности, окутавшей землю словно ватным одеялом, летчики так и не смогли разыскать лагерь. И тогда из Москвы поступил новый приказ: немедленно доставить баллон с ОВ в расположение советских войск своими силами. В приказе сообщалось, что командиры всех воинских частей по линии фронта будут предупреждены.

Командование отряда перебрало имена десятков разведчиков и бойцов, чтобы отобрать тех, кто, невзирая ни на какие препятствия, сумеет выполнить ответственнейшее задание. Отобрали троих: Серафима Афонина, Владимира Малышенко и Василия Таланова. Старшим назначили Афонина. Высокий темноволосый парень с голубыми глазами, он был превосходным разведчиком, хотя в своей предыдущей жизни учителя сельской школы к этой роли никогда не готовился.

Сима, как звали его друзья, был родом из Мордовии. Война застала его на действительной службе неподалеку от Ровно. В один из самых первых дней он был ранен и контужен в бою. Очнулся за колючей проволокой в ровенском лагере для военнопленных. Как только Серафим немного оправился после ранения, он с несколькими командирами бежал из лагеря, сумел укрыться в городе, а затем стал активным участником группы ровенских подпольщиков.

Афонин выполнял важные задания командования, несколько раз действовал совместно с легендарным Николаем Кузнецовым. Был смел, хитер, выдержан. Как сельский житель, прекрасно ориентировался в лесу. Словом, с любой точки зрения он подходил для выполнения той миссии, которая ему теперь предназначалась.

И вот один за другим трое разведчиков входят в командирский «чум». Все готовы к переходу. Собраны вещевые мешки с продовольствием, в порядке оружие: пистолеты, ручные гранаты, ножи. Больной Медведев, лежа на кровати, дает последние указания. Перед ним карта.

– Вот ваш маршрут, – морщась от боли, с трудом говорит Дмитрий Николаевич. – Пойдете прямо на север. Идти будете лесом, по компасу. Пройдя двадцать километров, выйдете на поляну. Пересечете ее с юга на север и снова углубитесь в лес. Через десять километров повернете на восток. Лес окончится, и вы окажетесь на горыньской пойме севернее Степани. Здесь вам предстоит переправа через Горынь. На той стороне снова войдете в лес. Там же, в лесу между Сарнами и Степанью, вы должны выйти на наши передовые части. Пойдете вечером, пакет получите перед выходом. Пока отдыхайте.

В пять вечера одного только Афонина снова вызвали в штаб и вручили ему продолговатый объемистый пакет, обшитый плотной мешковиной. Дали инструкцию: не раскрывать, в случае самой крайней опасности уничтожить. Если вдруг не встретят, требовать от любого бойца, чтоб доставили в штаб дивизии. Оттуда немедленно отправят в Москву.

Далее следовало указание, кому именно в Москве надлежит Серафиму Афонину вручить пакет. Сам разведчик о его содержимом узнал только спустя много лет.

В последний момент возник неожиданный, но важный вопрос: куда поместить пакет? В вещевой мешок? В сумку от противогаза?

Заместитель командира отряда по разведке Александр Лукин справедливо заметил:

– И вещмешок, и сумку можно затерять или утратить в нечаянном бою… Вот штаны уж никак не затеряешь.

И потому тут же драгоценный пакет надежно зашили суровыми нитками в левый «пузырь» галифе Серафима Афонина.

Когда партизаны вошли в лес, уже стемнело, воздух был чист и прохладен. Первый переход длился без остановки до самого утра. Останавливались лишь для того, чтобы сверить по компасу правильность взятого направления. Утром немного отдохнули и пошли дальше. Теперь дорога пролегала не по лесу, а торфяному болоту. Идти было трудно: сапоги вязли, каждый шаг требовал усилия, ноги гудели от усталости.

Настоящий привал сделали только в полдень, прямо на болоте, лишь выбрали местечко посуше. Закусили хлебом и самодельной партизанской колбасой. Мучительно хотелось спать, но не ложиться же в мокрый торф. Разыскали старую, поваленную бурей осину и решили спать по очереди на стволе: один будет спать, а другие придерживать, чтоб не свалился. Так и отдохнули, каждый урвал минут по сорок беспокойного сна на этой странной постели… Остаток дня и вся ночь ушли на то, чтобы выбраться из болота на твердую почву.

На рассвете разведчики наконец оказались в настоящем сосновом лесу. Здесь уже можно было развести маленький костер, чтобы согреться и высушить обувь.

До сих пор им везло – не встретили ни одного человека, только видели несколько раз серые тени волков. Отдохнув, снова двинулись на север. Через несколько часов на опушке леса увидели одинокую белую хату. Решили зайти, чтобы узнать, какое поблизости село и кто в нем: немцы или бандеровцы. Убедившись, что вокруг никого нет, зашли.

В хате было тепло и уютно. Хозяев трое: старуха на печи, девушка в накинутом на плечи полушубке и какой-то молодой человек на кровати, похоже – больной. Возле кровати на табурете лежала его одежда. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы Серафим понял, больной парень – бандеровец.

Сев на кровати, парень стал задавать вопросы гостям: кто такие, откуда и куда идут, чего надо.

– Мы беглые из плена, – как можно естественнее ответил Серафим, – пробиваемся к своим.

– Ну, дальше Горыни вам не уйти, – махнул рукой парень, – оставайтесь лучше здесь. Завтра за мной приедут, запишу вас к себе в курень.

– Да нет, нам с тобой не по дороге, – отказался Афонин, – мы пойдем по своей. Дай нам только хлеба, табаку, и мы уйдем.

Старая хозяйка, свесившись с печи, злобно прошамкала:

– Нема у нас хлиба, и тютюну нема.

– А это что, мамаша? – и Серафим указал на несколько круглых паляниц на полке.

– Бросьте вы… Дайте хлопцам, что они просят.

Только выйдя на порог, разведчики сообразили, что молодайка в полушубке, лишь они заговорили с бандеровцем, незаметно выскользнула из хаты и исчезла, нигде во дворе ее видно не было.

Афонин присвистнул:

– Вот так гостеприимные хозяева, теперь жди погони.

Быстрым шагом разведчики направились к лесу и долго шли без остановки, чтобы оторваться от возможного преследования. Когда остановились, чтобы свериться с картой, обнаружили, что поляна осталась далеко правее, теперь они находились километрах в двадцати от того места, где, по инструкции, должны были повернуть на восток.

И снова они шли несколько часов по лесу, и снова наткнулись неожиданно на одинокую хату. И тут же грубый оклик:

– Стой!

Возле изгороди стояли трое в черной форме. На фуражках бандеровские трезубы, в руках винтовки. Один скомандовал:

– Ходить сюды!

Тут же, не сговариваясь, разведчики метнулись назад, в спасительную темь. Вдогонку им загремели выстрелы…

Несколько часов партизаны уходили от погони, не останавливаясь ни на минуту. У Серафима нестерпимо заломила давно пораненная нога, но о привале нечего было и думать. Тогда он сбросил сапоги, уложил их в вещевой мешок и пошел дальше в одних носках. Так было легче, а холода он при быстрой ходьбе не чувствовал. Обидно было, конечно, и Серафиму, и его товарищам вот так уходить от горстки бандеровцев, в другое время… Но приказ командования был категоричен: ни в какие схватки с противником не вступать, ваша задача – доставить пакет по месту назначения в целости и сохранности. Ребята отлично понимали это, но все-таки было обидно.

Поздним вечером, когда уже стемнело, лес незаметно кончился, под неверным лунным светом перед разведчиками черной рваной полосой открылась Горынь. Вышли!

Первым переправился через реку Таланов, за ним Малышенко, последним Афонин. Когда Серафим с трудом карабкался на высокий крутой берег, у него под рукой обломилось корневище, и он чуть не сорвался с откоса вниз. В последний миг Малышенко, отличавшийся богатырским сложением, успел подхватить Афонина и легко, как ребенка, вытащил на берег. Благодарный Серафим невольно вспомнил, как в недавнем бою огромный Малышенко бил по немцам из пулемета… с рук, словно отбойным молотком работал. И откуда только у него такая фамилия?

Не успели разведчики встать на ноги и отряхнуться, как на оставленном ими берегу грохнул выстрел, в воздух взвились ослепительные ракеты, высветив берег. Потом поднялась яростная пулеметная и винтовочная стрельба. Видно, бандеровцы нащупали-таки их следы.

Ночь разведчики провели в лесу. Разыскивать передовые подразделения Красной армии в темноте было рискованно: и на этом берегу Горыни не исключалась возможность встречи с разрозненными группами бандеровцев или немцев. Да и свои могли пострелять прежде, чем разведчики успели бы объясниться.

На лесной поляне Малышенко разыскал копну обмолоченных снопов. Решили по очереди спать в снопах. Переночевав, двинулись дальше на север. Шли осторожно вдоль дороги, прячась за стволами густых елей. Шли часа два, когда чуткий слух Афонина выхватил из обычного лесного шума скрип телеги. Люди! Разведчики притаились за деревьями, а на лесной дороге из-за поворота одна за другой показались несколько повозок. Вот первая из них поравнялась с деревом, за которым залег Афонин. Он отчетливо расслышал несколько слов – люди на повозках разговаривали между собой по-русски! А на их шапках, он явственно различил, горели родные пятиконечные звездочки. Свои! Это были свои!

С криком «Товарищи! Товарищи!» разведчики выбежали на дорогу. Бойцы в повозках вскинули оружие против трех оборвавшихся в лесной чащобе, облепленных грязью с головы до ног, обросших четырехдневной щетиной людей. Но не стреляли, только смотрели настороженно…

Откуда-то из хвоста обоза подъехал верховой, тоже со звездочкой на фуражке и с… погонами на плечах. У Серафима екнуло сердце: что за напасть, на кого они напоролись?! С облегчением вспомнил, что комиссар Стехов рассказывал о введении в Красной армии новых знаков различия – погонов.

– Кто вы такие? – строго спросил верховой, как потом выяснилось – лейтенант.

– Мы советские партизаны, – ответил Афонин, – по заданию своего командования перешли линию фронта. Просим немедленно доставить нас в штаб ближайшей воинской части.

Лейтенант скептически оглядел всех троих, видимо, внешний вид партизан не внушал ему особого доверия. Серафим понял его колебания и улыбнулся.

– Вас что, одежда наша смущает? Так мы ж четыре дня в лесу, через Горынь переправлялись… Ладно, возьмите пока наше оружие.

По его знаку разведчики выложили прямо на дорогу пистолеты, гранаты, ножи. Уже не колеблясь, лейтенант предложил партизанам сесть на повозку и сам доставил их к командиру батальона. Комбат сразу позвонил в штаб дивизии и доложил, что его бойцы встретили трех довольно странного вида человек, которые называют себя партизанами, выполняющими особое задание. Договорить ему не дали.

– Значит, перешли?! – Услышал он в трубке радостный голос комдива. – Немедленно доставить товарищей в штаб.

Остальное разведчики пережили как во сне.

В штабе дивизии их принял генерал, расцеловал каждого, приказал накормить, вернуть оружие и… уложить спать. В последнем разведчики нуждались действительно больше всего. А когда проснулись (им казалось, что спали они всего несколько минут, на самом деле – почти сутки), их уже ждал штабной автомобиль.

Обедали разведчики и сопровождавший их капитан в Киеве, ночевали в полуразрушенном Гомеле, второй раз пообедали в Смоленске, а к вечеру покрытая густым налетом дорожной пыли машина остановилась возле большого серого дома в самом центре Москвы.

В вестибюле их ждали какие-то люди в военной и штатской одежде и, ни о чем не расспрашивая, провели мимо часовых к лифту. Наверху они долго шли по длинному пустому коридору, застланному ковровой дорожкой, и, наконец, очутились в просторной приемной.

Навстречу им поднялся офицер с золотыми (!) погонами и непонятно что обозначающей полоской из разноцветных ленточек над левым карманом кителя. Офицер, приветливо улыбаясь, пожал всем троим руки и представился:

– Майор Ряшенцев.

Потом, обращаясь к Серафиму, спросил:

– Вы командир группы? Ваша фамилия Афонин?

– Так точно, товарищ майор.

Ряшенцев продолжал:

– Генерал говорит по телефону, просил подождать две-три минуты. Садитесь, пожалуйста, – и он гостеприимно указал на массивные кожаные кресла.

Разведчики присели, еще не веря, что все происходит с ними наяву. Что за окном приемной раскинулась Москва, о встрече с которой они мечтали два с половиной года и, если говорить откровенно, не очень рассчитывали порой, что встреча эта когда-либо состоится.

Вдруг Афонин встрепенулся, словно вспомнив что-то:

– Товарищ майор, – тихо спросил он, – скажите, передать пакет я должен буду именно этому товарищу генералу?

– Ну конечно же, – ответил майор, – именно этого генерала имело в виду ваше командование, когда отправляло сюда.

– В таком случае, – смущенно попросил Афонин, – дайте мне, пожалуйста, какие-нибудь ножнички, или, может, бритвочка у вас найдется, еще лучше.

Несколько озадаченный майор порылся в ящике стола и протянул Афонину лезвие от безопасной бритвы. Серафим отошел к окну и стал осторожно распарывать пузырь галифе, от кармана и вниз, до самого колена.

– Ая-яй! Нехорошо получается, молодой человек! – услышал он вдруг над собой веселый голос. – Ну и как вы собираетесь потом отсюда в гостиницу с порезанными штанами идти?

Серафим поднял голову. Над ним стоял среднего роста черноволосый, с проседью человек и дружелюбно, как старому знакомому, протягивал небольшую крепкую ладонь.

– Ничего, товарищ генерал, – вполне серьезно ответил Афонин, – зато без лишней тяжести.

И он протянул генералу продолговатый пакет, обшитый плотной мешковиной.

– Что ж, в этом вы, пожалуй, правы, – приняв баллон и крепко пожав разведчику руку, сказал генерал. – А о галифе не беспокойтесь, выдадим новые, московские. А пока прошу ко мне, товарищи. – И радушным жестом пригласил партизан к распахнутой двери кабинета.

14

Два года спустя

Сумрачный, напряженно ожидающий зал Нюрнбергского Дворца юстиции, где заседает Международный военный трибунал для суда над главными немецкими военными преступниками. Большие окна закрыты тяжелыми, плотными портьерами, откуда-то сверху и сбоку льется искусственный свет. От него, этого мертвенного света, лица подсудимых на двух скамьях кажутся нереальными, словно принадлежащими не людям, а выходцам из другого мира, лежащего за гранью добра и зла. Да так оно и есть на самом деле.

Перед главным обвинителем стоит опрятно одетый человек с учтивыми манерами и благообразной внешностью университетского профессора. Но это не университетский профессор (хотя он и был когда-то давно дипломированным архитектором). Это Альберт Шпеер. Личный друг и любимец Гитлера. Член нацистской партии, рейхслейтер, член рейхстага, имперский министр вооружения и снаряжения, глава организации Тодта и председатель совета вооружения.

Все эти звания с приставкой «бывший». В настоящее же время подсудимый. Один из главных немецких военных преступников. При опросе подсудимых 21 ноября 1945 года на предъявленные ему обвинения Альберт Шпеер ответил: «Невиновен».

Но сейчас он отвечает на конкретные вопросы обвинителя.

ВОПРОС. Я хочу спросить вас о вашем показании по поводу предложения об отказе от Женевской конвенции. Вчера вы показали, что было внесено предложение отказаться от выполнения пунктов Женевской конвенции. Может быть, вы нам скажете, кто внес такое предложение?

ШПЕЕР. Это предложение, как я уже вчера говорил, было выдвинуто Геббельсом… Начиная с осени 1944 года Геббельс и Лей начали поговаривать о том, что надо всеми средствами обострить войну…

ВОПРОС. В то время было выдвинуто предложение начать химическую войну? Было тогда внесено такое предложение?

ШПЕЕР. Я не прямо мог сам лично установить, действительно ли намеревались начать химическую войну. Но я знал от различных сотрудников Лея и Геббельса, что последние ставили вопрос о применении наших новых газов «табун» и «зарин». Они считали, что оба эти газа будут особенно эффективны, и на самом деле действие их было ужасным. Это мы почувствовали уже осенью 1944 года, когда положение очень обострилось и заставило многих забеспокоиться.

ВОПРОС. Не расскажете ли вы нам сейчас об этих двух газах, о производстве этих газов, об их свойствах, а также о той подготовке, которая проводилась для ведения химической войны?

ШПЕЕР. Я не могу рассказать об этом подробно потому, что я не специалист в этом деле. Я знаю только, что эти газы были особенно эффективны, что от них не мог спасти никакой противогаз, то есть не было никаких защитительных средств. Другими словами, солдат не мог защититься от них. Мы имели три завода, вырабатывавших эти газы, которые совершенно не были разрушены и до ноября 1944 года работали на полную мощность.

ВОПРОС. Возвратимся к свойствам газа. Одним из свойств этого газа было то, что он выделял большое количество тепла. В момент, когда происходил взрыв, создавалась чрезвычайно высокая температура, от которой ничто не могло защитить. Это правильно?

ШПЕЕР. Нет, это ошибка. Дело обстоит следующим образом: обычные газы испаряются при нормальной температуре воздуха. Этот газ испарялся только лишь при очень высокой температуре, а температура повышалась до необходимого предела только тогда, когда происходил взрыв.

Когда взрывчатое вещество взрывается, создается, как известно, очень высокая Температура и газ испаряется. Твердое вещество превращается в газ. Но действие его совершенно не зависит от температуры.

ВОПРОС. Известно ли вам, что с этим газом проводились различные опыты?

ШПЕЕР. Нет, этого я не могу сказать. Наверное, делали опыты.

ВОПРОС. Кто возглавлял проведение этих опытов?

ШПЕЕР. Насколько мне известно, его возглавлял отдел усовершенствования управления вооружения штаба сухопутных войск, только я не могу этого сказать с уверенностью.

Гитлеровская клика вынуждена была внять суровому предупреждению правительств стран – участниц антифашистской коалиции. Она не рискнула пустить в ход «табун» и «зарин». Но жертвой «циклона» все же стали сотни тысяч, если не миллионы людей. Не на фронте – в газовых камерах гитлеровских лагерей смерти. Подлое оружие, оно и применялось подло. Министр Шпеер на процессе юлил и изворачивался. Комендант Освенцима Рудольф Гесс в своих показаниях был откровенен до цинизма.

ГЕСС… Начальник лагеря в Треблинке… применял газ «моноксид», но считал, что этот метод не очень эффективен. Поэтому, когда я устроил в Освенциме помещение для уничтожения, я применял «циклон Б» – кристаллизованную синильную кислоту, которую мы бросали в камеру смерти через небольшое отверстие. В зависимости от климатических условий в этой камере люди умирали в течение 3—15 минут. О наступившей смерти мы узнавали по тому, что находившиеся в камере люди переставали кричать…

…7. Другое усовершенствование, которое мы провели по сравнению с лагерем Треблинка, было то, что мы построили нашу газовую камеру так, что она могла вместить 2 тысячи человек одновременно, а в Треблинке десять газовых камер вмещали по 200 человек каждая…

15

Доктору Фишеру, да, впрочем, и многим другим ответственным сотрудникам луцкого гестапо, повезло необычайно. Лейтенант Вебер, проспавший на своем дежурстве похищение химического снаряда, пошел под суд, был разжалован и расстрелян. Начальник складов был также разжалован, но не расстрелян, а отправлен рядовым на Восточный фронт, что многими его сослуживцами рассматривалось, и довольно справедливо, как тот же смертный приговор, но растянутый на неопределенный срок.

Доктор Фишер не был даже освобожден от занимаемой должности начальника луцкого отделения гестапо. Он отделался строгим выговором, вынесенным ему лично Кальтенбруннером. Причем приказ пришел секретной почтой и не подлежал оглашению перед сотрудниками. Неожиданное мягкосердечие шефа Главного управления имперской безопасности объяснялось не какой-то его особой любовью к Фишеру. Скорее всего, до злополучной истории с похищением Кальтенбруннер вообще не знал, кто стоит во главе гестапо в Луцке.

Но, когда в Берлин пришла телеграмма из Луцка, Кальтенбруннер и начальник VI управления его ведомства бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг под непосредственным наблюдением самого рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера разработали в величайшей тайне покушение на «Большую тройку» – лидеров антигитлеровской коалиции Сталина, Рузвельта и Черчилля, которые в ноябре 1943 года должны были встретиться на конференции в Тегеране.

Немецкая разведка сумела тогда заблаговременно узнать о предстоящей конференции и предложила Гитлеру авантюристический, в сущности, план, выиграть войну одним ударом, физически уничтожив трех лидеров союзнических стран. Гитлер план одобрил, внес в него кое-какие поправки и приказал осуществить любой ценой.

Кальтенбруннер и Шелленберг отправили в Иран лучших террористов, какими только располагало гестапо и СД – служба безопасности. Отправил в Тегеран своих людей и шеф военной разведки – абвера – адмирал Вильгельм Канарис. Но тщательно подготовленная операция закончилась полным провалом. Русские, оказывается, с самого начала были осведомлены о покушении и приняли необходимые меры предосторожности. Как стало известно лишь много лет спустя, советские разведчики находились даже… в составе тщательно подобранных немецких террористов.

Поначалу Кальтенбруннер, занятый подготовкой к покушению, просто отложил на месяц неприятную историю с похищением химического снаряда. Но после провала «Дальнего прыжка» в Иране докладывать Гиммлеру и Гитлеру еще и о тяжелейшем поражении в Луцке было самоубийственно для Кальтенбруннера. И он, и Шелленберг и так только чудом избежали бешеного гнева фюрера.

Обо всех этих высших соображениях доктор Фишер, разумеется, не догадывался и был счастлив, что беду пронесло. Но хитроумный Фишер вряд ли был бы так благодарен своей счастливой судьбе, если бы знал, что одновременно Кальтенбруннер отдал еще более секретный приказ, устный, с глазу на глаз, начальнику гестапо группенфюреру СС Мюллеру: как только луцкое дело раскроется, доктора Фишера убрать.

Но Фишер, приняв полученный им приказ за чистую монету, немедленно развил бурную деятельность. До сих пор мы не можем сказать, кто из его шпионов напал на след Паши Савельевой и ее друзей. Следствие, проведенное компетентными органами после освобождения Луцка от оккупантов, никаких определенных результатов не дало. Молва называла имя одного человека, но его самого немцы расстреляли в тюрьме. И что это было – уничтожение ставшего ненужным предателя или убийство оболганного честного человека, мы уже, наверное, никогда не узнаем. Ни подтвердить эту молву, ни опровергнуть ее некому, а потому никто ее не вправе повторять сейчас. Может, и отыщутся еще неизвестные архивы или обнаружится живой свидетель тех событий и тайное станет явным: мы узнаем, почему погибло луцкое подполье. Пока же мы знаем точно только, как умирали герои.

Гестаповская сеть работала не одну неделю, следователи тщательно изучали множество донесений, и важных, и не очень, сортировали по степени значимости, анализировали, связывали между собой или отвергали как не заслуживающие внимания.

И только в конце декабря гестапо нанесло удар. В два дня были арестованы свыше тридцати человек – за шесть недель до освобождения города от оккупантов. И все же гестапо поспешило, подгоняемое залпами советских орудий.

О поспешности можно говорить уже по тому, что часть арестованных за недостатком улик была в скором времени освобождена. После трех допросов оказался на свободе даже Алексей Ткаченко, а уж за ним было столько дел, что, догадывайся следователи гестапо хоть об одном из них, не миновать бы Алексею мучительной смерти в застенке.

Мария Ивановна Дунаева была взята на своей квартире в доме по Театральной улице. У нее в это время находились подпольщики Петр Болдырев (под этой фамилией скрывался в Луцке чекист Петр Ботвинкин), Зинаида Борщевская и Петр Калинкин. Болдырев попытался было выхватить оружие, но немецкий солдат успел оглушить его ударом приклада по голове.

Алексей Ткаченко в то утро, как обычно, шел на работу, прихватив с собой корзинку, чтобы в перерыв сходить на базар за продуктами. Возле пивоваренного завода его остановили двое в штатском. Один спросил:

– Вы будете Ткаченко?

– Я…

– Вы арестованы, сопротивление бессмысленно.

Алексей и сам понимал, что сопротивление бессмысленно – оружие он без надобности с собой никогда не носил. Его посадили в тут же появившуюся из-за угла легковую машину и отвезли в городскую тюрьму, там заключили в камеру, где уже сидели арестованные раньше подпольщики Николай Харламов и Федор Головань. Еще в машине Ткаченко обыскали, но ничего компрометирующего не нашли.

Ткаченко чувствовал себя настолько уверенно, что попросил одного из арестовавших его агентов гестапо отнести домой пустую продуктовую корзинку. Просьба эта показалась гестаповцу настолько наивной и дикой, что он… действительно отвез позже корзинку на квартиру Алексея.

Так же спокойно и уверенно держал себя Алексей и на последующих допросах. Против него было выдвинуто одно-единственное обвинение: у него дома одно время жила старушка, в которой немцы подозревали мать партизанского связного. Откуда немцы располагали такими сведениями – неизвестно, но они были совершенно точными.

Ткаченко и не думал ничего отрицать. Пожав плечами, он чистосердечно признался:

– Точно, жила у меня месяца два старушка, глухонемая (это была правда), помогала по хозяйству, но, кто она такая, я не знал (это уже была неправда), ведь с ней не поговоришь. Потом она заболела и уехала куда-то в деревню к родным (снова правда), а куда именно, не знаю (снова неправда).

На том и стоял непоколебимо, сколько ни бился с ним следователь. Какую роль играл Ткаченко в организации, немцы так и не узнали. Не установили они и факта его связей с Савельевой. Об этом можно судить по трем запискам, которые Паша ухитрилась через уборщика тюрьмы передать из женского отделения в камеру, где сидел с несколькими товарищами Ткаченко.

Первая записка: «Алексей, держись. О тебе на следствии еще ничего не знают».

Во второй записке Паша сообщала, что ее сильно избили, но о Ткаченко по-прежнему ничего не спрашивали.

И третья записка. Трагическая. Прощальная.

«Алексей, я погибла, для меня выхода нет. Привет вам».

Ткаченко вырвался на свободу, скрылся в деревне и вернулся в Луцк после 5 февраля, когда город был освобожден войсками Красной армии.

…Паша Савельева была арестована 22 декабря 1943 года. Утром возле одноэтажного, но высокого кирпичного дома в пять окон на Хлебной улице остановилась крытая грузовая машина, набитая гестаповцами и полицейскими. На яростный стук в дверь отворила Пашина тетя, Ефросинья Дмитриевна. Завидев гестаповца, охнула, схватилась рукой за сердце…

Паша никогда не разговаривала ни с матерью, ни с тетей о своих делах, связанных с подпольем и разведкой. Но нельзя жить вместе месяцы и годы, есть каждый день за одним столом, спать на соседних кроватях – и ни о чем не догадываться. Не зная ничего конкретного, и Евдокия Дмитриевна, и тетя прекрасно понимали, что Паша связана с партизанами. И прекрасно знали, что, если разоблачат ее немцы, повесят.

Знали – и молчали. Ни разу ни мать, ни тетя ни словом не упрекнули Пашу, что ставит дочка и племянница под удар не только себя – всю семью, ни разу не спросили, что за неизвестные люди посещают иногда днем, а иногда и ночью их дом, что за вещи прячет порой Паша в подполе, кто их приносит и кто уносит. Ни разу не высказали, сколько страхов пережили за нее в эти тридцать месяцев оккупации. Все знали, все понимали – и молчали.

В дверях стояли трое: два немца-гестаповца в длинных кожаных пальто и широкополых шляпах, руки в карманах, третий – полицейский с белой повязкой на рукаве грязного нагольного полушубка.

По знаку старшего немца полицейский тряхнул Ефросинью Дмитриевну за плечи:

– Савельева Прасковья здесь проживает?

– Здесь, – только и вымолвила Пашина тетя.

Грубо оттолкнув ее в сторону, полицейский освободил немцам дорогу в комнаты. Возле круглого обеденного стола старший гестаповец на ломаном русском языке спросил:

– Где есть Савельева Прасковья?

Евдокия Дмитриевна в то время болела – снова одолевали ноги, она почти не вставала с кровати. Сразу поняла, что с дочкой стряслась беда. Стараясь унять судорожно забившееся сердце, перебирала в памяти, нет ли чего в доме, что при обыске обернется против Паши. Вроде бы ничего, но кто знает, где и что прячет дочка…

– Ну, ты, старая, оглохла, что ли? – нетерпеливо рявкнул полицай.

– Нету ее… – тихо ответила Евдокия Дмитриевна.

Старший немец обвел глазами комнату – прятаться здесь негде. Строго посмотрел на больную.

– Где есть Савельева Прасковья?

– Да где ж ей быть-то, – глухо вымолвила Евдокия Дмитриевна, – в это время? На работе она своей… В банке.

Гестаповец переглянулся со вторым немцем в коже, что-то коротко приказал, а сам, так и не вынув рук из карманов, направился к двери. Что именно он приказал, Евдокия Дмитриевна поняла, лишь когда в комнату ввалились несколько гестаповцев и полицаев и начали обыск.

16

Как всякий советский разведчик или подпольщик, Паша не раз и вольно и невольно представляла реальнейшую, к сожалению, возможность разоблачения и ареста. Никаких иллюзий по этому поводу у нее не было и быть не могло. Она прекрасно знала, что ожидало советского человека, попавшего в лапы гестапо, какие муки ему приходилось там принимать, какие девять кругов Дантова ада он проходил, пока жизнь его в конце концов не обрывала петля или, в лучшем случае, пуля. Она знала, что в гестапо работают профессионалы, зачастую настоящие мастера сыска и следствия и что поединок с ними в камере – нелегкое испытание, победителем из которого может выйти только человек высочайшего мужества, огромной силы воли, умный, изобретательный.

Десятки раз представляла Паша, как может произойти самое страшное – арест, но не предполагала, что на самом деле все будет так просто и буднично.

Вошли в операционный зал двое, один постарше в долгополом кожаном пальто и шляпе, внешность второго она даже и не запомнила. Немцы. Подошли прямо к ее окошечку, видимо, узнали у швейцара, где ее рабочее место. Тот, что в кожаном, коротко спросил:

– Савельева?

И, не дожидаясь ответа, прошел за загородку, куда, как известно, «вход посторонним строго запрещен». Рывком поднял с табурета, короткие сильные пальцы его с рыжеватым волосом мгновенно обшарили ее всю, с ног до головы. От омерзительного этого грубого ощупывания к горлу подкатила тошнота. С неожиданной для себя силой оттолкнула наглые руки.

– Как вы смеете!

– Молчать! – гестаповец оттолкнул Пашу в сторону и теми же молниеносными, уверенными движениями прощупал каждую складку Пашиного пальто, висевшего на дверке, потом с грохотом выдвинул все ящики ее бюро.

К ним, взволнованно пыхтя, торопился уже из своего кабинета коротенький юркий немец – заведующий отделением, непосредственный Пашин начальник.

– Что здесь происходит, господа, почему вы зашли за барьер?

Немец в кожаном пальто вместо ответа молча сунул заведующему в руки розовый листок бумаги с большой круглой печатью. Тот быстро прочитал, руки его заметно дрожали. Он вернул листок человеку в кожаном, пристально посмотрел Паше в глаза и со скрытым сочувствием тихо сказал:

– Фрейлейн, это ордер гестапо на ваш арест.

Паша уже успела взять себя в руки. Она не должна выглядеть виноватой – это лишняя улика против нее, надо держаться спокойно и уверенно. Она надела пальто и постаралась как можно естественнее произнести:

– Не беспокойтесь, герр заведующий, я уверена, что это недоразумение, моя совесть совершенно чиста.

– Понимаю, понимаю, – засуетился заведующий, и кроме сочувствия Паша явно уловила в его голосе и страх.

Что ж, если ее действительно разоблачили, безвредному толстяку тоже может не поздоровиться, хоть он и немец.

Пашу вывели через примолкший операционный зал на улицу, втолкнули в крытый грузовик. Мотор взревел, и, громыхая по мостовой, машина помчалась к городской тюрьме, перестроенной из старого католического монастыря, почти напротив замка Любарта.

В канцелярии тюрьмы длинный, с унылым, невыразительным лицом комендант Роот (его хорошо знали в городе) заполнил протокол на доставку арестованного, отобрал у Паши документы, часы, деньги.

– Почему меня сюда привезли, за что? – спросила Паша.

Роот только безразлично пожал узкими плечами:

– Меня это не касается, фрейлейн, вам все объяснит следователь. Но зря сюда таких, как вы, не привозят.

Потом Роот вызвал надзирателя и тем же деревянным, скучным голосом приказал:

– Отвести в четырнадцатую.

Четырнадцатая оказалась узкой, но довольно длинной комнатой, с низким полукруглым потолком. «Должно быть, бывшая монастырская келья», – догадалась Паша. Скупое декабрьское солнце еле пробивалось через крохотное, давным-давно немытое, да к тому же еще и зарешеченное оконце. Блеклые, словно неживые лучи света падали на серый, покрытый запекшейся грязью каменный пол правильными квадратиками. И показалось в первую минуту Паше, что это не ее бросили в тюремную камеру, а самое солнце упрятали за решетку.

Вся обстановка камеры состояла из нескольких железных кроватей с ножками, заделанными в цементный пол, покрытых тонкими соломенными тюфяками (несколько таких же тюфяков валялось прямо на полу), и параши возле двери. Дверь узкая, тяжелая, дубовая, кованная железом, с глазком в форточке, через которую, догадалась Паша, в камеру передавали пищу, не оставляла никаких надежд, словно дверь только закрывают, а для открывания она и не приспособлена вовсе…

В камере, где, судя по койкам и тюфякам, могло разместиться человек десять (на самом деле сюда набивали и двадцать, и сорок), пока никого не было. Паша присела на угол койки, облокотившись о колени и уткнувшись подбородком в ладони. Что-то будет дальше?

Но гадать нечего, нужно трезво рассчитать, в чем ее могут обвинить, нельзя дать поймать себя на провокацию. Паша решила, что никаких фактов, относящихся к ее личной биографии, отрицать не будет, никаких уклончивых и двусмысленных ответов, которые можно истолковать как угодно. На все опасные вопросы лучше всего отвечать «не знаю». Будут пытать – пускай пытают, она уверена, что никого не выдаст. Но смолчать мало, нужно победить в единоборстве, чтобы вырваться из этих двухметровой толщины белокаменных стен и продолжать борьбу.

Со скрипом медленно распахнулась дверь. Чей-то голос (фигуры в темном коридоре против света не разглядеть) выкликнул:

– Савельева, выходи!

Провели длинным, таким же сводчатым, что и камеры, коридором, потом спустились на первый этаж – и снова длинный коридор. Комната небольшая, но светлая, обставленная канцелярской мебелью. У окна письменный стол и сейф, большой, чуть не до потолка. У одной стены деревянная лавка и большой деревянный ящик. В углу рукомойник. Еще, обратила внимание Паша, цементный пол свежевымыт.

За письменным столом офицер, внешность невзрачная: небольшого роста, голова маленькая, с прилизанными редкими волосами. Молодой, а под глазами мешки, и рот бесформенный, стариковский. В глазах, светло-серых, без блеска, ничего не прочитаешь, словно оловянные глаза. По погонам определила – обер-лейтенант войск СС.

Шмидт смерил девушку с ног до головы взглядом, который он сам считал пронизывающим и которым очень гордился.

– Имя? Фамилия? Отчество?

Паша ответила. Шмидт записал, повторяя вслед за Пашей каждое слово с оттенком какой-то особой значительности, словно хотел показать арестованной, что ему, следователю, известно нечто важное, скрытое в этих обычных словах.

«А ведь он дурак, – вдруг поняла Паша, – эк его распирает от важности».

Между тем, покончив с чисто формальной, протокольной частью допроса, Шмидт предложил Паше сесть. Это тоже было частью его метода, он полагал, что вежливость при первом допросе парализует волю преступника. Паша села.

Уже из первых вопросов Паша поняла, что умен обер-лейтенант или нет, но, во всяком случае, биографию ее он успел выучить назубок. Что ему о ней известно кроме биографии? И еще раз перебрала все в памяти.

Листовки, обеспечение документами военнопленных, – дела старые, она к ним в последние месяцы отношения не имела. О сборе ею разведданных не известно никому, кроме связных из отряда, но последний связной благополучно доставил очередное донесение в отряд.

В банке она вне подозрений: работала хорошо, пользовалась для сбора информации только теми материалами, с которыми имела дело в силу своих прямых обязанностей. Записей на службе никогда не вела – ее профессиональная, натренированная память финансиста попросту не нуждалась в этом.

Михаил Неизвестный давно отозван в отряд, в Луцке ему, боевику, оставаться дальше было никак нельзя, следовательно, единственно серьезной уликой могла быть ее связь с Ткаченко, если только немцы нащупали эту связь. Но Ткаченко, по той же инструкции командования, в последнее время тоже отстранился от всех подпольных дел и занимался лишь разведкой на железной дороге. О том, что со склада в Луцке похищен секретный химический снаряд, в городе никому из местных жителей известно не было. В подполье об этом никто не знает, об их с Алексеем отдельной – по линии разведки – связи с отрядом никто из подпольщиков также не осведомлен. (Пашу вначале очень огорчало, что о похищении снаряда она не должна говорить даже старым товарищам, теперь она убедилась, сколько мудрости в этом строгом приказе.)

Пока что только один вопрос следователя выходил за рамки безопасности:

– Вы состояли в комсомоле? – стараясь выглядеть совершенно не заинтересованным в ответе, спросил Шмидт.

«Ведь знает же, подлец», – подумала Паша, а вслух простодушно удивилась:

– А как же иначе, господин обер-лейтенант? Я была студенткой московского института, без комсомола никак нельзя было, вы же понимаете.

Остальные вопросы были менее опасными, а о комсомоле Шмидт больше не спрашивал. Так прошло часа два.

– Скажите, Савельева, – неожиданно торжественно, почти высокопарно начал вдруг Шмидт, и Паше показалось, что невзрачный обер-лейтенант вроде бы привстал за столом, хотя он продолжал сидеть, – германские власти оказали вам большую честь и большое доверие, предоставив работу в одном из самых важных учреждений города – банке! Банке! – повторил Шмидт с трепетом в голосе. – Очень редко на такую работу допускают славянина, поскольку ваши соотечественники совершенно не способны к точности, аккуратности и логичности мышления. Для вас сделали исключение, и: вы это должны были ценить. Правда, ваши начальники характеризуют вас как добросовестного и исполнительного работника. Но этого мало!

«И куда он гнет? – думала между тем Паша. – Начал вроде бы за здравие…»

– Сомнительные знакомства у вас, Савельева, – резко, словно выстрелив, бросил вдруг Шмидт и, не давая опомниться, потребовал: – Вы знакомы с Дунаевой Марией?

– Да, знакома… – а в голове пронеслось: «Значит, взяли Марию Ивановну».

– Какие у вас с ней отношения? – теперь от вежливости Шмидта не осталось и следа, а глаза его уже не казались оловянными – смотрели зло, настороженно.

Паша пожала плечами:

– Трудно ответить в нескольких словах… Мы когда-то работали вместе, потом встречались иногда, случалось, на базар вместе ходили, деньги друг у друга занимали, болтали, – вроде бы и все наше знакомство.

– Что вам известно о ее преступных действиях против германских властей и связях с партизанами?

– Мне?! – Паша вскочила. Вырвавшийся у нее возглас изумления был настолько естественным, что удивил даже ее саму. – Да какая же Мария Ивановна партизанка? Что вы, господин обер-лейтенант! Ни за что не поверю!

– Тем не менее это факт, Савельева, на ее квартире регулярно прятались партизаны из леса, одного из них мы там сегодня арестовали, при нем было оружие, так что вам лучше рассказать все, что вы знаете о Дунаевой.

«Кого же они взяли у Марии Ивановны?!» – это про себя. Вслух:

– Господин обер-лейтенант, я понимаю, раз вы так говорите, значит, так и есть. Но судите, как же могла об этом догадаться я?

Разговор о Дунаевой, в общем-то, застопорился. Сколько ни бился Шмидт, Савельева не добавила ничего нового к тому, что уже сказала. А в сказанном не было ничего, что можно было бы использовать для следствия. Шмидт снова стал вежливым, даже галантным. Заметив, что девушка устала, предложил ей выпить стакан воды. Паша не отказалась. Чувствовала, что это не конец, и вода была как нельзя кстати.

– И еще один вопрос, Савельева, – вкрадчиво и даже чуть игриво начал Шмидт, – так сказать, интимного свойства. Ведь вы не замужем?

– Нет.

– Тогда, может быть, у вас есть жених?

– И жениха тоже нет, господин обер-лейтенант.

– Тогда скажите, Савельева, – внимательно вглядываясь ей в глаза, продолжал Шмидт, – не ставите ли вы под угрозу свою репутацию тем, что к вам, молодой девушке, часто ходит в дом некий мужчина?

Это был тот самый момент, когда Паша почувствовала, что у нее вот-вот сердце выпрыгнет из груди. Неужели им все-таки удалось установить что-то об Алексее Ткаченко? Вот теперь держись, Паша!

– Что вы имеете в виду, господин обер-лейтенант? – в меру возмущенно, чтобы не переборщить, спросила девушка.

– Вот что, фрейлейн, – сурово, даже зло заявил Шмидт. – Настоятельно рекомендую вам быть со мной предельно откровенной. Вам может помочь только чистосердечность. Нам известно, что несколько раз вашу квартиру посещал человек, являющийся связным партизанской банды. И я требую, чтобы вы рассказали нам все, что вам известно. Если угодно, могу напомнить, что его имя Александр.

В самом деле, к Савельевым несколько раз в свое время приходил связной одного из действующих близ Луцка партизанских отрядов по имени Александр, тот самый, чья глухонемая мать жила когда-то у Ткаченко. Этому отряду луцкие подпольщики иногда оказывали поддержку медикаментами, а также направляли туда порой бежавших военнопленных. Визиты Александра были редки, к тому же в последние месяцы, когда Паша и Ткаченко целиком переключились на разведывательную работу, всякую связь с ним они прекратили вовсе, передав ее другим подпольщикам. Александра немцы, видимо, засекли по-настоящему, потому что знали, вернее – подозревали, о его визитах не только к Паше, но и о том, как это уже говорилось, что его мать жила у Ткаченко. Но, задав Паше лобовой вопрос об этом связном, Шмидт использовал последний из имевшихся у него козырей (первым был факт знакомства Савельевой с Дунаевой).

И в самом деле, уличить Савельеву в подпольной деятельности могли только прямые показания Александра, а это было невозможно, поскольку он не был арестован, а только разыскивался. Доказательств того, что человек, которого осведомитель гестапо несколько раз видел входящим в дом Савельевых, действительно партизанский связной, у Шмидта не было. Просто совпадали приметы, но этого, он понимал, было мало. И сейчас, требуя от Савельевой признания, Шмидт блефовал, надеялся на удачу, на «а вдруг», как в лотерее. В глубине же души Шмидт не верил, что пичужка, сидящая сейчас перед ним и наверняка до полусмерти перепуганная арестом, имеет хоть какое-то отношение к партизанам. Отзывы на нее были хорошие не только от заведующего отделением, но и от секретного осведомителя гестапо в банке.

«Вдруг» не получилось. Всерьез Паша опасалась только вопросов о Ткаченко или Неизвестном. Александра она не видела давным-давно и могла отрицать знакомство с ним сколько угодно, подвести могло лишь его признание, а это могло случиться только, если немцы, во-первых, схватили связного и, во-вторых, если он затем выдал ее на допросе. Тогда уж конец. Но пока ей не дадут с ним очной ставки, ломать голову незачем.

– Никакого партизана Александра я не знаю, хотя знакомых с таким именем у меня несколько, но вы же знаете, что это одно из самых распространенных русских и украинских имен. В дом ко мне никакие мужчины не ходят, да и где мне принимать знакомых? Мы живем вчетвером в одной комнате.

– В одной? – удивился Шмидт. – У меня записано – в двух.

– Вторая не комната, а темный чулан, можете проверить.

– Но все же это факт, – настаивал следователь, – что к вам несколько раз заходил мужчина, которого мы разыскиваем…

– Так чего же вы его тогда не арестовали? Еще раз повторяю, никто из знакомых мужчин у меня дома не бывает. Заходил изредка один селянин с базара. У нас с Москвы осталось несколько льняных скатертей с ручной вышивкой. Здесь они в цене, мы их меняли на картошку; как все сменяли, он и перестал ходить. А партизан он или спекулянт обыкновенный, откуда нам знать? Нам картошка нужна…

Всю эту тираду Паша выпалила почти возмущенно, а главное, очень убедительно. Действительно, существовала во время войны такая форма торговли, когда крестьяне приносили продукты не на базар, а на дом: на базаре только заводили знакомства с покупателями, которые вызывали доверие. На базарах часто устраивались облавы, что всегда чревато последствиями, к тому же сплошь и рядом солдаты и полицейские отнимали у крестьян продукты и деньги.

Шмидт не мог не знать о такой практике, поэтому придраться к ответу Савельевой был не в состоянии, а никакими дополнительными данными он не располагал.

Буквально считанные минуты отделяли сейчас Пашу Савельеву от свободы и спасения.

…Без стука внезапно распахнулась дверь. Солдат-конвоир едва успел отскочить в сторону. В комнату вошел невысокий, коренастый человек в кожаном пальто и шляпе, на толстом мясистом носу уверенно держались крупные очки в роговой оправе с очень сильными стеклами. На верхней губе щеточка усов, как у фюрера. Шмидт пружиной взвился со стула, выбросил правую руку:

– Хайль Гитлер!

Савельева тоже встала со своего стула. В человеке, который без стука вошел в кабинет, она мгновенно узнала шефа луцкого гестапо доктора Фишера.

Внезапное появление шефа было для Шмидта очень неприятно. Но сказать, чтобы оно было неожиданным, нельзя. Шмидт хорошо знал за доктором привычку без предупреждения являться на допрос.

– Продолжайте, Шмидт, – ответив на приветствие, сказал Фишер и прошел к окну так, чтобы пробежать глазами из-за плеча следователя протокол.

Шмидт растерялся, собственно говоря, ему больше не о чем было расспрашивать Савельеву, и он собирался выписать ей пропуск на выход. Но чтобы как-то проявить себя перед начальством, он задал Паше еще два-три дополнительных вопроса, уточнявших уже полученные ответы. И вдруг почувствовал, как плечо его сильно сжали пальцы шефа.

Шмидт поднял голову и поразился выражению его лица… Фишер стоял, склонившись над лейтенантом, и не отрывал взора от девушки. Потом он заговорил. Голос его был мягок и доброжелателен, но натренированное ухо Шмидта безошибочно определило в нем сильнейшее волнение.

– Фрейлейн Савельева приехала в этот город из Москвы?

– Да, – подтвердила Паша, – после окончания института, по распределению. Я уже рассказывала об этом господину обер-лейтенанту, об этом написано во всех моих документах.

– Правильно, фрейлейн, правильно, – замахал руками Фишер, – мы знаем. Скажите, а немецким языком вы так хорошо овладели тоже в Москве?

– Я изучала язык в институте, он входил в программу, но по-настоящему заговорила только здесь, на работе мне все время приходится говорить по-немецки.

– Похвально, очень похвально, – довольно кивнул головой Фишер. – Что ж, фрейлейн, продолжайте так же добросовестно работать, как работали до сих пор. И будем считать, что ваш вызов сюда результат недоразумения. Надеюсь, вы на нас не в обиде?

И он добродушно улыбнулся.

Паша устало провела ладонью по лбу.

– Нет, что вы… Господин обер-лейтенант был очень любезен.

– Вот и хорошо, фрейлейн. Предупреждаю вас только: вы никому не должны рассказывать, о чем с вами говорил следователь. Вы меня понимаете?

– Конечно.

– Вот и хорошо. Шмидт, выпишите фрейлейн Савельевой пропуск на выход.

Обер-лейтенант был потрясен. Он всяким видывал своего шефа, но вот таким, превратившимся в заботливого папашу, – впервые.

Савельева вышла… Шмидт повернул голову и снова поразился очередной метаморфозе. Теперь Фишер вовсе не походил на доброго дядюшку из старых немецких сказок. Лицо его было жестким, словно гипсовая маска. Глаза за толстыми стеклами торжествующе блестели. Он схватил телефонную трубку и торопливо набрал номер:

– Роот? У вас сейчас находится Савельева, да не повторяйте за мной, черт вас подери! Задержите ей возвращение документов минут на двадцать.

Не вешая трубку, нажал на рычаг и набрал другой номер. Шмидт знал его тоже – управление гестапо.

– Обер-штурмфюрер Рунге? Да, это я. Приказываю: свободных агентов наружного наблюдения к тюрьме. Оттуда сейчас выйдет Прасковья Савельева. Не спускать с нее глаз ни днем ни ночью! Отметить и провести все ее контакты. О результатах докладывать мне каждый час, в случае необходимости звоните домой. Да, даже ночью. Все.

Фишер положил трубку на рычаг и взглянул на обер-лейтенанта. Хрипло рассмеялся.

– Не волнуйтесь, Шмидт. Вас я тоже без дела не оставлю. Срочно достаньте солдатский мундир и пилотку самого маленького размера, разыщите в гарнизоне унтер-офицера Юнга и распорядитесь, чтобы из криминалистической лаборатории доставили слепки.

– Какие слепки? – непонимающе переспросил Шмидт.

– Идиот! – взревел Фишер. – Те, что оставил на складе советский диверсант! Неужели до вас не доходит, что именно с ним вы, бездарный тупица, болтали здесь три часа о всякой дребедени?!

17

Да. Это было то, что называется интуицией разведчика. Вначале, войдя в кабинет Шмидта, Фишер не обратил особого внимания на задержанную, робко сидевшую на краешке табурета. Но потом пригляделся к ней повнимательнее и увидел то, что прошло мимо внимания Шмидта. За внешней беззащитностью девушки он угадал недюжинную внутреннюю твердость, за простодушием – ум и, что очень важно, определенную линию поведения, чего никогда не наблюдал у людей, задержанных действительно по недоразумению. Он быстро из-за плеча Шмидта прочитал протокол допроса и заинтересовался еще больше.

Комсомолка, закончившая институт в Москве… Знает немецкий язык и работает в немецком учреждении, к тому же важном. Фишер мгновенно понял, насколько ценным мог бы быть такой человек для советской разведки.

И внешность: округлое лицо с четкими чертами, короткая прическа, худенькая гибкая фигурка, по всему чувствуется – сильная и ловкая. Да переодень ее в мужскую одежду – и не отличишь от полуподростка-полуюноши, какого описывал унтер-офицер Юнг… Он незаметно разглядел ноги девушки: обувь, конечно, грубая и некрасивая, но ступня не больше тридцать пятого размера, значит, сапог – тридцать шестого. Слепки следа были именно тридцать шестого. Понятно, почему подошвы нестандартного рисунка – мужские сапоги этого размера в армию не поступают. Форму подогнать нетрудно, а сапоги в темноте не различишь. Фишер разглядел и ладони: небольшие, но широкие, сильные, привычные к физической работе.

Он распорядился отпустить Пашу домой, но под неотступным наблюдением секретной службы.

Фишер имел в виду дать Паше свободной жизни не больше двух суток. Он рассудил, что если эта девушка действительно тот солдатик, который участвовал в похищении снаряда, то она постарается или немедленно покинуть город, а это будет против нее серьезнейшей уликой (после снятия всех обвинений зачем бежать?), или – самое желательное – постарается дать знать об аресте своим сообщникам, и тогда он, Фишер, накроет всю группу одним махом.

Во всяком случае, выпуская Пашу, Фишер ничем не рисковал, деваться ей все равно некуда. Свои шахматные ходы гестаповец рассчитывал правильно. Но Паша не оправдала ни один из них…

Инстинкт самосохранения подсказывал девушке, что самое лучшее для нее – покинуть город, и немедленно. Но это совершенно исключалось. Она не в состоянии была бросить на произвол судьбы мать, Верочку и тетю. Если гестапо снова заинтересуется ею и не найдет на месте, свою ярость оно выместит на ее близких. И тут же выбросила мысль об уходе в отряд.

Не собиралась она и навещать товарищей по подполью: наверняка гестапо установило за ней слежку.

Она шла к Хлебной неторопливо, снова и снова переживая все, приключившееся с нею, и желала только одного: чтобы никто из товарищей не подошел к ней и не выдал бы тем себя. А дома было совсем плохо. Мать и тетя ходили опухшие от слез, даже маленькая Верочка притихла, чувствовала, что произошла беда. Паша, как могла, успокаивала родных, но ни себя, ни мать обмануть не могла.

– Уходи, дочка, уходи, пока не поздно, не гляди на нас, старух, тебе еще жить да жить, – не переставая твердила Евдокия Дмитриевна, – а за Верочку не бойся, отдадим соседям, не пропадет среди добрых людей, да и наши скоро придут.

Ночью измученная, осунувшаяся Паша так и не заснула. Слышала в полудреме, как ворочается и тихо плачет в подушку мать. А утром пошла на работу. Она ничем не должна была выдать себя перед возможными наблюдениями гестапо.

…Ее арестовали вторично через день, 24 декабря 1943 года, когда она с работы возвращалась домой, прямо на улице втолкнули в легковой автомобиль и привезли в тюрьму. Снова знакомая камера номер четырнадцать, но на этот раз набитая до отказа.

В эти дни Фишер провел незаметно для Паши одну очную ставку… Гестаповец отказался от первоначальной идеи одеть Савельеву в немецкий солдатский мундир после ареста, чтобы не насторожить ее, и целиком положился на зрительную память унтер-офицера Юнга. Бывший часовой пришел в банк, якобы охраняя кассира гебитскомиссариата, – 23 декабря сотрудникам немецких учреждений как раз выдавали наградные к предстоящему Рождеству. Пока Паша оформляла платежные документы и отсчитывала деньги, Юнг, которого девушка, разумеется, не узнала, мог минут десять внимательно вглядываться в ее лицо.

Привезенный в гестапо, в кабинет самого Фишера, унтер-офицер без колебаний заявил:

– Да, господин доктор, это она. Я только представил, что если ей подобрать волосы и надеть нашу пилотку… Это она, я не сомневаюсь, господин доктор.

Во время обеденного перерыва, когда в операционном зале никого не было, криминалист снял отпечатки Пашиных рук на дверце сейфа и настольном стекле. Они совпали с отпечатками, хранившимися в деле о похищении секретного химического снаряда.

Все сходилось. Дело, по мнению Фишера, теперь оставалось за малым: заставить Прасковью Савельеву рассказать подробности похищения, выдать сообщников и связи. Только и всего. В том, что ему удастся разговорить эту хрупкую девушку, он не сомневался. Снаряда, конечно, не вернешь, но то, что он все-таки поймал советскую разведчицу (а может быть, и накрыл всю группу), должно было спасти его подмоченную карьеру. Нет, поистине сам немецкий бог натолкнул тогда его на мысль зайти к Шмидту!

…На допрос Савельеву вызвали через четыре часа. Это был определенный тактический прием: запутать арестованного ожиданием, заставить его измучиться в гаданьях: почему взяли опять, что нового стало о нем известно следователю?

Снова ввели в уже знакомый кабинет. Тот же стол у окна. И опять свежевымытый цементный пол. Тот же обер-лейтенант войск СС за столом. Савельева только не знала, что сегодня у обер-лейтенанта по отношению к ней есть определенная установка. Шмидт приказал конвоиру выйти, предложил Паше сесть. Она опустилась на табурет молча: пусть немец сам скажет, почему ее снова арестовали.

И Шмидт объяснил[1]. По-своему. Он подошел к девушке, несколько секунд безучастно вглядывался в ее бледное лицо и вдруг, так и не сказав ни единого слова, ударил кулаком в переносицу… Он бил ее долго и методично, без зла и ярости, как машина, выполняющая определенную программу действий. Бил в лицо, но не в голову, в грудь, в живот, в пах, перевернул ее, скорчившуюся на полу, и аккуратно, тщательно прицелившись, ударил несколько раз в крестец.

Удары наносил с расстановкой, так, чтобы в мутившемся сознании они не сливались, чтобы отдавался невыносимой болью каждый, чтобы несчастная жертва не впала в обморок, не скрылась от боли в спасительную тьму, когда уже бей, не бей – все равно. Иногда – нужные мгновенья он угадывал безошибочно – Шмидт прекращал избиение и выливал на Савельеву ковш холодной воды. И не плескал в лицо как попало, а лил с толком на нужные места: затылок, виски, живот, предварительно заголив тело, чтобы вода не пропадала зря, а освежала, помогала быстрее прийти в себя, очнуться для новых ударов, новой боли.

Два или три раза он останавливался, чтобы освежить под холодным краном собственные руки, массировал фаланги и снова бил. Он был предусмотрителен, обер-лейтенант Шмидт, берег руки. Когда-то на заре своей следовательской карьеры он после получаса работы так отбил себе кулаки, что не мог продолжать допрос. Теперь он работал осторожнее, а если попадался здоровый, сильный мужчина, особенно костлявый, то надевал специальные перчатки, вернее, подбитые тонким слоем конского волоса варежки, которые боксеры называют «блинчиками» и которые предохраняют руки при тренировках на снарядах с песком. Шмидт самолично, на свои деньги купил несколько пар «блинчиков» в спортивном магазине, когда был в Берлине в отпуске.

Избиение продолжалось ровно час. А по прошествии шестидесятой минуты Шмидт прекратил его так же внезапно, как и начал. Поднял почти (и это важно, не совсем, а именно – почти) бесчувственную Пашу, усадил не на табурет, а на стул со спинкой, мокрым полотенцем вытер лицо, поднес к носу смоченный нашатырем тампон и дал воды.

Потом вызвал конвоира и приказал отвести в камеру. Никаких объяснений, никаких вопросов. Подобное избиение на жаргоне гестаповцев назывались «прелюдией». Человека избивали, не добиваясь каких-то определенных показаний, так сказать, предварительно, чтобы сломить психологически, отбить охоту упорствовать на настоящем допросе, который еще предстоял.

Женщины в камере осторожно уложили Пашу на соломенный тюфяк, обмыли с лица кровь, положили на лоб мокрый компресс, помогли прийти в себя.

Паша не знала до сих пор, что о ней известно немцам, насколько сильный удар нанесли они по организации, кто остался на свободе, не выдал, ли ее кто-нибудь из товарищей, не выдержав избиений. Но после сегодняшней встречи со Шмидтом одно знала твердо: дело ее плохо.

Одна из женщин, хлопотавших над Пашей, хотя и не входила в подполье, но Пашу знала, потому что несколько раз по просьбе Марии Дунаевой у нее останавливались беглые советские военнопленные, иногда у нее хранили и листовки, предназначенные для отправки в окрестные села. Мысли у Паши путались, доброе лицо, склонившееся над ней, казалось ей знакомым, но она никак не могла вспомнить, как зовут женщину. Та гладила ее по волосам, говорила какие-то ласковые слова, а потом, когда Паша совсем пришла в себя и вокруг никого не было, в самое ухо шепнула:

– Приходил уборщик, кто-то из ваших просил передать тебе, что мать и тетю поганые задержали, допрашивают о тебе…

Весть была тяжелой. Паша была готова принять какие угодно муки, но представить, что немцы избивают родных, было выше ее сил.

Фишер действительно приказал арестовать Евдокию Дмитриевну и Ефросинью Дмитриевну. Вообще-то он понимал, что если Паша – советская разведчица, принимавшая участие в такой важнейшей операции, как похищение снаряда, то наверняка она держала все в секрете от своих родственников. Но все же надеялся: а вдруг женщины что-нибудь в свое время и заметили? Нужны они были Фишеру и для психологического воздействия на Савельеву.

Собственной тюрьмы луцкое гестапо не имело и пользовалось городской тюрьмой, где заключенным удавалось поддерживать связь друг с другом записками, которые передавали из камеры в камеру уборщики, тоже из заключенных. Поэтому уже в первый день Паша Савельева знала не только об аресте матери и тети, но и о том, что взяты Мария Ивановна Дунаева, Алексей Ткаченко и другие товарищи.

К ночи Савельеву снова вызвали к Шмидту. Снова посадили на круглый табурет посреди комнаты, в лицо направили слепящий пучок света. За столом сидел сам доктор Фишер, Шмидт же стоял рядом, а когда требовалось, присаживался к краешку стола и скрипящим пером заносил вопросы шефа и ее ответы в протокол.

– Вот что, Савельева, – отбросив свою давешнюю учтивость, сказал Фишер. – От вас самой зависит, уйдете ли вы отсюда своими ногами, как уже ушли однажды, или вас отсюда вынесут. Вы поняли?

Паша угрюмо молчала, прикусив губу, но не упускала ни одного слова.

– Я не могу сказать, – продолжал Фишер, – что знаю о вас все, иначе не было бы этого допроса. Но нам известно о вас главное. Два месяца назад вы и ваши сообщники совершили тягчайшее преступление против рейха: убили трех военнослужащих германской армии и похитили с артиллерийского склада экспериментальный снаряд…

Внутри Паши все сжалось и оборвалось. Откуда им известно? Кто мог выдать? Ткаченко? Не может быть.

– Я говорю с вами прямо, ничего не скрывая, потому что факт вашего участия в преступлении установлен нами совершенно точно. Совпадают и отпечатки ладоней, оставленные вами в складе, и отпечатки подошв от сапог. Хотя вы и были переодеты в немецкую военную форму, но один из оставшихся в живых часовых опознал вас и готов подтвердить свои показания под присягой. Лично я признаю, что это была очень дерзкая и искусная операция, как профессиональный контрразведчик могу ей дать самую высокую оценку… Судя по тому, что вы совершили, вы умный человек, Савельева, и понимаете, что улики против вас неопровержимы. (При этих словах Фишер указал на письменный стол, чтобы Паша увидела там листы специальной бумаги с оттисками ладоней и слепки…) Вас ждет виселица. Мы установили, что вы виновны и в других преступных действиях против германских властей. Вы систематически поддерживали связи с партизанами, выпускали листовки антиправительственного содержания… Так что вам крышка!

На этом доктор Фишер с силой ударил пухлым кулаком по столу.

Савельева сидела как каменная. Пускай говорит, что угодно. «Режь меня, жги живьем, а не достать вам того снаряда…»

– Короче говоря, – решительно закончил Фишер, – я могу вам предложить единственную сделку. Вы получаете жизнь и свободу. От вас же требуется информация, которой мне не хватает для завершения следствия. А именно: кто вместе с вами принимал участие в налете на склад, где сейчас эти люди, куда и как вы переправили снаряд.

Фишер замолчал и теперь выжидал, постукивая по стеклу костяшками пальцев. Молчал Шмидт. Молчала и Савельева.

Так прошла минута, другая, третья.

Изо всей длинной речи Фишера Паша уловила одно – ей, судя по всему, действительно крышка, доказательств у немцев против нее более чем достаточно. Но кое-что и обрадовало: гестаповцы раскрыли ее самостоятельно, никто ее не выдал, о связях с отрядом и о Ткаченко им ничего не известно. Значит, есть за кого бороться. И она будет бороться – молчанием.

Доктор Фишер не торопил Савельеву, полагая, что она обдумывает его предложение. А Паша вспомнила вдруг горсоветовского деда.

…Этого старика, занимавшего до войны скромный пост сторожа в горсовете, знал в лицо весь Луцк. Сколько ему лет, никто не помнил, откуда появился – никто не знал. Был он невысокого роста, сухощав, подвижен, от уха до уха зарос густой кудлатой бородой. Такими же кудлатыми были и его брови. Были ли у него волосы на голове, никто не знал, так как старик и зимой и летом носил смушковый треух бурого, то ли от природы, то ли от возраста, цвета. Он был одинок, вся его родня давно перемерла, дома своего не имел и жил при горсовете в крохотной, но по-корабельному чистенькой комнатушке за лестницами. По имени-отчеству его никто не звал: дед да дед. В горсовете были и настоящие сторожа, но увольнять деда все жалели, так он и числился, благо на штатном расписании его скромная зарплату серьезно не отражалась.

Фактически у деда оставалась единственная обязанность, которую он выполнял очень ревностно и никогда никому не передоверял: два раза в год, 6 ноября и 30 апреля, под его личным руководством более молодые рабочие украшали фасад горсовета большим портретом Ленина, макетом герба Советского Союза, лозунгами, флагами. В будничные дни все это праздничное убранство хранилось в горсоветовском подвале, и опять тот же дед тщательно следил за его сохранностью, от поры до поры подновляя. Там же в подвале у старика был и запас всяких полезных вещей: рулоны кумача, кисти, краски обычные, краски бронзовая и алюминиевая, рейки, холст.

После занятия Луцка немцами деда не тронули, так он и оставался в своей каморке, существуя неизвестно на что. В канун Рождества 1941 года немецкий комендант вздумал вдруг произвести осмотр всех помещений и… обнаружил, что целых шесть месяцев в одном из повалов за грудой деревянного и железного хлама дед хранил, причем в полном порядке, хоть завтра вывешивай, все это дорогое каждому советскому человеку убранство горсовета.

Старика немедленно арестовали, стащили в гестапо. Там долго избивали, допытывались, чьи поручения выполнял, с кем связан. Упрямый дед с достоинством отвечал, что хранить флаги, герб и портрет Ленина ему доверила советская власть…

– Нету никакой твоей советской власти! – в исступлении орал на него следователь. – Здесь власть фюрера и германской империи!

– Власть здесь одна, советская, – стоял на своем старик, – а вы есть не власть, а узурпаторы и супостаты, и на нашей земле не правители, а временщики…

Старика вели на виселицу в канун Нового года. Он шел знакомой улицей, вдоль которой стояли люди… Шел, еле передвигая ноги от слабости, а на шее его висел огромный герб Советского Союза. И чем ближе подходил горсоветовский дед к месту своего смертного часа, тем тверже становился его шаг, все больше молодел он и выпрямлялся под взорами земляков. Так и взошел он с гербом на эшафот: сильный, непокоренный, такой же молодой и бесстрашный, каким был в 1905 году, когда черноусым комендором бунтовал против царя в славном городе Севастополе…

Сдвинув широкие светлые брови, Паша в упор, не мигая, смотрела прямо в глаза Фишеру. И гестаповец не выдержал, отвел глаза. И не мог он, конечно, догадаться, что неслыханную твердость и решимость этой девчонке придало воспоминание о старике, повешенном по его же, Фишера, приказу ровно два года назад. Люди-звери! Паша хорошо знала, кто они, эти двое, по ту сторону стола. Они ждали, ждали ее ответа, и она знала, что они не тронут ее, пока она не скажет «да» или «нет».

– Ну? – негромко спросил Фишер.

Паша не стала отвечать… Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть при самом первом, а потому всегда неожиданном, даже когда ждешь, ударе, она только отрицательно качнула головой.

Встал над столом доктор Фишер. Рывком надвинул на лоб свою шляпу. Приказал коротко:

– Приступайте, Шмидт. Потом доложите, – и вышел, не оглянувшись, из комнаты. Он никогда не пытал лично, доктор Фишер.

И опять… Удары, удары, удары. И боль, от которой ни убежать, ни скрыться… Только успеваешь подавить один крик, как рвет губы другой. Шмидт уже не просто бил – калечил, вбивая тяжелые, не офицерские – солдатские сапоги в почки, печень, легкие. Окатывал водой и снова бил, бил, бил…

Потом перестал. Подтащил к широкой деревянной скамье, бросил на нее лицом вниз, руки и ноги связал под скамьей тонкой веревкой. Выдвинул ящик своего стола и вернулся к ней с плетью, трехвосткой из сыромятных ремней, скрученных со стальной проволокой. И долго еще рвал, словно огнем обжигал тонкую кожу обнаженного девичьего тела.

Паша молчала…

А на другой день, как только отошла, послала с надежным человеком первую записку Ткаченко, ту самую: «Алексей, держись. О тебе на следствии еще ничего не знают».

Их было двадцать, таких же страшных, самых страшных за всю Пашину жизнь дней и ночей…

Ее водили, а потом носили на допросы два-три раза в сутки, ее допрашивали Фишер и Шмидт в отдельности и оба вместе, ей приводили неопровержимые доказательства ее вины, втолковывали бессмысленность ее жертвы, убеждали, грозили, сулили свободу, давали гарантии неприкосновенности и сохранения тайны. Только чтобы она начала говорить.

Паша молчала.

Снова избивали, потом лили на истерзанное мясо какую-то едкую жидкость, от которой тело билось в конвульсиях, прижигали груди сигаретами, и Паша теряла сознание не столько даже от ослепительной боли, сколько от ужасающего запаха горелого мяса, накачивали водой через шланг так, что чуть не лопались внутренности от невыносимой рези. По звонку приходил кто-то в белом халате, втыкал тычком в неживое иглу шприца и делал инъекцию, чтобы вернуть чувствительность…

Паша молчала.

Подвергая Савельеву всем мыслимым смертным мукам, Фишер вовсе не мстил ей за перенесенные личные неприятности: он был для этого слишком деловит. Вовсе нет. Он действительно считал Пашу в отличие от других арестованных подпольщиц профессиональной разведчицей, связанной не только с местной патриотической организацией, но и с Москвой, с засланными оттуда людьми. И гестаповец полагал, что эти неведомые, но страшные для него люди вот-вот совершат еще что-нибудь чрезвычайное, после чего ему уж головы не сносить наверняка. И ключ к ним был только один – Савельева. Ее активное участие в Луцком подполье в ходе следствия он установил для себя достаточно отчетливо, но полагал, и справедливо, что Савельевой известно как раз то, чего никто из других арестованных не знает.

Самое тяжкое испытание ожидало Пашу не в камере пыток, а в коридоре тюрьмы. Два конвоира волокли ее под руки с допроса наверх, когда в дверном проеме Паша случайно встретилась с матерью. Она была в забытьи, но страшный крик сразу привел ее в чувство… Это был голос матери.

– До-о-ченька, родная, что же с тобой сделали, изверги! Звери! Па-а-ня, кровинушка моя!

Обезумев при виде истерзанной, окровавленной, с разбитым лицом дочери, кинулась к Паше Евдокия Дмитриевна и отлетела в сторону, сбитая на пол солдатским кулаком. Забилась, заметалась в крепких клешнях Паша, впервые за все время закричала:

– Ма-а-ма! Прощай, ма-а-ма!

Оглоушили, заткнули рот, поволокли бегом, торопливо распахнул дверь камеры надзиратель, с размаху вбросили в каменный мешок четырнадцатой. От удара о цементный пол головой потеряла сознание Паша. И не знала потом, наяву ли видела мать в последний раз, или то ей приснилось.

Это не было сном. Убедившись, что обе женщины действительно ничего не знают о Пашиной деятельности, Фишер распорядился освободить их, так как тюрьма была переполнена…

Только один день передышки получили узники луцкой тюрьмы от пыток и избиений – 1 января 1944 года, когда никто из следователей и их помощников по случаю Нового года не вышел на работу.

Чуть-чуть отошла Паша за этот день. Нашла в себе силы написать записки товарищам. Еще раз подтвердила Ткаченко, что о нем ничего не известно, чтобы вел себя соответственно, не попался на провокацию. Другим товарищам тоже сообщила, что знают о них немцы, а что нет, как кому держаться на следствии.

И Фишер, и Шмидт вели себя с Савельевой довольно откровенно, и знала она многое. Бороться за свою жизнь могли, по ее мнению, почти все арестованные, способные выдержать пытки. В безнадежном положении находились только Дунаева и схваченные на ее квартире с оружием Болдырев и Калинкин. Их принадлежность к партизанам была очевидной.

Дунаевой отрицать было нечего: она признала, что вела антифашистскую борьбу, но взяла всю ответственность на себя, сказала, что поддерживала связь с партизанами сама и никого к этому больше не привлекала. Ее зверски пытали, но Мария Ивановна твердо стояла на своем: «Виновата я одна, никто мне не помогал». Больше гестаповцы от нее ничего не добились.

Со второго января для Паши началась новая полоса мучений. Шмидт в тот день сидел за столом мрачный и хмурый – после новогодней ночи у него болела голова, мучила жажда, он то и дело прикладывался к графину с водой, глотал пирамидон.

– Будете говорить сегодня? – только и буркнул он, не глядя на Пашу.

– Нет…

Шмидт вышел из-за стола, снял мундир и повесил его на спинку стула. Закатал выше локтей рукава не очень свежей нижней рубашки. Потом звонком вызвал конвоира. Этого высокого рыжеватого солдата с всегда полусонным лицом Паша уже знала: кроме своих обязанностей охранника он выполнял еще и функции помощника Шмидта.

– Качалку, – приказал лейтенант.

Лениво, словно нехотя, солдат достал из-под лавки длинную прочную веревку и, встав на табурет, с третьей или четвертой попытки перебросил конец ее через блок, ввинченный в потолок. Длинный конец замотал на крюк в стене. Потом все так же вяло подошел к Паше и жестом велел ей раздеться. Вдвоем со Шмидтом они связали Паше одним узлом за спиной кисти и ступни, а в узел пропустили свободный конец веревки. Потом рыжеватый солдат освободил с крюка длинный конец и потянул на себя.

Дикая, ни с чем не сравнимая ранее боль вспыхнула в глазах разноцветными кругами, с хрустом вывернулись в суставах руки, из лопнувшей на плечах и груди кожи побежали по телу струйки крови… И крик, который уже нельзя было удержать в груди, который уже не принадлежал ей, не контролировался ее волей… Но Паше только казалось, что это крик, на самом деле от губ ее отделялись только тяжелые, глухие стоны.

Подвесив Пашу в метре над полом, солдат снова замотал веревку вокруг крюка и достал из-под той же лавки два куска резинового шланга с концами, заделанными свинцовыми пробками. Один кусок протянул лейтенанту…

Они били ее вдвоем больше часа. Щадили только голову, чтобы не убить.

Качалка была гордостью Шмидта, его собственным изобретением. После нее человек, даже если бы его и выпустили на свободу, остался бы на всю жизнь калекой. Если бы выжил…

Савельева выдержала качалку. И первую, и вторую, и пятую. Она выдержала все. Не обронила ни слова. И когда еще надеялась на спасение, и когда поняла, что впереди только смерть. Лишь тогда, истерзанная, но несломленная, нацарапала на стене камеры номер четырнадцать луцкой тюрьмы:

Приближается черная, страшная минута! Все тело изувечено – ни рук, ни ног. Но умираю молча. Как хотелось жить! Во имя жизни будущих после нас людей, во имя тебя, Родина, уходим мы… Расцветай, будь прекрасна, родимая, и прощай. Твоя Паша.

Паша Савельева умерла утром 12 января 1944 года во дворе луцкой тюрьмы.

Ее не расстреляли.

Ее не повесили.

На штабеле березовых поленьев, облитых бензином, ее сожгли заживо…

Невозвращенец

Несколько слов об Алексее Полянском

Алексей Иванович Полянский родился в 1947 году, по окончании средней школы поступил в Московский полиграфический институт, который и закончил по специальности библиотековедение и библиография. Однако стать библиографом ему не пришлось: он был, как говорится, «замечен» и рекомендован на службу в советскую внешнюю разведку. Три года учебы в Краснознаменном институте КГБ при Совете министров СССР и много лет службы в тогдашнем ПГУ КГБ, а затем Службе внешней разведки Российской Федерации, из них – около десяти лет за рубежом, под прикрытием аккредитационной карточки корреспондента ТАСС.

В 1983 году Полянский в том же Краснознаменном институте (ныне Академии СВР РФ) успешно защитил на закрытую тему диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

Рамки журналистских жанров очень скоро перестали удовлетворять Полянского, и он, в свободные от службы часы, стал писать книги под псевдонимом «Василий Тимофеев».

В 1985 году вышла в свет его первая страноведческая книга «Таиландские встречи». В следующем году в сборнике «Кровь на черных тюльпанах» – приключенческая повесть «Замена в Бангкоке». 1987 год – в соавторстве с Г. Кротовым – политический детектив о сикхском сепаратизме «Святое дело». 1991 год – в соавторстве с Т. Гладковым – приключенческая повесть «Невозвращенец» в сборнике «Чекисты рассказывают». 1992 год – в сборнике «Профессия – разведчик» – повесть о Джордже Блейке «Опасный туннель». В 1996 и 1997 годах вышли первый и второй тома «Путеводителя КГБ по городам мира», для них Алексей Иванович написал очерки о Бангкоке и Дели. Последние несколько лет жизни полковник внешней разведки России Полянский работал над книгой о «железном сталинском наркоме», выходные дни проводил в библиотеках, рылся в архивах, по зернышку собирая куцую информацию о Николае Ежове (книга эта выпущена издательством «Вече»). Увы, 28 сентября 1998 года мой друг скоропостижно скончался на пятьдесят втором году жизни…

Теодор Гладков

Корпуса Института экспериментальной металлургии располагались на обширной территории в новом районе Москвы. Еще лет двадцать назад здесь была деревушка, от которой если что и сохранилось, так это название чахлого сквера – Дубки, разбитого на месте, где шумел когда-то настоящий лесок. Закрепленная за отделом машина уже с неделю обреталась в ремонте, и Маркову пришлось добираться до института более часа, что называется, своим ходом. Сначала на метро с двумя пересадками, а потом еще минут двадцать в переполненном автобусе, который пришлось долго ждать на холодном октябрьском ветру.

За девять лет работы следователем Комитета государственной безопасности ему впервые довелось принять к производству столь необычное дело. Несколько дней назад западные газеты опубликовали краткое сообщение о том, что находившийся в одной европейской стране советский ученый, доктор технических наук Александр Иванович Егоров обратился к местным властям с просьбой предоставить ему политическое убежище. Сообщение дружно, словно сговорились, повторили все зарубежные «радиоголоса».

Егоров в составе делегации советских ученых приехал в небольшой город Бреден на международный симпозиум по металлургии. Симпозиум продолжался ровно неделю. В первый же день Егоров выступил на нем с основным докладом советской делегации, а в последний, как сообщили газеты, явился в полицейское управление со своей просьбой, ставшей главной сенсацией местной прессы за последний год.

Вслед за кратким сообщением информационного характера в печати появилось уже значительно более пространное заявление Егорова, выдержанное в духе самых скверных традиций «холодной войны» – антисоветское дальше некуда.

Обязательный набор ругани Маркова никак не заинтересовал. Стандарт он и есть стандарт, давно набивший оскомину. Профессиональное внимание следователя привлекли мотивы, которыми Егоров конкретно объяснял свой переход на Запад именно в эту поездку. Марков подсчитал, что ранее Егоров выезжал в капиталистические страны семь раз и вел себя там во всех отношениях безукоризненно. А теперь вдруг…

Марков, едва получив заявление Егорова, сразу выделил из словесной высокопарной шелухи основной мотив, который, судя, во всяком случае, по опубликованному тексту, толкнул ученого на столь серьезный поступок, – обида, смертельная, как выражались в старину, обида. Его, Егорова, большой, даже выдающийся вклад в науку в Советском Союзе по достоинству не оценили. В частности, его кандидатуру забаллотировали на очередных выборах в члены-корреспонденты Академии наук СССР.

Собственное заявление Егорова сопровождалось комментарием видного западного политического обозревателя, известного давней приверженностью к «твердой линии» по отношению к СССР и всему «Восточному блоку». Со ссылкой на личную беседу с Егоровым комментатор утверждал, что СССР выступает за контроль над вооружением обычного типа только потому, что сам уже располагает такими видами оружия, по разрушительной силе приближающимися к ядерному, которые вообще никакому контролю не поддаются. Егорову якобы это хорошо известно из первых рук, поскольку он в качестве эксперта неоднократно консультировал советскую делегацию на переговорах по разоружению.

После этого первого комментария, послужившего как бы запальным шнуром, в западной прессе поднялась большая шумиха. В правых газетах появились призывы к правительствам отказаться от участия в Международной конференции по разоружению, которая должна была состояться через несколько месяцев в Швейцарии.

Посольство СССР обратилось к местному Министерству иностранных дел с просьбой разрешить сотрудникам консульского отдела встретиться с Егоровым. Через день последовал ответ, что Егоров от встречи наотрез отказался.

Только тогда следственный отдел, в котором работал майор Марков, принял к производству дело в отношении гражданина Егорова Александра Ивановича, подпадающее под признаки, предусмотренные статьей 64-а Уголовного кодекса РСФСР: «…бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР…»

Шестьдесят четвертая «а» – суровая статья. Наказание по ней предусматривало лишение свободы от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества и возможной ссылкой до пяти лет, а в случае нанесения значительного ущерба государственным интересам СССР – и смертную казнь.

Получив распоряжение начальства заняться делом Егорова, Марков в восторг не пришел. И не только потому, что в душе был противником смертной казни и многолетних сроков лишения свободы. Просто он понимал, что если ученый действительно изменил Родине, то до суда дело просто не дойдет и никакого приговора не последует. Значит, и работа его, с формальной точки зрения, никакого смысла иметь не будет. Но это только с формальной точки зрения. А если – не измена? Если непродуманный шаг, вызванный состоянием аффекта? Если через несколько дней Егоров спохватится и сам ужаснется тому, что натворил? Если к тому же не наломает дров, не сожжет всех мостов, то есть не выложит там, на Западе, всего того, что держит в памяти?

Та же шестьдесят четвертая содержала и глубоко гуманный пункт «б»: «Освобождается от уголовной ответственности гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой для проведения враждебной деятельности против СССР, если он во исполнение полученного преступного задания никаких действий не совершил и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой».

Но существовал еще ряд юридических тонкостей, которые Марков помнил твердо и которых намерен был придерживаться неукоснительно. Дело в том, что сам по себе отказ вернуться на Родину означал измену лишь тогда, когда за границей невозвращенец начинал заниматься деятельностью, враждебной СССР. Таковой, например, может быть выдача государственной или военной тайны, активные антисоветские выступления и т. п.

Вот и выходило, что в любом случае тщательное расследование всех обстоятельств, связанных с невозвращением Егорова, было не служебной формальностью, а серьезной работой, наполненной глубоким смыслом. И любая предвзятость по отношению к Егорову, в пользу ли, против ли его, была равно недопустима.

Изучив предварительно все предоставленные в его распоряжение документы и материалы, Марков решил первым делом отправиться в институт, в котором проработал много лет Егоров, чтобы побеседовать с сослуживцами и коллегами ученого.

Многоэтажный административный корпус института, похоже, был построен совсем недавно. Со двора еще не успели убрать битый кирпич, обрезки водопроводных труб, заляпанные бетоном доски и кучи прочего строительного мусора. Да и внутри здания еще не выветрились запахи свежего дерева, масляной краски и олифы.

Кабинет директора находился на четвертом этаже. Его уже ждали – возможно, пока он поднимался на лифте, позвонили из бюро пропусков. Во всяком случае, едва он вошел в просторную приемную и представился, помощник тут же распахнул перед ним тяжелую дубовую дверь с надраенной до блеска латунной табличкой: «Академик В.Г. Ракитянский».

Высокий худой мужчина лет шестидесяти пяти, потушив в пепельнице сигарету и тряхнув седой шевелюрой, поднялся с кресла и вышел навстречу Маркову.

– Садитесь, Андрей Ильич, – сказал он после крепкого рукопожатия и указал рукой в сторону ровной шеренги строгих стульев. На одном из них сидел уже полный лысоватый мужчина средних лет. Поднявшись, он протянул руку и представился:

– Шевчук Геннадий Васильевич, секретарь парткома института. – Подумав, добавил: – Одно время был непосредственным начальником Егорова. Правда, довольно давно…

Академик не стал дожидаться вопросов посетителя.

– Случай с Егоровым, – сразу, не отвлекаясь на словесную разминку, заявил он, – нас всех обескуражил. Не знаем, что и думать. Словно дурной сон. Будь на его месте кто другой, подумал бы, скорее всего, о приступе острого умопомешательства…

– Вы давно знаете Егорова, Владислав Генрихович? – задал первый вопрос Марков, поняв, что академик свое мнение, в сущности, уже высказал.

– Институт этот возглавляю всего два года, раньше работал в Новосибирске. Но с трудами Егорова знаком давно, лично знаком лет десять, он приезжал к нам в академгородок. Да и потом приходилось встречаться. Однажды вместе выезжали в составе делегации специалистов в Швецию.

– Что вы можете сказать о нем как об ученом и о человеке?

Ракитянский явно рассердился, но сдержался, в голосе только явно прозвучали язвительные нотки:

– Все то, что я неоднократно писал о нем в характеристиках. Отказываться от своих слов, пока меня не убедят в обратном строго доказанными фактами, не собираюсь. А именно: Егоров талантливый, настойчивый в достижении цели, которую, кстати, умеет точно выбрать, исследователь, трудолюбивый, щепетилен предельно – в научных вопросах, в быту мы не сталкивались.

В отличие от академика Шевчук говорил спокойно, негромко, но достаточно твердо и убежденно:

– Саша, извините, Александр Иванович работал в моем отделе лет двадцать: начинал старшим лаборантом, вырос до заведующего лабораторией. У нас, прошу заметить, эту должность замещают, как правило, доктора наук. Когда меня четыре года назад избрали секретарем парткома, ему доверили отдел.

– Значит, эти четыре года, последние то есть, вы общались с Егоровым лишь по общественной линии? – уточнил Марков.

– Что вы! – всплеснул руками Шевчук. – Вовсе нет! У нас не принято уходить на чистое секретарство, хотя эта должность и освобожденная. Я по-прежнему веду в отделе Егорова одну из своих старых тем. По части деловой – присоединяюсь полностью к сказанному нашим директором. Могу добавить, что всегда считал его человеком порядочным и честным, предателем не представляю…

Шевчук достал из кармана большой клетчатый платок и вытер разом вспотевший высокий лоб. Он волновался, видно было, что очень переживал случившееся. Потом тяжело вздохнул, спрятал платок обратно в карман и подвинул к Маркову увесистый скоросшиватель.

– Вот просмотрите, здесь характеристики на всех наших товарищей, выезжавших в последние годы в зарубежные командировки. Там, где на Егорова, я сделал закладки.

Как и следовало ожидать, все характеристики были только положительными. А какими они и могли быть, если их составляли те же самые руководители, которые командировали своего сотрудника за рубеж? Вздохнув, Марков отодвинул в сторонку абсолютно бесполезную папку. Он уже давно убедился, что все характеристики, за исключением служебных или научных аттестаций, – никому не нужные бумажонки, реликт не самых лучших наших времен.

– Я хотел бы поговорить с теми сотрудниками института, кто ближе других знал Егорова, – попросил Марков.

– Мы предвидели такую просьбу, – сразу откликнулся Шевчук и передал следователю лист бумаги. – Вот список. В первой колонке те, кто сейчас в институте. Во второй – отсутствующие, кто в отпуске, кто в командировке. Мы перейдем сейчас в мой кабинет, и вы можете встретиться с теми, с кем считаете нужным.

– Спасибо. Напоследок я хочу задать один вопрос вам, Владислав Генрихович, – он повернулся к хозяину кабинета, прикуривавшему очередную сигарету.

– Пожалуйста.

– Почему ваши коллеги забаллотировали Егорова на выборах в члены-корреспонденты академии?

– А кто вам сказал, что его забаллотировали? – с нескрываемым недовольством ответил вопросом на вопрос академик.

– Ну, во-первых, об этом заявил сам Егоров. Во-вторых, я смотрел оба списка в «Известиях». В первом среди кандидатов было три фамилии по вашему отделению: Егоров, Бобров и Болтянский. Во втором, избранных, – фигурирует фамилия Боброва. Вакансия, помнится, у вас была тоже лишь одна.

– Вот так рождаются слухи, уж извините за резкость, – раздраженно заявил Ракитянский. – Членкоровская вакансия была действительно лишь одна. Кандидатов выдвинуто действительно трое. Только никто Егорова не забаллотировал. Он сам уже после публикации в «Известиях» снял свою кандидатуру. Выдвигал его, к слову, наш институт. Прокатили Болтянского – ни для кого не секрет, что в науке он пустоцвет.

Марков был изумлен и даже растерян несколько. Но почему же Егоров заявил, что именно провал на выборах сыграл роль той последней капли, что переполнила чашу его терпения? Почему?

Академик словно угадал готовый сорваться с губ майора вопрос.

– Почему Егоров бухнул такую глупость, не ведаю. Может, ее тамошние писаки сочинили?

Может быть, может быть… Но тамошние писаки могли сочинить эту глупость только в том случае, если какую-то информацию о выборах все-таки получили от самого Егорова.

– Позвольте задать еще несколько вопросов, – обескураженно спросил Марков. – А чем вы объясняете, что Егоров снял свою кандидатуру? Что он сказал?

– Ничем не объясняю, – словно отрезал академик. – Самоотвод дело личное, он мне ничего по этому поводу не говорил, а я не спрашивал.

– Может быть, Егоров опасался соперников и решил избежать… – Он замялся в поисках слова помягче.

– Вы хотели сказать – провала? – снова угадал Ракитянский. – Ни в малейшей степени. Ну, Болтянский, как я уже сказал, вообще не конкурент. Что же касается Боброва, то у него шансов пройти было никак не больше, чем у Егорова. Научный потенциал обоих весьма высок и приблизительно равен. Будь у нас две вакансии, я бы лично голосовал за обоих. Полагаю, что оба бы и прошли.

– В своем заявлении Егоров, – припомнил Марков, – назвал Боброва выскочкой в науке, креатурой академика-секретаря вашего отделения.

– Чушь собачья! – уж совершенно не по-академически выругался Ракитянский. – Я не читал этого заявления Егорова, но теперь совершенно убедился, что или Александр Иванович в самом деле спятил в этом паршивом Бредене, уж не знаю с чего, или это заявление ему, точнее, за него кто-то состряпал. Валентин Михайлович Бобров и Егоров прекрасно знали цену друг другу. Насколько мне известно, они и дружили с незапамятных времен. Что же касается академика-секретаря, то все обстоит как раз наоборот. Он никогда не скрывал, что больше симпатизирует как раз Егорову.

Словно для того, чтобы дать время своему директору поостыть, в разговор снова вступил Шевчук.

– Я хорошо знаю и Боброва. С Егоровым он учился одновременно в институте, кажется, даже в одной группе. Вместе к нам распределились. В соавторстве сделали свои первые работы. Затем их пути разошлись. Валентин Михайлович лет семь назад, сразу после защиты докторской, получил приглашение в ленинградский институт, занимающийся проблемами сугубо оборонного значения. И Егорова приглашал к себе перейти, Александр Иванович не согласился, уж не знаю почему.

Затем Шевчук добавил, что, насколько ему известно, Бобров, когда приезжал в Москву, гостиницу никогда не заказывал, останавливался только у Егоровых.

– А кто родственники Боброва? – спросил Марков. – В заявлении был намек, что весьма высокопоставленные…

Если академик на подобный вопрос рассердился, то Шевчук рассмеялся.

– Да какие там высокопоставленные! Я председательствовал на собрании, когда Валентина Михайловича в партию принимали. Отец был старшина-сверхсрочник, сапер, погиб при разминировании на Смоленщине чуть не в пятидесятом году. Мать бедствовала с ребенком без образования и профессии. А родители жены, запамятовал, как зовут, колхозники пензенские. Сейчас, поди, пенсионеры уже. И Егорову это известно куда лучше, чем мне…

Простившись с академиком, Марков перешел в кабинет Шевчука на том же четвертом этаже. Первой, по списку, Шевчук пригласил Марию Степановну Долгушину, сам же, прихватив какие-то бумаги, деликатно удалился в соседнюю просторную комнату, в которой, судя по длинному столу, проводились заседания институтского парткома.

Долгушина была дамой лет за сорок, тщательно следящей за своей фигурой и внешностью. К женщинам таким майор относился с уважением и пониманием, но и с некоторой опаской. В мыслях, высказываниях и поступках они бывали непредсказуемы. Держалась Долгушина с достоинством, правда, несколько более подчеркнутым, чем требовалось. Видимо, Шевчук предупредил ее о предстоящей встрече, потому что, едва присев на предложенное кресло, она уверенно заявила:

– Вас интересует бегство Егорова за границу. Не так ли?

– Почему бегство? – осторожно спросил Марков.

– А как иначе это можно квалифицировать? Бегство… То есть измена, предательство! Бросить Родину, которая дала ему все – образование, работу, положение…

Глаза Долгушиной воинственно блеснули за чуть притененными стеклами красивых очков, похоже, французского происхождения, как, впрочем, и духов.

– Подождите, Мария Степановна, – прервал ее Марков. Он уже понял, что имеет дело с классическим типом изобличительницы в каждом ближнем как действительных, так и мнимых пороков. – Ни вы, ни я пока не вправе давать столь безапелляционные оценки Егорова. Для этого мы не располагаем фактами. Вы, насколько мне известно, проработали с Егоровым несколько лет. Расскажите мне, что вы о нем знаете.

– Пожалуйста! – с каким-то вызовом передернула плечами Долгушина, – Только можно, я закурю?

– Да, конечно. Геннадий Васильевич человек курящий и в обиде на дым не будет.

Марков подвинул к Марии Степановне большую хрустальную пепельницу, предварительно высыпав из нее в корзину старые окурки. Долгушина достала пачку «Явы», щелкнула зажигалкой, нервно и жадно сделала подряд несколько затяжек. Потом заговорила. Быстро, не давая никакой возможности прервать себя хоть словом.

– Егоров типичный карьерист. К тому же меркантильный человек. Главное для него – деньги. Ну и престиж, конечно. Впрочем, в наше время престиж и деньги одно и то же. Все его диссертации, труды так называемые – только для денег. И все под личиной скромного советского ученого. Фанатика науки. А между тем исследователь, тем более теоретик он весьма посредственный. Это мои наблюдения, а я редко ошибаюсь в людях.

«Мне бы хоть толику такой самоуверенности», – тоскливо подумал Марков, но вслух произнес совсем другие слова:

– Простите, Мария Степановна… Какую должность вы занимаете?

Долгушина оскорбленно вытянулась.

– Я старший лаборант. Видите ли, на втором курсе вышла замуж. Родился ребенок, пришлось институт оставить. Но какое это имеет отношение к делу Егорова?

– Просто мне интересно, на каком основании вы пришли к выводу, что Егоров посредственный ученый?

Долгушина занервничала, на лице ее выступили некрасивые пятна.

– Я знаю многих выдающихся ученых. И знаю, как относится руководство к настоящим ученым. Если бы Егоров был таким, наш отдел не был бы в загоне.

– В чем это проявляется? – удивился Марков. Впрочем, молниеносному ответу он удивился еще больше.

– Уже три года нам не выделяют путевки на юг в «бархатный» сезон. И заказы продовольственные к праздникам получаем в последнюю очередь.

– Что, дефицитные продукты не достаются?

– Этого еще не хватало! – возмутилась женщина. – Заказы одинаковые, но сотрудники нашего отдела в установленной месткомом очереди получают последними. Это нас оскорбляет. Неужели не понимаете?

Не понимал Марков. Спросил, чувствуя, что у него начинает болеть голова:

– А в чем проявляется меркантильность Егорова?

– Он часто ездил за границу.

– Но ведь его туда посылало в командировки руководство.

– Ну и что? Он ездил иногда по три раза в год. А у нас есть сотрудники, которые вообще ни разу в жизни никуда не выезжали. Мог и отказаться хоть раз в пользу кого-нибудь.

Марков попробовал возразить:

– Мария Степановна, научная командировка это не льготная путевка в дом отдыха. На конференции и симпозиумы посылают ведущих специалистов, иногда просто невозможно даже заболевшего ученого заменить другим без ущерба для дела.

– Не знаю, не знаю… Знаю только, что жена его одевается только из «Березки», а из последней поездки он привез видео. Борис, муж моей подруги, у него брат дипкурьером работает, говорит, что на суточные его за границей не купишь.

Марков пожал плечами. Осторожно произнес:

– Но Егоров мог купить видео, накопив валюту за несколько поездок. Это допускается. Что же касается «Березки», то сертификаты получают только люди, продолжительное время работающие за границей. Людям, выезжающим на неделю-другую, это просто не нужно.

Долгушина взглянула на Маркова с откровенной неприязнью:

– Что-то не пойму, – раздельно чеканя слова, произнесла она едва ли не с угрозой, – вы обвинять должны Егорова или защищать его собрались?

М-да… Такая, пожалуй, еще донос вдогонку пошлет: покрывает, дескать, невозвращенца, изменника.

Марков постарался удержаться в рамках сухой вежливости:

– У вас превратное представление о моих обязанностях, Мария Степановна. Я не прокурор и не защитник. Следовательно, не обвиняю и не защищаю. Я следователь, моя обязанность – расследовать все обстоятельства дела и установить истину.

Расстались они, явно недовольные друг другом. Тем не менее Марков сделал в блокноте запись после ухода Долгушиной: «Сверить стоимость заграничных покупок Егорова с суммой полученной официально валюты».

…К концу дня Марков почти физически ощущал, как распухла его голова от непрерывных разговоров с разными людьми. Завлаб Вишневский, старший научный сотрудник Кулик, младший – Кашкин, еще один старший – Пушко, старший лаборант Ломовская, даже инспектор пожарной охраны Бурлюк, с которым Егоров часто выезжал в Истру, на подледный лов окуньков с помощью забавной снасти, а точнее, разновидности блесны, именуемой мормышкой.

О Егорове люди говорили большей частью сдержанно – оно и понятно: у кого будет охота в разговоре с сотрудником КГБ так уж вступаться за сослуживца, отказавшегося вернуться на Родину? Правда, и хулы особой на бывшего начальника отдела не несли.

Из собеседников запомнились Маркову двое. Хмурого, постарше других Пушко майор спросил прямо:

– Иван Иванович, вы хорошо знали Егорова. Как считаете, мог он добровольно остаться на Западе?

– Не знаю. Вопрос сложный, а ответ на него – дело ответственное. Конечно же Егоров мне ничего о таких своих планах не говорил. Но человек в серьезных жизненных ситуациях меняется.

Пушко тяжело вздохнул, потом, внимательно посмотрев на Маркова, продолжил:

– В наш поселок немцы вошли на пятый день войны. Мне тогда было десять лет. А через два дня я увидел на улице своего учителя Романа Божко с белой повязкой полицая. Вместе с немцами он ходил по домам и указывал, где живут семьи коммунистов и евреи. Тогда я прибежал домой и два часа проплакал в сенях. Никак не мог пережить, что наш любимый Роман Максимович, который ходил с нами в походы, учил ориентироваться по компасу, рассказывал увлеченно о Котовском и Щорсе, стал фашистским холуем. Так что ответить на ваш вопрос однозначно не могу…

Старший лаборант Ломовская, очаровательная блондинка с прической в стиле «чарльстон» и веселыми голубыми глазами, вроде бы абсолютно ни к селу ни к городу заявила сразу, что хотя и работает в этом институте, но с пеленок мечтает стать искусствоведом, а потому поступила в прошлом году на заочное отделение Академии художеств в Ленинграде.

– Простите, но какое отношение это имеет к Егорову? – с недоумением спросил Марков.

– Как какое? – почти возмутилась девушка его непонятливостью. – Самое прямое! Александр Иванович был единственный у нас, кто не смеялся надо мной здесь, а помог. Когда я ездила в Ленинград сдавать экзамены, он позвонил своему товарищу, и я у него остановилась. Вы же знаете, как трудно в Ленинграде устроиться в гостиницу…

– Товарищ – это Бобров?

– Да… Он очень хорошо меня принял…

Задав еще несколько вопросов, Марков установил, что Ломовская жила в квартире Бобровых при содействии Егорова после выборов в академии.

Возвращаться в отдел Маркову уже не было никакого смысла из-за позднего времени. По телефону он кратко доложил своему начальнику о проделанной за день в институте работе и поехал домой, на Большую Грузинскую, благо его охотно подвез на своей машине Шевчук. Посмотрев последние сюжеты программы «Время» и наскоро поужинав, Марков мысленно подвел итоги достаточно напряженного дня. И убедился, что сколь-либо четкого отношения к личности Егорова у него нет. И неизвестно, когда таковое выработается. Наслушался за день он, конечно, предостаточно и всякого. Но ведь трактовать факты можно было двояко. Положительные – объяснять умелой маскировкой, коварством. И наоборот – вовсе не обязательно, чтобы человек с серьезными изъянами по части морали и нравственности обязательно становился изменником, оказавшись за рубежом. К тому же как о достоинствах, так и о недостатках Егорова, которого Марков никогда и в глаза не видел, он мог судить лишь с чужих слов. Такова уж была специфика любого дела о невозвращении на Родину.

Одно Марков мог утверждать твердо: при желании Егоров мог нанести интересам СССР ущерб весьма значительный. Прямого отношения к государственным и военным тайнам он не имел, не являлся, скажем, конструктором самолетов или какого-либо вида современного оружия. Но сплавы, которые разрабатывались под его началом, применялись не только в народном хозяйстве, но и в оборонной и космической промышленности. По роду деятельности Егорову приходилось бывать во многих весьма закрытых научно-исследовательских учреждениях и предприятиях, на полигонах при испытании военной и космической техники.

Марков вообще прекрасно понимал, что в эру научно-технической революции трудно, а порой и невозможно провести четкую грань между секретным и несекретным. К тому же ученые масштаба Егорова могли нанести колоссальный ущерб стране не обязательно в военной сфере, но и в чисто экономической. Но от «мог совершить» до «совершил» огромная дистанция…

Марков знал, что среди иностранных ученых, посещавших нашу страну, а также общавшихся с советскими коллегами за рубежом, были и связанные со спецслужбами. Так что ему предстояло проверить, по возможности, зарубежные связи Егорова – не окажется ли среди них кто-нибудь, уже попадавший в поле зрения органов государственной безопасности.

Ракитянский и Шевчук уже рассказали следователю, что Егоров, и это совершенно естественно, был знаком едва ли не со всеми мало-мальски видными специалистами промышленно развитых стран. Существовало давнее положение, что переписка советских ученых с зарубежными коллегами считалась служебной и поддерживалась через отделы международных связей институтов. Но никто не мог запретить иностранному специалисту прислать его знакомому поздравительную открытку к Новому году или письмо на домашний адрес. Получить последний можно было в любом справочном бюро города, где проживал адресат. Конечно, в частной переписке ни один здравомыслящий человек ничего крамольного не допустил бы, но уже сами фамилии зарубежных адресатов могли бы дать следствию какую-нибудь зацепочку.

Естественно, Марков спросил некоторых своих собеседников о контактах Егорова с иностранцами. Пушко припомнил, что в разговоре с ним Егоров как-то упомянул одного профессора, прекрасно говорящего по-русски. Он предлагал Егорову перевести на немецкий язык и издать в ФРГ его последнюю монографию. У этого человека была польская фамилия, которую Пушко не запомнил.

Фактик был крохотный, за ним могло ничего злокозненного не стоять, поскольку речь шла о монографии открытой, но, за неимением пока ничего другого, Марков взял его на заметку.

Утром следующего дня следователь отправился в тот район Ленинского проспекта, который москвичи по старой памяти называли Большой Калужской. Здесь в одном из домов, построенных еще в пятидесятые годы, жила семья Егорова. Жена ученого, Лидия Валентиновна, выглядела измученной и растерянной. Не нужно было быть великим психологом, чтобы понять – эта женщина и понятия не имела, что ее муж перед поездкой на Запад намеревался остаться там навсегда.

– Он очень любил сына. Сережа у нас единственный. Он второй год служит на Северном флоте, служит хорошо, был сфотографирован у знамени корабля. Саша очень этим гордился. Позавчера Сережа звонил, плакал…

– Ваш муж переписывался с иностранными коллегами?

– Да, ему часто приходили письма из-за границы. Отвечал через институт. Из дома посылал только личные телеграммы, поздравлял с юбилеями, Новым годом. Считал неприличным делать это за казенный счет.

– А дома у вас бывали иностранные ученые?

– Года четыре назад были супруги из Чехословакии. Оба металлурги, преподают в каком-то институте в Брно. Саша рецензировал их учебник.

– А письма от иностранцев у вас сохранились?

– Конечно. Александр Иванович очень аккуратный человек. Он хранит все письма. Они у него разложены по годам, иностранная корреспонденция отдельно от советской. Сейчас я покажу…

Лидия Валентиновна вышла в соседнюю комнату и вскоре вернулась с пластиковым, явно не отечественным скоросшивателем.

– Вот, возьмите, пожалуйста.

Работа над письмами заняла у Андрея полдня. Пригодилось хорошее знание английского. Немецкие тексты с листа перевел капитан Юрий Осипов, также занимающийся делом Егорова. Он вел работу с только что вернувшимися с конгресса металлургов членами советской делегации.

Писем и цветистых открыток, в большинство рождественских, в скоросшивателе было под сотню. Здесь же были оплаченные счета за международные телеграммы: на каждой твердым почерком Егорова сверху было помечено, по какому именно поводу послана.

Писем из Бредена за последние пять лет оказалось шестнадцать. Одиннадцать – на прекрасном русском языке. Подписаны Майклом Квятковским. Видимо, тем самым ученым с польской фамилией, о котором говорил накануне Пушко. Марков позвонил в отдел внешних связей института. Ему сообщили, что Майкл Квятковский – профессор-металлург Бреденского технологического института. Дважды приезжал в Советский Союз. В последний раз совершил довольно продолжительную поездку по стране, посетил Минск, Липецк и Днепропетровск. Сопровождал его сотрудник отдела внешних связей института Владислав Михайлович Орлов. Марков сразу же договорился с ним о встрече в ближайшие дни.

Теперь можно было спокойно выслушать рассказ Осипова – тот по поручению Маркова беседовал с доцентом Московского института стали и сплавов Пастуховым. Он входил в состав советской делегации и, между прочим, в Бредене жил с Егоровым в одном гостиничном номере.

Борис Сергеевич Пастухов, как выяснил Осипов, знал Егорова давно, со студенческих времен, учился на одном факультете, но двумя курсами был моложе. По просьбе Осипова доцент вспомнил все неофициальные и кулуарные встречи Егорова с зарубежными коллегами, которым он был свидетель. В третий и четвертый раз всплыла уже знакомая чекистам фамилия.

После одного из секционных заседаний Пастухов увидел в коридоре Егорова, беседующего с невысоким лысоватым мужчиной лет шестидесяти. Борис Сергеевич подошел к ним. Мужчина тут же попрощался с Егоровым и удалился.

– Кто это? – чисто механически спросил Пастухов.

– А-а! Профессор Майкл Квятковский, из местного института. Ученый средней руки, но компанейский парень. К тому же хорошо говорит по-русски. В двадцатые годы, когда он был ребенком, его родители из Западной Белоруссии эмигрировали в Бельгию…

Разговору этому Пастухов тогда особого значения не придал. Вспомнил о нем через два дня уже в связи с обстоятельствами чрезвычайными. В тот вечер они с Егоровым собирались пойти в кино, посмотреть шумевший тогда на Западе супербоевик «Рембо». Они уже были одеты, когда раздался телефонный звонок. Из обрывков разговора Пастухов понял, что кто-то приглашает Егорова поужинать. Тот вначале отказывался, но потом сдался. Повесив трубку, Александр Иванович виновато сказал:

– Ты уж извини, Борис Сергеевич. Звонил Квятковский, – помнишь, я тебе о нем говорил, – уговорил меня с ним поужинать, а то он завтра вечером улетает в Париж и не сможет со мной проститься. Не сердишься?

– Ладно, ладно. Я прекрасно могу сходить в кино и один. Желаю приятного времяпровождения. А где вы ужинаете?

– В «Казачке»…

«Казачок» был русский ресторанчик неподалеку от гостиницы. В городе ресторанчик был довольно популярен благодаря так называемой русской кухне, к которой местные жители наивно относили в равной степени московский борщ, украинские галушки и кавказский шашлык. По вечерам в нем играл маленький оркестр, музыканты были все как один уроженцы города Риги, выехавшие лет десять назад из СССР по израильской визе, но благоразумно осевшие на полпути – в Бредене. Репертуар у них был, что называется, классический: «Очи черные», «Бублики», «Семь сорок» и, разумеется, «Катюша-Казачок».

После сеанса Пастухов прогулялся с полчаса по ночному городу и в номер вернулся около часа. Егорова еще не было, и он, не дожидаясь соседа, лег спать. Часа в четыре утра Пастухов проснулся от жажды и увидел, что постель Егорова пуста… Тогда Борис Сергеевич решил разбудить руководителя делегации профессора Самойлова. Профессор со сна не сразу понял, в чем дело. Когда понял, немного разволновался, но никаких мер решил пока не принимать. Он не исключал, что Егоров, если ужин затянулся, мог остаться переночевать у Квятковского.

Утром Самойлов и Пастухов встретили Квятковского в холле здания, где проходили заседания секции. Егорова с ним не было. Когда Самойлов спросил его, где Александр Иванович, он очень удивился, даже встревожился. Сказал, что ничего не понимает. Они действительно засиделись в «Казачке» до закрытия, то есть до двух часов ночи, после чего поехали по домам на такси. Квятковский высадил Егорова у подъезда отеля, помахал ему на прощание рукой и поехал дальше, к себе. Правда, он не видел, вошел ли Егоров в подъезд или нет.

Немедленно Самойлов тут же из холла позвонил советскому консулу в Бредене. В гостинице Егоров так и не появился. «Казачок» открывался в час дня. Консул Малышкин в сопровождении Пастухова поехал туда. Владелец подтвердил, что два господина, говорившие по-русски, по описанию – Квятковский и Егоров, действительно ужинали у него. Показал копию счета, подписанного Квятковским. Сообщил также, что по просьбе последнего вызвал такси. Нет, не по телефону, а просто вышел на улицу и остановил первую же проезжающую мимо машину с фонариком на крыше. Нет, на номер внимания не обратил. Запомнил только, что у машины были литые резиновые бамперы, такие устанавливаются только на дорогих шведских автомобилях марки «вольво». В Бредене на них разъезжает добрая треть всех таксистов.

По просьбе консула портье отеля, принявший утром дежурство, позвонил своему предшественнику. Заспанным голосом тот сообщил, что последним гостем, которому он около часа ночи открывал дверь, был русский профессор Пастухов. Нет, он хорошо помнит, что проживающий с ним в одном номере профессор Егоров в ту ночь в отель не возвращался.

А в шесть часов вечера в газетах появилось сообщение о просьбе Егорова предоставить ему политическое убежище…

Как вел себя профессор накануне своего исчезновения из отеля? Пастухов совершенно твердо заявлял, что ничего необычного в поведении или разговорах его соседа не было. Какого-то волнения или возбуждения также не замечал.

Квятковского Пастухов больше не встречал – он действительно улетел в Париж.

Референту отдела внешних связей Орлову было под тридцать. Высокого роста, широкоплечий, статью и осанкой он походил на спортсмена-десятиборца. В отделе начал работать четыре года назад сразу после окончания иняза. Квятковского Орлов запомнил очень хорошо – по веселому характеру, а также свободному владению русским, белорусским и польским языками. Однако при всей своей общительности тот ничего о своем происхождении, родителях не рассказывал.

– Владислав Михайлович, – спросил Марков, – вам не запомнилось что-нибудь необычное в его поведении? Вспомните все детали вашей поездки.

Орлов ненадолго задумался.

– Сначала меня удивило, что он просил включить в маршрут Минск. Там ничего интересного по его профилю нет. Потом решил, что, возможно, его что-то связывает с этим городом. Может, детские воспоминания. В Днепропетровске, например, он из номера, если был свободен, не выходил. А в Минске наоборот. Порой исчезал на полдня. Может быть, он жил раньше в этом городе? У меня даже сложилось впечатление, что он там кого-то разыскивал.

– На каком основании у вас возникло такое предположение?

– Вначале чисто интуитивно, а потом случай один произошел. Однажды вечером он увидел у меня свежий «Огонек» и взял его почитать на ночь. На следующее утро принес. Вечером мы стали собираться в Москву. Захожу к нему в номер – он что-то ищет, перебирает всякие бумажки. Уже в поезде снова вдруг попросил у меня журнал. Стал я доставать его из чемодана, вывалилась закладка – бланк справочного бюро. Я решил, что он не дочитал какой-то очерк, вложил закладку на место и отдал журнал. Он мне его вернул через час, но бланка уже не было. Видимо, именно его Квятковский и искал в номере перед отъездом.

Следующий вопрос Марков задал, не питая никакой надежды получить положительный ответ – очень уж мимолетным был только что рассказанный ему эпизод.

– Вы успели прочитать, что именно было написано на бланке?

– Запомнил фамилию – Коновалова. По случайному совпадению Коновалова – девичья фамилия моей матери. Имя тоже заметил – Маргарита, отчество нет. Да, еще год рождения – тридцатый или тридцать восьмой. Вот адрес не разобрал совсем – вы же знаете, какие почерки у этих девушек в адресных бюро…

Марков знал, конечно. И был несказанно доволен, что секундного взгляда на неряшливую запись оказалось для Орлова достаточно, чтобы разобрать и запомнить самое главное…

Полковник Горелов внимательно прочитал составленную Марковым справку. Задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Что ж, – наконец сказал он, – для начала вы поработали неплохо. Но все равно мы еще не можем сказать уверенно, с чем столкнулись: добровольным поступком Егорова или насилием.

– Я все-таки склоняюсь к последнему.

– Подождите, Андрей Ильич, с заключениями…

От своего начальника Марков ожидал услышать именно такие слова. Полковник был известен чрезвычайной неторопливостью в принятии выводов, но зато крайней решительностью в последующих за ними действиях… Квятковский несомненно причастен как-то к исчезновению Егорова. Или склонил того к невозвращению, или…

– Есть еще один вариант, – вставил Егоров, – Квятковский вообще ни при чем, просто случайное стечение обстоятельств.

– Не исключено, – охотно согласился полковник, – В любом случае нужно как можно быстрее разыскать Маргариту Коновалову. Здесь, в Союзе, это единственная ниточка к Квятковскому.

– Если Орлов чего-нибудь не напутал. Поездка была полгода назад, да и бланк он видел мельком.

– Будем надеяться на его молодую память. К тому же в точности фамилии сомневаться не приходится. В имени мог и ошибиться, так что обратите внимание не только на Маргарит, но и Мариэтт и других, носящих созвучное Маргарите имя. Так что завтра вылетайте в командировку.

– В Минск?

– Не только. В Ленинград тоже. Нужно поговорить с Бобровым.

С капитаном Сергеем Веселовским, который встретил его в минском аэропорту, Марков был знаком – несколько месяцев тому назад он приезжал в Москву в связи с крупным валютным делом. За две недели они успели подружиться, побывали даже на футбольном матче динамовских команд Москвы и Минска, за которые соответственно месту жительства и болели.

Крепко пожав Маркову руку и ловко перехватив у него спортивную сумку с вещами, Веселовский сразу заговорил о деле:

– Мы тут успели кое-что выяснить со вчерашнего дня. В Минске проживают четыре Маргариты Коноваловы рождения тридцатого года и две тридцать восьмого. Так что работы будет не так уж много.

Марков был постарше своего минского коллеги не только званием, но также возрастом и опытом. Потому и не столь оптимистичен.

– Кто-нибудь из них попадал в наше поле зрения?

– Нет.

– А ты говоришь – работы будет немного. – Марков слегка передразнил приятеля. – К слову, Квятковский мог и не выходить на Коновалову, адрес же узнавал для кого-то другого, может быть, вообще с невинными целями.

– Тогда ему незачем было бы скрывать бланк справочного бюро от своего спутника.

– Но если они встретились, и по серьезному поводу, вряд ли можно рассчитывать на ее откровенность.

Веселовский, оказалось, предвидел такую возможность.

– У меня есть план. Если, конечно, найдем нужную нам Коновалову. Милиция предъявляет гражданам фотографии их родных или знакомых для опознания. И при этом не всегда сообщает, по разным соображениям, что произошло с этим человеком: арестован, находится в розыске, погиб, ну и тому подобное. У нас есть фото Квятковского, вот и предъявим его Коноваловой. Знакомая Квятковского сразу узнает его и хоть чем-нибудь да выдаст себя. Если она его сообщница, то первая мысль, которая придет ей в голову, что Квятковский задержан, изобличен и дал против нее показания. Значит, упираться бессмысленно – только усугублять положение. Если встреча не содержала ничего предосудительного, то ей и вовсе нет никакого смысла что-либо скрывать.

– Придумано неплохо. А как осуществить практически?

– В городском угрозыске работает наш бывший сотрудник, капитан Губарев. С его нынешним начальством в МВД уже обговорено – он нам поможет. Если центр, то есть ты, не возражает.

«Центр» не возражал. Превосходный план Веселовского, будучи, правда, реализованным лишь на две трети, существенных результатов не принес. А на две трети он был осуществлен потому, что из шести Маргарит Коноваловых в Минске находились лишь четыре. Ни одна из них Квятковского на фотографии решительно не опознала и никаких признаков волнения, тем более растерянности при этом не проявила. Что же касается зарубежных связей – таковая выявилась лишь у одной из четырех опрошенных Коноваловых – родная сестра-пенсионерка в недалеком Белостоке.

Андрей нервничал. Сергей его успокаивал, обещал довести дело до конца и незамедлительно дать знать в Москву о результатах.

В Ленинград Марков прилетел около полудня, рассчитывая в этот же день выехать в Москву «Красной стрелой». О встрече с Бобровым договорились заблаговременно его ленинградские коллеги.

Валентин Михайлович Бобров оказался симпатичнейшим человеком, поразительно похожим и внешностью, и манерами на актера Евгения Леонова – если бы тот носил очки. Вот только леоновской жизнерадостности в собеседнике Маркова (они разговаривали в специально снятом на день номере «Европейской») не было и на гран. Он выглядел подавленным и растерянным. В ходе разговора почти непрерывно курил мало кем покупаемые в наш сигаретный век папиросы «Казбек». Первыми его словами после формального знакомства были:

– Что с Сашей? Удалось с ним встретиться?

– Не знаю, – чистосердечно ответил Марков, отметив про себя «Саша», а не «Егоров». – Меня два дня не было в Москве. Но думаю, что нет, меня бы известили. Хотите кофе?

– Не откажусь.

Марков, нарушая правила проживания гостей, вынул из серванта чайник, ополоснул его в ванной комнате, заполнил водой и воткнул в розетку дорожный кипятильник, извлеченный из сумки вместе с банкой растворимого кофе, сахаром и пачкой минского сухого печенья. Через несколько минут они уже кофейничали. Процедуру эту Андрей затеял не только потому, что у него со вчерашнего вечера росинки маковой во рту не было, но и с целью практической – дать время Боброву освоиться перед не слишком приятным разговором.

Отпив половину первой чашки, Марков наконец перешел к делу.

– Я слышал, Александр Иванович Егоров был вашим другом?

– Почему – был? – подчеркнуто ровным голосом спросил Бобров. – Он и остается, уверен, моим другом, как и я его.

– И это вы говорите после всего того, что произошло в Бредене? – недоуменно воскликнул Марков.

– А что, собственно, там произошло? – уже с явным вызовом произнес Бобров. – С моей точки зрения, там произошла беда. С моим другом Сашкой, то есть советским гражданином Егоровым.

Столько убежденности было в этом энергичном заявлении, что Марков понял: надо немедленно изменить тональность разговора, иначе никакого прока не будет.

– Валентин Михайлович, на Западе от имени Егорова было сделано заявление, в котором, в частности, он мотивировал свой отказ вернуться в СССР тем, что вместо него в члены-корреспонденты избрали вас.

Бобров неожиданно засмеялся:

– Это дурацкое заявление, дурацкое лишь на первый взгляд, только убеждает меня в том, что Егоров написал его сам и что он попал в беду…

Тут уже Марков окончательно растерялся.

– Как прикажете понимать?

– Да очень просто. Егоров прекрасно понимал, что там, на Западе, не знают всю историю с выборами, и этим заявлением дал понять нам, знающим подоплеку, что его вынудили сделать это.

То, что сообщил Бобров, было очень важно и – интересно. Марков тут же спросил:

– Вы это можете доказать?

– Пожалуйста! Мы не знали, что наши институты, его в Москве и мой в Ленинграде, выдвинут нас в этом году. Это произошло одновременно. Оба мы тогда были очень заняты делами и о выдвижении узнали из газет. А за два дня до сессии он мне позвонил и сказал, что снял свою кандидатуру фактически в мою пользу. Кстати, моя жена присутствовала при этом разговоре и только ахнула. Меня этот псих благородный (Бобров так и выразился – псих) возмутил. Я ему сказал, что раз так, я тоже сниму свою кандидатуру. А он только загоготал в трубку: «А вот и не снимешь, потому что этим откроешь дорогу прохвосту Болтянскому».

Бобров вдруг сник и огорченно вздохнул:

– Об одном жалею, что не догадался вовремя отказаться от баллотировки, опередить Сашку.

Валентин Михайлович допил остывший кофе и закончил свою мысль.

– Теперь слушайте – это не все еще. Когда подсчитали шары, Сашка первым прислал мне телеграмму. – Он вынул из портфеля стандартный бланк, бережно развернул его и прочитал: – «Дорогой Валя. Поздравляем с избранием в членкоры во славу науки и на радость ближним. Ура! Ждем с Верой в Москве. Заказываем стол в “Арагви”. Целуем, Саша, Лида».

Марков не удержался и даже вскочил с места:

– Егоров знал, что эту телеграмму вы, конечно, сохраните…

– А те, кто заставил его лепить эту «чернуху», не знали! Он понимал, что я легко могу разоблачить это вранье, и шел на него сознательно, чтобы я понял – он под давлением! Но и это еще не все!

Марков торопливо сделал несколько пометок в записной книжке и спросил:

– Вы можете на время дать эту телеграмму?

– Для того и принес, держите. Дальше. Егоров там что-то городил, что невозможен контроль над обычными, чрезвычайно разрушительными видами вооружения. Я тоже вхожу в число экспертов по этим делам. Так вот, именно Егоров разработал некоторые идеи, позволяющие такой контроль осуществлять! Опять-таки, там этого не знают, а мы знаем!

Марков не мог не признать, что Бобров – ей-богу, не зря его избрали в академию! – голова, рассуждает убийственно логично. Между тем ученый продолжал:

– И последнее… Никто и вы тоже не обратили внимание на один момент в заявлении Егорова, а если и обратили, решили, что это ошибка комментаторов: он назвал меня «Виталий Бобров», а я Валентин.

– И что из этого? – недоуменно спросил Марков.

– Здесь скрывается одна тонкость. Мы ведь с Егоровым не только в институте вместе учились, но и в одном дворе росли. Меня при рождении родители нарекли Виталием, но ребята, пацаны, почему-то называли Валькой. Я так привык к этому, что в восемнадцать лет сменил имя официально. Однокурсники, в том числе и будущая моя жена, знали меня уже как Валентина.

Бобров закурил очередную папиросу и закончил:

– Сегодня из всех моих близких и знакомых только Сашка знает, что я бывший Виталий. Это он меня из детства позвал на помощь – понимаете?!

Марков уже давно все понял. Как профессионал, он знал такие штуки. Во время войны радисты-разведчики на случай захвата располагали индивидуальным секретным сигналом, с помощью которого можно было дать знать своим, что они работают под наблюдением СД. Вроде пропуска точки после фразы, грамматической ошибки. Как же должен был быть уверен Егоров в своем друге, что не побоялся возвести на него напраслину, лишь бы вставить в текст всю эту «чепуху» с выборами, участием в экспертизе, наконец, известного только им двоим старого имени.

Теперь уже в голове Маркова выстроилась вполне завершенная версия. Егорова заманили в ловушку (показания владельца «Казачка» и предъявленный им счет могли быть подстроены для снятия подозрения с Квятковского), похитили, стали принуждать к сотрудничеству. Похитившие его лица вполне могли состряпать любое заявление от имени Егорова и без его помощи. Встретиться с консулом ему бы, конечно, невзирая на все протесты, не дали. У него был единственный выход – написать заявление для прессы и радио самому, чтобы воткнуть туда информацию, которая при проверке в СССР выявила бы полную абсурдность текста. Использование имени «Виталий» стало последней точкой в его замысле: похитители ученого столь необычного факта в биографии Боброва знать никак уж не могли. Как не могли знать и глубокой убежденности Валентина Михайловича в честности и преданности Родине его попавшего в беду друга.

В ту ночь Андрей не мог уснуть часов до двух и, чтобы не беспокоить попутчика, вышел в тренировочном костюме в тамбур. Долго курил, обдумывал сложившуюся ситуацию. То, что произошло в Бредене – если, конечно, произошло именно так, как он теперь представлял, – вызывало у него противоречивые чувства.

На службу в КГБ СССР Андрей Марков был направлен после окончания юридического факультета Московского университета. Прошел и специальную школу, и работу в оперативном подразделении. Теперь прочно обосновался в следственном.

Разные люди побывали в его скромном кабинете за эти годы: агенты иностранных разведок, крупные валютчики, акулы «теневой экономики», два рецидивиста, пытавшиеся угнать самолет. Но впервые ему досталось дело, так сказать, заочное. Поскольку он никогда гражданина Егорова Александра Ивановича в глаза не видел, и неизвестно, увидит ли когда-либо вообще.

Еще в университете Андрей Ильич выделялся среди однокурсников не только хорошими знаниями, но и широкими взглядами, терпимостью к неразделяемым им самим положениям в спорах, раздиравших порой комнаты студенческих общежитий на Ленинских горах. Не будучи конформистом, он в то же время никогда не впадал и в так называемый «либеральный» экстремизм, застилавший глаза многим однокашникам. К прокатившейся в шестидесятые и семидесятые годы по стране настоящей волне «эмиграционной лихорадки» Марков отнесся спокойно. Как юрист с университетским образованием, Марков тяжело переживал каждый случай лишения советского гражданства лиц, выезжавших за границу на легальных основаниях, полагал их по крайней мере слабо обоснованными юридически актами.

Но была одна категория лиц, которых он никогда не оправдывал, даже при наличии, так сказать, смягчающих обстоятельств: невозвращенцев. Отказ вернуться на Родину он принципиально считал поступком безнравственным и нечестным. Не нравится жить в СССР, полагал он, обращайся в ОВИР, уезжай на законном основании, не лицемеря и никого не обманывая. В самом деле, почему должна была считаться политическим беженцем знаменитая балерина, обратившаяся с просьбой о предоставлении ей убежища в Англии? Никакой общественной деятельностью она в жизни не занималась, даже профсоюзные взносы никогда не собирала, в так называемые «диссидентские круги» не входила, никаким преследованиям не подвергалась, почетными званиями и престижными гастролями тоже не обойдена…

Почему же не эмигрировала нормальным путем, как это сделали некоторые артисты, в том числе и достаточно популярные, а решила разыграть спектакль с политическим убежищем? Только скандала ради, газетной шумихи… По прошествии нескольких лет балерине из гуманных соображений и уважения к международным пактам разрешили приехать в СССР повидаться с брошенными ею родителями, уже не чаявшими увидеть при жизни свое блудное дитя. Разрешили, и ладно. Но почему авторитетная молодежная газета, напрочь забыв о чувстве собственного достоинства, публикует выдержанное прямо-таки в подобострастных тонах интервью с бывшей соотечественницей? Или между милосердием и всепрощением уже поставлен знак равенства?

Сказанное вовсе не означало, что, попадись эта балерина к Маркову, закатал бы он ее по всей строгости закона. Нет, он провел бы следствие в точном соответствии с нормами уголовно-процессуального кодекса, исследовал все смягчающие обстоятельства, не позволил бы себе даже внутреннего злорадства. Быть может, даже пожалел, помог… Но чувства холодного отчуждения в себе преодолеть никогда бы до конца не сумел, даже если бы и хотел…

После разговора с Бобровым у него словно пудовый камень с души свалился. Он был по-настоящему счастлив, когда установил, хотя еще и не доказал, что Егоров не изменник Родины, а честный советский человек, попавший в большую беду. Понимание этого уже породило в нем другое чувство – глубокой тревоги за судьбу ученого, за его жизнь и достоинство.

Марков вернулся в купе, стараясь не шуметь, лег на полку и спокойно заснул. Расписание позволяло ему заехать домой, позавтракать, переодеться и без опоздания поспеть к начальству для утреннего доклада.

Телефонный звонок раздался через пять минут после того, как Марков вошел в свою квартиру. После короткого размышления – а стоит ли? – он поднял трубку.

– Не оторвал от бритья? – услышал он знакомый голос Веселовского.

– Только собирался приступить.

– Так смотри, не порежься на радостях, – продолжал в своей несносной манере Сергей. И Марков понял, что у капитана есть для него нечто. Но тот не спешил, наслаждался возможностью потомить душу московскому коллеге.

– Понимаешь, я звонил тебе вчера в ленинградское управление, ребята сказали, что ты у них уже не будешь, а «Стрелой» вернешься в Москву. Тогда я у них спросил, в котором часу поезд прибывает в столицу нашей Родины, город-герой…

– Пошел к черту! – заорал в трубку Андрей. – Долго будешь измываться над старшим по званию?

– …Рассчитал, сколько времени тебе надо, чтобы добраться домой от вокзала на общественном транспорте, ибо остатки командировочных наверняка оставил вечером в широко известном ресторане «Садко»…

Марков сдался: пока Веселовский не завершит заранее подготовленную тираду, он к делу не перейдет.

– Ладно, – прервал вдруг себя Веселовский. – Спешу обрадовать: нашлась гражданка наша…

Марков не мог не рассмеяться – сердиться на Веселовского было занятием бесполезным, да он, в сущности, уже и сам догадался, в чем дело.

– Из числа тех двоих, что были в отъезде?

– Вовсе нет! Из тех, с которыми Губарев уже встречался. А теперь иди брейся и после девяти перезвони мне по служебному. Пока!

Ну что за молодец этот Веселовский! Сообщать свежую и, видимо, важную информацию по обычному телефону не стал, но обрадовать – обрадовал за свой счет пораньше.

Занятый другим делом, полковник принял Маркова лишь через час после начала рабочего дня, так что Андрей успел позвонить Веселовскому и узнать новости уже в подробном изложении. В результате, после обстоятельного доклада Горелову, а затем и более высокому начальству, майор вечером снова отправился в столицу Белоруссии.

Оказалось, что едва ли не в то самое время, когда Марков в Ленинграде встречался с Бобровым, в угрозыск Минска явилась маленькая худощавая женщина с добрым лицом и грустными глазами. Спросила дежурного, как пройти к капитану Губареву. А через двадцать минут с ней уже беседовал срочно явившийся сюда же другой капитан – Веселовский.

Звали женщину Маргарита Андреевна Коновалова.

– Мне стыдно, что я тогда душой покривила. Вы уж извините… Когда ваш товарищ (она имела в виду Губарева) показал мне карточку брата, испугалась. Зять у меня офицер, подумала, что нагорит ему за такое родство. Целый день сама не своя ходила. Потом решилась…

Из нескольких рассказов Коноваловой выяснилось следующее.

До замужества она носила фамилию Ружевич. Перед войной жила в Барановичах. Отец работал врачом в больнице, мама была домохозяйкой. Старший брат Михаил учился в Минске. В мае сорок первого года он неожиданно для всех вернулся в Барановичи. Как поняла девочка, его за какой-то проступок – какой именно, она так никогда и не узнала – отчислили из института.

Семья Ружевичей, когда началась война, эвакуироваться не успела, все тяжкие годы оккупации так и просуществовала в Барановичах. Впрочем, материально Ружевичи жили не так трудно, как соседи, во всяком случае, они не голодали. Благодаря Михаилу. Чем занимался брат, девочка не знала, так как Михаил поселился отдельно от родителей. Он появлялся у них раза два в месяц, ничего о себе не рассказывал, зато приносил продукты – муку, сало, мясо, иногда даже сливочное масло и всегда мыло. Это – когда приходил пешком. Но иногда он приезжал на лошадях. Тогда в доме появлялся керосин, мешок картошки, однажды даже бочонок меду.

Рита заметила, что отец и мать разговаривали с Михаилом теперь не как с родным сыном, а отчужденно, вроде с временным постояльцем. Впрочем, подолгу брат не засиживался. Поужинает, перебросится парой фраз и уйдет до следующего раза. Закрыв за сыном дверь, отец облегченно вздыхал. Мать, девочка слышала, по ночам иногда плакала…

За неделю до освобождения города Красной армией Михаил в большой спешке прибежал, забрал кое-какие вещи, в том числе все фотографии, торопливо, в дверях, поцеловал мать и сестру. Больше никто его не видел и ничего о нем не слышал…

В конце 1944 года, да и позже, отца несколько раз вызывали в НКГБ. Рита уже к тому времени знала от девочек во дворе, что брат ее служил у немцев в СД, убивал партизан и бежал с оккупантами. Она плакала вместе с мамой, долго не верила, что это правда. Ружевичам повезло – их не репрессировали, даже не выслали из города. Только пришлось перебраться из большой их квартиры в гораздо меньшую по площади. И, само собой, до самой своей смерти Андрей Петрович проработал рядовым участковым врачом.

Позвонив в горотдел КГБ Барановичей, Веселовский быстро установил, почему так гуманно обошлись тогда, в сорок четвертом, с Ружевичем-старшим. Потому что, оказывается, весь период оккупации он обеспечивал подпольщиков лекарствами и перевязочными материалами, прятал у себя в больнице партизан и военных разведчиков.

Закончив семь классов, Рита уехала из родного города, где, как ей казалось, все на нее смотрели из-за брата косо. В Минске Рита поступила учиться в ФЗУ, потом на ткацкую фабрику, где работала до пенсии. Вышла замуж, сменила, понятно, фамилию, родила дочь.

Рядовой работнице, ей никаких анкет никогда заполнять не приходилось: в партию она не вступала, за границу не ездила, на ответственные посты не выдвигалась. А в тех одной-двух, что все-таки миновать не удалось, указывала, что брат ее пропал без вести во время войны. Что, в общем, если не вдаваться в подробности, соответствовало истине. Тем более что она действительно ничего не знала о его судьбе.

До 16 мая нынешнего года, то есть почти сорок лет!

…В тот день, проводив, как обычно, внука в школу, Маргарита Андреевна тоже, как обычно, пошла в магазин: известно, что молоко, а если повезет, то и кефир привозят к открытию, а через час уже ничего и нет. Ей повезло, она все купила и довольная возвращалась неторопливо домой.

Когда Маргарита Андреевна еще только выходила из дома, то краем глаза приметила, что на лавочке у подъезда сидит пожилой человек в белом плаще и клетчатой шляпе. На коленях большой целлофановый пакет с яркими иностранными буквами. Когда же шла обратно, опять увидела того мужчину, который теперь уже не сидел, а прохаживался по тротуару, покуривая сигарету.

– Здравствуй, Рита! – окликнул он, когда они поравнялись.

Маргарита Андреевна остановилась, вгляделась в лицо и – не признала за знакомого.

– Простите, – ответила стеснительно, – не вспомню что-то…

Незнакомец снял шляпу и очки – не темные, обычные.

– Присмотрись получше…

Маргарита Андреевна присмотрелась и охнула, выпустив из рук сетку с молочными пакетами. Не веря глазам, выдохнула жалобным, почему-то чужим голосом:

– Миша?!

Припала к груди брата, забилась в глухих рыданьях. Потом оторвалась, снова вгляделась в полузабытое лицо, узнавая знакомые до боли черты.

– Где ж был ты, Миша? Сорок, почитай, лет прошло.

– Все расскажу, успокойся только.

– Да что ж мы стоим-то здесь, посреди двора? – спохватилась женщина. – Пойдем в дом.

– Кто-нибудь там есть?

– Боря дома, муж. Бюллетенит. Да он не заразный, простуда просто. Ну а я уже год на пенсии как.

– Тогда не стоит, – покачал головой брат.

– Ну почему? Пойдем, познакомлю…

– Лучше в следующий раз… А по первому нам с тобой вдвоем лучше поговорить…

Поникла Маргарита Андреевна, словно холодной водой ее окатило. Вспомнила сразу, из какого времени возвратился нежданно-негаданно брат и кем он в том времени был. Согласилась уже спокойно:

– Ты прав. Тогда пойдем прогуляемся – тут скверик есть неподалеку.

Проходным двором они вышли на параллельную улицу и вскоре очутились в небольшом, но уютном скверике, не обезображенном ни девушкой с веслом, ни многопудовой вертушкой из стальных труб, какими в последние годы облагодетельствовали ребятишек тресты по озеленению. Отыскали свободную скамейку, присели.

– Да как же ты меня нашел, Миша? Я ведь давно Коновалова…

Брат вынул из кармана пиджака бумажник, а из него журнальную вырезку, развернул, показал.

– Узнаешь?

Она узнала, конечно.

– Так это из «Советской женщины». Года два назад к нам на фабрику корреспондент приезжал, со многими разговаривал, со мной тоже, ну и сфотографировал. Неужели узнал на снимке?

– Представь себе, узнал! Ты же вылитая мать стала. К тому же в очерке сказано было, что родилась в Барановичах. Это меня окончательно убедило…

Маргарита Андреевна еще раз взглянула на вырезку, задумалась, потом спросила:

– А почему у тебя страница на немецком языке?

Михаил засмеялся безмятежно:

– Так этот журнал выходит чуть не на пятнадцати языках, мне попался на немецком…

Она покачала головой:

– Не нужно, Миша… Я ведь уже не та девчонка… Ты что, на Западе теперь живешь? Вот и пакет у тебя заграничный, и одет вроде просто, а все не по-нашему…

Михаил не стал отрицать очевидного:

– Да, на Западе. Вот приехал в командировку.

– А я думала, что получил свое, искупил, отработал… А ты, значит, бежал тогда…

Лицо Ружевича искривила гримаса.

– Искупил бы… С веревкой на шее. Ну ладно об этом. Скажи лучше, что с родителями стало после войны?

– Я уехала от них после семилетки. Не могла по улицам ходить спокойно, все казалось, подойдет кто-нибудь, скажет что… Или сама подумаю: может, у этого старика сына мой братец расстрелял? Так и родители наши думали.

– Их преследовали?

– Обошлось, слава богу. Только им от того не легче было. Потому и померли раньше срока. Считай, и это на твоей совести…

Ружевич сидел, низко наклонив голову, так, что глаз не было видно. Сжимал в руке сигарету, которую забыл прикурить. Спросил глухо:

– Где их похоронили?

– В Барановичах, где ж еще…

– Могила цела?

– Конечно. Езжу каждый год, содержу в порядке.

Ружевич словно очнулся. Поставил на лавочку пухлый пакет:

– Я тут привез тебе подарки.

С горечью усмехнулась женщина:

– И что я мужу, дочке с зятем, внуку Костику скажу? Откуда такие обновки заграничные? Брат-преступник привез?

– Подожди, Рита… У меня ведь никого, кроме тебя, на белом свете нет. Столько лет тебя разыскивал, приехал-то, лишь бы повидать. Рисковал на старости лет…

– Вот и продолжай считать, что никого у тебя на белом свете нет…

Она встала. Вскочил и Ружевич:

– Только не спеши доносить, что встретила брата. Затаскают по следователям. И дочь, и зятя в черный список занесут…

– А это уже не твоя забота!

Маргарита Андреевна вздохнула, провела устало ладонью по лбу, подняла свою авоську и направилась к дому. Скрылась в подворотне проходного двора, так и не обернувшись…

Полгода не решалась она рассказать мужу то, что произошло 16 мая. И когда пришли к ней из милиции с фотографией брата, тоже не смогла. А после бессонной ночи поехала в городской угрозыск к капитану Губареву.

…И вот уже майор Марков раскрывает толстую папку: дело по розыску активного пособника немецко-фашистских оккупантов на территории БССР, изменника и военного преступника Ружевича Михаила Андреевича…

Комната была просторная, светлая, обставленная по принципу – ничего лишнего. Тахта вместо кровати, тумбочка для белья у изголовья, небольшой письменный столик без ящиков, стул, два кресла, графин с водой, два стакана. В углу, возле входной двери – маленький холодильник с пивом и прохладительными напитками. Напротив тахты плоский ящик телевизора. На стене единственное украшение – искусная, под настоящий холст, копия «Сидящей обнаженной» Модильяни. На письменном столике единственная книга – Синодальное издание Библии, прекрасная рисовая бумага, текст на пяти европейских языках…

Очень внимательный человек, осмотрев комнату, заметил бы кое-что не совсем обычное. Например, что все лампочки в ней, а также в примыкающей ванной – низковольтные, что стекло большого окна – небьющееся и непробиваемое, что графин и стаканы – тоже небьющиеся, что напитки и пиво в холодильнике не в бутылках, а только в пластиковых банках, что телевизор вовсе не телевизор, а только монитор, что дверь хоть и снабжена замком, но запирается и открывается лишь снаружи. Наконец, внимательный и опытный человек обнаружил бы хитроумно вделанные в разных местах чувствительные микрофоны и глазки телекамер.

Описанная комната располагалась на втором этаже небольшой, современной, западной архитектуры виллы, надежно укрытой от нескромных взоров со стороны автомобильной дороги каменным забором и маленьким – ровно гектар – парком. Весь участок вместе со строениями принадлежал греческому миллионеру Иоаннополусу. Впрочем, сам он никогда здесь не появлялся, только вносил аккуратно положенную сумму налога на недвижимое имущество. В местной мэрии имелся документ, из которого явствовало, что грек-миллионер сдал, видимо, за ненадобностью, виллу крупному бреденскому книгоиздателю (городок находился от Бредена всего в тридцати километрах) Гехту.

Если бы все тот же внимательный человек осмотрел кроме комнаты на втором этаже все остальные помещения как самой виллы, так и других построек на участке, он обнаружил бы много любопытного. Можно было бы только гадать, зачем книгоиздателю Гехту потребовалось все это весьма специфическое и дорогостоящее оборудование и снаряжение.

В комнате на втором этаже уже неделю жил мужчина лет сорока пяти, невысокий, худощавый, интеллигентной наружности. Осунувшееся лицо, воспаленные глаза, рассеянный взгляд и неуверенные движения давали основания полагать, что человеку этому здесь неуютно, даже скверно. Так оно и было на самом деле. Уже вторую неделю его мучили тяжелые мысли, он безуспешно пытался понять то, что произошло, что еще может произойти. И какую роль во всем этом невероятном событии сыграл и играет профессор Майкл Квятковский?

Так уж совпало по времени, что в этот самый день и час (с разницей, естественно, по поясу) об этом же размышлял в городе Минске майор Марков… Впрочем, в документах, изучением которых он сейчас занимался, фамилия «Квятковский» не встречалась ни разу. В них фигурировал некий Михаил Ружевич…

На станцию Барановичи минский поезд прибыл с большим опозданием. Легко подхватив свой полупустой чемоданчик, Михаил спрыгнул на перрон. Телеграммы о столь неожиданном возвращении в родные пенаты он не давал, потому никто встречать его не явился. Двадцатиминутная прогулка до дома в теплый майский вечер в другое время доставила бы только удовольствие после духоты и неуюта общего плацкартного вагона. Но именно в другое время. А сейчас его ожидал неприятный разговор с родителями, который неминуемо возникнет в тот самый момент, когда он ступит на порог отчего дома. Почему, да в чем дело, за что… Мать, конечно, заплачет, отец начнет расхаживать из угла в угол – тоска, да и только… Что же, придется перетерпеть. А пока что у него есть двадцать минут, чтобы придумать самую первую фразу в свое оправдание.

Очень хотелось есть. Михаил рассчитывал успеть попасть домой как раз к ужину, а потому ничего съестного в дорогу не взял. Кто мог предположить, что поезд на три часа застрянет на каком-то безымянном полустанке. Он прошел знакомой с детства дорогой мимо садов за глухими деревянными заборами, миновал ушедшую от древности в землю керосиновую лавку, двухэтажное здание школы, в которой когда-то учился. Где-то рядом стрекотали кузнечики, воздух был настолько чист, что даже стала немного кружиться голова. Показалось вдруг, что вовсе не уезжал он никуда отсюда, а просто припозднился, возвращаясь домой с последнего сеанса в кино или с танцевальной веранды в городском парке.

Наконец Михаил подошел к дому. Света в окнах не было, видимо, все уже спали. Засиживаться после полуночи в их семье принято не было.

Дверь на долгий стук отворила мать. В поспешно надетом поверх ночной рубашки долгополом отцовском пальто она казалась совсем маленькой.

Целуя сына, она одновременно засыпала его тревожными вопросами: что случилось, почему приехал так рано, ведь экзамены еще даже не начинались, и без телеграммы…

– Отец что, спит? – не слишком вежливо перебил Михаил.

– У него дежурство. Да проходи же… Только тише, Риту разбудишь.

– Ты приготовь что-нибудь, мать. А то поезд опоздал, а у меня одни яблоки…

Пока мать хлопотала на кухне, он разделся, умылся, собрался с духом для неприятного разговора. Через несколько минут Лидия Сергеевна подала наспех поджаренную яичницу с колбасой, хлеб, масло, молоко.

– Ешь пока, а там и чайник поспеет…

Она уселась напротив, подперев щеки худенькими кулачками, внимательно наблюдала, как торопливо и жадно сын расправлялся с едой. Лишь когда он отодвинул в сторону пустую тарелку, спросила тихо:

– Так что же случилось, Миша? Только говори правду…

Он знал, что придется говорить правду – обмануть мать было невозможно, разве что утаить какую-то толику.

– Отчислили меня, мама, – наконец бухнул он, – и из комсомола исключили.

Странное дело, но мать не заплакала, не закричала. Должно быть, когда собирала ему поздний ужин, подготовила себя к худым новостям. Спросила только с тоской в голосе:

– За что же?

– Отказался принимать участие во всяких субботниках и воскресниках. Я в институт пришел на инженера учиться, а меня заставляли мусор чужой убирать.

– За это разве исключают?

– Ну, если бы я просто отволынил, тогда бы ничего – многие так и делают. А я погорячился – на бюро все высказал. Ну, на ближайшем собрании меня и поперли из комсомола. Еще и ходатайство возбудили перед дирекцией об отчислении. Вот и все…

Все же заплакала мать, беззвучно, опустив голову и вытирая глаза краем полотенца.

– И что же теперь будет-то, сынок?

– Не знаю, – искренне ответил Михаил. – Пока пойду работать. Должно быть, в армию призовут. Если, конечно, – добавил он с прорвавшимся наружу страхом, – в НКВД не заберут…

Уже рассветало, когда Михаил наконец заснул. А до того долго ворочался на скрипучем диване в отцовском кабинете. Из головы не выходили недавние события, которые привели к столь резкому перелому в его жизни…

Месяц назад его остановил в коридоре секретарь факультетского бюро комсомола Павел Василенок, высокий худой парень с нечесаной рыжей шевелюрой.

– Ружевич, ты опять не был на субботнике. Все, хватит. Будем разбирать тебя на бюро. Готовься, завтра в три часа.

Тогда Михаил только усмехнулся. В душе он презирал этого бывшего колхозного счетовода из-под Витебска, просиживавшего ночи напролет над учебниками и конспектами. Он был уверен, что его, круглого отличника, для приличия пожурят да и отстанут. Но надежды не оправдались. Никакого заявления о принципиальном неприятии субботников и воскресников Михаил, конечно, не делал, был достаточно здравомыслящ, так что насчет возможного интереса НКВД к своей персоне он ляпнул матери просто так, вернее, чтобы выглядеть в ее глазах человеком принципиальным, пострадавшим за правдоискательство. На самом деле с субботников он тихонько смывался или не приходил вообще под благовидным предлогом. Неявка на предмайский послужила лишь последней каплей, что переполнила чашу терпения институтской комсомолии.

На заседании бюро выступали многие однокурсники Михаила, особенно досталось ему от маленькой очкастой Тамары Коваленко и демобилизованного краснофлотца Вадима Воробьева.

Ружевичу дали жару и за его высокомерие, и за зазнайство, и четко прослеживаемую нечистоплотность. Общие рассуждения были подкреплены конкретными фактами. Всплыли не только злосчастные субботники. Оказывается, в бюро было уже известно, что Михаил за приличные по студенческим масштабам деньги торговал шпаргалками (он обладал великолепным каллиграфическим почерком и умел крохотными, но свободно читаемыми буковками на нескольких полосках бумаги изложить основные положения и формулы всего курса сопромата), и о пьяном дебоше в вокзальном ресторане, знали и об его неприглядной роли в истории внезапного ухода из института «по собственному желанию» лаборантки Таи Короткевич…

И бюро, и последующее факультетское собрание исключило Ружевича из комсомола, райком это решение утвердил. Затем последовал и приказ дирекции об отчислении из института за аморальное поведение. В отличие от самонадеянного поведения на бюро на собрании напуганный Михаил уже юлил, каялся, взывал к снисхождению. Но добился лишь того, что тот же рыжий Василенок публично назвал его лицемером и приспособленцем.

Только очутившись дома, Михаил в полной мере осознал, что случившееся с ним – не просто неприятности, а настоящий крах всех его надежд на быструю и легкую карьеру. Диплома инженера в обозримом будущем ему не видать как своих ушей. Впереди, как он уже сказал матери, прозябание на какой-нибудь завалящей работенке (а на какую еще возьмут исключенного из комсомола?) и неизбежный призыв в армию. И служить придется не командиром с рубиновыми «кубарями» в петлицах, а рядовым красноармейцем. Его, победителя институтской олимпиады, круглого отличника, первого претендента на Сталинскую стипендию, забреют и ткнут в общий строй со вчерашними колхозниками…

А эти бездари, которые искалечили ему жизнь, через два года защитят свои никому не нужные проекты и станут хозяевами жизни, и кто-то из них прорвется в аспирантуру на ему, Михаилу Ружевичу, предназначенное место. Как же ненавидел он их всех!

…Прошло несколько дней. Ружевич прожил их в напряжении и тревоге. Дело в том, что, ради красного словца помянув НКВД, он в конце концов и сам уверовал, что его вполне могут арестовать, и перепугался изрядно. До того, что старался не выходить из дома, а малолетней Маргаритке велел не болтать подругам о приезде брата. Конечно же ни он сам, ни родители о причинах его внезапного объявления в городе девочке ничего не сказали. Но разве шило в мешке утаишь?

В тот вечер он оставался дома один. Отец дежурил в больнице, мать вместе с Ритой ушла на именины к дальней родственнице. Михаил валялся на диване и от нечего делать читал подшивку московского журнала «Вокруг света».

Вдруг кто-то постучал по оконному стеклу. Михаил вздрогнул. Подумал, что за ним все-таки пришли. Потом опомнился – почему сотрудники НКВД стучат не в дверь, а в окно, к тому же выходящее в сад?

Успокоившись, он раздвинул занавески и увидел за стеклом улыбающееся лицо Альберта Шмоневского, бывшего своего учителя.

– Это вы, пан Шмоневский? – не скрывая удивления, для чего-то спросил Ружевич, открывая окно.

– Я-я… Здравствуй, Михаил. Ты один?

– Один. Идите к крыльцу, я сейчас отворю дверь.

В тридцать девятом году после воссоединения Западной Белоруссии с БССР учитель математики местной гимназии Альберт Шмоневский куда-то из Барановичей исчез. Оставшаяся в городе престарелая мать его ничего толком никому не объясняла. Высокий, худой, с маленькими черными усиками над тонкими губами, тридцатилетний математик выглядел переодетым в цивильное платье офицером. Впрочем, и в одежде у него проскальзывало что-то военизированное – Шмолянский носил серый пиджак с накладными карманами, напоминающий офицерский френч, галифе и ботинки со сверкающими кожаными крагами. В Барановичах он слыл ловеласом и убежденным холостяком.

– Пан Шмоневский, так разве вы… – начал было Ружевич.

– Давай без вопросов, Михаил, – оборвал его математик. – И никаких панов. Мы не в гимназии. Называй меня просто Альберт. Как твои дела?

– Плохо, пан… Альберт Грацианович.

– До меня докатились слухи, что у тебя были неприятности.

– Были! Исключили меня из комсомола и из института тоже.

Вкратце Михаил изложил учителю свою грустную историю.

– Не горюй, – спокойно посоветовал Шмоневский. И добавил несколько загадочно: – Все равно долго в этом институте ты бы не проучился. Ты еще молод, диплом от тебя не убежит. Скоро для таких хороших парней, как ты, откроется настоящая перспектива.

Шмоневский говорил уверенно, даже безапелляционно. У Михаила сложилось впечатление, что Шмоневский уже знал все обстоятельства его нежданного возвращения в Барановичи и поинтересовался его делами либо из вежливости, либо чтобы услышать обо всем от него самого.

– Что мне делать… Альберт Грацианович? – спросил он. А в следующий миг неожиданно для себя Михаил воскликнул: – Не могу я больше жить при Советах! Не могу!

И тут же онемел от страха: как можно ляпнуть такое, хоть и на четыре ока!

Шмоневский неслышно рассмеялся:

– Ну вот, дошло и до тебя! Только не дрожи так, я не осведомитель и в НКВД на тебя доносить не побегу. Как, полагаю, не побежишь и ты… – В последней фразе Михаил явственно различил недвусмысленное предупреждение, если не угрозу.

– Конечно, конечно, Альберт Грацианович. Вы мне можете доверять.

– Ну, доверие еще надо заслужить, – снисходительно бросил Шмоневский. – Твои личные обиды на Советы не такой уж веский аргумент.

– Да я сделаю все, чтобы отомстить!..

– Не горячись. Чувство мести – плохой советчик. Учись владеть собой и действовать по-умному. А теперь слушай… Я к тебе еще в гимназии приглядывался, видел, ты парень неглупый, с хорошими способностями. Мог бы далеко пойти. Не хотелось бы теперь в тебе ошибиться.

По тому, как жадно внимал Михаил своему бывшему учителю, видно было, что слова эти падали на взрыхленную почву.

– В общем, чтобы не затягивать разговор, а то времени у меня мало, спрашиваю напрямую: ты готов помочь мне?

В горле Ружевича пересохло, он уже догадался, откуда вдруг объявился Шмоневский и что может потребоваться от него. И хотя в глубине души обмирал от ужаса, все же кивнул головой в знак согласия.

– Добро, – понял его Альберт Грацианович. Он расстегнул пиджак и вынул из-за пазухи перетянутый бечевкой небольшой сверток. Протянул Михаилу: – Это надо спрятать в надежном месте.

– Не беспокойтесь, у меня есть такое в подполе.

– Через несколько дней, может, неделю за ним придет человек. Он попросит у тебя учебник алгебры для сына. Понял?

– Понял.

Они распрощались. А на следующий день мать принесла с базара сенсационную весть: люди видели, что ночью на вокзале арестован бывший учитель гимназии Альберт Шмоневский, которого в городе не встречали почти два года.

С неделю Михаил каждую ночь вздрагивал от любого мышиного шороха. Понимал, что если теперь его возьмут, то институтские его грехи по сравнению с нынешним покажутся детскими шалостями. Потом малость успокоился. Никто за ним не являлся. Видно, учитель математики, если неведомые люди, поджидавшие на вокзале ночью минский поезд, не обознались и не врали, умел держать язык за зубами.

Но вот на улице неподалеку от популярной в округе пивной его остановил плотный мужик средних лет, одетый в грязноватую вышитую рубашку с закатанными рукавами, попросил прикурить. Михаил протянул ему коробок. Обратил внимание на сильные жилистые руки, разрисованные грубой татуировкой. Синие узоры удостоверяли, что их обладатель родился в 1903 году, любил женщину по имени Лена и пришел к выводу, что ему нет в жизни счастья.

Меж тем мужик прикурил, отмахнул от лица клуб сизого дыма, вернул коробок и буркнул вместо «спасибо»:

– Учебник по алгебре принесешь мне в десять вечера. Буду ждать в парке, на скамейке за бильярдной.

Сделав затяжку и сплюнув сквозь зубы, блатной перешел на другую сторону улицы и, не оборачиваясь, скрылся в переулке.

Народу в будний день в парке было немного. Кое-где на лавочках сидели парочки, из глубины доносились звуки гармошки. Бильярдная уже закрылась, поэтому вокруг нее было темно. Михаил разыскал в зарослях сирени скамейку, присел. Достал из кармана пачку папирос, закурил. От волнения долго не мог разжечь огонек – дрожали руки, и потому ломались спички.

– Привет, Ружевич, – услышал Михаил позади себя сиплый голос, и на плечо его тяжело опустилась чья-то рука. Он едва не вскрикнул. Убрав руку, новый знакомец обошел скамейку и уселся рядом. Теперь он уже был облачен поверх вышиванки в сильно заношенный шевиотовый пиджак.

– Называй Борисом, – приказал он, а затем спросил: – Принес?

Михаил достал из-под куртки сверток и передал Борису. Тот облегченно вздохнул и в знак расположения хлопнул его ладонью по колену.

– Молодец, парень. А теперь я пошел. Ты посиди минут десять и вали домой. Если что – ты меня не видел и не слышал. Понял?

– Понял…

– Ну, тогда бывай… Даст бог, встретимся.

Михаилу действительно довелось еще раз встретиться с Борисом – в сорок пятом году, в лагере для перемещенных лиц в Бельгии. Настоящая фамилия того была Прохоров, а звали Николаем. Вор-рецидивист, он в тридцать девятом году сумел совершить побег из гомельского следственного изолятора. Пробрался в Гродно, где сошелся с белорусскими националистами. Те перекинули его в оккупированную уже немцами Польшу. Абверовцы определили Прохорова на краткосрочные разведывательные курсы и несколько раз засылали со шпионскими заданиями на территорию Советской Белоруссии. Татуировки, которые запомнил Ружевич, ему нанесли в абвере – чтобы отвлечь внимание в случае задержания от настоящих особых примет Прохорова. В годы оккупации он служил в зондеркоманде в Минске. Потом бежал вместе с немцами.

…Почти месяц миновал с момента возвращения Михаила домой, и все это время отец с ним почти не разговаривал. Лишь в середине июня, встав после завтрака из-за стола, произнес коротко:

– Я договорился в больнице, тебя берут электриком. В понедельник выйдешь на работу.

На работу Михаил выйти не успел. Потому что в воскресенье 22-го началась война.

По городу проходили колонны усталых, запыленных красноармейцев, медленно двигались полуторки с ранеными. Ни танков, ни орудий видно не было. Где-то вдали слышалась артиллерийская канонада. Отец как убежал в больницу, заслышав по радио о нападении Германии, так оттуда и не возвращался. Лишь прислал раз санитарку за кое-какими личными вещами.

Кое-кто из соседей Ружевичей стал спешно готовиться к отъезду куда-нибудь подальше. Михаил же про себя решил, что эвакуироваться не станет, добровольцем в военкомат подавно не побежит. Он, конечно, достаточно читал о том режиме, который существовал в Германии с 1933 года. Фашизм, а точнее, национал-социализм допускал крайности. Но только по отношению к коммунистам и евреям. Он, Михаил Ружевич, не коммунист и не еврей. Правда, состоял в комсомоле, но его исключили! В конце концов можно было сослаться на то, что без комсомола затруднительно было пробиться в институт. Сейчас же главное – выжить… Начиная с 22-го гитлеровская авиация ежедневно бомбила город. Жители прятались в погреба, подвалы, рыли на огородах щели, настоящих убежищ просто не имелось. И после каждой бомбардировки множились могилы на городском кладбище.

А в пятницу, 27 июня в Барановичи вошли немцы. Начались аресты коммунистов, советских и комсомольских работников, обыски, облавы. Над недавно построенным Домом культуры развевался флаг со свастикой, у входа – фанерный щит с надписью «Комендатура».

Ружевич рассчитал, что тот, кто первым предложит новой власти свои услуги, в конечном итоге окажется на коне. Потому он быстренько собрал все свои документы, от метрики до справки об отчислении из института, и отправился в комендатуру. Михаил весьма прилично знал немецкий язык, свободно владел польским, бегло говорил и по-украински. По его мнению, этого вполне доставало, чтобы получить в каком-нибудь новом учреждении должность переводчика.

В комендатуре у двери с надписью «Прием населения» ожидали в очереди всего несколько человек. Через полчаса приняли и его. В просторной комнате, видимо, раньше размещался музыкальный кружок, потому что из нее еще не успели выкатить рояль, а со стен снять портреты композиторов. За большим, заваленным папками и бумагами столом сидел средних лет немецкий офицер в роговых очках. Рядом с ним притулился на стуле известный в прошлом всему городу Антон Сивак, владевший двумя лучшими галантерейными магазинами.

– У вас заявление? – довольно вежливо спросил офицер по-русски.

– Сын местного хирурга Ружевича, господин майор, – почтительно вставил Сивак, – весьма приличный юноша.

– Я хочу оказывать помощь немецким властям, – произнес Михаил заранее приготовленную фразу. – Исключен из института и комсомола за антисоветскую агитацию.

– Хорошо, хорошо, – одобрительно заулыбался майор (Михаил уже отметил про себя, что у майора – витой серебряный погон без звездочек). – Нам нужны такие помощники, много помощников. Надо писать папир, бумагу, что хочешь помогать немецкой власти, и все о себе. Как это называется?

– Автобиография, – угадал Ружевич.

– Вот-вот, автобиография. Отдашь все в комнату номер восемь. Иди, писать будешь в коридоре, там есть столик.

С этими словами майор протянул ему несколько листов чистой бумаги.

Приткнувшись в коридоре, Ружевич писал долго и старательно, желая показать себя в глазах тех, кто будет читать его заявление, в самом выгодном свете. Потом прошел в восьмую комнату, где за столами сидело трое молодых, немногим старше его мужчин в штатском. Один из них, худощавый блондин с правильными чертами лица, заговорил с ним по-белорусски, предложил присесть. Сам же быстро ознакомился с документами, потом углубился в чтение автобиографии.

– Вас исключили из института в середине мая? – спросил он.

– Да, я все подробно написал.

– Написать можно что угодно. Зачем вы вернулись в Барановичи? Кто посоветовал это сделать?

– Никто не советовал. Я здесь родился, здесь живет моя семья.

Мужчина посмотрел на него неприязненно, но ничего больше не сказал. Окликнул сидевшего в углу крепыша с короткой стрижкой, одетого в полувоенного покроя защитный френч.

– Взгляни, Стась, что написал этот молодец. За месяц с неделей до начала войны его исключают из института за то, что не ходил на субботники, отбирают комсомольский билет. Он приезжает в родной город и ждет прихода германских войск. А потом заявляется сюда и предлагает как лицо, обиженное большевиками, сотрудничество оккупационным войскам.

– Хлипкая легенда, – процедил сквозь зубы Стась. – Мельчает НКВД, оставляет здесь каких-то недоносков.

Михаил похолодел от страха. До него дошло, что эти люди подозревают в нем большевистского агента!

– Врет, – продолжал Стась со злобой в хрипловатом голосе. – За агитацию против субботников не исключали, а сажали, и надолго. Это называлось – антисоветская агитация. Уж я-то, Андрей, их законы знаю. Ты прав, видно, НКВД тут недоработало.

Как потом узнал Михаил, эти двое – Станислав Будович и Андрей Конколь – были активистами созданной фашистами «Белорусской национал-социалистической партии». В первые же дни оккупации гитлеровцы направили их с территории Польши в Барановичи для устройства аппарата так называемого местного самоуправления. Птицей того же полета был и третий в комнате – Борис Лузга, в разговоре участия не принимавший.

– Куда его, Стась? – спросил Конколь.

– Пойду доложу господину Зиммеру, что попался большевистский агент, – ответил Будович, направляясь к двери.

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба Ружевича, если бы по счастливому для него совпадению не вошел в этот момент в восьмую Альберт Шмоневский – собственной персоной!

– Привет, Михаил! – засмеялся он весело, хлопнув ладонью о ладонь. – Пришел в полицию записываться? Похвально, похвально!

– В полицию? Я думал, нужен переводчик. Господин майор послал меня сюда, а здесь меня приняли за большевистского агента!

Шмоневский подошел к Будовичу, укоризненно развел руки:

– Что же ты моих друзей обижаешь, Стась? Парень при большевиках нам помог, рисковал. А ты такого героя за чекиста принял.

Будович недовольно шмыгнул носом, потом пробурчал:

– Откуда мне знать про ваши дела? Я человек маленький. Мне сказано всем им проверки делать, вот я и делаю.

Шмоневский примирительно похлопал Стася по плечу:

– Ладно-ладно, ты все правильно делал. А этого парня я определяю в свою группу. С Зиммером договорюсь сам. Пошли, Михаил…

В коридоре пришедший наконец в себя Ружевич стал бормотать слова благодарности, потом сообщил, что оставленный ему пакет передал точно по инструкции.

– Знаю. Спасибо, – живо откликнулся Шмоневский. – Теперь могу тебе сказать, что в этом пакете были данные о положении на железных дорогах Белоруссии. Очень важная информация, как понимаешь. Я с помощником собирал ее больше месяца.

Михаил, польщенный таким доверием, с чувством произнес:

– Я так рад, Альберт Грацианович, что вам удалось спастись. Признаюсь, что был очень напуган, услышав о вашем аресте на вокзале.

– Мне повезло, удалось бежать. Стал симулировать острый принцип аппендицита. Конвоиры оказались неопытными. Я так орал, что повезли меня в ближайшую по пути в Минск больницу. Стали готовить к операции, конвой в палату не пустили. Ну, я в окно и ходу…

– Здорово! – искренне восхитился находчивостью бывшего своего учителя Ружевич.

– Да уж чего там… Просто в рубашке, видать, родился. Теперь так… Сегодня немцы взяли Минск. Считай, большевики войну проиграли. Через месяц, самое большее, падет и Москва. Нас ждут серьезные дела, Михаил, и на тебя у меня большие надежды.

В понедельник, 30 июня 1941 года Михаил Ружевич уже расхаживал по городу в форме полицейского.

Майор Марков знал, конечно, и по литературе, и по газетным публикациям, и по рассказам старших коллег, что многие агенты западных разведок начинали свой преступный путь со службы у немецко-фашистских оккупантов. Время от времени в разных уголках страны, порой весьма удаленных, разоблачали бывших полицаев, карателей, служащих СД и других предателей. Но лично ему ни одного подобного дела вести не довелось. В глубине души он полагал, что на Западе такие лица, кто уцелел, давно вышли на пенсию, во всяком случае, удалились от активной антисоветской деятельности. Видимо, в большинстве случаев так оно и было. Но не в данном. К тому же Ружевич вовсе не так уж и стар – в сорок первом году еще и двадцати не исполнилось. При наличии хорошего здоровья вполне мог продолжать свое иудино дело. Уже под другой фамилией, бог весть какой, возможно, по счету. Во всяком случае, сопоставление старых и нынешней фотографий, показания Коноваловой не оставляли никаких сомнений в том, что бывший полицай Михаил Ружевич и бреденский профессор Майкл Квятковский – одно и то же лицо…

Итак, начиная с понедельника, Ружевич принимал участие в облавах и обысках, выявлял коммунистов, евреев, семьи командиров РККА и ответственных советских работников. Всех этих лиц сгоняли на базарную площадь, а потом оттуда на грузовиках вывозили в специальные лагеря. По крайней мере так немцы говорили полицаям. Имущество арестованных бесхозным не оставалось, его тоже увозили куда-то. При этом кое-какие ценные вещи прилипали к рукам и немцев, и их новоявленных помощников. Вначале Ружевич стеснялся хапать, а может, боялся, но очень быстро решил – чем он хуже других? – и спокойно опустил в карман свой первый «трофей» – серебряный портсигар…

Однажды Михаилу случилось ознакомиться со списком арестованных жен командиров Красной армии.

«А где же Татьяна Ковальчук? – подумал он. – Муж у нее летчик-лейтенант, служит под Москвой. Татьяна приехала в начале июня погостить к родителям. Надо разобраться…»

Татьяну Ружевич знал хорошо – она была старше его на два года и жила на соседней улице. Видел он ее в последний раз накануне вступления немцев в город – значит, эвакуироваться не смогла. Михаил вспомнил, что проверку в том районе проводил Степан Смолянин с двумя полицаями, но не местными, а из села. Тогда ему все стало ясно: Степан учился с Татьяной в одном классе и был влюблен в нее чуть не с детства. Об этом знала вся школа.

Утром Михаил доложил о своем подозрении Шмоневскому. В тот же день Татьяна была задержана. Ни ее, ни Смолянина Ружевич больше никогда не видел. Шмоневский же проникся к нему еще большим доверием и в октябре рекомендовал в только что образованную националистическую организацию «Белорусская народная самопомощь». В нее вошли также Станислав Будович и Андрей Конколь, ставшие теперь приятелями Михаила. Вечерами они частенько собирались на квартире Шмоневского, играли в карты, пили самогон и, если удавалось достать, шнапс. Иногда к ним присоединялись немцы. Один из них – оберштурмфюрер CС Альфред Вернер возглавлял команду по борьбе с подпольщиками и партизанами.

Ружевич был человек наблюдательный. Постепенно у него создалось впечатление, что этот поджарый аккуратный немец, с редкими, зачесанными на косой пробор волосами, все время присматривается к нему, следит за каждой фразой – благо хорошо знал русский язык и понимал, естественно, белорусский.

Однажды, встретив Ружевича на улице, Вернер пригласил его зайти к нему вечером домой. Михаила приглашение скорее насторожило, чем обрадовало. Вернера, при всей его вежливости и обходительности, полицаи боялись как огня – недавно по его приказу были повешены два члена «Самопомощи» по подозрению в связи с подпольем. Приглашение было сделано как бы между прочим, но Ружевич не сомневался, что это приказ.

Эсэсовец принял Михаила дружелюбно, угостил яичным ликером и хорошими сигаретами, похвалил за донос (он выразился, конечно, мягче – сигнал) на Смолянина. Потом перешел к делу. Смысл произнесенной им довольно продолжительной тирады сводился к следующему.

Вот уже почти год, как доблестные германские войска освободили Белоруссию от большевиков. Но скрывающиеся в лесах бандиты, именующие себя партизанами, мешают строительству «нового порядка». Они совершают взрывы на железных дорогах, диверсии, нападают даже на небольшие гарнизоны. К сожалению, их поддерживают и некоторые слои населения.

В Могилеве формируется батальон по проведению специальных карательных акций против бандитов на территории Белоруссии. Батальоном, которому присвоено наименование «Ост», командует один из самых бесстрашных солдат рейха штурмбаннфюрер СС доктор Оскар Пауль Дирливангер.

Ему, Михаилу, оказана большая честь – зачисление в личный состав батальона, причем не только в качестве солдата, но и доверенного лица службы безопасности…

Ружевич, по правде говоря, не был в восторге. Его вполне устраивала служба в полиции под началом благоволившего к нему Шмоневского. А главное, он прекрасно понимал, что «специальные карательные акции» – занятие далеко не безопасное. Однако отказаться не посмел.

Через три дня Ружевич прибыл в Могилев, в штаб батальона «Ост». По численности подразделение действительно приближалось к полку. К удивлению Ружевича, штурмбаннфюрер изъявил желание встретиться с ним лично. И вот он уже в большом кабинете с наглухо зашторенными окнами. За массивным дубовым столом под портретом Гитлера сидел средних лет блондин с тонким носом и голубыми глазами. Эти столь обязательные для подлинного арийца компоненты внешности плохо вязались с большой головой какой-то треугольной формы, с огромным лбом и оттопыренными ушами.

Уже после войны Ружевич узнал, что сын торговца Оскар Дирливангер вступил в нацистскую партию за год до прихода Гитлера к власти, почему и получил почетное звание «старого борца». Он быстро выдвинулся в функционеры, однако случай оборвал партийную карьеру: за растление малолетних Дирливангер попал на два года в тюрьму. Чтобы «искупить» вину, Дирливангер после освобождения вступил в легион «Кондор», действовавший в Испании, когда в этой стране разразилась гражданская война. За отличие в боевых операциях он был награжден «Железным крестом», потом служил в войсках СС во Франции, в частях СС «Мертвая голова», несших охрану концлагерей Майданек и Бухенвальд. И вот новое ответственное поручение – сформировать карательный батальон «Ост» в Белоруссии. Костяк его должны были составить профессиональные преступники и деклассированные личности, люмпен-пролетарии, завербованные лично Дирливангером в лагерях на территории самой Германии.

– Из Барановичей, от Вернера? – спросил Дирливангер, словно не лежали перед ним сопроводительные бумаги Ружевича.

– Да, господин майор, – четко и почтительно ответил Михаил. Дирливангер был не в черной, а в армейской форме войск СС, потому и обращаться к нему следовало по-военному.

– У вас хорошая биография, Ружевич, – заговорил эсэсовец, пролистывая бумаги Михаила. – Мне нужны именно такие ребята, у которых есть свои счеты с коммунистами. Без злости в нашем деле нельзя. Вы знаете, чем предстоит заниматься?

– Очень приблизительно, господин майор. Но я готов выполнить любое задание во имя победы Великой Германии.

Дирливангер довольно улыбнулся. Похоже, ему нравился этот исполнительный парень: такой, не раздумывая, сделает все, что ему прикажут. Дирливангер повернулся к настольной лампе, и Ружевич заметил у него маленькие усики, такой же точно формы, как у Гитлера, только редкие и белесые.

– Наша главная задача, – сказал эсэсовец, – ликвидировать опорные базы бандитов. Не скрою, это дело не из легких.

Штурмбаннфюрер строго посмотрел на Ружевича и после небольшой паузы продолжал с нескрываемой гордостью:

– Я собрал у себя самых отчаянных ребят – немцев, французов, мадьяр, латышей, украинцев, русских, белорусов. Разные люди и разные судьбы. Общее у них одно – ненависть к коммунизму. Запомни навсегда, я собственноручно пристрелю любого, кто пожалеет пособника большевистского бандита, будь то женщина, старик или ребенок!

Помолчав, штурмбаннфюрер резко переменил тему разговора, и Михаилу стало ясно, почему командир батальона вызвал к себе его, рядового солдата. Оказывается, на Ружевича возлагалась в батальоне еще одна, сугубо секретная обязанность: докладывать лично Дирливангеру или его заместителю обо всем подозрительном, что он подметит в поведении и разговорах солдат славянского происхождения…

…По приобщенным к делу документам майор Марков получил достаточно полное представление о кровавом пути карательного батальона «Ост», об участии в массовых убийствах и пытках советских граждан вначале рядового, а затем унтершарфюрера CС Михаила Ружевича.

15 июня 1942 года каратели штурмбаннфюрера СС Дирливангера сожгли деревню Борки Кировского района Могилевской области и убили свыше тысячи восьмисот ее жителей. И это было лишь началом. Всего же за время действий в Белоруссии головорезы из батальона «Ост» расстреляли и сожгли живьем свыше ста двадцати тысяч человек, стерли с лица земли около двухсот деревень, в том числе Хатынь, ставшую олицетворением страданий и потерь белорусского народа.

Рота, в которой служил Ружевич, называлась «Иностранной». В ней действительно не было ни одного немца. Командовал ею Павло Скрыпник, из бандеровцев. Его Дирливангеру прислали из Мукачева, как Михаила из Барановичей. Вот он шагает впереди Ружевича, маленький, сутулый, в ушитой немецкой форме. А вот показалась укутанная утренним туманом деревушка Лизовка – цель их сегодняшнего рейда. По доносу, полученному Дирливангером, ее жители «поддерживают тесные связи с лесными бандитами». Для эсэсовца этого было достаточно, чтобы вынести деревушке в тридцать дворов смертный приговор.

– Крохин! – крикнул Скрыпник высокому белобрысому парню с погонами оберфельдфебеля войск СС. – Твой взвод возьмет восемь хат. Сгонишь в ту, что у колодца. И поживее, надо управиться до обеда, чтобы к вечеру вернуться в Светличное.

– Есть! – откликнулся Крохин, обнажив крепкие сахарно-белые зубы. Он вообще был улыбчивый парень, еще год назад – младший лейтенант Красной армии.

«Решили всех в один дом согнать, значит, жечь будут, без расстрела», – догадался Михаил. За четыре месяца службы в батальоне этого делать ему не приходилось. Пока он только расстреливал.

Кинулись к хатам солдаты, стали выгонять людей наружу, кто не хотел сам идти, гнали прикладами, тащили волоком по земле. Плакали и причитали женщины, криком кричали дети. В дом у колодца каратели загнали человек пятьдесят, принялись заколачивать досками окна и двери.

– Ты что, Гном, кто же так окна забивает? – орал Скрыпник. – Выбьют, лишь запалим, начнут детей выкидывать, как в Борках. Не жалей гвоздей!

Могилевский вор-домушник Шелудько, получивший такую кличку за маленький рост, послушно застучал обухом топора, вгоняя в доски длинные гвозди. Успокоил Скрыпника:

– Все будет в ажуре, начальник! Не боись! Ни одна сволочь не выберется!

Вот уже и взводный Крохин загорланил:

– Краснов, Ружевич! Чего глазеете! Тащите солому из сарая и обкладывайте!

В душе Михаила все словно оборвалось, ему было страшно, быть может, впервые с тех пор, как он очутился в батальоне. Он действовал словно в кошмарном сне. Билась где-то на дне сознания мысль: «Господи, да что я творю?! Почему Скрыпник не приказал просто расстрелять их, почему? Зачем такая ненужная жестокость?»

Жестокость была нужна, более того – запланирована заранее. Для устрашения, и не только окрестного населения, дабы неповадно было помогать партизанам, но и для солдат самого батальона «Ост». Карательная «акция» вязала их огненной порукой, чтобы и проблеска мысли вырваться из круга преступлений не возникало, чтобы шли послушно на самое чудовищное злодеяние.

Ружевич слышал, что были случаи, когда полицаи перебегали на сторону партизан, знал и о том, что служба безопасности иногда выявляла среди них советских разведчиков. Еще до его прихода в батальон в одном из взводов «Иностранной роты» произошло нечто невероятное: во время «акции» новобранец из числа завербованных в лагере военнопленных вдруг ударил из своего автомата по отделенному. Прежде чем его застрелили, он успел уложить еще пятерых солдат.

Не случайно, значит, Дирливангер, набирая людей в батальон, отдавал предпочтение уголовникам, давно забывшим, что такое угрызения совести, да и тех регулярно пропускал через «огненную купель».

…Меж тем у хаты появился Крохин, волоча по земле большую молочную флягу. Откинул крышку и с помощью все того же Гнома стал поливать стены и солому. Не молоком, конечно, – керосином. Потом запалил соломенный жгут, предварительно опустив его во флягу, отошел шага на три от хаты и швырнул факел на ее крышу. За несколько секунд пламя охватило постройку.

Снова раздалась команда ротного:

– Теперь палить пустые хаты! Только сначала все обшарьте, нет ли харчей или вещичек хороших!

В бушующем огне трещало дерево. Но и в этом гуле и треске различал Ружевич страшные крики, вопли, проклятья. Потом донесся жуткий запах горелого мяса. Человеческого…

Приступ неудержимой рвоты согнул его пополам…

– Эх, интеллигенция, – услышал он насмешливый голос Крохина. – Утрись и бери мешок. Не мне же за тебя нести.

Михаил послушно забросил за спину рогожный мешок. В нем лежал хлеб. Несколько караваев. Видимо, испеченных вечером. Последний хлеб, испеченный в несуществующей больше белорусской деревушке Лизовке…

…Вечером на базе батальона в большом селе Светличном Ружевич впервые в жизни напился до полной потери сознания. А утром постарался выкинуть из головы воспоминания о вчерашнем. Ему это удалось довольно легко. Ничто на свете не могло бы теперь заставить Ружевича содрогнуться. Даже страх перед возмездием за содеянное.

– Слышь, Мишка, – окликнул его на дворе Жорка Суконцев, порученец ротного, – вчерась взвод Пласкины отличился. Пятерых бандитов в стогу взяли. Они, видать, из окружения прорывались, передохнуть решили. Ну и вляпались, голубчики.

Михаил еще никогда не видел настоящих партизан и просто из любопытства решил взглянуть на них. Взводный Пласкина, лучший друг-приятель Скрыпника, тоже из бандеровцев, был толстый тридцатипятилетний мужик с вислыми сивыми усами под запорожца. Сейчас он стоял у ворот подворья, где располагался его взвод, гордый и надменный, словно пленил не пятерых спящих, измученных голодом людей.

Пленники, избитые и связанные, в порванной одежде, сидели посреди двора прямо на земле. Двое, в телогрейках, были совсем молодые, лет по семнадцати ребята, похоже – деревенские. Еще двое, судя по одежде, явно из бывших красноармейцев. Пятый смахивал на городского. Одет он был в долгополое черное пальто. Из-под кепки с квадратным козырьком выбивались лохмы рыжих волос. Лицо заросло щетиной – не поймешь, молодой или старый. Ружевич подошел ближе и – ахнул:

– Василенок!

Партизан поднял голову. Тоже узнал.

– А-а! Ружевич… Выходит, угадали мы тебя тогда. Да не совсем. Думали, ты просто подонок, а ты враг. Так что полный расчет с тобой еще впереди…

Михаил изобразил на лице улыбку:

– Не дергайся, Паша. И не угрожай. Ты у меня в плену, а не я у тебя.

Ружевич не стал дальше пререкаться с бывшим однокашником. Направился прямо к штабу батальона и убедил дежурного, чтобы пропустили его к Дирливангеру с важным сообщением.

– Господин подполковник, – твердо доложил он эсэсовцу, получившему недавно повышение в звании, – вчера взвод оберфельдфебеля Пласкины взял пятерых пленных.

– Ну и что? – недовольно буркнул Дирливангер. – Мне докладывали.

– Дело в том, – почтительно доложил Ружевич, – что среди пленных я опознал Павла Василенка, комсомольского секретаря из минского института, в котором я учился. Уверен, что он не рядовой бандит, а какой-нибудь важный комиссар.

Тут уж Дирливапгер проявил заинтересованность.

– Ошибка исключена?

– Абсолютно. Это по его настоянию меня исключили. Да он меня тоже узнал…

Дирливангер оглядел Ружевича с явной симпатией. Этот парень, хоть и не немец, ему нравился. Чем-то напомнил собственную молодость. Взять хоть такой эпизод, в тридцать четвертом, когда он в коричневой форме еще штурмовика, не эсэсовца даже, тащил за шиворот по лестнице своего бывшего профессора, тщедушного еврея Иоганна Штейнбока, любившего цитировать в своих лекциях Карла Маркса. Припомнил он тогда профессору ядовитое высказывание при всем курсе, что из студента Дирливангера, может, и получится хороший торговец, но отнюдь не экономист.

…Василенка повесили через три дня. Перед казнью его зверски пытали. Дико кричал Пашка, когда жгли ему спину паяльной лампой, матерился, но никого не выдал. Ружевич присутствовал почти на всех допросах, но теперь от запаха паленого человеческого мяса его уже не мутило.

В конце 1943 года за «успешные» карательные операции против партизан Дирливангер получил награду «Немецкий крест в золоте», а батальон был развернут в «штурмбригаду». Еще через неполный год уже дивизия оберфюрера СС Дирливангера принимала участие в расправе с населением восставшей Варшавы, выжигала деревни в Словакии. Еще позже – беспощадно расправлялась с «паникерами», «дезертирами» и «предателями» в самой Германии, развешивая их на фонарных столбах. А затем подразделения карательной дивизии исчезли, растворились в армейской массе, пробивающейся как можно дальше на Запад, в плен к англо-американским войскам. Сам Дирливангер впоследствии бежал в Латинскую Америку, где прожил более тридцати лет. Прах его был заботливо переправлен друзьями в ФРГ и предан захоронению в городе Вюрцбурге.

Ну а что Ружевич?

Как вычитал в розыскном деле майор Марков, к середине 1944 года он дослужился до звания унтер-штурмфюрера – лейтенанта войск СС, получил кресты «За военные заслуги» с мечами второго и первого класса, командовал ротой. В апреле сорок пятого с группой дирливангеровцев он пробился в Бельгию, сдался в плен и в конечном счете очутился в лагере для так называемых ДП (перемещенных лиц, по английской аббревиатуре).

Лагерь занимал казармы, в которых до того размещался немецкий гарнизон. Охрана была американская, не слишком строгая. Кое-кто из «ди-пи» вернулся в СССР. Допрашивавшие их военные контрразведчики и установили, что осенью 1945 года разыскиваемый ими военный преступник Михаил Ружевич еще находился в лагере, позднее же бесследно исчез.

О последующей жизни изменника в деле не имелось ни строчки. Майору Маркову оставалось только захлопнуть побуревшую от времени папку.

А дальше было вот что…

Когда до лагеря дошли слухи, что американцы будут выдавать Советам военных преступников (кое-кого действительно выдали), среди перемещенных лиц началась паника. Один власовский майор даже вскрыл себе ночью вены. Ружевич панике не поддался. В свое время, поняв, в каком направлении развиваются события на фронтах, он предпринял некоторые меры предосторожности. В частности, запасся несколькими комплектами документов, принадлежавших расстрелянным при его участии варшавянам. А потому в лагере он числился как поляк Михаил Квятковский, угнанный на работы в Германию и волею судьбы неисповедимой очутившийся здесь, в Бельгии. Он благополучно прошел достаточно снисходительную проверку и теперь был в списке «ди-пи», изъявивших желание выехать по контракту на сельскохозяйственные работы в Латинскую Америку.

Однажды к нему подсел без приглашения неопрятный мужчина средних лет в затрепанном немецком мундире.

– Здорово, студент, – буркнул он, отхлебывая из кружки жидковатое послевоенное пиво.

Михаил поднял голову и обомлел. Это был Николай Прохоров, который в июне 1941 года представлялся ему как «Борис», связник Шмоневского. Ни тот, ни другой не были рады встрече. В лагере каждый старался оторваться от старых связей, и, видимо, Прохоров решился подойти к нему первый для того, чтобы дать понять Ружевичу: он его знает и рассчитывает на молчание, в обмен на молчание тоже.

Поговорили о том о сем, выпили по паре кружек и разошлись. Недели через две Михаила вызвали в контору лагеря, как он полагал, для окончательного оформления бумаг, связанных с выездом в Латинскую Америку. Человек десять – только физически крепких и до тридцати лет – из его барака туда уже отправились.

Молодой американский офицер с двумя звездочками на погонах раскрыл папку, на которой черной тушью аккуратно было выведено: «Квятковский Михаил».

– Вы поляк? – спросил офицер на хорошем немецком языке. – Были угнаны из Варшавы в Германию?

– Да, – ответил Михаил. – Работал сначала на шахте в Руре, потом бежал в Бельгию.

Он умышленно коверкал слова, старался произносить их с польским акцентом.

– Не валяйте дурака, – неожиданно и очень спокойно, как-то даже скучно сказал американец, отодвигая папку в сторону. – Документы у вас превосходные, – продолжал он, закурив ароматную сигарету «Кэмел». – Только вы не Квятковский и не поляк. Ваша фамилия Ружевич, вы унтерштурмфюрер СС из команды Дирливангера. Как разыскиваемый военный преступник и советский гражданин подлежите немедленной выдаче властям СССР.

Михаил оцепенел… Меж тем американец кивнул головой на телефонный аппарат и закончил:

– В Бельгии превосходные дороги. До советской миссии не более часа езды…

Намек был прозрачен и ясен.

«Выдал меня таки этот урка», – с тоской подумал Михаил. Запираться было бесполезно.

– Что я должен сделать, чтобы меня не передали Советам?

– Решение вашей судьбы в мою компетенцию не входит. Мне поручено лишь довести до вашего сведения, что нам о вас известно достаточно много.

– Я согласен на любые условия!

– Доложу командованию. Пока идите и ждите вызова. Не вздумайте покинуть лагерь.

Ружевич и не помышлял об этом. К чему? Он уже понял, что американцы его не выдадут.

Вызвали Михаила через неделю. Кроме уже знакомого ему офицера в кабинете сидел за столом мужчина лет пятидесяти, в хорошо сшитом гражданском костюме.

– Здравствуйте, Ружевич, – сказал он на почти чистом русском языке и первым протянул руку для рукопожатия. – Садитесь. Меня зовут Эдвард Стаффер. Я представляю организацию, которую впредь можете называть просто «Служба».

– Понимаю, мистер Стаффер.

Их беседа длилась без перерыва (правда, сержант приносил кофе и бутерброды) три часа. Похожа она, впрочем, была скорее на допрос. Кончилась встреча тем, что Михаил заполнил анкету и дал подписку о сотрудничестве с Управлением стратегических служб США – как называлась в те годы американская разведка, предшественник нынешнего ЦРУ. Тогда же было решено, что, поскольку документы Михаила превосходны, фамилия и легенда «Квятковского» остаются за ним на неопределенное время как базовые.

На следующий день Ружевича-Квятковского отвезли на машине в Брюссель и поселили в отдельном номере недорогой гостиницы. В течение двух недель по восемь – десять часов он проводил на конспиративной квартире, где под руководством инструктора, назвавшего себя Гербертом и прекрасно говорившего по-русски, познавал азы шпионажа.

На последнем занятии присутствовал Стаффер.

Сидел рядом с Гербертом, не произнеся ни слова, потягивал пиво и курил. Судя по всему, он остался доволен тем, что видел и слышал.

– Итак, мы включаем вас в негласный штат сотрудников. Ваша легенда открывает хорошие возможности. Внесем в нее лишь некоторые уточнения. Например, вы участвовали в Сопротивлении в Польше. На родину не вернулись, потому что не согласны с новым коммунистическим правительством страны.

– Чем я буду заниматься? – спросил Михаил.

– Более приятным делом, чем у Дирливангера, – ответил Стаффер, давая понять, чтобы Квятковский с самого начала знал свое место. – Будете учиться. Мы направим вас в Бреден. Знаете такой город?

– Да.

– Там прекрасный, очень известный в Европе технологический институт. Поступите на факультет, близкий по профилю к тому, на котором вы учились в Минске.

– Надо сдавать экзамены? – забеспокоился Михаил. – А то я все забыл.

– Понимаю, труды ваши на войне не способствовали закреплению знаний по металловедению, – снова чувствительно приложил его американец. – Но можете не беспокоиться. Экзаменов не будет, в институт вы уже зачислены.

…Прошли годы. Квятковский был способный человек. Он закончил институт в первой десятке. Потом работал в солидных фирмах. Заслужил репутацию неплохого специалиста. Через двадцать лет снова вернулся в Бреден – уже в качестве руководителя лаборатории и профессора. И все это время был шпионом и вербовщиком агентуры с узкой специализацией в области науки и техники. Семьей, так уж вышло, не обзавелся. Потому, наверное, и обрадовался искренне, когда случайно, из советского журнала узнал, что в Минске живет его родная сестра. На встречу с ней он пошел по собственной инициативе, без ведома начальства.

* * *

Марков вернулся в Москву. Никаких новых данных в пользу или против Егорова он в Белоруссии не нашел. Но окончательно утвердился в мысли, что в любом случае – в склонении к невозвращению, шантажу или похищению ученого – имел прямое отношение Ружевич-Квятковский.

За время отсутствия майора его сослуживцы установили, что никаких особых накоплений у Егорова не было. Своего автомобиля не имел, дачи тоже. Библиотека хорошая, но без раритетов. Все свои валютные гонорары расходовал на приобретение зарубежной технической литературы и книг по искусству. Остаток от предыдущей командировки на Запад – восемь английских фунтов стерлингов. Он их взял с собой в Бреден, о чем свидетельствовала сданная в Шереметьевскую таможню квитанция. Деньги несерьезные – два раза сходить в кино.

Ожидала возвращения Маркова еще одна бумага – запись последнего радиоинтервью Егорова. Быстро пробежал текст – в основном повторение заявленного ранее. Но – стоп! Нечто новое и снова «мелкое», совершенно нелогичное. Егоров вспомнил почему-то разговор с Бобровым в Москве на футбольном матче. Якобы ленинградец тогда разоткровенничался, поделился своими карьерными планами. Был сильно пьян…

Что-то не так. Наверняка замаскированный намек на нечто важное, понятное только Боброву. Вроде Виталия-Валентина. Марков немедленно позвонил в Ленинград. Профессор был еще дома и сам поднял трубку.

– Валентин Михайлович, здравствуйте, это Марков из Москвы.

– Здравствуйте, Андрей Ильич. Слушаю вас…

– Ваш друг снова выступил с заявлением и снова вспомнил вас.

– Интересно и, должно быть, важно?

– Это я и хочу установить. Извините, Валентин Михайлович, за бестактный вопрос: какие у вас отношения с алкоголем?

Ответом был искренний хохот.

– Андрей Ильич, хотите верьте, хотите нет, но за всю жизнь я не выпил даже рюмки шампанского. Не из принципа, просто я физиологически не переношу алкоголь. Знаете, меня мутит, даже когда зубной врач ваткой в спирте десну протирает. Что, опять Сашка чего наговорил?

– Точно…

– Это специально… О том, что я трезвенник, знают решительно все сослуживцы и друзья. Сколько шуток и розыгрышей на этой почве было – не счесть.

– Значит, эту очередную нелепицу он придумал с той же целью – чтобы не верили всему остальному, что публикуется от его имени.

– Не сомневаюсь.

Марков тоже не сомневался, но должен был проверить каждую, даже мелкую деталь. У него был еще один вопрос.

– Валентин Михайлович, вы в последнее время бывали с ним на футболе?

– Да, в начале лета. Я был в командировке, и мы пошли на матч «Торпедо» – «Арарат», знаете, такой уютный стадиончик у метро «Автозаводская».

– Знаю, конечно… А вы помните, о чем разговаривали тогда?

– Ну, о важных делах мы в таких местах не разговариваем. Подождите-подождите! Был один разговор, имеющий отношение… Ну конечно же! По дороге на стадион Саша купил в киоске газеты, которые домой не выписывает, в том числе «Советский спорт». Там была статья о том, как на Олимпийских играх, кажется, в Канаде пытались силой задержать нашего пловца, а может, прыгуна в воду – точно не помню… Но парню удалось вырваться, добраться до консульства. В общем, домой он вернулся.

Марков был взволнован. Это же прямое указание на то, что Егоров похищен и ждет помощи, однозначное, даже не намек. Он поблагодарил Боброва и кинулся едва не бегом в служебную библиотеку. Нашел в подшивке «Советского спорта» отчет о матче «Торпедо» – «Арарат» и с трепетом – а вдруг! – раскрыл номер за предыдущий день, когда проходила игра. Облегченно вздохнул… На предпоследней полосе действительно был рассказ советского олимпийца о его мытарствах за рубежом, провокациях, наконец, о применении к нему физического насилия.

Марков попросил сотрудницу библиотеки срочно изготовить для него ксерокопию газетной полосы. Вкупе с записанным разговором она становилась одним из вещественных доказательств по делу.

Над составлением справки Марков работал весь оставшийся день. Фактически на данном этапе расследование было завершено по крайней мере до открытия новых обстоятельств. Рассчитывать на таковые в СССР сейчас не приходилось. Майор аргументированно изложил свое заключение, из коего следовало, что гражданин Советского Союза Егоров Александр Иванович, находясь в служебной зарубежной командировке, был там насильственно, возможно, с применением психотропных средств, задержан.

Егоров сумел использовать средства массовой западной информации, чтобы дать знать об этом советским властям. Активную, хотя и не проясненную до конца роль в задержании Егорова сыграл изменник, военный преступник Михаил Ружевич, известный на Западе как профессор Майкл (Михаил) Квятковский.

В справку Марков включил предложения о возможных мероприятиях по освобождению Егорова и возвращению его на Родину.

Прочитав справку, Горелов, имевший склонность к правке бумаг, на этот раз оставил ее без изменений и подписал сразу. От себя сказал:

– Буду говорить с руководством. С выводами и предложениями полностью согласен. Надо выручать Егорова. Но, как мне стало известно, по дипломатическим каналам нам ничего сделать не удается.

– Что, встречу с Егоровым так и не разрешили? – спросил Марков.

– Мне только что сообщили, что вице-консулу было дозволено только поговорить с Егоровым по телефону. Он заявил, что остается в стране добровольно и без принуждения. Просил больше его не беспокоить и не добиваться встречи с ним.

– А может быть, говорил вовсе не Егоров?

– Не исключено. По словам вице-консула, слышимость была плохая, возможно, искусственно создавали шумовой фон. Но все газеты Бредена немедленно содержание разговора опубликовали. Похоже на спектакль.

– Когда мы получим запись разговора?

– Обещали выслать первым дипкурьером. Сразу проведите экспертизу, но это уже так, больше для проформы. Действовать начнем немедленно, как только руководство утвердит наши предложения.

За последние два года пресс-клуб Бредена совсем не изменился. Разве что к телексам и телефаксам прибавились компьютеры. Оглядевшись, Герберт Штим прошел в уютный ресторан и направился к стойке бара.

Здесь тоже все было по-старому. Включая бархатную бордовую, с черными бортами, куртку на бармене Гюнтере. Впервые Герберт застал его здесь шестнадцать лет назад если не в этом самом, то точно таком же одеянии. Правда, сам Гюнтер за эти годы порядком изменился, поседел, полысел. Должно быть, ему уже за шестьдесят.

– Рад вас видеть, господин Штим! Надолго пожаловали к нам?

– Да вот, получил заказ написать серию статей об иностранных рабочих в вашем городе. Тут за несколько дней не обернешься…

«Гюнтер будет первым, кто донесет в полицию о моем прибытии в Бреден. Надо выдать ему исчерпывающую информацию о целях и дальнейших планах пребывания в городе. Пусть там начнут танцевать именно от его сведений, а не теряться в догадках. Так надежнее, проверенный вариант».

Не дожидаясь заказа (Гюнтер славился тем, что помнил безошибочно любимые напитки сотен посетителей бара за многие годы), бармен приготовил джинфис, отдельно налил в тяжелый высокий стакан горького тоника, щедро насыпал в блюдечко соленых орешков, поддерживая при этом разговор:

– Правильно, господин Штим. Напишите всю правду… Глядишь, может, после этого правительство выкинет к чертовой матери отсюда всех этих турок, негров, пакистанцев. А то житья от них совсем не стало – развели в нашем Бредене такую грязь! Да и воры, каких свет не видывал. Недавно у моей «тойоты» боковое зеркало оторвали. Значит, говорите, за несколько дней не обернетесь…

«Уточняет… Он аккуратист, этот Гюнтер…»

– Все зависит от того, как пойдут дела. Но больше месяца торчать здесь не собираюсь.

– Обедать будете?

– Пожалуй… Закажи повару луковый суп и телятину по-бреденски.

Покончив с запланированной именно для этого разговора выпивкой, Штим прошел к угловому столику. Знал, ровно через минуту после того, как он займет место, появится официант с заказанной едой.

Подходило обеденное время, и зал стал постепенно заполняться посетителями.

– Привет, Герберт! Снова решил посетить нас? Похвально, похвально, что не забываешь нас, провинциалов.

Штим оторвался от супа, поднял голову. Быстрыми шагами к нему направлялся высокий стройный брюнет лет сорока в потертых джинсах и такой же куртке. Альфред Берштайн, репортер уголовной хроники одной из местных газет. О журналистской лихости Альфреда ходили легенды, и, надо признать, с весьма высоким процентом правды.

Привыкший к тому, что его появлению всегда рады, Берштайн без приглашения уселся рядом с Гербертом.

– Сколько тебя не было в Бредене?

– Да, считай, два года.

– Быть не может! – изумился репортёр. – Вот время бежит. Вроде месяца три прошло с тех пор, как мы пили пиво в келлерхалле. А может, потому так кажется, что регулярно читаю тебя.

– Мне тоже попадаются твои репортажи. Признаться, после некоторых из них долго не могу заснуть. Такие страсти.

Берштайн рассмеялся:

– Брось льстить. Самая обыкновенная муть. Ничего нового в нашем городе такого не происходит. Пожары, убийства, изнасилования, наркотики. Относительно новое – банды подростков. Нападают на стариков и инвалидов просто так, для развлечения.

– Так уж ничего нового? – передразнил старого приятеля Штим, отрезая очередной кусочек свежайшей телятины. – А русский профессор, попросивший политического убежища? Или такое в Бредене теперь каждый день?

Альфред презрительно отмахнулся.

– Я в это дело нос не сую. Здесь грязная большая политика. Не то что моя уголовщина. А ты не собираешься, случайно, писать об этом русском? А то могу за пару пива продать заголовок: «Бегство или похищение?»

– Нет, пожалуй. В эту историю влезешь, а потом не вылезешь. Хочу заняться здесь более приличными вещами. Шефу вдруг взбрело в голову напечатать материал об иностранных рабочих в Бредене. Я единственный в редакции, кто знает обстановку в вашем городе. Вот и поручил мне.

– Приходи завтра в редакцию. У нас есть хорошее досье по этому вопросу. На первых порах хватит, ну а дальше не мне тебя учить.

– Спасибо, Аль. Непременно воспользуюсь твоим досье. Надеюсь, ты поможешь и со знакомствами. Кстати, вот ты заголовок предложил: «Бегство или похищение?» Почему альтернативно? Разве он не попросил убежища?

Берштайн ухмыльнулся. Отхлебнул изрядный глоток темного пива из фарфоровой кружки с оловянной фигурной крышкой и накладной оловянной же монограммой «АБ». Такие кружки полагались только постоянным посетителям пресс-клуба минимум с десятилетним стажем.

– А ты сам посуди. Человек перебежал к нам, но его нигде не показывают. Встречаться со своими не хочет. Об окончательном решении сообщает в консульство по телефону. Странно, не правда ли?

– Пожалуй… А ваши ребята пытались пробиться к нему?

– Еще как! Только ничего не вышло! К Егорову допустили лишь Зоттера и Штильке.

– Но все знают, что они люди агентства безопасности!

– Вот именно. Они всегда писали под диктовку АБ. Скорее всего, они даже не встречались с русским. Просто тиснули интервью за их именами, и все.

– Это предположение?

– Не беспочвенное, во всяком случае. Суди сам. В прошлое воскресенье снова появилось интервью Штильке с Егоровым. В преамбуле говорилось, что он взял его накануне. Но я знаю от ребят точно, что в субботу Штильке с утра и до обеда был в редакции, а потом до позднего вечера пьянствовал с какими-то двумя типами в этом самом кабаке.

– Наверняка интервью за него взяла АБ.

– Я тоже так думаю. Зачем им подпускать к столь важному человеку этого пьяницу и болтуна? А имя Штильке они могут использовать, даже его не спрашивая, тем более что гонорар заплатят ему. Только, Герберт, прими совет. Если встретишься с этими прощелыгами, не вздумай интересоваться русским. Они мигом донесут. А бреденская политическая полиция и без того имеет на тебя большой зуб после дела Эльфа.

– Это ты правильно сказал. Здесь мне трения с полицией никак не нужны. Мигом пришьют что-нибудь. Ну, спасибо, Альфред. Рад был видеть тебя. До завтра!

Штим расплатился с официантом и покинул пресс-клуб.

Что ж, улов информации для начала благодаря Берштайну был весьма приличным. Нюх на жареное у этого парня редкостный, «…или похищение» – сразу учуял хлипкость сенсации. Болтать о том, что в разговоре была задета тема русского профессора, Альфред никому не станет – это не в его правилах. Он вообще очень порядочный парень, хотя всю жизнь имеет дело лишь с уголовниками и криминальной полицией.

Увидев неподалеку пластиковый колпак уличного телефона, Штим направился к нему. Звонить, конечно, надо только с автомата. На всякий случай. Бросил в щель жетон, набрал номер.

– Мне господина Эльфа, мадам.

– Соединяю…

– Эльф слушает.

– Здравствуй, Френк.

– Здравствуй. Ты когда приехал?

«Вот так-то. Узнал, старина, голос сразу, но по имени не назвал. Что значит школа».

– Сегодня и очень хочу тебя видеть. Ты свободен вечером?

– Для тебя в любое время.

– Тогда в семь. Там, где мы прощались в последний раз.

Они славно посидели тогда в маленьком кафе «Анатолия» неподалеку от автовокзала. Владельцем «Анатолии» был турок Мюмин, и посещали заведение преимущественно тоже турки. Ну и, конечно, забегали пассажиры рейсовых автобусов, чтобы перед дальней по европейским меркам дорогой быстренько съесть аппетитно пахнущие ломтики денер-кебаб и запить их рюмкой ракэ – крепчайшей виноградной водки с добавлением анисовой.

Фрэнк Эльф был инспектором политической полиции Бредена. Три года назад его арестовали и обвинили в том, что он якобы был перевербован левацкой террористической организацией «Красный меч», которой оказывал за денежное вознаграждение содействие. На самом деле, занимаясь борьбой с терроризмом, инспектор вышел на след ранее неуловимой организации, не подозревая, что во главе ее стоят провокаторы, тесно связанные с руководством… политической полиции! Обыкновенный честный инспектор не подозревал, конечно, что «Красный меч» изначально был создан спецслужбами для дискредитации и последующей расправы с прогрессивными общественными организациями.

Эльфу удалось внедриться в террористическую группу и приобрести там двух осведомителей, которые тоже ничего не знали о связях своих командиров со спецслужбами. С помощью этих лиц инспектор собрал важный материал о структуре и деятельности «Красного меча», планируемых террористических акциях. Удалось установить нескольких ведущих боевиков и собрать против них улики.

Эльф явился к своему шефу с предложением об аресте самых опасных преступников, что привело бы к фактической ликвидации банды. Генеральный комиссар политической полиции Таубе, зная инспектора как принципиального и честного сотрудника, побоялся раскрыть перед ним все карты. Дело попытались замять, спустить на тормозах. Когда из этого ничего не вышло, Таубе решил раз и навсегда избавиться от слишком ретивого сыщика, устроив против него провокацию.

Одного из осведомителей Эльфа некоего Эдгара Миттеля выдали штабу «Красного меча». Под угрозой смертельной расправы тот на очередной встрече передал Эльфу вместо копий обещанных документов крупную сумму в запечатанном конверте. Провокация удалась. Эльфа и Миттеля задержали на станции метро с поличным. Инспектору грозил длительной срок тюремного заключения.

На помощь пришел давний знакомец Эльфа известный журналист Герберт Штим. Опытный газетчик ни секунды не сомневался, что инспектор, верный страж закона, стал жертвой грязной провокации со стороны собственных начальников. Штим с помощью своих связей провел собственное расследование и опубликовал в печати сенсационный материал, реабилитирующий Эльфа и изобличающий Миттеля как двойника и провокатора. На суде адвокат инспектора сумел доказать его полную невиновность.

Более того, публично выявились нити, ведущие от штаба «Красного меча» к генеральному комиссару политической полиции. В Бредене разразился неслыханный скандал. В результате Эльф был присяжными оправдан с выплатой ему многотысячной компенсации за диффамацию, «Красный меч» прекратил свое существование, а Таубе вынужден был подать в отставку.

На службе в полиции Эльф оставаться не захотел. На полученные же деньги открыл частное сыскное бюро, быстро завоевавшее хорошую репутацию, – во всяком случае, недостатка в клиентах бывший полицейский не испытывал. Штим после процесса получил лестное приглашение от крупного столичного журнала умеренного толка. Новая работа по сравнению с газетной давала не только более солидный заработок, но и предоставляла известную свободу выбора тем для статей. Кроме того, у него оставалось теперь куда больше времени и для себя.

Хотя Таубе исчез с горизонта политической жизни Бредена, но все его сподвижники остались на своих постах. Понятно, что они люто ненавидели журналиста и пошли бы на любую пакость, чтобы отомстить ему. Поэтому, когда чрезвычайные обстоятельства вынудили Штима вновь приехать в Бреден, рассчитывать на помощь он мог только со стороны частного детектива Фрэнка Эльфа.

За два года, что они не виделись, бывший инспектор почти не изменился. Такой же подтянутый, легкий в движениях, вообще спортивный для своих пятидесяти шести лет. Во вьющихся темных волосах – ни одного седого волоска. Серые глаза блестят молодо и живо. Герберт был на десять лет моложе, но не сомневался, что, схватись он с бывшим полицейским в спортзале, тот легко возьмет над ним верх в любом виде единоборства.

О настоящей драке с применением оружия, причем любого вида, и говорить не приходилось. Тут Эльфу равных не было. В его квартире был застекленный шкаф, весь уставленный призами за победы в полицейском многоборье, полученными чуть не во всех столицах Европы.

В отличие от многих своих коллег Эльф никогда не злоупотреблял силой и специфическими навыками. Пускал их в ход при сопротивлении преступников ровно в такой мере, какая требовалась для обезвреживания и задержания. И уж тем более за всю жизнь никого не избил в полицейском автофургоне или участке, что было в полиции обычной нормой.

Друзья похлопали друг друга по плечу, обменялись крепким рукопожатием. К почтительному изумлению Мюмина к мясу заказали сразу, чтобы не мешал официант, целую бутылку ракэ. Первой рюмкой чокнулись за встречу, вторую опрокинули за былые времена. Потом поговорили о семейных делах Эльфа, о перспективах в области частного сыска. И только тогда детектив осведомился:

– Так что тебя снова привело сюда, Герберт?

– Официально собираю материал о проблемах с иностранными рабочими.

– А на самом деле?

– На самом деле – одно щекотливое дельце, которое мне без тебя не осилить.

– И это я слышу от признанного аса расследовательской журналистики! Ну, валяй.

– С месяц назад в Бредене остался русский профессор Егоров. Слышал?

– Газеты читаю да и телевизор иногда смотрю.

– А что ты по этому поводу думаешь?

– Признаться, ничего не думаю.

– А если попробовать?

Жуя кусочек кебаба, Эльф стал рассуждать вслух:

– Что мы имеем? Вроде бы типичный невозвращенец. Добровольно остался у нас, поскольку не удовлетворен своим положением на Родине, ругает своих последними словами. Отмечу – с тех пор, как в России началась «перестройка», эмиграция оттуда увеличилась, а побеги сошли на нет. С чего ему бежать сейчас, когда он мог это сделать лет десять назад? Непонятно…

Логично рассуждал, ничего не скажешь, бывший полицейский. А он продолжал говорить, взвешивая каждое слово:

– Почему-то его нигде не показывают, хотя интервью все газеты публикуют. По-моему, в данной ситуации его следовало привезти на телевидение. Но этого почему-то не делают. Странно, очень странно…

Он замолчал и выжидающе взглянул на журналиста. Теперь уже должен был что-то сказать Штим. И он сказал:

– Понимаешь, Фрэнк. Комментаторы во всем мире давно подметили одну закономерность. Как только намечается ослабление напряженности между Востоком и Западом, обязательно находятся силы, чтобы учинить какую-нибудь пакость. Помнишь, когда намечалась встреча Эйзенхауэра с Хрущевым?

– Ну?

– Все уже было на мази, и вдруг американцы запускают к русским самолет-шпион Пауэрса. И встреча в верхах тю-тю… И так каждый раз. Не всегда, конечно, выгорало. Но попытки сорвать любое улучшение между супердержавами предпринимались обязательно. Сейчас вот тоже: русский профессор совершает побег именно перед международным совещанием по разоружению и изобличает своих в нарушении прежних соглашений именно по этим вопросам. Не слишком ли странное совпадение?

– Возможно. Но что ты хочешь сказать конкретно?

– Что здесь не обошлось без твоих бывших коллег и ребят из АБ. Вот почему мне нужна твоя помощь.

Эльф вытащил пачку сигарет, закурил. Долго машинально вертел в пальцах зажигалку-зиппо. Наконец ответил:

– Вариант очень сложный. Сейчас я в основном занимаюсь изобличением неверных супругов и несостоятельностью пользователей банковским кредитом. А тут замешана большая политика. Опасно. Маленький прокол и… вряд ли нас с тобой оставят в живых. У них полно очень грубых ребят.

– Знаю. И потому не буду в обиде, если ты не возьмешься за эту работу.

Эльф скорчил гримасу: то ли не понравились слова журналиста, то ли очень уж крепкой показалась четвертая или пятая (они уже пили без тостов, просто кивали друг другу) рюмка ракэ.

– Ты меня неправильно понял, Герберт. Просто я высказал свои соображения. В конце концов я рискую меньше тебя: всегда могу сослаться, что выполнял заказ клиента втемную. Я помню, как несколько лет назад твоя статья в «Телеграфе» сорвала этим типам компрометацию советского торгпреда в Бредене. Теперь тебя взволновал этот русский профессор. Мне пришло в голову…

Штим не дал ему договорить:

– Пусть то, что пришло в твою умную голову, Фрэнк, не попадет тебе на язык. Помни одно: и тогда, и теперь я действую только в интересах справедливости. На советского торгпреда тогда катили бочку за взятку от компании Бергмана, потому что советский заказ давал работу двум тысячам рабочих их конкурента Фока. Егоров тоже жертва провокации. Против него совершено насилие, чтобы сорвать переговоры по сокращению вооружений в Европе. Нашему народу это ни к чему – ты это прекрасно знаешь. Поэтому Егорова нужно выручить.

– Ты так серьезно настроен?

– А ты полагаешь, что я приехал бы в Бреден, где столько желающих переломать мне кости, из-за пустяков?

Эльф загасил в пепельнице очередную сигарету. Пристально посмотрел в глаза Штима. Произнес спокойно и взвешенно:

– Я верю, Герберт, что для тебя это очень важно, раз, и дело чистое, два. Я согласен. Но учти, мои возможности весьма ограничены. С бывшими коллегами отношения не поддерживаю, но кое-какую информацию из управления получить смогу. Технические служащие ко мне всегда хорошо относились.

– А твой штат?

– У меня четверо молодых ребят. Обучал сам, работают неплохо.

– Надежные?

– Для такого дела – нет. Полностью положиться нельзя ни на одного. Но под легендой можно использовать для слежки, сбора сведений.

– Уже неплохо. А платные осведомители?

– Есть. Консьержи, бармены, горничные, портье и прочая обслуга, которая повседневно общается с людьми. Но с ними надо быть очень осторожными. Большинство из них связано с полицией тоже. Их вводить в операцию можно только до определенного предела, который обусловлен моим статусом частного детектива.

– Что ж, будем действовать в этих рамках.

– Теперь ты мне ответь на два вопроса и можешь считать, что я приступил к делу. Ты гарантируешь, что этот русский задержан против своей воли?

– На сто процентов.

– Соображения о ключевой фигуре на стадии исполнения?

– Михаил, или Майкл, Квятковский, профессор местного университета.

Детектив брезгливо поморщился:

– Слышал о таком. Завязан на агентство безопасности. И не только.

– Думаешь, работает на братцев-американцев?

– Наверняка.

На этом деловая часть встречи была окончена. Остаток ракэ они добивали уже под разговоры о шансах мадридского «Реала» на победу в Кубке чемпионов и не совсем благочестивые анекдоты.

Вечером следующего дня Герберт Штим получил от детектива конверт с первой информацией.

В гостиничном номере Штим ознакомился с восемью страницами машинописного текста. Четким профессиональным языком были описаны многочисленные связи Квятковского в разных кругах бреденского общества. Наиболее перспективной для последующей разработки оказалась личная секретарша Квятковского.

Сорок лет. Двенадцать из них – в персональном штате профессора. Долгое время была его любовницей, даже рассчитывала на брак. Этого не произошло, и отношения между ними обострились. Кэтрин Верде пьет, устраивает своему шефу пьяные скандалы. В кругу друзей, приняв лишнего, называет его жуликом и прощелыгой, сломавшим ей жизнь.

Коллеги неоднократно советовали Квятковскому отделаться от чересчур агрессивной секретарши, но он в ответ говорил, что очень ценит Верде, считает ее отличным специалистом, что вряд ли сумеет заменить ее равноценной помощницей. Ну а недостатки – так у кого их нет? В срывах Кэтрин отчасти виноват и он сам. В свое время не отвадил ее от рюмки, и вот теперь пристрастие к спиртному переросло в болезнь. Он надеется уговорить Кэтрин лечь за его счет в хорошую клинику, излечиться от алкоголизма.

Хорошо знающие Квятковского люди удивлялись, почему этот достаточно жесткий и решительный человек терпит рядом с собой опустившуюся женщину, платит ей высокое жалованье, в то время как она лишь компрометирует его своими выходками. Правда, ходят слухи, что у Кэтрин подозревают рак печени. Возможно, именно поэтому Квятковский и терпит ее: коли развязка, и скорая, произойдет сама собой, тогда никто не обвинит его в бездушии. Но кое-кто высказывал и другое соображение: Верде располагает негативными сведениями о профессоре, и он просто боится уволить ее…

Что ж, это, пожалуй, уже версия.

…До прихода Эльфа оставалось два часа, вполне достаточно, чтобы поработать над материалами, полученными от Берштайна, о положении иностранных рабочих в Бредене. Тут были вырезки из газет и журналов, брошюры, данные статистического бюро, отчеты опросов общественного мнения, выступления депутатов парламента и муниципалитета на эту тему. Иностранных рабочих в Бредене было множество, официально – свыше ста тысяч, сколько на самом деле, не знал никто. В поисках лучшей доли сюда наехали турки, греки, югославы, африканцы, португальцы, итальянцы. В последнее время к ним прибавились поляки и граждане Израиля. В большинстве своем – люди, не нашедшие работы на родине, молодые, не имеющие специальности, но встречались и высококвалифицированные рабочие, даже дипломированные инженеры и врачи, согласные на любую, самую непрестижную здесь должность или занятие. Процент наркоманов и правонарушителей среди иностранных рабочих по вполне понятным причинам был много выше, чем среди коренных жителей. Это приводило к серьезным столкновениям, порой с трагическими последствиями. Правые партии, особенно полуфашистские, открыто требовали «поставить чужаков на место», а то и выбросить их за пределы страны.

На самом деле власти не собирались их высылать. Пребывание иностранных рабочих было выгодным. Эти обездоленные люди довольствовались самыми низкими ставками и думать не смели о забастовках; им не полагалось льготных пенсий и надбавок к лечебным пособиям и многого другого, чего добились за последние годы местные профсоюзы. Наживались на них и владельцы предприятий, и – особенно – хозяева старых, давно не ремонтировавшихся жилых домов в бедных районах.

Так что вся кампания против иностранных рабочих носила сугубо политический характер: во-первых, отвлекала внимание обывателей от подлинных проблем и бед страны, во-вторых, устрашая приезжих, помогала удерживать их в безропотном состоянии.

Эта тема (и тут ссылка на прихоть редактора была просто игрой) действительно интересовала и волновала Штима. Он давно собирал соответствующие материалы, а тут еще так получилось, что проблема иностранцев, их взаимоотношений с местным населением удачно оправдывала приезд в город, где у него были не только друзья, но и достаточно могущественные враги.

Эльф объявился в точно условленное время, но подниматься не стал, позвонил от портье. Штим спустился вниз. Стояла превосходная погода, и они решили прокатиться по городу, который журналист еще и не видел толком.

После нескольких фраз, которыми они обменялись в машине, Штим понял, что Эльф в качестве рабочей версии тоже остановился на линии Верде.

– Удалось проверить, что врачи поставили ей именно такой диагноз? – спросил Штим.

– Проверили, это действительно так. Она обречена, но в клинику ложиться не хочет.

– Почему?

– Неизвестно. Возможно, просто взбалмошный характер. Дома принимает обезболивающие наркотические средства и, конечно, продолжает пить.

– Подход возможен, или она слишком деградировала?

– Возможен.

– Легенда?

– Уже подобрал. Если одобряешь, примерно так. Сталелитейный концерн хотел бы заполучить Егорова как консультанта. Обратились ко мне, как к частному детективу, за помощью, так как сами подобраться к русскому не сумели. Имя заказчика я пока раскрыть не имею права по условиям договора.

– Неплохо. Одно только «но». Как я понял, Кэтрин в последнее время отошла от дел Квятковского и о Егорове может ничего не знать.

– Завтра попытаюсь познакомиться с нею и что-нибудь выяснить.

– Главное, – предупредил Штим, – чтобы после встречи с тобой она не побежала к Квятковскому. Получим двойника, не мне рассказывать тебе, чем это может кончиться для нас обоих.

– Не думаю. Сейчас у нее с ним не такие отношения. Я умею работать с женщинами. Брошенные любовницы, обиженные и озлобленные неудачницы легко идут на сотрудничество. Судя по всему, она ненавидит этого типа, и месть доставит ей только облегчение. Не надо забывать к тому же, что она нуждается в деньгах. Тратит на наркотики бешеные суммы.

В способностях Эльфа нравиться сорокалетним одиноким женщинам Штим не сомневался. На всякий случай осведомился о другом:

– Надеюсь, что ты представишься ей под вымышленным именем?

Эльф понимающе улыбнулся:

– Ты остался таким же мнительным и осторожным, Герберт. Это же прописная истина. У меня есть лицензия с фотографией на имя частного детектива Карла Редли. Для полиции не годится, но для Кэтрин вполне сойдет. Где тебя высадить?

– Сверни в этот переулок. Встречаемся после твоего звонка на семнадцатом километре Северного шоссе.

Долгий опыт подсказывал Эльфу, что с людьми типа Кэтрин Верде не следует назначать встреч заранее. На них нужно выходить внезапно и сразу излагать суть дела. От агента, осуществлявшего наружное наблюдение за секретаршей, он уже знал, что Верде в час дня выходит из дому в ближайший супермаркет за провизией и очередной бутылкой виски.

Уже в половине первого Эльф подъехал к соседнему зданию и, сидя в машине, стал наблюдать за нужным подъездом. Наконец отворилась дверь, и на улицу вышла стройная женщина в белом плаще, с короткой стрижкой. Внешность Кэтрин была знакома детективу по фотографиям, и он сразу узнал ее. Через минуту белый плащ мелькнул уже у входа в супермаркет. Эльф вышел из машины и не спеша проследовал по улице в том же направлении. У киоска он остановился, взял с витрины свежий «Ньюсуик», стал перелистывать неспешно. Хоть у него и был огромный опыт «случайного» знакомства с женщинами на улице, он все же каждый раз ощущал себя кем-то вроде брачного афериста. Однако работа есть работа. Ему приходилось делать вещи и похуже…

Вскоре Кэтрин снова показалась на улице, теперь с объемистой пластиковой сумкой в руке.

– Госпожа Верде? – окликнул ее Эльф, когда женщина поравнялась с киоском. При этом он выдал самую обворожительную улыбку, на какую был только способен. Кэтрин остановилась, смерила его с ног до головы изучающим взглядом. Наконец отозвалась:

– Да. В чем дело?

– Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я Карл Редли, частный детектив. Мне нужно поговорить с вами. Если угодно, вот моя лицензионная карточка.

Эльф вынул из кармана удостоверение, но Верде жестом остановила его.

– Оставьте при себе. Зачем я вам понадобилась?

– Скажу чуть позже… – Эльф снова широко улыбнулся. На этот раз в обезоруживающем варианте. Как положительный герой в американских ковбойских фильмах. – Может быть, посидим в кафе?

Крохотное, на три столика кафе, которое Эльф приметил, было под боком. Безалкогольное. Это он учел.

Женщина задумалась – секунд на пять, не более. Эльф уже предвидел, что она скажет, ибо сквозь пластик цветастой сумки отчетливо проступали очертания квадратной бутылки «Баллантайна».

Тряхнув челкой, Верде решительно произнесла:

– Я жду звонка, поэтому лучше зайдемте ко мне. Я из той породы женщин, которые не боятся ни грабителей, ни шантажистов, ни сексуальных маньяков, не говоря уже о частных детективах. Теперь мне уже все равно. От жизни я не жду ни хорошего, ни плохого. Пойдемте.

У Кэтрин была очень неплохая полуторакомнатная квартира. Когда-то уютная и хорошо обставленная, ныне она являла жалкое зрелище запустения. Хозяйка, по всей видимости, не слишком утруждала себя уборкой. В прихожей была разбросана обувь на все сезоны, в комнате на паласе валялись клочки бумаги, старые счета, облатки от лекарств, пустые пачки из-под сигарет, на креслах – небрежно брошенные платья и кофточки. С книжных полок и телевизора пыль не стиралась по меньшей мере неделю.

Кэтрин быстро убрала с журнального столика тарелку с недоеденным завтраком и две пустые банки из-под датского пива «Белый слон». На очистившееся пространство водрузила бутылку джина, банки с тоником, извлеченные из серванта высокие стаканы и вазочку с соленым миндалем. Принесла из кухни вместительную пепельницу и ведерочко со льдом.

– Прошу! – Удобно пристроившись в кресле, кивнула она на бутылку.

По своей инициативе Эльф не пил никогда. Но сейчас он был на работе, к тому же, как хороший психолог, знал, что алкоголики, когда выпивают, к трезвенникам за столом относятся с подозрением и неприязнью. Чтобы заслужить откровенность с их стороны, надо разделить с ними компанию. Таковы уж издержки профессии. Вот почему наряду с множеством прочих предметов первой необходимости сыщика Эльф всегда носил при себе плоскую металлическую коробочку с таблетками байеровского аспирина. Растворенная в стакане воды таблетка служила отличным средством как от чрезмерного опьянения, так и от синдрома последующего похмелья.

Детектив откупорил бутылку с джином, плеснул основательно в оба стакана, опустил туда по кусочку льда, вскрыл банки с тоником. Не чокаясь, женщина залпом выпила свою порцию. Закурила и – словно ожила. Глаза ее молодо заблестели, лицо будто посвежело. На Эльфа теперь она взирала вполне дружелюбно:

– Ну что ж – будем знакомы…

– Госпожа Верде…

– Называйте меня Кэтрин, – перебила женщина. – Мне так привычнее.

– Хорошо, Кэтрин, – согласился Эльф, – Я хочу поговорить с вами о Квятковском.

Кэтрин едва заметно улыбнулась. У нее были правильные черты лица, большие серые глаза. Безусловно еще несколько лет назад она была красивой. А теперь – болезненная желтизна сухой кожи, бледные потрескавшиеся губы, частые морщины… Невозможно поверить, что ей еще нет и сорока.

С горечью, без удивления обронила:

– Я так и знала… – Пожав плечами, объяснила: – Из всех моих знакомых только Квятковский достоин внимания детектива, пускай и частного. Что ж, я готова выложить вам о нем все, что мне известно. Но боюсь, что вряд ли окажусь очень уж полезной. В последнее время дел с ним почти не имею. Кроме того, у этого человека несколько обличий. Возможно, я знаю только одно, об остальных лишь догадываюсь. Ну, так давайте ваши вопросы.

Эльф достал записную книжку. На самом деле, в одном из его карманов уже записывал разговор крохотный магнитофон, снабженный приспособлением, способным мгновенно, в случае надобности, без протяжки стереть запись. Работала это чудо-машинка абсолютно бесшумно, одной микрокассеты хватало на два часа. Обычно этого бывало вполне достаточно.

– Сначала небольшая преамбула. Квятковский меня интересует в связи с его возможной причастностью к истории с этим русским профессором Егоровым. Я действую по заданию крупного сталелитейного концерна, который хотел бы предложить Егорову лабораторию. Мы знаем, что какая-то другая фирма при посредничестве Квятковского также предложила русскому работу. Мои клиенты готовы хорошо заплатить тем, кто поможет выйти на след Егорова. Вот, собственно, и все. Больше меня ничего не интересует. Сами решайте, что можете рассказать мне. Полную конфиденциальность, разумеется, я гарантирую. Как и то, что информация ни при каких обстоятельствах не будет употреблена вам во вред.

Верде выпила еще одну порцию джина, не потрудившись хотя бы для видимости плеснуть в стакан тоника. Тяжело уставилась глаза в глаза. Произнесла медленно, раздельно – куда только девалось недавнее дружелюбие:

– Мне кое-что известно о Егорове. Но я никому – слышишь, ты! – никому ничего не скажу. Так и передай Квятковскому. И еще скажи, что на такие дешевые провокации я не поддаюсь. Пусть не считает меня за дуру. А теперь, парень, убирайся!

Эльф заранее просчитал и этот вариант. Сейчас доказывать хмельной истеричке, что он даже не знаком с Квятковским, было бесполезно. Он поднялся и выложил на стол плотный конверт и диктофон.

– Это за то, что начитаешь на пленку все, известное тебе о похищении Квятковским русского профессора. Кассета на сто двадцать минут. А я пока погуляю.

Кэтрин с изумлением смотрела то на деньги, то на странного визитера. Она явно не ожидала, что дело примет такой оборот. Шоковый удар по нездоровой психике неизбежно должен был привести к желаемому результату. Женщина трезвела прямо на глазах. Меж тем Эльф уже в дверях выложил еще один разящий козырь. Нарочито грубо бросил:

– И еще запомни, если мои клиенты заполучат этого русского профессора, песенка Квятковского будет спета. Твой бывший друг окажется никому не нужным, а мне кажется, что именно это устроит тебя как ничто другое…

Интуиция, знание человеческой, особенно женской, психологии, колоссальный опыт работы с агентурой не подвели Эльфа. Кэтрин поверила ему. Все взвесив, она пришла к выводу, что Редли действительно работает на соперничающую фирму.

В самом деле, раньше Квятковский неоднократно привлекал ее к весьма сомнительным авантюрам, о которых она знала куда больше, нежели о последнем деле с Егоровым, и тогда никаких проверок ей не устраивали. К тому же Квятковскому, с его связями, сочти он Кэтрин опасной свидетельницей, ничего не стоило упрятать ее в сумасшедший дом или лечебницу для наркоманов, где она доживала бы свои дни в полной изоляции. И потом – не такой Михаил простак, чтобы ради проверки рискнуть столь крупной суммой денег. Похоже, дело действительное чистое, Квятковский здесь ни при чем.

Но в таком случае сама судьба посылает ей возможность рассчитаться с этим авантюристом. В последнее время на ум ей приходили тысячи способов отомстить ему за все. Увы, при здравом анализе они оказывались либо малоэффективными, либо вообще неосуществимыми.

Женщина взглянула на часы – в ее распоряжении оставался целый час времени. Вполне достаточно. Нет, диктовать она не станет – пленка слишком опасная улика не только против Квятковского, но и против нее тоже. Рассказать же – расскажет.

Когда Эльф вернулся, его встретили снова дружелюбно.

– Извините мою давешнюю выходку, господин Редли. Просто мне показалось, что вас подослал этот негодяй, ну и сгоряча набросилась. Проходите…

В комнате Эльф бросил быстрый взгляд на бутылку с виски – почти не убавилось. Это хорошо.

– Садитесь, – пригласила женщина. – Я все продумала и нашла, что вы действительно мой союзник. Но диктовать не хочу, уберите ваш диктофон…

Эльф убрал. Правда, успел незаметно нажать на кнопку пуска. Верде, даже если бы и заподозрила его, вряд ли стала бы проверять. Или понадеялась, что из записи через ткань ничего не получится. Он-то знал, что получится все прекрасно. И тут женщина удивила его по-настоящему, более того – встревожила.

– Мне не нужны ваши деньги, – сказала она, – поскольку не вижу для себя никаких перспектив.

– Вы не хотите мне помочь? – кинул пробный шар Эльф.

– Я так не сказала. Наоборот, помогу вам обязательно. Потому что, если угодно, это отвечает моим интересам.

Эльф успокоился. Значит, он правильно ориентировался на ущемленное самолюбие брошенной женщины.

– Тогда начнем, быть может?

– Начнем. Я расскажу об обстоятельствах, при которых в последний раз видела Егорова. То есть о его похищении.

– Похищении?! – изумленно взметнулся Эльф. – А разве его похитили?

Эльф проработал в полиции, как в уголовной, так и политической, четверть века. Он не был наивным человеком, знал всякое. Не страдал и избытком щепетильности при исполнении служебных обязанностей. Но он уважал закон, десять заповедей и права человека. Он допускал, что Квятковский и ребята из АБ способны были склонить русского к невозвращению на Родину, могли даже шантажировать его. В конце концов такая у них работа, а интересы государства есть интересы государства. Но киднеппинг, похищение человека, для него, честного полицейского, всегда и при любых обстоятельствах оставалось одним из самых тяжких преступлений. А чувство долга было святее святого. В защиту Егорова, которого он и в глаза не видел, он, не раздумывая, ввязался бы даже без просьбы Штима. Только потому, что был нарушен закон, совершено преступление, которое не могло быть оправдано никакими высшими интересами. В таких ситуациях Эльф превращался в носорога, которого невозможно остановить. Именно так он действовал и в той истории с террористами-провокаторами, выпутаться из которой ему помог журналист Штим. И он задал первый, подчеркнуто прямой вопрос:

– Я хочу уточнить, на кого работает ваш шеф?

Кэтрин рассмеялась:

– Да он и сам не в состоянии ответить! Полагаю, что он агент полудюжины разведок и контрразведок сразу. Понимаете? Он международный шпион. Удивляюсь, почему его до сих пор никто не уничтожил. Я читала много детективных романов и знаю из них, что такие люди, как правило, очень плохо кончают.

– Не исключаю, что Квятковский тоже не умрет своей смертью, – глубокомысленно заметил Эльф, а затем осведомился: – У вас есть доказательства его работы как шпиона или осведомителя?

Кэтрин брезгливо поморщилась:

– Я не работаю в спецслужбах и не обучена собирать улики. Просто в наши лучшие времена он полностью доверял мне. Правда, о своей агентурной работе открыто он ничего не рассказывал. Но часто просил меня перепечатать с диктофона его заметки после поездок за границу, с международных конференций или его личных встреч. И знаете, они явно имели какой-то шпионский душок. Вот помню его разговор с каким-то восточным немцем, профессором. Так речь шла не столько о науке, сколько о вкусах профессора, интересах, пристрастии к деньгам. Да и в других случаях все то же.

– Вы полагаете, такие материалы могли бы быть использованы для компрометации или шантажа?

– Вполне, некоторые, во всяком случае. Причем он просил меня перепечатывать их по два-три раза. Я предлагала сделать это под копирку или снять ксерокопию. Но он почему-то не соглашался…

Эльфу было ясно почему – спецслужбы принимали от своих агентов только оригиналы сообщений. Квятковский продавал свою информацию сразу нескольким покупателям. Спросил:

– Он вам за это доплачивал?

– Да, и очень хорошо. Шутил, что столь высокие ставки объясняются секретностью работы. Но мы отвлеклись от русского…

…Было около восьми часов вечера. Кэтрин, приняв ванну, лежала на тахте и читала свежий «Дайджест». Вдруг раздался звонок. Квятковский буквально ворвался в квартиру. Буркнув что-то вроде «Привет!», велел ей быстро-быстро собираться: «Едем в “Казачок”, там нас ждет Егоров».

Кэтрин была знакома с Егоровым: дважды встречалась с ним во время предыдущих приездов русского в Бреден, соответственно, дважды печатала для Квятковского отчеты об этих встречах. Тем не менее ее удивила внезапность предстоящего ужина и обязательность ее присутствия на нем.

– В чем дело, Майкл? – спросила она недовольно. – Ты же видишь, я не готова. Обойдись на этот раз без меня.

Квятковский не желал слушать никаких возражений.

– Быстро одевайся, у тебя пять минут на все. Объясню по дороге…

Пока она одевалась, Квятковский подошел к телефону и кому-то позвонил. До нее доносились обрывки фраз:

– …Эти идиоты все перепутали. Пришлось обратиться к Кэтрин… Да, трезвая… Что-нибудь в одиннадцать.

Потом он продиктовал неведомому собеседнику ее адрес. Женщина снова попыталась что-то выяснить, но он схватил ее за руку и просто вытащил из квартиры. Она едва успела схватить свою сумочку. В машине Квятковский сказал:

– От тебя требуются только две вещи – не напиться в ресторане, а когда мы кончим ужинать, пригласить нас к себе домой. Скажешь, что приготовила для Александра новые записи Реброва и Рубашкина, заодно угостишь нас кофе. Будет отказываться – настаивай, обижайся, умоляй. Я тебя поддержу. Ясно?

– Майкл, зачем это все? Что ты задумал?

– Перестань задавать дурацкие вопросы. Долгов у тебя много?

– Есть…

– Вечером получишь чек на три тысячи. Только веди себя нормально.

Она повела себя нормально…

Егоров ждал их в холле. Квятковский извинился за опоздание, всю вину свалил на нее. Русский, конечно, смутился, почему-то стал сам оправдываться: дескать, причинил столько беспокойства госпоже Верде. Потом они ужинали, выпили две бутылки мозельвейна. Говорили только об итогах конгресса. Кэтрин чувствовала себя в их компании лишней и дождаться не могла, когда все это кончится. Кончилось в одиннадцатом часу. Как и было договорено, Кэтрин пригласила мужчин заехать ненадолго к ней, выпить по чашке кофе. Егоров долго отказывался, но, заслышав о приготовленных для него кассетах с песнями Ивана Реброва и Бориса Рубашкина, уступил.

Дома Верде принялась варить кофе, Квятковский же достал из бара бутылку принесенного им ранее коньяку. Когда Верде вкатила в гостиную столик с кофе, печеньем и фруктами, мужчины уже выпили по рюмке. Русский окинул ее каким-то рассеянным взглядом и произнес:

– Кофе это хорошо, потому что я очень устал и…

Он не договорил – странно качнулся, пробормотал неслышно какие-то слова и опустился без чувств на тахту.

– Майкл, ему плохо! – встревоженная Кэтрин кинулась к гостю.

Квятковский преградил ей дорогу:

– Тихо-тихо… Все в порядке. Принеси влажное полотенце и положи ему на лоб. А я вызову врача…

Через несколько минут в квартиру вошли трое мужчин в форменной одежде служащих городской «скорой помощи». Старший, видимо, врач, бегло осмотрел Егорова, пощупал пульс.

– Сердечный приступ, – сказал он, после чего уверенно сделал больному внутривенное вливание и распорядился уложить его на носилки.

Двое крепких молодых санитаров вынесли Егорова на улицу, там погрузили в машину. Вместе с ними уехал, якобы в больницу, и Квятковский, шепнув в дверях Кэтрин, что он проследит сам, чтобы Егорову оказали требуемую неотложную помощь, а затем позвонит в русское консульство и отель.

На следующий день газеты сообщили, что русский профессор попросил у властей политического убежища. Однако в них, равно как в последующих телепередачах, не было ни слова о приступе болезни.

Верде не была «полной курицей» – так на языке ее родины называли круглых дурочек, – она прекрасно поняла, что произошло на ее квартире. Но поняла и то, что рассказывать об этом событии корреспондентам не надо. Бравые молодцы со «скорой» выглядели очень уж серьезно.

– Все ясно, – подвел итог первой части рассказа Верде ее благодарный слушатель. – У Квятковского и его людей в тот день что-то не сработало, случилась накладка. И он срочно организовал новый вариант – решил усыпить и выкрасть Егорова с вашей помощью. Ладно, поехали дальше. Позже Квятковский вам что-нибудь говорил о русском?

– Нет, да я и не спрашивала. Но кое-что я знаю.

– Что именно?

– В тот вечер события развивались так стремительно, что Майкл не успел выписать мне обещанный чек. Потом я несколько раз звонила ему, чтобы напомнить, но не заставала ни дома, ни в офисе. Как-то я поехала к своему врачу и на обратном пути решила завернуть к Майклу – это неподалеку. И надо же, застала его дома. Горничная, Ингрид, сказала, что хозяин только что направился в ванную, и предложила подождать его в кабинете, а сама ушла на кухню.

– К вам она хорошо относится?

– Нет, терпеть не может. Как и я ее. Поэтому и не стала просить ее принести мне что-нибудь выпить, я знаю, что бар у Майкла в кабинете.

Я выпила совсем немного и тут заметила на письменном столе лист бумаги, а на нем фломастером слово «Егоров» и цифры «18.07». Так как у нас сейчас далеко не июль, я поняла, что это не дата, а показатель таймера видеомагнитофона – он тут же стоял, на столе. Я открыла дверь и прислушалась: в ванной шумела вода, а Ингрид болтала с кем-то по телефону. Тогда я включила видео на нужные цифры. На экране появилось изображение Егорова. Он был неузнаваем. Косноязычно, сбиваясь, он что-то говорил человеку за кадром. Я не знаю русского языка, но сообразила, что он говорит как пьяный или под «травкой». Потом я перемотала пленку обратно и выключила видео.

Это была исключительно важная информация. Значит, Квятковский не вышел из игры и даже хранит материалы обработки пленника у себя дома. Эльф продолжил расспросы:

– И что было дальше?

– Ничего интересного. Майкл вышел из ванной, выписал мне чек, и я уехала. С тех пор мы не виделись. И вряд ли уже увидимся.

– Почему так?

Женщина горько хмыкнула:

– Вы же знаете, наверняка все знаете обо мне. Я обречена. С каждым дном боли усиливаются. Не помогает даже это. – Кэтрин кивнула в сторону пепельницы. Эльф уже приметил в ней две пустые ампулы. Он придвинул к ней деньги:

– Тогда возьмите, пожалуйста. Сможете лечь в дорогую клинику, нанять сиделку. Вы их заработали.

Верде отрицательно покачала головой:

– Вы прекрасно знаете, что они достанутся не врачам, а… торговцам. А я уже и так продала русского Квятковскому. С меня этой торговли хватит. А потом Майкл не стоит этих денег, возьмите его задаром. И это в придачу.

Кэтрин подошла к письменному столу, выдвинула ящик, покопавшись, вытащила связку ключей, бросила Эльфу.

– Что это?

– Разве не видите? Ключи, – с сарказмом ответила женщина. – От дома Квятковского, его служебного кабинета, гаража, еще чего-то…

– Откуда они у вас?

– Когда-то, много лет назад, он сам мне их дал. Кроме сейфов, разумеется. Потом я перестала бывать там в его отсутствие, но ключи остались. Видимо, он просто забыл их забрать у меня. Быть может, они вам пригодятся.

Еще бы! Детектив положил ключи в карман, встал и попрощался. Его обуревала жалость к несчастной, потерянной женщине. Он предвидел, что ждет ее в самом недалеком будущем, как будет плохо. И сколько потребуется денег, чтобы провести последние дни даже не в дорогой, а просто в приличной клинике.

– Я понимаю ваши чувства, госпожа Верде… Кэтрин, но я просто не имею права лишить вас гонорара. Он уже списан моими клиентами. Его уже нельзя вернуть, можно только присвоить, а это не в моих правилах. Прощайте! – Положив деньги на стол, Эльф вышел из квартиры.

У Штима была договоренность с Эльфом: если версия работы на Верде окажется плодотворной, они легализуют свои встречи, чтобы конспирацией не привлечь внимания политической полиции. В самом деле, они могли встретиться секретно раз-другой, но делать это на протяжении нескольких дней, конечно, не удастся. А кто знает, как долго затянется их операция?

Теперь Эльф должен был сделать условленный звонок, который мог быть, в зависимости от успеха его визита к Верде, одинарным или двойным сигналом. Детектив был доволен, что – двойным. Он отъехал от дома Кэтрин на несколько кварталов и остановился возле колпака телефона-автомата. Вылез из машины, бросил в прорезь жетон и набрал номер отеля «Терминус», в котором остановился Герберт.

– «Терминус»? Соедините меня с номером господина Штима.

Эльф знал номер, но в случае, если кто-либо решит это проверить, ему было важно подтверждение оператора в отеле, что звонивший прибег к его услугам.

– Герберт? Это я, Фрэнк! Буду сейчас ругаться. Ты уже несколько дней в Бредене, а я лишь случайно об этом узнаю!

– Не сердись, дружище! (Штим принял именно двойной сигнал.) Я звонил тебе, никто не брал трубку. Но непременно дозвонился бы именно сегодня, потому что у меня свободный вечер!

– Вот и отлично! Говори, где и когда тебе удобно. Но плачу я!

– Если не возражаешь, в «Плаце», в семь. Устраивает?

– Меня устраивает, мою чековую книжку не очень. Но раз уж я сам напросился, придется ей похудеть. До встречи!

«Плаца» была самым престижным и дорогим рестораном города. Здесь встречались по вечерам самые видные люди Бредена, богатые иностранцы, знаменитости. В каждом зале «Плацы» обязательно пасся сотрудник агентства безопасности. Следовательно, их якобы первая встреча будет непременно зафиксирована.

Так оно и произошло. Утром следующего дня шеф бреденской политической полиции доктор Бор прочитал в очередной сводке, что известный журналист Герберт Штим накануне в ресторане «Плаца» встречался с бывшим инспектором, а ныне частным детективом Фрэнком Эльфом по инициативе последнего. Содержание разговора – воспоминания, интимные откровения старых, давно не видевшихся друзей. Пили основательно, и за ужином, и в баре. О делах говорили тоже: Штим рассказал о задании – написать для своего журнала цикл очерков о положении иностранных рабочих. Эльф обещал помочь ему в сборе материалов.

Сообщение не вызвало у Бора ни малейшего интереса. О приезде Штима он уже знал, целях – тоже. Естественно, что он встретился с Эльфом, естественно, что тот вызвался оказать ему содействие в подборе материала. Это их дело.

Бор не знал, что зафиксированная его людьми встреча Штима с Эльфом не была первой ни вообще, ни тем более, вчера, хотя из-за долгих рукопожатий, похлопываний по плечу, самим характером разговоров выглядела именно как самая первая. В действительности же, за два часа до ресторана друзья встретились на семнадцатом километре Северного шоссе.

После условленного звонка Эльфа Штим спустился в гараж отеля и взял в аренду легковой автомобиль той же марки и модели, на которой ездил дома, – БМВ. Он покрутил малость по городу, привыкая к машине, потом выехал на Северное шоссе и через пятнадцать минут встретил Эльфа на условленном месте. Вместе они прослушали запись, потом детектив дополнил ее своими комментариями. Микрокассету Герберт убрал в карман пиджака.

Журналисту, как и Эльфу, было ясно, что подобраться к Егорову можно только через Квятковского. Других путей у них практически нет: они не знают и вряд ли сумеют достаточно быстро узнать, кто из сотрудников агентства безопасности занимается русским ученым. Но как подступиться к Квятковскому?

– С чего начнем, Фрэнк? – спросил Штим.

– Мне нужно основательно послушать Квятковского, хотя бы неделю.

– И телефон, и кабинет?

– Скажем так – телефон и весь дом. Мало ли где он будет разговаривать. Тогда я точно скажу, сможем ли мы его использовать или надо искать другие пути к русскому.

– А кто расставит «клопов»? Ты сам?

– Нет, это должен сделать специалист. У меня есть хороший парень. Он не подведет. Я ему хорошо плачу.

– Объяснение?

– Это его не касается. Но легенда приготовлена, заказчица Кэтрин Верде, брошенная многолетняя любовница.

– За «клопов» можно попасть под суд…

– Теоретически да. Но Квятковский, если и обнаружит «клопов», в суд не обратится. Все будет хорошо, мой специалист работает аккуратно. Если не возражаешь, я проверну это дельце завтра.

– Каким образом?

– Квятковский приглашен на завтрак к депутату Штуцмайеру в ресторан отеля «Континенталь», где тот остановился. У приходящей горничной Ингрид завтра свободный день.

– Информация надежная?

– В «Континентале» мой осведомитель – один из метрдотелей. Он будет обслуживать «люкс» Штуцмайера и сам видел список гостей. Что же касается Ингрид, мой служащий уже установил распорядок дня Квятковского. Горничная наводит порядок в его квартире три дня в неделю.

Вернувшись в город, Штим не сразу поехал к своему отелю. Он завернул к вокзалу, здесь в киоске купил несколько газет и свежих политических еженедельников. Потом проехал еще два квартала и снова остановился на сей раз, чтобы купить в табачном магазинчике несколько пачек самых популярных в мире сигарет «Мальборо». Последняя остановка была у галантерейной лавки – Штим вспомнил, что ему нужны лезвия «Жиллет-контур».

В одной из этих торговых точек Штим незаметно передал продавцу микрокассету, полученную от Эльфа.

Завтрак у Штуцмайера удался на славу. В другое время Квятковский был бы счастлив, что его пригласили в столь высокопоставленное общество. Но к бочке меда была подмешана изрядная ложка дегтя. На завтраке был и его шеф доктор Барлах. После кофе Барлах отозвал Квятковского к окну, угостил длинной тонкой сигарой, дал огня от золотого «ронсона», а потом, ведя разговор в предельно вежливом и даже любезном тоне, устроил ему хорошую взбучку. Со стороны никто, конечно, ничего не заметил. Шеф выразил свое неудовольствие третьим вариантом статьи Егорова о нарушении Советским Союзом своих обязательств по сокращению вооружений. Квятковский готовил ее с помощью двух экспертов из военного ведомства, прекрасных специалистов и больших эрудитов. Но Барлах, старая лиса, моментально понял, что статье не хватает достоверных данных, полученных именно от самого Егорова. Иначе, по словам шефа, материал не стоит и выеденного яйца.

Квятковский пытался возражать, ссылался на то, что использовал при подготовке материала подлинные советские секретные данные. Шеф его только высмеял: четыре года назад такой аргумент прошел бы. А сейчас – кукиш. В России набирает обороты политика гласности. Открыто говорят и пишут о том, что пять лет назад считалось секретом государственной важности. Приглашают иностранных наблюдателей на свои ядерные полигоны. Если русских по-настоящему заденет «статья Егорова», они могут пойти на публикацию подлинных данных, чтобы разоблачить фальшивку. Попутно они вычислят источники информации, чьи данные использовал Квятковский, как якобы выданные Егоровым.

Барлах не случайно прочитал ему нотацию не в своем кабинете, а в «люксе», в котором остановился Штуцмайер. Здесь собрался узкий круг лиц, которые могли в той или иной степени иметь касательство к «делу Егорова». В частности, предполагалось, что именно депутат Штуцмайер сразу после опубликования статьи сделает в парламенте «запрос» правительству, смысл которого сводился к требованию не доверять русским. Фактически, «запрос» должен был стать сигналом к массированной политической кампании, направленной на срыв предстоящей поездки премьер-министра в Москву и крупных торговых сделок с Советским Союзом, условия которых уже несколько месяцев обсуждались в столицах обоих государств. И, само собой, в конечном итоге кампания должна была привести к торпедированию приближающейся международной конференции по разоружению.

И вот теперь весь этот блистательный план оказался под угрозой. Он, Квятковский, обеспечил успех главного звена – похищение Егорова, а вместо благодарности его же хотят сделать козлом отпущения! Было от чего впасть в уныние. На Егорова он уже не надеется. Может быть, тот действительно ничего не знает о фактах нарушения своим правительством взятых ранее обязательств? Или таких фактов вообще не существует в природе? Скорее всего, так оно и есть. Но попробуй сказать об этом шефу! Такое устроит… Ведь по его, Квятковского, данным, Егоров является авторитетным экспертом в советской комиссии по сокращению вооружений. Именно поэтому было принято рискованное, можно сказать, отчаянное решение похитить ученого, инсценировав отказ от возвращения на Родину.

Если не удастся состряпать эту проклятую статью, разразится грандиозный скандал. В прошлом у Квятковского случались проколы, попадался он и на мелком жульничестве с подотчетными суммами. Проносило, вернее, его прощали за достаточно высокую эффективность работы в целом. Но такого не простят. Как минимум выгонят из «фирмы». Ну а максимум – об этом даже подумать страшно…

Его размышления прервал звонок домофона. Он взглянул на часы: ровно семнадцать. Петер Рейке, как всегда, пунктуален. Он знал его лет двадцать. Рейке имел диплом врача, в контрразведке работал с незапамятных времен. Сейчас он занимался обработкой Егорова.

Высокий и тучный, похожий на отошедшего от дел профессионального борца-тяжеловеса, Петер, сопя и отдуваясь, ввалился в кабинет. Отер платком пот со лба и протянул Квятковскому огромную, поросшую волосами руку.

– Что нового, Петер?

– Все на том же уровне. Вчера вечером шеф сам приезжал на виллу. Два часа говорил с ним без толку. Вот, посмотришь сам…

Он вытащил из необъятного кармана пиджака и кинул на стол видеокассету.

Квятковский опустил голову. Он понял окончательно, почему столь категоричен был шеф сегодня на завтраке. Понял и другое – наверное, это был последний разговор с Егоровым. Уже без надежды, только для окончательного подтверждения своим грустным мыслям, спросил:

– Петер, только честно, что шеф сказал обо мне?

Рейке закурил, поколебался, потом нехотя ответил:

– Что ты втянул его в дерьмо. Он не верит, что Егоров располагает нужными нам сведениями. Более того, он полагает, что Егоров вообще не связан с военными исследованиями.

– Но Егоров сам…

– Брось, Майк, – с досадой оборвал его Рейке. – Ты хоть мне не городи эту чушь. Я не один день наблюдал русского. Нормальный человек, с какой стати он будет представляться секретоносителем, тем более перед иностранцем?

Квятковский все еще продолжал цепляться за ускользающую ниточку призрачной надежды.

– Ты читал, что я подготовил? Мне помогали лучшие специалисты. А шеф забраковал все варианты.

– И правильно сделал. Этому бреду не поверит и самый тупой обыватель, а мы хотим возмутить им парламент и наших союзников. Ты что, думаешь, что у них нет собственной информации по этому вопросу?

– Но полагаю, ЦРУ подыграет нам немного.

– Если администрация задумается над нашей информацией и чмокнет губами. А пока она вызывает только смех.

– Шеф зол на меня?

– Еще бы! Ему самому попало, как я понял, по первое число. Вспомнил, как в семьдесят девятом ты подсунул ему сверхсекретного чеха, а тот оказался администратором цирка, чокнувшимся на почве пассивного гомосексуализма. В общем, исходи из того, что операция на грани провала.

– Шеф, как всегда, сгущает краски…

– А ты, тоже как всегда, занимаешься самообманом. Вдумайся, что произошло. Тюфяк, какой-то «яйцеголовый» провел тебя, опытного профессионала. Стареешь, брат, утерял чутье. А в твоем деле это главное. Пора на отдых. Доложи шефу прямо, пусть лучше выгонит за старческий маразм, чем… А, ты знаешь за что!

Крайне раздраженный собственной тирадой, Рейке только махнул досадливо ручищей. Да, деликатностью этот медведь не страдал никогда. Квятковский не имел права обижаться. Рейке был единственным человеком, который еще мог в какой-то степени ему помочь. Потому возражать не стал, попросил почти униженно:

– Выручай, Петер. Вспомни, что я тоже вытаскивал тебя не раз из дерьма.

Рейке уже успокоился. Пробурчал примирительно:

– Если бы я это забыл, не сидел бы сейчас у тебя. У тебя остался последний шанс.

– Какой?

– Уговори шефа, чтобы он разрешил тебе лично поработать с Егоровым. Мол, если ты убедишь русского передать нам хоть каплю подлинной информации, вы вдвоем что-нибудь сотворите. Шефу ведь тоже надо докладывать высшему начальству.

Квятковский задумался. Петер прав. Пожалуй, шеф даст санкцию, хуже все равно не будет. Но как отреагирует на него Егоров? Спросил:

– А если русский не захочет разговаривать со мной? Он прекрасно знает, кто ему устроил эту веселую жизнь.

– Захочет. Я скажу ему, что прекращу на время беседы с тобой все инъекции. Сразу согласится.

– Хорошо, давай попробуем.

– Тогда звони шефу, испрашивай санкцию и приезжай в Клауспарк. Но не раньше, чем через сутки. «Пациент» должен отдохнуть…

Рейке распрощался с хозяином и уехал. Совершенно опустошенный тяжелым разговором Квятковский открыл дверцу бара, вынул бутылку виски и залпом, не по-европейски, выпил целый стакан обжигающей гортань жидкости.

В тот же вечер Штим и Эльф сидели в машине, расстелив на коленях карту Бредена и его окрестностей.

– Я знаю эту виллу в Клауспарке, – говорил детектив. – Записана на одного грека, на самом деле принадлежит «фирме». Охраны там будь здоров. Плюс овчарки и электроника.

– Значит, проникнуть невозможно? – уточнял Штим.

– Возможно… Если в твоем распоряжении окажется рота командос. И то при условии, что охрана не вызовет подмогу.

– Тогда будем действовать иначе…

Возвращаясь домой, в отель, Штим остановился перед одиноким телефоном-автоматом, вылез из БМВ и опустил в прорезь сразу несколько жетонов. Потом набрал код Вены и цифры нужного ему абонента… Затем, как и накануне, сделал несколько покупок. В том числе – пачку «Мальборо» в том же табачном магазинчике.

Утром следующего дня Квятковский, как всегда по четвергам, отправился в плавательный бассейн. Людям его профессии при появлении первых признаков одышки после пяти минут быстрой ходьбы следовало подавать в отставку. Это не относилось, конечно, к большим боссам. Но такие сотрудники, как он, пускай и высокого ранга, физически должны быть на уровне звезд экрана и балета. Поэтому в свои шестьдесят с гаком Квятковский три раза в неделю посещал бассейн, бегал кроссы, зимой ходил на лыжах, играл в теннис. Еще, конечно, каратэ и тир. Одну из комнат он оборудовал всевозможными тренажерами – от беговой дорожки до гребного станка.

Из бассейна Квятковский вернулся в одиннадцать. Раздеваясь, вдруг увидел, что в холле сидит, вытянув длинные ноги, незнакомый мужчина и читает газету.

Он вопросительно посмотрел на Ингрид – девушка поспешила оправдаться:

– Господин сказал, что вы назначили ему здесь встречу в десять сорок пять.

Приняв сумку со спортивной одеждой, горничная удалилась.

Между тем мужчина встал и вежливо раскланялся. На вид ему было лет пятьдесят. Очень крепкий от природы, к тому же хорошо и профессионально тренированный – это Квятковский мгновенно определил наметанным глазом.

– Что вам угодно, и почему вы сказали неправду моей горничной?

Квятковский говорил резко, с напором, но в душе его что-то оборвалось. Чутье подсказывало – визит не к добру.

Приветливо улыбаясь, незнакомец представился:

– Я Карл Редли, частный детектив. Извините, что ввел в заблуждение вашу девушку.

– Позвольте не принять ваших извинений, – продолжал в прежнем тоне Квятковский. – Даже люди вашей профессии предварительно должны договариваться о встрече. Не смею задерживать, господин Редли.

Детектив, конечно, и не подумал уходить. Все с той же голливудской улыбкой произнес безмятежно:

– Это не в ваших интересах, господин Квятковский. Давайте все же поговорим. Уверяю вас, что в будущем вы будете вспоминать о нашей встрече с удовольствием. Что же касается предварительного звонка, то я никогда не доверяю телефону в столь серьезных случаях. То есть когда надо побеседовать с человеком сложной судьбы и неясной биографии.

– Кто послал вас ко мне? – подчеркнуто грубо спросил Квятковский.

– Вот это уже деловой вопрос. Я на него непременно отвечу. Но, быть может, вы пригласите меня в кабинет?

Квятковский сник. Редли (фамилия, конечно, вымышленная, так что требовать предъявления лицензии бессмысленно) держался слишком уверенно для заурядного вымогателя да и не походил на такового нисколько.

– Идемте, – каким-то чужим голосом пригласил он незнакомца и жестом указал в сторону кабинета.

Они уселись возле письменного стола – Квятковский в хозяйское кресло, незваный гость напротив.

– Итак, – начал Редли, – излагаю преамбулу. Вы нужны мне, а я нужен вам.

– Нельзя ли точнее, – буркнул хозяин дома.

– Извольте. И простите заранее за солдатскую прямоту. Моим клиентам (Квятковский усек, что он употребил множественное число) нужен Егоров. Живой и невредимый. А вам нужно отделаться от этого человека. И еще от одного по фамилии Ружевич, который фигурирует в списках военных преступников, составленных правительствами трех стран. Как вам известно, на этих лиц не распространяются сроки давности. Они подлежат немедленной выдаче по предъявлении, разумеется, соответствующих доказательств. Мои клиенты таковыми располагают в достаточном количестве.

У Квятковского перед глазами поплыли радужные круги, в висках невыносимо застучало. Он судорожно вцепился обеими руками в край стола. Меж тем проклятый «частный детектив» неумолимо продолжал:

– Вы мне даете профессора, а я вас избавляю от уймы волнений. Похищение Егорова, которое организую я, сразу вас обелит перед вашим шефом. Вы сможете выдвинуть версию, что русский не поделился с вами информацией, так как ожидал освобождения. Об этом его могли как-то предупредить. Мы все обставим таким образом, что никто и не подумает на вас. Конечно, придется подать в отставку, но ведь у вас нет проблем с пенсией – не так ли? В качестве дополнительного вознаграждения обещаю вам, что это никогда не будет опубликовано в газетах. – И небрежным жестом Редли бросил на стол увеличенную фотографию. На ней был изображен не профессор Майкл Квятковский, а… Михаил Ружевич в мундире унтерштурмфюрера СС…

Странное дело, но при виде безусловно компрометирующей фотографии Квятковский воспрянул духом. «“Фирма” таким образом сводить со мной счета не станет, – прикрыв глаза, размышлял Квятковский. – Не ее почерк. Клиенты этого Редли не оттуда. А откуда именно – не мое дело. Этот тип все равно ничего не скажет. Лицо знакомое. Где я его видел? Какая разница. Главное, в том, что он предлагает, есть смысл. Просто так из игры мне не выйти. Подсыплет что-нибудь Петер из своих снадобий, и все кончено. Скрыться не дадут. Придется идти на риск, дай бог, в последний раз в этой проклятой жизни». Квятковский приоткрыл глаза. Редли сидел спокойно. Он уже не улыбался. Но и не «дожимал» его мефистофельским взглядом. Просто ожидал делового ответа. Квятковский выдвинул верхний ящик стола и, словно ненароком, смахнул туда фотографию. Потом закрыл ящик. Этот Редли, вернее, тот, кто за ним стоял, все рассчитал точно.

– Условия принимаю, – сказал он независимым тоном, буднично, словно ничего особенного не происходило. – Только я не знаю, как это сделать. Егоров под сильной охраной.

– Нам известно, – подтвердил Редли. – Если не ошибаюсь, русского содержат на вилле в Клауспарке?

Он не спрашивал – просто демонстрировал Квятковскому степень своей осведомленности. И тот оценил это в должной мере.

– Да.

– Надо добиться, чтобы его перевели сюда. Именно вы и будете с ним работать. Санкция господина Барлаха у вас имеется. Остается только еще раз позвонить ему, чтобы решить вопрос о доставке Егорова на эту квартиру. Мотивировать можно желательностью смены обстановки, проявлением к нему заботы и прочей ерундой. Ну а здесь такой охраны, как на вилле, не разместить, что и требуется.

«Господи, неужто Петер предал? Откуда ему известно об этом разговоре с шефом? Неужто Петер? Впрочем, теперь и это уже не имеет ровным счетом никакого значения», – прервал свои размышления Квятковский и, вздохнув, сказал деловито:

– Попробую договориться. Хотя и не уверен, пойдет ли на это шеф.

– Пойдет. У него тоже нет другого выхода. – Редли встал. – Завтра в восемь жду вас в баре у салона мод Кернера. До свидания.

Скрипнула дверь. Егоров обернулся. В комнату вошел Рейке, молча сел на стул.

– Это опять вы, – тихо сказал Егоров. – Сколько же можно? Неужели вы, образованный человек, не можете понять, что я знаю о советских военных ракетах не больше, чем пишут в газетах. К военным исследованиям вообще не имею никакого отношения. Зря только переводите на меня свои препараты.

Рейке по-прежнему молчал.

– Не понимаю, – продолжал Егоров, – какого черта я еще вам нужен? Все заявления уже сделал, грязью облил кого только можно. Что дальше?

– С вами хочет встретиться профессор Квятковский, – неожиданно сказал Рейке.

– Это еще зачем? – вскинулся русский. – Я полагаю, миссия этого негодяя закончилась после того, как он подсыпал мне в коньяк какую-то дрянь.

– Не говорите ерунду, – вдруг обиделся за приятеля Рейке. – После сердечного приступа вас отправили в больницу. Пришли в сознание вы только через сутки. Поскольку делегация уже улетела в Москву, вы испугались последствий и попросили у нас политического убежища. А теперь валите все на Квятковского. Нехорошо.

Егоров даже рассмеялся от такой непринужденной наглости.

– Вы, наверное, считаете меня за полного идиота. Какая больница? Я очнулся в этой комнате.

– Просто вы ничего не помните. Амнезия. Короче говоря, Квятковский предлагает вам погостить у него. Как вы на это смотрите?

– Пустой вопрос. Я пленник, и перевозить меня можно куда угодно без моего согласия.

– Хорошо. Через час будьте готовы. Только без глупостей. С вами поедет Макс, а он парень решительный.

Егоров весьма приблизительно знал, что с ним произошло. Ситуацию, в которую он попал, предвидеть было невозможно. Ничто не предвещало беды. Квятковского он знал давно, как ученого ценил невысоко, но и худого за ним не знал. Встречал раньше и его секретаршу, похоже, по совместительству и любовницу. Но его это никак не касалось. Ужин был приятный, но почему он завершился столь трагически? Что произошло? Двадцать с лишним дней плена возникали в его памяти как сплошной кошмар. Соединить все в логическую цепь было трудно. Но все-таки он попытался это сделать…

Очнулся здесь, в странной комнате, как потом выяснилось – настоящей тюремной камере. Рядом сидел этот огромный рыжий мужчина, назвавшийся Петером. Расспросив его о самочувствии, Петер с улыбкой сказал, что его просьба о предоставлении политического убежища скоро будет рассмотрена и можно рассчитывать на положительный результат. Но для этого ему, Егорову, нужно сделать два-три заявления о «безобразных нравах в советской науке».

Тогда Егоров ничего не понял. Поначалу решил, что его с кем-то спутали, пытался объяснить это Петеру, требовал вызвать советского консула. Собеседник только ухмылялся. Потом ушел, порекомендовав Егорову хорошо подумать над его предложением.

Он думал всю ночь. Решил было объявить голодовку, не разговаривать с посетителями до тех пор, пока не встретится с советским представителем. Потом понял, что встретиться ему все равно не дадут. А нужно, они состряпают и опубликуют от имени Егорова любое заявление. Не исключено, что им известны какие-то сведения о его институте. Их могут воткнуть в заявление – это придаст документу правдоподобие, и его сочтут на Родине изменником. Как тогда он оправдается? Внешне все выглядит так, словно он настоящий невозвращенец. Накануне отлета делегации в Москву ушел ужинать в ресторан с иностранным коллегой и не вернулся в отель. Он читал про такие случаи в газетах. Почему-то все эти люди заявляли об отказе именно в последний день официального пребывания на Западе.

Он ученый, умеет взвешивать факты, анализировать, решать задачи. Перед ним задача со сплошными неизвестными. Очевидно, что сам он из этой западни не вырвется по крайней мере в обозримом будущем. Он для чего-то нужен, очень нужен, если эти люди пошли на похищение в условиях не холодной войны, не обострения международной обстановки, а наоборот, когда ситуация в мире оздоровляется. Возможно, именно поэтому. В таком случае его пассивное сопротивление ни к чему не приведет. Когда им надоест, они просто уберут его, инсценировав несчастный случай или еще чего.

Что же делать? Надо исходить из точных реалий. А каковы эти реалии? Дома знают, что в отель он не вернулся, не приехал и в аэропорт к самолету. Знают по радиопередачам, что он остался и попросил политического убежища. Вопрос – верят ли этим сообщениям? Не должны.

Вся его жизнь, работа, творчество, общественная деятельность исключала измену Родине. Он был уверен, что близкие ему люди, товарищи и коллеги не поверили в заявление. Но этого мало. Надо каким-то образом дать им понять, что его задержали против воли, и не просто задержали, а применив самое подлое насилие. Нужно подать сигнал о помощи. Но как?! В его положении это физически невозможно – он полностью изолирован от внешнего мира.

И тут Егорова осенило: есть, есть канал, по которому он может дать знать своим, что с ним произошло. Этот канал ему предлагает противник. От него требуют заявлений, то есть информации. Он им выдаст эту информацию. Она будет содержать то, что останется незамеченным здесь, но будет расшифровано друзьями на Родине. Егоров стал припоминать факты, которые, будучи им изменены, для знающих истину станут сигналом ложности всего заявления. Для начала придется оговорить Вальку Боброва. Повод есть – выборы в академию. Со стороны, тем более за границей, они должны выглядеть конкурентами, даже противниками. Откуда здесь могут знать, что они закадычные друзья? Услышав дикую чушь в свой адрес, Валька сразу сообразит, в чем дело. Особенно, если он назовет его не Валентином, а Виталием, как в далеком детстве. Об этой истории со сменой имени, кроме них двоих, не знает никто.

Что еще? Было, было что-то случайное тогда, но очень важное сейчас. Надо вспомнить, он обязан вспомнить… И он вспомнил. Вдвоем с Валькой пошли на футбол. Купили газету. Там было сообщение о попытке похищения за границей советского спортсмена, об этом говорили на трибунах. И они тоже говорили. Это то, что надо!

Утром ему принесли завтрак. Потом вошел Петер в сопровождении молодого бесцветного парня в роговых очках с репортерским магнитофоном. Егоров был готов дать свое первое обстоятельное интервью. За первым последовало второе, затем третье…

Через несколько дней ему разрешили одному гулять по саду. Территория была большая и ухоженная. Аккуратно подстриженные лужайки, цветочные клумбы, фруктовые деревья, посыпанные гравием дорожки. Большой бассейн, правда, сейчас вода спущена.

Егоров прошел вдоль глухого забора из бетонных плит высотой метра в два с лишним. Внимательно приглядывался: нет ли проломов или щелей. Увы, забор поставлен на совесть – в верхней части играли на солнце воткнутые в цементный раствор осколки бутылочного стекла. Такой «еж» успешно заменял ставшую символом любого заключения колючую проволоку, но не привлекал внимания и не портил внешний вид.

Внезапно Егоров услышал чье-то частое дыхание. Он обернулся: сзади метрах в десяти стояла, не сводя с него холодных желтых глаз, огромная немецкая овчарка. До этого ее в саду не было видно. Егоров повернулся и снова зашагал по дорожке вдоль забора, чувствуя всей кожей, что хорошо выдрессированный пес неотступно следует за ним. Потом он понял, что за ним наблюдают и люди.

Однажды на вилле появился пожилой, очень благообразный господин без особых примет. Петер представил его как доктора Шнайдера. По тому, как почтительно он держался, как пропускал перед собой в дверях, как подвигал кресло, можно было заключить, что это важная персона. Так оно и было на самом деле. Под именем Шнайдера с Егоровым разговаривал сам доктор Барлах.

– Господин Шнайдер, – сказал Петер, после того как они все уселись у стола, – хочет задать вам несколько вопросов.

– Что занимает господина Шнайдера? – осведомился Егоров.

– Некоторые вопросы, касающиеся выполнения Советским Союзом обязательств по сокращению числа ракет средней и меньшей дальности, – быстро ответил сам Шнайдер.

– Что? – переспросил изумленный Егоров. – Тут какая-то ошибка. Я ученый-металлург, занимаюсь твердыми сплавами. Это прекрасно известно моим здешним коллегам. То, о чем вы спрашиваете, никак не входит в мою компетенцию. С таким же успехом вы можете мне задавать вопросы о вероятности жизни на Марсе.

Шнайдер усмехнулся:

– Простите, дорогой друг, но вы же входили в специальную советскую комиссию, которая изыскивала возможности секретного сохранения некоторой ракетной техники, имитации уничтожения ракет.

– Чушь! Я не только не слышал о такой комиссии, но и не допускаю мысли о ее существовании!

– Почему вы так категорично утверждаете?

– Потому что Советский Союз не намерен вести двойную игру ни с Соединенными Штатами, ни с остальным миром в вопросе о сокращении ракет!

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно.

– Это большая политика, господин профессор, – почтительно вставил Петер. – Сейчас мы касаемся вопросов не нашего с вами уровня. Но тем не менее у нас есть точные данные, что вы являетесь экспертом вышеупомянутой комиссии. Повторяю, точные данные.

– Ерунда! Это или ошибка, или чья-то выдумка. Со мной действительно советовались, но совершенно по другому поводу. А именно, каким образом лучше всего использовать в народном хозяйство сплавы, из которых изготовлены корпуса ракет, подлежащих ликвидации.

Шнайдер и Петер некоторое время сидели молча. Потом Шнайдер встал и произнес, ни к кому не обращаясь:

– Не будем больше утомлять господина Егорова. Пусть он отдохнет и подумает, как ему жить дальше. У нас тоже есть дела. До свидания, господин Егоров!

Егоров был доволен своим поведением во время этого разговора. Но что за чушь несли эти провокаторы! Неужели его с кем-то перепутали? Впрочем, теперь главное – что с ним будет дальше. Петер как-то сказал, что ему предоставят возможность заниматься научной работой. Но не на этой же вилле. Значит, его перевезут в город, где-то поселят, наверняка ослабят контроль. При первой возможности он попытается вырваться, добраться до советского посольства или консульства.

И тут Егоров почувствовал какой-то сладковатый, едкий запах. Хотел открыть окно, но вспомнил, что оно наглухо закрыто и свежий воздух подается через кондиционер. Кружилась голова, хотелось спать. Он попытался встать, но его качнуло, и он смог лишь кое-как добраться до тахты. Потом был долгий сон. Он чувствовал, как его уложили на каталку и повезли по коридору. Потом сделали укол в руку…

Перед ним возникали и исчезали какие-то размытые лица – Петера, Шнайдера, еще кого-то. Ему что-то говорили, он отвечал, но не слышал своего голоса. Временами он впадал в небытие. Потом все начиналось снова. Сколько это длилось, он сказать не мог. Может быть, день, а может быть, и неделю.

Наконец он окончательно очнулся в своей комнате. Два дня его никто не трогал, только служитель приносил еду. И вот явился Петер с новым предложением…

Эти дни Штим работал по шестнадцать часов в сутки. В забегаловке Мюмина он устроил нечто вроде своего офиса. Целый день к нему приходили турки, югославы, греки, португальцы, устроенные и безработные, добившиеся какого-то успеха в этой стране и неудачники, отцы семейств и подростки. Он записывал их рассказы на диктофон, изучал разные документы и частные письма, которые доверяли ему собеседники. Словом, собирал материалы к будущим публикациям. Эта бурная деятельность не могла, конечно, пройти незамеченной политической и криминальной полицией. Однако, убедившись, что ничего противозаконного не происходит, журналист всего лишь занимается своим профессиональным делом, инспектора утратили к нему какой-либо интерес. Фиксировать всех приходящих в «Анатолию» никаких возможностей, да и надобности, у них не было. Да и поди проверь у этих смуглолицых, похожих друг на друга, как братья, людей документы… Их и не проверяли.

В доме Квятковского Егорову отвели небольшую комнату. Хозяин был с ним подчеркнуто любезен. Егоров со своей стороны и виду не подавал, что он думает о Квятковском. Выяснять отношения с ним, то есть обострять, в данной ситуации ему было не с руки. Пусть этот негодяй думает, что он смирился со своей участью, простился с надеждой вернуться на Родину и думает лишь о том, как лучше устроиться на Западе, а в будущем заполучить сюда и свою семью. Егоров надеялся, что рано или поздно он усыпит бдительность хозяина. А там, глядишь, ему удастся провести Макса и вырваться из дома.

Но Макс, угрюмый, внешне флегматичный парень лет тридцати, коренастый, с мощным торсом и мускулистыми ручищами, следил за каждым его шагом. Все двери и окна в доме были снабжены прочными замками. Егоров догадывался, что имеется и какая-то электронная сигнализация и защита.

Как-то у Егорова мелькнула мысль симулировать принцип аппендицита. До операции в больнице никто не сумеет его разоблачить, а из приемного покоя, глядишь, удастся убежать. Если, конечно, с ним не поедет Макс… А он непременно поедет. Да и вряд ли его повезут в городскую больницу, наверняка у них есть какая-нибудь секретная собственная клиника…

В то утро Квятковский предложил Егорову сыграть в шахматы. Они расположились: за журнальным столиком в кабинете профессора. Ингрид принесла кофе и бисквиты. Первую партию Егоров быстро проиграл. Квятковский не был сильным шахматистом, и в другое время Егорову не составило бы большого труда одержать над ним победу. Но сейчас он не мог сосредоточиться, нервничал, мысли его были заняты не шахматами, а вариантами возможного побега. В новой партии он тоже допустил несколько ошибок, и хозяин дома уверенно вел ее к победному концу.

Вдруг раздался телефонный звонок. Квятковский вздрогнул, глянул почему-то на часы и поднял трубку.

– Нет-нет, – с досадой ответил он невидимому собеседнику, – это не представительство «Люфтганзы», вы ошиблись.

Квятковский повесил трубку, извинился перед Егоровым и вышел из кабинета. До Егорова донесся его разговор с горничной.

– Ингрид, возьмите мою машину и поезжайте в оранжерею Ботанического сада. Там для меня приготовлены ростки бразильского кактуса. Заказ оплачен, вот квитанция. И поспешите, с двенадцати у них перерыв.

Квятковский вернулся, и они продолжили игру. Впрочем, через несколько ходов Егоров сдался. Вздохнув, сознался:

– Я сегодня не в форме, играть дальше нет смысла.

Все-таки хозяин уговорил его на третью партию. Они расставили фигуры, быстро сделали несколько стандартных ходов. На сей раз Егоров решил все-таки сыграть в полную силу и попытался сосредоточиться по-настоящему. Ему помешал какой-то грохот в холле и чей-то сдавленный вскрик. Он вздрогнул и выронил из рук пешку…

В тот же миг в комнату ворвались трое мужчин с револьверами в руках. Один из них молниеносно подскочил к Квятковскому, защелкнул на его запястьях наручники и заклеил рот лейкопластырем. Потом тонким нейлоновым шнуром примотал к креслу так, что тот не мог даже шелохнуться.

«Гангстеры!» – с каким-то мстительным восторгом подумал Егоров, даже не осознавая, что налет может скверно кончиться не только для хозяина достаточно богатого дома, но и для него, «гостя». Однако грабители повели себя как-то странно. Один из них схватил Егорова за руку, силой вытащил из кресла и буквально поволок к двери.

– Быстро, быстро! – торопил он ничего не понимающего профессора.

Все совершалось с невероятной поспешностью, однако без суеты. Егоров успел заметить валяющегося в холле на полу Макса. Судя по тому, что на руках его были наручники, ноги связаны, рот заклеен, охранник был жив.

– Что вы от меня хотите?! – со страхом вскрикнул Егоров.

– Да молчите же! – И человек, лица которого Егоров даже не разглядел, втолкнул его в стоящий у дома Квятковского легковой автомобиль. В ту же секунду машина сорвалась с места.

– Не задавайте мне никаких вопросов, – не поворачивая в его сторону головы, сказал водитель. – Когда выберемся на шоссе, я сам вам все скажу.

Егоров ничего не понял, но вдруг успокоился. Голос человека за рулем звучал мягко, да и сам он выглядел интеллигентно. Лет сорок пять, спокойное лицо. Автомобиль ведет мастерски.

Минут через пятнадцать они уже были на магистрали, ведущей к аэропорту. И только тут водитель заговорил:

– Откройте ящичек справа от руля, в вашей стране он называется «бардачок». – Последнее слово было произнесено по-русски, но с акцентом. – Там записка, прочтите ее.

Все еще ничего не понимающий Егоров послушно выполнил указание. Развернул сложенный вдвое листок бумаги и обомлел… Вне всякого сомнения, это был почерк Вальки Боброва!

«Саша! Доверяй этому человеку. Напоминаю наш последний разговор перед отъездом: ты обещал мне привезти коробку бумаги для “Поляроида”. Обнимаю, Виталий».

Впервые за весь этот страшный месяц Егоров заплакал…

Подпись «Виталий»… Значит, его сигнал был принят в Москве и понят товарищами. Поверили ему, а не подлой клевете! Поверили и пришли на помощь. Он вытер слезы кулаком, совсем по-детски, забыв про платок. Рука водителя осторожно тронула его за колено.

– Успокойтесь, Егоров, все будет хорошо. Вы в состоянии слушать меня?

– Да, конечно.

– Тогда запоминайте. Снова откройте «бардачок». Видите голубой конверт? В нем документы и билет на самолет. Вы представитель фирмы «Браун». Записку верните.

Потом незнакомец протянул ему деньги:

– Здесь триста крон, на всякий случай. Мы приедем в аэропорт впритык к рейсу С-176 Стокгольм – Анкара. Следующая посадка в Софии. Там вас встретят в зале для транзитных пассажиров. В самолете ни с кем не разговаривайте, сделайте вид, что дремлете.

Егоров внимательно слушал и запоминал каждое слово.

– …В бреденском аэропорту и в самолете вы, быть может, заметите по соседству двух молодых людей с восточной наружностью. Их не следует опасаться.

Водитель немного повернулся боком и достал с заднего сиденья черный атташе-кейс.

– Это ваш багаж, все, что может понадобиться человеку в короткой поездке: три рубашки, галстуки, носки, туалетные принадлежности. Две новейшей модели электробритвы «Браун» и рекламные проспекты фирмы. Как образцы продукции.

– А что мне с ними делать дома? – неожиданно для самого себя задал наивный вопрос Егоров.

Человек за рулем улыбнулся:

– Проспекты можете выбросить. Ну а бритвы – одну оставьте себе на память о нашем знакомстве, вторую подарите вашему другу. Там для него, кстати, есть три коробки пленок к «Поляроиду». Ведь вы обещали ему?

…Впереди уже виднелись здания аэровокзала.

* * *

Через неделю следователь Комитета государственной безопасности майор Марков прекратил уголовное дело в отношении гражданина СССР Егорова Александра Ивановича за отсутствием состава преступления.

Москва, 1989

Примечания

1

Описание допросов Паши и примененных к ней пыток – вовсе не фантазия автора. После первой газетной публикации о подвиге П. Савельевой, автору написал советский гражданин, немец по национальности (таких на оккупированной территории официально называли «фольксдойче»). Он служил переводчиком в гестапо и присутствовал при всех допросах девушки, с которой был знаком еще до войны. Он не ушел с оккупантами, не скрывался и… отсидел за сотрудничество с гитлеровцами 20 лет в советской тюрьме, а затем в лагере. Почему он счел необходимым описать последние дни героини, судить не берусь. Заставила совесть? Не знаю… Надеюсь, что так… (Примеч. авт.)

Content

Алексей Полянский, Теодор Гладков
Невозвращенец (сборник)

Сожженная на костре

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Невозвращенец

Несколько слов об Алексее Полянском

Примечания