Вячеслав Алексеевич Никонов

Хрущев. Кеннеди. Кастро

Как мир чуть не погиб

© Никонов В.А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Введение

Нас могло не быть.

Никого.

Или подавляющего большинства из живших тогда и живущих сейчас — на территории СССР, Соединенных Штатов, Кубы, Европы…

В истории человечества были трагические страницы, когда молох войны сметал человеческие жизни многими миллионами. Первая мировая и особенно Вторая мировая война — в первую очередь. Но даже в те страшные годы речь не шла о полном уничтожении целых стран и всех проживавших в них людей.

В истории человечества дважды применялось ядерное оружие: американцами в Хиросиме и Нагасаки в августе 1945 года. Но тогда число жертв в чудовищном атомном вихре исчислялось сотнями тысяч.

В октябре 1962 года вполне могли погибнуть сотни миллионов людей, а многие страны оказались бы просто сметенными с лица земли. А убийственные последствия ядерной войны ощутили бы немногие выжившие в ее огне в самых отдаленных уголках Земли. У меня, дошкольника, у всех, живших тогда в Москве, в других городах и поселках Советского Союза, не было шанса уцелеть.

Карибский кризис был самым опасным моментом в человеческой истории.

Дин Раск, занимавший в дни кризиса должность государственного секретаря США, утверждал: «Администрация Кеннеди имела несчастье испытать самый опасный кризис, который мир только видел, Кубинский ракетный кризис. Сверхдержавы были готовы вцепиться в глотки друг другу, национальные интересы и национальная гордость были публично поставлены на кон, ни одна из сторон поначалу не показала какого-либо желания отступить»[1].

Макджордж Банди, декан школы государственного управления в Гарварде, а тогда помощник Кеннеди по национальной безопасности, писал о «беспрецедентно суровом кризисе, когда риск ядерной войны, как признается почти всеми, был самым большим за все время до и после него»[2].

По словам многоопытного британского премьер-министра Гарольда Макмиллана, ветерана еще Первой мировой, дни кризиса были самым «опасным моментом, который пережил мир с конца Второй мировой войны»[3].

Ведущий американский исследователь Карибского кризиса, известный гарвардский политолог Грэм Аллисон авторитетно заявляет: «История не знает других периодов, аналогичных тринадцати дням октября 1962 года, когда Соединенные Штаты и Советский Союз остановились у кромки ядерной пропасти. Никогда прежде не существовала столь высокая степень вероятности того, что такое большое число жизней неожиданно оборвется. Если бы война разразилась, она означала бы гибель 100 миллионов американцев… а также миллионов европейцев. По сравнению с этим естественные катастрофы и массовые уничтожения людей более ранних периодов истории выглядели бы незначительными»[4].

Про Карибский кризис написано вроде бы довольно много.

Оставили воспоминания многие ключевые участники событий тех дней — сам Первый секретарь ЦК КПСС, Председатель Совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущев, член Президиума ЦК КПСС Анастас Иванович Микоян, министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко, посол СССР в Вашингтоне Анатолий Федорович Добрынин, помощник Хрущева Олег Александрович Трояновский. Много ярких воспоминаний от наших военных, которые непосредственно руководили военной операцией на Кубе и участвовали в ней; от легендарных разведчиков — Николая Сергеевича Леонова, Александра Семеновича Феклисова.

Президент Кеннеди, естественно, мемуаров не оставил: его убили через год после Карибского кризиса. Но успел написать книгу «Тринадцать дней», до того, как его тоже убили, брат президента и министр юстиции Роберт Кеннеди. Воспоминаниями поделились Дин Раск, министр обороны Роберт Макнамара, Макджордж Банди, спичрайтер президента Теодор Соренсен.

Уникальный случай — дословно известны почти все дискуссии, которые велись в Белом доме в дни кризиса на заседаниях Исполнительного комитета Совета национальной безопасности («Экскома», EXCOMM, от «Executive Committee»), обсуждавшего варианты действий. Сохранились их магнитофонные записи, что подарило историкам и читателям море информации. Записи были сделаны самим президентом Кеннеди. Магнитофон находился в подвальном этаже Белого дома, его техническое обеспечение осуществляли сотрудники Секретной службы — личной охраны президента. Он один (может, еще его брат Роберт) знал, что разговоры записываются и «работал на историю». Записи не полные. Когда президент не хотел, чтобы его или чьи-то слова фиксировались, он просто нажимал кнопку, и запись прекращалась. Да и потом записи и их расшифровки прошли через много рук и внимательных глаз многочисленных цензоров из государственных органов и спецслужб. Но и то, что обнародовано, — огромный объем информации, который приводится по изданию 1997 года, вышедшему под редакцией Эрнста Мэя и Филиппа Зеликова[5].

У нас изданы довольно полные сборники документов Президиума ЦК КПСС, содержащих черновые протокольные записи его заседаний, стенограммы, постановления. Конечно, это не магнитофонные записи, полноты и точности (особенно в черновых набросках секретарей) нет, но источник для анализа процесса принятия решений в Москве исключительно важный.

Огромную работу провели историки. Сын Хрущева — Сергей Никитович — выступал и как автор мемуаров из первых рук и как исследователь, работавший, правда, в основном в Соединенных Штатах.

В схожем амплуа выступал и долгие годы возглавлявший Институт Латинской Америки РАН Серго Анастасович Микоян, собравший и систематизировавший большое количество архивных документов.

Из трудов чисто исторических следует выделить, в первую очередь работы академика Александра Александровича Фурсенко и труды, написанные им совместно с американо-канадским автором Тимоти Нафтали. Они тщательно проштудировали американские и советские архивы, переговорили с некоторыми тогда еще здравствовавшими участниками событий и подготовили богатую документальную базу.

Карибский кризис был предметом острых исторических споров, суть которых весьма неплохо передал Сергей Хрущев: «Решение переставить местами Скали и Фомина, вложить в уста последнего предложение о выводе советских ракет с Кубы в обмен на обещание не вторгаться на остров, в сочетании со столь популярной в США идеей, что после поражения десанта в Заливе Свиней и встречи в Вене отец посчитал Кеннеди слабаком, что и подтолкнуло его послать ракеты на Кубу, и с американской же концепцией, утверждающей, что постановка ракет на Кубе — заявка на изменение стратегического баланса, стало ключевым в американской мифологии Карибского кризиса: США победили, выигрывали противостояние, показали Хрущеву “кузькину мать”, заставили его отступить, забрать страшные ракеты домой, а обещание не нападать… Согласно тому же мифу, они и не собирались высаживать свои войска на Кубу.

Американские историки выстроили свою версию, она абсолютно патриотична: мы одержали верх! А вот почему российские историки и самые матерые, к примеру, автор книги “Адская игра” академик Александр Фурсенко, придерживаются американского мифа? Не понимаю. Если же поставить все с головы на ноги: ракеты завезли на Кубу, чтобы предотвратить американскую агрессию против Кубы, Белый дом пошел на попятный, отменил планы высадки своих вооруженных сил на остров (они, по последним американским данным, имели место быть), дали официальные гарантии ненападения на Кубу, а в ответ отец вывел ракеты с Кубы, как выполнившие свою миссию. Согласитесь, здесь победителем уже становится Советский Союз»[6].

В последнее время споров немного, причем как у нас, так и в Соединенных Штатах. Там не сильно спорят, потому что уверены, что все о кризисе знают, и им все понятно.

В Америке тема Карибского кризиса весьма популярна, прежде всего потому, что она победная. Хотя были, как мы увидим, и критики Кеннеди, полагавшие, что, не прибегнув к военным средствам, он упустил блестящий шанс задушить на корню коммунистическую угрозу в Западном полушарии, а заодно и Советский Союз. И тема там популярна потому, что в США она вызывала куда большие эмоции, чем в СССР. Американцы были настолько напуганы собственной пропагандой в дни Карибского кризиса, что массово бежали из городов или из страны и рыли бомбоубежища. В американской исторической памяти это действительно важный и волнующий момент прошлого. Причем из ряда побед американского демократического добра над порочным тоталитарным злом.

В нашей стране не спорят, потому что и знают мало, и интересуются слабо. В СССР пропаганда была более аккуратной, и кризис прошел почти незамеченным, вызвав панику разве только у немногих посвященных в его детали. И как победу разрешение кризиса перестали трактовать уже с 1964 года, когда Хрущева сместили со всех его постов и отправили на пенсию. В числе его главных прегрешений называлась тогда и «военная авантюра» на Кубе. А затем фигура Хрущева надолго перестала быть привлекательной. Надо признаться, он не герой и моего романа. Хотя герой этой книги.

Для патриотов и коммунистов Хрущев остался разрушителем советской идеологии и государственности, а его поведение в дни Карибского кризиса — примером безответственности и трусости (на фоне мужества и профессионализма советских военных и самоотверженности кубинцев). Для либералов Хрущев — позитивная культовая фигура «оттепели», десталинизации и налаживания отношений с Западом. Но размещение ракет на Кубе либералы могут только осуждать как ничем не оправданную и чудовищную ошибку великого человека.

Так что для представителей всех идеологических течений Карибский кризис всегда казался чем-то чуждым и малоинтересным. Посему и относительно незначителен интерес к нему со стороны нашего исторического сообщества. Почти все известные исследователи Карибского кризиса уже ушли из жизни.

И еще одно обстоятельство, которое подвигло меня взяться за перо. Когда в 2022 году приближалось шестидесятилетие Карибского кризиса, я стал искать в лучших книжных магазинах Москвы книги об этом событии. Не нашел ни одной…

Сколько раз нам доводилось слышать про объективные силы исторического процесса, которые двигают поступками людей и историей. Прожив уже довольно долгую жизнь, большая часть из которой — в политике, признаюсь, что мне никогда не приходилось сталкиваться с действием объективных процессов. Известный британский историк войн Энтони Бивор сформулировал «неписаное, но важное историческое правило: неизбежности не существует»[7]. И это действительно так.

Все, что происходило на моих глазах, будь то распад СССР или специальная военная операция на Украине, явилось следствием действий или бездействия очень небольшого количества людей, принимавших или не принимавших в конкретный момент времени те или иные решения, обязательные для исполнения государственными органами, прежде всего силовыми. «История в своей последней реальности творится немногими, она аристократична», — справедливо замечал наш выдающийся философ Николай Александрович Бердяев.

В случае с Карибским кризисом судьбы мира зависели от решений всего трех человек: Никиты Сергеевича Хрущева, президента Соединенных Штатов Америки Джона Фитцджеральда Кеннеди и Председателя Совета министров и Первого секретаря ЦК Коммунистической партии Кубы Фиделя Алехандро Кастро Руса.

Только от воли Хрущева зависело появление советских ракет с ядерными боеголовками на Кубе: никому другому в руководстве СССР, как мы увидим, такое и в голову не могло прийти. А даже если бы и пришло, что с того без решения Хрущева?

Только с согласия Кастро ракеты могли оказаться на Кубе. Откажись он, и никакой Хрущев не смог бы реализовать такой план, и никакого Карибского кризиса бы не было. Точнее, был бы другой кризис, который вовсе не гарантировал выживание Кубинской революции, коль скоро американцы уже готовы были обрушить на Остров Свободы свою военную мощь.

Только от выдержки Кеннеди зависел отказ от применения этой мощи против советских Вооруженных Сил и военных объектов на Кубе, что могло вызвать немедленную войну между СССР и Соединенными Штатами с более чем вероятной ядерной эскалацией.

А объективные факторы? Разве что «холодная война» и наличие у двух сверхдержав ядерного оружия. И то эти факторы были порождены субъективными решениями и творениями разумов отдельных личностей.

Поэтому и начнем с «холодной войны».

И с трех личностей, чьи решения и заварили всю эту кашу, и позволили нам выжить.

Хрущев. Кастро. Кеннеди.

Холодная война: краткий курс

Мир «холодной войны», пришедший на Землю после Второй мировой войны, был биполярным.

Страны, игравшие ведущую роль в определении судеб планеты до войны, были либо разгромлены, как Германия, Япония и Италия, либо заметно ослаблены, как Великобритания и Франция.

Два государства, впервые становившиеся сверхдержавами — Советский Союз и Соединенные Штаты — определяли формирование системы международных отношений, получившей название Ялтинско-Потсдамской.

И оба ставили перед собой амбициозные исторические и геополитические задачи.

СССР стал после Великой Отечественной военной сверхдержавой. Он смог создать мощнейшую производственную, научную и опытно-конструкторскую базу, которая легла в основу нашего военно-промышленного комплекса. Советский Союз обладал большим моральным авторитетом. В те годы все знали, кому человечество обязано в первую очередь своим избавлением от коричневой чумы. И Москва создавала пояс безопасности из дружественных государств на западе и востоке от своих границ.

В результате Второй мировой войны Соединенные Штаты — до этого экономический гигант со слабой армией, предпочитавший изоляционизм и невмешательство в дела остального, «порочного» мира — также превратились в сверхдержаву (по всем силовым параметрамы) — с интересами практически в любой точке земного шара и претензиями на мировое доминирование. Страна, где проживало 7 % населения мира, производила после войны 42 % промышленных товаров планеты, 43 % электричества, 57 % стали, 62 % нефти и 80 % автомобилей[8]. Америке все были должны. США стали крупнейшим экспортером в мире, они владели уже половиной всех морских судов на планете.

США обрели способность демонстрировать силу в любом районе планеты, к которому можно было подступиться с моря, благодаря своим авианосным ударным соединениям и морской пехоте. Еще более впечатляющим было американское превосходство в воздухе — в стратегической авиации[9]. И, конечно, ядерный арсенал.

Все это порождало уверенность во всемогуществе США, превращении ХХ века в американский.

Новые огромные возможности подводили Вашингтон к идее глобального лидерства как необходимого и посильного условия поддержания международной стабильности. Известные российские американисты Владимир Олегович Печатнов и Александр Серафимович Маныкин замечали: «Новое убеждение, вынесенное военно-политической элитой страны из суммарного опыта обеих мировых войн, состояло в том, что без лидерства и опеки США Старый Свет вновь станет жертвой своих периодических безумств, а спасать его от них опять придется Америке. Традиционное для заокеанской республики мессианство с его уверенностью в универсальности американских принципов и благости американской мощи теперь впервые опиралось на самый мощный в мире военно-экономический потенциал»[10].

Но для оправдания такой глобальной стратегии, обеспечения ей государственной и общественной поддержки не хватало одного — врага. Не успело Знамя Победы взвиться над Рейхстагом, как эта роль в закрытых американских военно-политических оценках стала отдаваться Советскому Союзу, хотя бы потому, что только он располагал набором характеристик, приписываемых глобальному конкуренту: положением в центре Евразии, военной мощью, неприемлемыми для США идеологией и общественным строем.

Идеи американской исключительности приобрели однозначно явную антисоветскую окраску. Против врага применимо все. Планы ядерной войны против Советского Союза, которые чуть не уничтожили человечество в 1962 году, начали разрабатываться на семнадцать лет раньше.

Еще осенью 1945 года в американском Объединенном комитете начальников штабов (ОКНШ) была подготовлена «Стратегическая концепция разгрома России» и первый конкретный план войны, получивший название «Тоталити». Он предусматривал ядерные бомбардировки 20 крупнейших городов Советского Союза, включая Москву, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов[11].

Концептуальным фундаментом новой глобальной политики США стала доктрина «сдерживания» коммунизма, контуры которой были заложены в феврале 1946 года в «длинной телеграмме» временного поверенного посольства США в Москве Джорджа Кеннана. Именно он создал тот демонический образ Советского Союза, который оказался столь востребованным в администрации США: от природы враждебная Западу сила, движимая идеями экспансии и нуждающаяся во внешних врагах для спасения своей тоталитарной системы. Руководство СССР воспринимает только логику силы, и поэтому сдерживать эту страну должна преобладающая сила Запада.

Сам термин «сдерживание» в переводе, сделанном для советского руководства, звучал как стратегия «удушения» Советского Союза[12]. Ведущий американский журналист Уолтер Липпман выступил с серией статей, собранных в книгу под названием «Холодная война». Так появилось это понятие[13].

Обострение ситуации вокруг Турции после советского предложения Анкаре о «совместной обороне» проливов, встретившего решительный отказ, стало поводом для разработки в Вашингтоне плана региональной войны «Гридл», предусматривавшего бомбардировки Советского Союза с турецкой территории с использованием ядерного оружия[14]. В Турцию была направлена военно-морская армада, создавалось Средиземноморское командование американских ВМФ, закреплявшее постоянное американское военное присутствие на наших южных рубежах.

Соединенные Штаты наращивали также сеть аэродромов, с которых было удобно наносить удары по советской территории силами стратегической авиации, глобальную инфраструктуру военных баз. Шли интенсивные поиски союзников для сдерживания СССР по всему миру. В самой Америке заработала Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, занявшаяся очисткой госструктур от заподозренных в просоветских симпатиях.

18 марта 1947 года была озвучена доктрина Трумэна, в соответствии с которой выделялась финансовая и военная помощь Греции и Турции, над которыми якобы нависла советская военная угроза. Главной целью американской политики становилась «защита свободы и демократии», в том числе в странах Восточной Европы, «оккупированных» Советским Союзом.

Американцы начинали активно использовать то, чего не было не только у Советского Союза, но и у разоренных Европы или Азии. Деньги. 5 июня 1947 года госсекретарь Джордж Маршалл, выступая на выпускной церемонии в Гарварде, предложил кредитовать Европу. Появился «план Маршалла», пристегнувший разоренную Западную Европу к американской колеснице.

26 июля 1947 года Трумэн придал законченность набору американских инструментов «холодной войны», подписав Закон о национальной безопасности. Создавалось Министерство обороны, объединившее все виды вооруженных сил, Совет национальной безопасности (СНБ) как орган для принятия решений по внешней и оборонной политике и Центральное разведывательное управление (ЦРУ), приступившее к тайным операциям за границей. В законе, как напишет глава ЦРУ Аллен Даллес, «конечно, есть секретные приложения, и они позволяют Совету национальной безопасности, а в конечном счете и президенту ставить перед управлением и другие разведывательные задачи, кроме оговоренных в законе»[15].

В условиях прекращения прямого диалога СССР и Запада в поисках симметричного ответа в Москве прежде всего занялись укреплением системы своих альянсов. С середины 1947 года СССР приступил к советизации государств Восточной Европы. В сентябре компартии Восточной Европы, Франции и Италии организовали Коминформ, «объединяющий орган, чтобы осуществлять постоянный обмен взглядами, и когда необходимо, координировать деятельность коммунистических партий».

А вскоре Берлинский кризис открыл серию прямых конфронтационных схваток Советского Союза и Запада. После того, как 7 июня Великобритания, США, Франция, Бельгия, Нидерланды и Люксембург заявили о намерении создать в нарушение ялтинских и потсдамских договоренностей в западных оккупационных зонах федеративное германское государство и ввести в нем и в Западном Берлине собственную валюту, Советский Союз объявил о закрытии железнодорожных, шоссейных, водных путей, связывавших Берлин с Западом. Запад воспринял это как агрессию. Блокада длилась 322 дня. Западные страны организовали сообщение с Берлином по воздушному мосту: самолеты взлетали и садились каждые две минуты. В берлинском кризисе Советский Союз на Западе был представлен стороной, провоцирующей напряженность, а жесткая линия Трумэна в глазах общественного мнения Запада получила дополнительное обоснование.

Вашингтон активизировал ядерное планирование. В плане «Сиззл» («Шипение»), разработанном к концу 1948 года, предусматривалось применение 133 ядерных бомб для ударов по 70 городам СССР (8 бомб предполагалось сбросить на Москву и 7 — на Ленинград). Почему планы ядерных бомбардировок так и не были претворены в жизнь?

Американцы располагали недостаточно большим ядерным арсеналом. На середину 1946 года США имели на руках 9 атомных бомб, годом позже — 13, а в 1948-м — 56[16]. И отсутствовала уверенность, что атомная атака в принципе способна привести к «капитуляции, уничтожению корней коммунизма или критическому ослаблению способности советского руководства контролировать свой народ». Кроме того, существовало обоснованное опасение, что ответом на удар по Советскому Союзу может явиться победоносный марш Советской Армии из Центральной Европы к Ла-Маншу[17]. Да и общественное мнение на Западе еще не созрело до того, что поддерживать идею уничтожения страны, только что принесшей свободу всему человечеству.

Символом военно-политического единства Запада и растущего долгосрочного вовлечения США в европейские дела стало образование в 1949 году Организации Североатлантического договора (НАТО). Военные блоки, направленные, так или иначе, против СССР, были созданы и в других регионах земного шара: пакт Рио-де-Жанейро, АНЗЮС. Расширялись сети двусторонних военных соглашений США с различными странами, финансово-экономической системы (МВФ, МБРР, ГАТТ, ОЭСР), в которой тоже доминировали Соединенные Штаты.

Создание НАТО ускорило закрепление «советского блока». В январе 1949 года в Москве представители СССР, Румынии, Венгрии, Болгарии, Польши и Чехословакии заявили о создании Совета экономической взаимопомощи (СЭВ).

В сентябре 1949 года парламентскими выборами завершилось формирование Федеративной Республики Германии. В ответ Москва приняла решение ввести в действие конституцию ГДР и создать в Берлине ее временное правительство. Разделение Германии стало реальностью.

Стратегические позиции Москвы стали более прочными после того, как в августе 1949 г. Советский Союз провел испытание собственного ядерного оружия. Президент США был неприятно удивлен и первое, что сделал, уволил директора ЦРУ Г. Хилленкойтера, который предсказывал советскую бомбу не раньше 1953 года.

Сразу же начался новый раунд военного планирования, не оставшийся незамеченным советской разведкой. К началу 1950 года ОКНШ подготовил план «Дропшот», предусматривавший уничтожение СССР в четыре этапа. Первый — шестимесячная бомбардировка 200 советских городов с использованием 300 атомных бомб и обычных средств с уничтожением 85 процентов экономического потенциала и основной части вооруженных сил. Второй — развертывание 160 дивизий США и их союзников для наступления в Восточную Европу и СССР. Третий — разгром советских сухопутных сил. Четвертый — ликвидация режима и оккупация Советского Союза. Правда, в середине 1950 года план был скорректирован (план «Шейкдаун») и предусматривал нанесение ударов «лишь» по 104 городам с применением 220 ядерных бомб[18].

«Холодная война» быстро перекинулась и на Дальний Восток, где Москва создавала западным державам максимально возможный набор проблем в их колониях и зонах особых интересов — в Индонезии, Вьетнаме, Малайе, Бирме. Но, конечно, главный контрудар наносился в Китае.

Китайская революция с советской помощью в 1949 году одержала победу. Гоминьдановцы во главе с Чан Кайши эвакуировались на Тайвань. Появилось «два Китая». США сочли законным правительство Гоминьдана, которое и было представлено в ООН. Москва, напротив, признала Китайскую Народную Республику в первый же день ее существования и разорвала отношения с правительством Гоминьдана. После подписания в 1950 году советско-китайского договора США предстояло иметь дело с двумя огромными странами, связанными взаимными гарантиями безопасности[19]. С Мао также была достигнута договоренность и о совместной помощи вьетнамской армии Хо Ши Мина, который в конце Второй мировой войны оказался во главе временного революционного правительства, боровшегося как с японцами, так и французами.

Первым серьезным испытанием советско-китайского партнерства стала война на Корейском полуострове. В Корее на север на завершающем этапе Второй мировой войны вошли советские войска, а на юг — американские, что привело к разделению страны на две части. Сталин был заинтересован в том, чтобы втянуть Вашингтон в войну на Дальнем Востоке.

Москва дала «добро» на наступление северокорейской армии на Сеул, что привело к американской интервенции и китайскому ответу. Всего Пекин выставит на поле боя за всё время войны более 3 миллионов солдат, США — больше миллиона. Наземные и морские операции китайской и корейской армий прикрывал специально сформированный 64-й истребительный авиакорпус советских ВВС, в военных действиях принимало участие до 15 авиадивизий. Советскими летчиками были сбиты 1097 самолетов противника при потере 319 собственных боевых машин[20].

Война в Корее показала примерное равенство сил двух крупнейших сверхдержав — СССР и США. При этом Сталин сделал вывод о том, что «американцы не умеют воевать»[21]. В Вашингтоне же война была использована для постановки задачи достижения «абсолютного военно-стратегического превосходства над СССР»[22]. Подготовленный в 1950 году доклад CНБ-68 ставил целью создание стабильной международной системы, которая бы обеспечивала преобладающие позиции США и исключала подъем альтернативного центра силы в мире. Именно эта идея легла в основу всего доктринального мышления в Соединенных Штатах[23].

В начале 1950-х годов в США началась антикоммунистическая истерия. Пошли шпионские скандалы.

23 сентября 1950 года был принят Закон о внутренней безопасности. Теперь граждане, занимавшиеся «подрывной деятельностью», подлежали тюремному заключению по политическим мотивам, коммунистические и сочувствующие им организации должны были регистрироваться в Совете по контролю за подрывной деятельностью, а университеты, колледжи и школы были очищены от сотен преподавателей, подозреваемых в левых взглядах[24]. Всего через различные процедуры проверки лояльности предстояло пройти 10 миллионам человек. Из библиотек изъяли около 30 тысяч наименований «подозрительных» книг.

Большое значение придавалось экономическим и торговым санкциям для создания как можно более серьезных трудностей в экономике союзных СССР стран и ослабления их промышленного и оборонного потенциала. ЦРУ и Департамент информационных исследований британского МИДа, проявив большую изобретательность, создавали антикоммунистические и антисоветские профсоюзы, либеральные и левацкие организации в Западной Европе. В Мюнхене заработало радио «Свободная Европа», издавались классические антисоветские труды, растиражированные в сотнях СМИ. В 1950 году появилась Европейская конвенция прав человека, формулировавшая новый набор идей, получивший название «европейские ценности», якобы традиционно присущие Старому Свету — демократия, свобода слова и права человека[25].

Турция и Греция были приняты в НАТО в апреле 1952 года. В Великобритании пост премьера вновь занял Уинстон Черчилль, реализовавший мечту английского руководства: Британия испытала собственную ядерную бомбу.

В начале 1953 года произошла смена эпох.

В январе на пост президента США впервые за двадцать лет вступил президент от республиканской партии — Дуайт Эйзенхауэр, генерал, командовавший объединенными англо-американскими силами во Второй мировой, а затем и вооруженными силами НАТО.

А 5 марта в Москве на ближней даче в Волынском скончался Сталин, определявший политику Советского Союза на протяжении трех десятилетий. На первый план в советском руководстве начал выдвигаться человек, от слов и поступков которого будет зависеть судьба планеты Земля в октябре 1962 года — Никита Сергеевич Хрущев.

Глава 1

Хрущев

Становление

Если Эйзенхауэру тогда не надо было доказывать свое право на первенство на американском политическом Олимпе — это было определено выборами, — то Хрущеву еще только предстояло свое первенство завоевать и отстоять.

Отношение к его фигуре в нашей стране и в остальном мире весьма неоднозначно. Что вполне оправдано: Хрущев и был человеком крайне неоднозначным.

Известный писатель Андрей Битов лепил такой образ: «С этого начинается портрет Хрущева: самый лысый и самый смелый» (что неплохо звучит по-английски).

То есть портрет его и начинается с портрета: лысый, круглый, нос картошкой, оттопыренные уши, живот и косоворотка. Над ним смеялись, никто не заметил, что смех этот уже был свободой. Что это был отдых от того портрета. Смелость же скрылась за внешностью. Он за нею прятался еще при Сталине. Косоворотка, живот… это все для того гопака и арбуза, которыми он усатого развлекал. Он надолго запомнил свое унижение: он усвоил сталинский урок.

Природа помогла ему, создав его лицо. Она слепила его наспех, из катышков теста. Так детям дают слепить пирожок из остатков от настоящего пирога. И Никите пришлось учиться всему. Когда говорят о его недостаточной образованности, забывают, сколь многому он научился. Получив от природы то, что он получил: самое открытое, самое непосредственное, можно сказать, глупое лицо, — он закрыл на него, как на замок, свое сокровище: не только смелость, но и гордость, но и силу, но и волю, но и ум. То есть стал цельным человеком. Характером. Большие политики как раз и делаются из цельных людей»[26].

Федор Михайлович Бурлацкий, работавший в аппарате ЦК и имевший возможность наблюдать Хрущева, так запомнил его внешность: «Его огромный лоб, как будто бы специально освобожденный от волос по обе стороны от висков, его большой, внушительный нос, его толстые губы, его раздвоенный подбородок, наконец, руки, которые он любил держать на столе, поигрывая переплетенными пальцами, — словом, вся его большая и массивная фигура с первого взгляда внушала доверие и симпатию…

В ту пору ему, наверное, минуло лет шестьдесят, но выглядел он очень крепким, подвижным и до озорства веселым. Чуть что, он всхохатывал во весь свой огромный рот с выдвинутыми вперед и плохо расставленными зубами, частью своими, а частью металлическими.

Его широкое лицо с двумя бородавками и огромный лысый череп, крупный курносый нос и сильно оттопыренные уши вполне могли принадлежать крестьянину из среднерусской деревни или подмосковному работяге, который пробирается мимо очереди к стойке с вином. Это впечатление, так сказать, простонародности особенно усиливалось плотной полноватой фигурой и казавшимися непомерно длинными руками, потому что он почти непрерывно жестикулировал. И только глазки, маленькие глазки, то насыщенные юмором, то гневные, излучавшие то доброту, то властность, — только, повторяю, эти глазки выдавали в нем человека сугубо политического, прошедшего огонь, воду и медные трубы и способного к самым крутым поворотам, будь то в беседе, в официальном выступлении или в государственных решениях»[27].

У современников и соратников Хрущев вызывал разные чувства. Анастас Иванович Микоян, старый большевик, соратник Ленина и член Президиума ЦК КПСС (так тогда называлось Политбюро) относился к Хрущеву с симпатией: «Это был настоящий самородок, который можно сравнить с неотесанным, необработанным алмазом. При своем весьма ограниченном образовании он быстро схватывал, быстро учился. У него был характер лидера: настойчивость, упрямство в достижении цели, мужество и готовность идти против сложившихся стереотипов… Был склонен к крайностям. Очень увлекался, перебарщивал в какой-то идее, проявлял упрямство и в своих ошибочных решениях или капризах. К тому же навязывал их всему ЦК после того, как выдвинул своих людей, делая ошибочные решения как бы “коллективными”. Увлекаясь новой идеей, он не знал меры, никого не хотел слушать и шел вперед, как танк»[28].

Вячеслав Михайлович Молотов, еще более старый большевик и еще более давний соратник Ленина, мой дед, относился к Хрущеву резко негативно. Мои детские воспоминания о времени Хрущева: семья, во главе с дедом сидящая перед телевизором и потешающаяся над его очередной нескончаемой речью «кукурузника». Да и потом оценки дедом Хрущева я слышал неоднократно. Молотов считал его человеком не без способностей, «бывалым» руководителем, хорошим тактиком. Но он не считал Хрущева коммунистом. И не жалел эпитетов в его адрес. «Хрущев — недоразумение для партии». «Хрущевщина — буржуазный дух». «Саврас без узды», за которым бежали маленькие савраски. «Не по Сеньке шапка»[29].

Столь же полярны оценки современных биографов Хрущева. В работах более либеральных авторов он проходит скорее со знаком плюс. Леонид Млечин, историк и публицист, о Хрущеве высокого мнения: «Оставшийся в памяти необузданным бузотером, нелепо выглядевший, он был человеком фантастической энергии, огромных и нереализованных возможностей, непредсказуемый и неуправляемый, невероятный хитрец, но при этом живой и открытый. Он был наделен взрывным темпераментом, склонностью к новым, революционным идеям и готовностью ни с кем и ни с чем не считаясь немедленно воплощать их в жизнь»[30].

Но и у либералов, как у Геннадия Васильевича Костырченко, много претензий к Хрущеву за недостаточность его реформаторских усилий: он оказался заложником «застойной» позиции — «ни сталинизма, ни демократии». Не устраивает Хрущев эстетически, вызывает вопросы его характер, «зиждившийся на антиинтеллектуализме этой личности, бравировавшей своим сермяжно-пролетарским демократизмом и грубоватым “колхозным” юмором»[31].

Историк Евгений Юрьевич Спицин — государственник — совсем другого мнения: «На наш же взгляд, который теперь, к счастью, разделяют многие мои коллеги, именно хрущевская “слякоть” и ее вдохновитель заложили базовые основы разрушения и гибели нашей великой державы и советского общественного строя в эпоху преступной горбачевской перестройки, где главной, в том числе идеологической, силой стали все недобитые “шестидесятники” во главе с двумя архитекторами этой перестройки — иудами М. С. Горбачевым и А. Н. Яковлевым»[32].

Того же мнения Елена Анатольевна Прудникова: «Именно при Хрущеве было положено начало тем процессам — экономическим, политическим, культурным, — которые привели нашу страну в ту глубочайшую… хм! — в общем, в то самое место, где она оказалась к концу столетия»[33].

А беглый разведчик и плодовитый псевдоисторик Виктор Суворов (Резун) пошел еще дальше и суммировал его образ словами: «Один из самых страшных палачей во всей тысячелетней истории России»[34].

Из всех основных участников драматических событий октября 1962 года Хрущев имел наиболее народное происхождение. Он вообще едва ли не единственный крестьянский сын, возглавивший великую державу (у Сталина отец был сапожником, а мать швеей).

Предками Хрущева, судя по изысканиям курских архивистов, были крепостные помещицы тайной советницы Елизаветы Федоровны Левшиной[35].

Сам Никита Хрущев появился на свет 15 апреля 1894 года в селе Калиновка. Он вполне годился и Джону Кеннеди, и Фиделю Кастро в отцы. Его родители — Сергей Никанорович и Ксения (Аксинья) Ивановна — были малоимущими крестьянами, как и крестные отец и мать, окрестившие маленького Никиту в Архангельской церкви[36].

Будущий советский лидер вспоминал: «В нашей деревне Калиновка Курской губернии хозяйства были небольшими, скорее маленькими. У крестьян не было техники, только соха и плужок. Правда, соха встречалась уже редко». В 1906 году в Калиновке открылась земская школа, куда и отправился учиться маленький подпасок Хрущев.

В Калиновке Никита прожил до четырнадцати лет. «В 1908 году отец и мать нанялись в богатое имение помещика Васильченко. Я уже был подростком, мне исполнилось четырнадцать лет, и я там работал на пахоте погонщиком волов. Труд для моего возраста был тяжелым, надо было поднимать ярмо, запрягая волов в плуг. Это входило в обязанность погонщика. А не плугаря»[37].

Вскоре семья перебралась в Юзовку — современный Донецк. Сергей Никанорович работал там в шахте. Никита сам начал осваивать рабочие профессии. Стал учеником на заводе — у него появилась «мечта научиться слесарному делу».

Его наставником в профессии стал слесарь-еврей Яков Кутиков с фабрики Инженерной компании Боссе и Генфельда, которая располагалась недалеко от шахт, в старом городе — темном районе с узкими, мощенными булыжником улочками. Эта немецкая компания занималась ремонтом сложного шахтного оборудования. «Немного поучившись, получил удостоверение и инструменты и начал ходить по цехам, чинить оборудование».

Проснулся интерес к политике, он начал читать социалистические издания. В 1912 году собирал пожертвования в помощь семьям жертв Ленского расстрела, что стало известно полиции и администрации фабрики. Хрущева уволили. Он устроился слесарем по ремонту оборудования на шахту № 31. Здесь, как рассказывал сам Хрущев, он распространял социал-демократические газеты и организовывал группы по изучению марксизма.

В 1914 году перешел на машиноремонтный завод, обслуживавший десять шахт, что помогло расширить круг знакомств. «Шахтеры считали, что я хорошо говорю, и просили меня выступать от имени всех перед хозяином, когда хотели что-то от него получить, — рассказывал Хрущев. — Меня часто отправляли к хозяину с ультиматумами, потому что считали, что у меня для этого хватит смелости».

Шла Первая мировая война, но «в армию его не призвали, как шахтера или высококвалифицированного рабочего».

В 1914 году Никита Хрущев женился — на красивой, рыжеволосой Ефросинье Ивановне Писаревой. Через год у них родилась дочь Юлия, а через три дня после Октябрьской революции 1917 года — сын Леонид.

Вместе с квалификацией пришел и достаток. Много лет спустя Хрущев рассказывал зятю, что до революции зарабатывал в месяц тридцать рублей — в два-три раза больше, чем средний рабочий.

Никита Сергеевич не собирался становиться революционером, его мечтой была профессия горного инженера. Но революция поменяла планы. Большевистскими идеями его впервые увлек работавший в Юзовке Лазарь Моисеевич Каганович, которого Хрущев услышал на митинге еще в первые дни Февральской революции.

Но когда началась Гражданская война, когда обрушился голод, Никита вернулся в Калиновку. Там он заявил о себе, вступив в местный комитет бедноты (комбед), занимавшийся изъятием излишков продовольствия у более состоятельных односельчан[38].

В конце 1918-го или начале 1919 года Хрущев был мобилизован в Красную Армию. Воевал в составе 9-й армии, которая противостояла сначала Донской армии генерала Краснова, участвовала в наступлении Южного фронта на Борисоглебск, подавляла Вешенское восстание, вела оборонительные бои с войсками Деникина на Донбассе, а затем наступала в Ростово-Новочеркасской и Северо-Кавказской операциях. Война была жесточайшая, кровь лилась рекой. Армия прошла с боями около тысячи километров, а Хрущев, вступивший в партию в 1918 году, проделал путь от рядового бойца до политкомиссара батальона, а затем и инструктора политотдела армии. «Уже в ту пору Хрущев знал Ворошилова и Буденного. Чаще других он вспоминал комиссара Фурманова»[39], — напишет Алексей Аджубей, зять Хрущева.

В 1919 году Хрущев приехал в Калиновку навестить жену и детей, которые жили у его родителей. Но супругу Евфросинью увидел в гробу: она умерла от тифа[40]. Сразу после похорон Хрущев вернулся на фронт, оставив двухлетнюю Юлию и восьмимесячного Леонида на попечение родителей.

Хрущев мало рассказывал о своей военной службе в Гражданскую. Хотя мог и поведать о боевых подвигах: «Мы перешли в наступление. Шли под вражеским огнем… Загнали белогвардейских бандитов в море». Однако сам Хрущев не столько сражался на передовой, сколько занимался инженерными работами, пару месяцев провел на курсах подготовки политинструкторов, и большинство его рассказов о войне связаны с борьбой против темноты и бескультурья[41].

После окончания Гражданской войны Хрущев вернулся в 1922 году в Юзовку, и «по партийной мобилизации выезжал в село, на проведение посевной кампании… Вся наша работа заключалась в том, что мы собирали крестьян и призывали их сеять хорошо и вовремя, а еще лучше — провести сверхранний сев. То, что мы говорили, сами очень плохо понимали. Речь моя была довольно примитивной, как и речи других товарищей. Я ведь никогда по-настоящему не занимался сельским хозяйством, и все мои познания основывались на том, что я видел в детстве у своего дедушки в Курской губернии. В том же 1922 году я пошел учиться на рабфак, проучился три года. Секретарем уездного комитета партии у нас был Завенягин»[42].

В Юзовку к Никите Сергеевичу перебрались родители с Юлией и Леонидом[43]. В 1922 году Хрущев женился во второй раз. Брак был недолгим, он не любил о нем вспоминать. Известно только имя жены — Маруся.

Зато третий брак оказался прочным. Подругой жизни стала Нина Петровна Кухарчук. Родилась она в 1900 году в селе Василев Потуржанской гмины (волости) Томашевского уезда Холмской губернии в бывшем Царстве Польском в достаточно обеспеченной семье. Три года она проучилась в сельской школе, год в Люблинской гимназии, а затем в Холмской гимназии.

Когда началась Первая мировая война, Нина продолжала еще четыре года учиться в холмском Мариинском женском училище, которое, правда эвакуировали в Одессу. Закончила его в 1919 году, какое-то время трудилась в канцелярии училища. В начале 1920 года в подполье вступила в партию большевиков, затем попала на польский фронт — как агитатор, знающий украинский язык и местные условия. А когда создавался ЦК компартии Западной Украины, ее назначили завотделом по работе среди женщин.

Затем — поездка в Москву и поступление на восьмимесячные курсы в Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова. По окончании Нину направили в Бахмут (ныне — Артемовск) на Донбассе — преподавать историю революционного движения и политэкономию в губернской партшколе. А осенью 1922 года — в Юзовку, в окружную партийную школу. Там она и встретилась с Никитой Хрущевым.

Нина Петровна была спокойной женщиной с твердым характером. Она родила троих детей — Раду, Сергея и Елену.

По партийной линии Хрущева повел Каганович, который и рекомендовал его секретарю Юзовского уездного комитета партии Авраамию Павловичу Завенягину, который при Хрущеве станет заместителем председателя советского правительства[44].

«После окончания рабфака в 1925 году мне не дали возможности поступить в высшее учебное заведение, — жаловался Хрущев. — Я хотел учиться, получить специальность. Имея склонность к инженерным вопросам, я мечтал поступить на факультет машиностроения. Как слесарь, я любил свою техническую профессию, любил машины, но в Юзовке мне сказали:

— Нет! Надо идти на партийную работу, потому что это сейчас главное.

Так я стал секретарем партийного комитета в Петрово-Марьинском уезде, смешанном по профилю».

В апреле 1925 года Хрущева избрали делегатом с совещательным голосом на XIV партийную конференцию. «Это для меня было большой радостью. Главное — возможность побывать в Москве, посмотреть столицу, побывать на всесоюзной конференции, послушать и увидеть вождей… Я рано вставал и пешком шел в Кремль, чтобы прийти раньше других делегатов и занять… первые места перед трибуной. Поэтому надо было вставать пораньше и бежать туда без завтрака»[45].

В конце 1926 года Хрущева перевели на работу в юзовский окружной комитет партии, где он заведовал организационным отделом. А Нину Петровну отправили на повышение квалификации в Москву — в Коммунистическую академию имени Крупской. После чего она работала в Киевской межокружной партшколе преподавателем политической экономии[46].

В 1928 году Хрущева перевели на работу в Харьков, где тогда располагались правительство и Центральный Комитет компартии Украины, на должность заместителя заведующего орготделом ЦК. Заведовал отделом Николай Нестерович Демченко. Секретарем ЦК был Каганович.

Но и в Харькове Хрущев долго не задержался. «Однажды Каганович мне позвонил и говорит: “…Состоялось решение, что в Киев едет секретарем окружного комитета товарищ Демченко, а Демченко просит, чтобы вас отпустили с ним заведовать орготделом Киевского окружкома…”

Мне работалось там хорошо и легко. Киевляне ко мне относились с большим доверием, и я бы сказал, с уважением. Имелись и трудности, было много безработных, чего в Донбассе мы не встречали»[47].

Но в том же 1928 году Сталин вернул Кагановича в Москву секретарем ЦК, а затем сделал первым секретарем Московского обкома и горкома партии. Вслед за ним потянулся и Хрущев, который тогда воспринимался как человек Кагановича[48]. Его мечтой было поступить в Промышленную академию.

«Я уехал в Москву. Там тоже встретил трудности, потому что у меня не было достаточного руководящего хозяйственного стажа… Пришлось мне побеспокоить Лазаря Моисеевича Кагановича (он был секретарем ЦК) и попросить, чтобы ЦК поддержал меня. Я добился своего: меня поддержал Каганович, и таким образом я стал слушателем Промышленной академии».

Промышленная академия, где готовили кадры руководителей индустриализации для строек и объектов первой и последующих пятилеток, считалась престижным учебным заведением. Она находилась в ведении Совнаркома, который тогда возглавлял Алексей Иванович Рыков. Хрущев появился в Промакадемии, когда сталинцы схлестнулись с бухаринцами, «правыми», одним из лидеров которых и был Рыков.

«В этой борьбе моя роль резко выделялась в том коллективе, и все это было на виду у Центрального Комитета, — вспоминал Хрущев. — Поэтому всплыла и моя фамилия как активного члена партии, который возглавляет группу коммунистов и ведет борьбу с углановцами, рыковцами, троцкистами в Промышленной академии… Через эту мою деятельность в Промакадемии меня, видимо, и узнал Сталин. Сталину, конечно, импонировало, что наша партийная организация поддерживает его. Я и сейчас считаю, что поддержка линии, выразителем которой в то время являлся Сталин, была правильной»[49].

Бухаринцы потерпели поражение, в конце 1930 года главой правительства стал Молотов. А Хрущева в ЦК заметили — и не только потому, что его воспринимали как человека Кагановича. По словам историка Юрия Николаевича Жукова, «счастливым лотерейным билетом» для Хрущева стало знакомство в Промышленной академии с учившейся там Надеждой Аллилуевой, которой понравился улыбчивый рубаха-парень[50]. Аллилуева — супруга Сталина. И она поведала мужу об активном секретаре своей парторганизации.

В 1930 году группа из 6–7 первых выпускников Промакадемии во главе с секретарем парткома Хрущевым была принята Сталиным[51]. Они познакомились лично. «С этого момента начинается стремительный взлет Хрущева»[52].

В январе 1931 года он стал первым секретарем Бауманского райкома партии, а затем Краснопресненского. Через год Хрущев стал вторым секретарем столичного горкома, где правил Каганович.

Микоян наблюдал за стремительным восхождением: «Хрущев ведь сделал карьеру в Москве за два-три года. Почему? Потому что всех пересажали. Ему помогла выдвинуться Аллилуева — она его знала по Промакадемии, где он активно боролся с оппозицией. Вот тут он и стал секретарем райкома, горкома, попал в ЦК. Он шел по трупам»[53].

Каганович, занимая одновременно три важных поста — первый секретарь Московского горкома и обкома и первый заместитель Сталина в ЦК — управление Москвой с удовольствием переложил на плечи Хрущева. Благо Московский горком партии располагался на Старой площади, там же, где и ЦК ВКП (б). Каганович выделял время лишь для крупных проектов, как строительство метро или Генеральный план развития столицы.

Никита Сергеевич же занимался всем городским хозяйством вместе с председателем исполкома Моссовета Николаем Александровичем Булганиным. Они и жили в одном доме, на одной лестничной площадке, дружили семьями. Сталин и приглашал их вместе, иронично называя «отцами города». Москву активно перестраивали. Взрывами снесли стену Китай-города, Сухареву башню, Иверские ворота, вырубили все деревья на Садовом кольце. В 1935 году Политбюро приняло решение о генеральном плане реконструкции Москвы[54].

Тогда же Хрущев сменил Кагановича на посту главы Московского обкома.

Хрущев проявил себя как верный сталинец. «Я всей душой был предан ЦК партии во главе со Сталиным и самому Сталину в первую очередь»[55], — напишет Хрущев в воспоминаниях.

Когда начались репрессии и показательные процессы, Хрущев был в первых рядах самых решительных борцов с «врагами народа». За три дня до окончания процесса над Зиновьевым и Каменевым в 1936 году он требовал для них смертной казни: «Всякий, кто радуется успехам нашей страны, достижениям нашей партии под руководством великого Сталина, найдет для продажных наймитов, фашистских псов из троцкистско-зиновьевской банды лишь одно слово: и это слово — “расстрел”».

После окончания процесса над троцкистами в 1937 году кульминационным пунктом их осуждения стал 200-тысячный митинг москвичей на Красной площади при 27-градусном морозе с ударным выступлением Хрущева: «Троцкистская клика — это банда шпионов и наемных убийц, диверсантов, агентов германского и японского фашизма. От этих троцкистских дегенератов исходит трупная вонь»[56].

30 июля вышел «оперативный приказ № 00447» НКВД о репрессировании бывших кулаков, уголовников и антисоветских элементов, в соответствии с которым создавались республиканские, краевые и областные тройки в составе первых секретарей партии, наркомов внутренних дел, начальников краевых и областных управлений НКВД и местных прокуроров. Эти тройки уже получали право применять любые виды наказаний — вплоть до расстрелов. Для каждой республики и области утверждались предельные цифры по каждой категории.

Но многим руководителям установленные цифры показались слишком маленькими, они просили еще. Среди таких руководителей был и Хрущев, запросивший самые большие лимиты в стране — просил причислить во вверенной ему Московской области к первой категории (расстрел) 8500 человек, а ко второй (арест на длительный срок) — 32 805. Политбюро утвердило 5 тысяч в первую и 30 тысяч — во вторую[57].

Владимир Семичастный, который во время Карибского кризиса возглавлял КГБ, писал: «Во время сталинских репрессий Хрущеву не удалось сохранить свои руки “чистыми”. Хотя мы не раз говорили с ним о годах бесправия, он при этом никогда не останавливался на той роли, которую ему самому пришлось сыграть в те годы. Хрущев нигде и никогда не признавал своего участия в репрессиях. Но факты говорят о другом…

К началу 1938 года были репрессированы почти все секретари МК и МГК ВКП (б), большинство секретарей райкомов и горкомов партии Москвы и Московской области, многие руководящие советские, профсоюзные и комсомольские работники, сотни руководителей предприятий, специалистов, деятелей науки и культуры. Естественно, не последнюю роль сыграли и указания Хрущева, и та атмосфера, которую он создавал тогда в Московской партийной организации»[58].

Хрущев стал кандидатом в члены Политбюро.

В конце января 1938 года Сталин поменял подвергшееся репрессиям руководство Украины. Первым секретарем ЦК КПУ (б) стал Никита Сергеевич Хрущев. Репрессии шли полным ходом. Выступая 8 июня на партийной конференции пограничных войск наркомата внутренних дел Украины, он сказал: «Товарищи, исключительная любовь в народе к НКВД. Это, товарищи, особенности нашего строя. Везде органы сыска и политического сыска ненавистны, к ним народ питает ненависть, а у нас — исключительную любовь»[59].

На XVIII съезде в марте 1939 года Хрущев стал полноправным членом Политбюро.

В сентябре 1939 года, когда после начала Второй мировой войны и вторжения гитлеровской Германии в Польшу советские войска выдвинулись в Западную Украину и Западную Белоруссию, Хрущев приложил всю свою энергию для скорейшей интеграции вновь присоединенных украинских земель в советскую систему.

В Киеве он близко познакомился с генералом армии Георгием Константиновичем Жуковым, который с 1940 года командовал войсками Киевского особого военного округа. И с комиссаром государственной безопасности 3 ранга Иваном Александровичем Серовым, который стал руководителем НКВД Украины. В те годы Хрущев обратил внимание и на инженера Леонида Ильича Брежнева, продвигал его вверх по партийной лестнице.

С 22 июня 1941 года Украина стала полем самых ожесточенных сражений Великой Отечественной войны. Оставаясь руководителем Украины, Хрущев стал членом Военного совета (представителем Ставки) ряда фронтов Юго-Западного стратегического направления. — Юго-Западного, Сталинградского, Южного, Воронежского и 1-го Украинского. Критики считают его лично виновным «в двух самых страшных военных катастрофах во всей мировой военной истории: поражении советских войск на земле Украины летом и осенью 1941 года и Харьковской катастрофе мая 1942 года»[60]. Почитатели, напротив, пишут о том, что причиной этих поражений стало нежелание Сталина прислушаться к предложениям Хрущева.

Но никто не оспаривает большую роль Хрущева в организации обороны Сталинграда. Он находился в переднем командном эшелоне за Мамаевым курганом, потом — на тракторном заводе. И принимал участие в планировании и осуществлении операции «Уран», которая привела к окружению нацистских войск.

12 февраля 1943 года Хрущеву было присвоено звание генерал-лейтенанта. В Киев он вернулся после битвы за Днепр в ноябре 1943 года. «Город производил жуткое впечатление, — вспоминал Хрущев. — Некогда такой большой, шумный, веселый южный город, и вдруг — никого нет! Просто слышали собственные шаги, когда шли по Крещатику. Потом мы повернули на улицу Ленина. В пустом городе отдавалось эхо… Постепенно стали появляться люди, возникали прямо как из-под земли. Мы поднимались с Крещатика в направлении Оперного театра… Вдруг слышим истерический крик. Бежит к нам молодой человек:

— Я единственный еврей в Киеве, который остался в живых»[61].

Партийное руководство на Украине вновь перешло к Кагановичу, а Хрущев стал председателем Совнаркома Украинской ССР (с 1946 года — Совета министров). «Отношения Сталина и Хрущева были противоречивыми, — замечал работавший тогда в комсомольском руководстве Украины Владимир Семичастный. — Сам факт, что после войны Сталин заменил на Украине Хрущева Кагановичем, свидетельствует о его определенном недоверии. Однако скорое возвращение смещенного на его прежнюю должность, не прерванное членство его в Политбюро ЦК партии доказывают, что конфликты между ними никогда не перерастали в открытую враждебность»[62].

На Хрущева легло нелегкое бремя восстановления разрушенной и разоренной нацистами Украины. В 1947 году он вновь был избран Первым секретарем ЦК КПУ (б).

На Западной Украине продолжалось вооруженное сопротивление фашистских коллаборационистов, бандеровцев, теперь уже поддерживаемое из-за океана. Это были не только разрозненные отряды, но и такое крупное соединение, как Украинская повстанческая армия. О масштабах операций дает представление записка Кагановича, Хрущева и Абакумова от 28 октября 1947 года, в которой сообщалось, что только «за 9 месяцев 1947 года было захвачено живыми при боевых операциях и арестовано 13 107 и убито 3 391 бандитов. Из этого числа убито и арестовано 1103 руководящих лиц ОУНовского подполья и банд… В проведении этой операции принимали участие свыше 40 000 чекистов, офицеров и солдат войск МГБ»[63].

Хрущев генерировал множество инициатив. В феврале 1948 года он внес предложение, поддержанное Сталиным: предоставить собраниям колхозников право высылки на 8 лет «из села за пределы Украинской ССР наиболее злостных и неисправимых преступников и паразитических элементов, на которых не оказывают необходимого влияния обычные меры воздействия и предупреждения». В июне Верховный Совет СССР распространил эти меры на всю страну. До 1953 года в Сибирь и Казахстан на спецпоселения было насильственно выселено с семьями 47 тысяч «паразитов». Другая инициатива Хрущева касалась организации лагерей и тюрем строгого режима для содержания особо опасных государственных преступников (шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и участников других антисоветских организаций и групп) и о направлении их по отбытии наказания в ссылку на поселения в отдаленные местности СССР под надзор органов МГБ. На основании соответствующей директивы Генпрокурора и министра госбезопасности было сослано больше 20 тысяч человек[64].

В 1949 году началось «ленинградское дело», которое выбило из высших эшелонов всю питерскую прослойку руководства во главе с Алексеем Александровичем Кузнецовым.

Осенью 1949 года едва не началось «московское дело»: ПБ создало комиссию для проверки деятельности секретаря ЦК, МК, МГК и председателя Моссовета Георгия Михайловича Попова. Ему инкриминировались зажим критики и самокритики, попытки подмять под себя союзные министерства, «зазнайство и самодовольство». Попова отправили руководить министерством городского строительства. В столицу из Киева был вызван Никита Хрущев[65]. В конце года он был вновь утвержден секретарем одновременно ЦК ВКП (б) и московской парторганизации[66].

В начале 1950-х годов Сталин постепенно стал оттеснять на второй план «старую гвардию» в лице Молотова, Микояна, Ворошилова, Кагановича, что усиливало позиции Маленкова, Берии, Булганина и открывало дорогу к вершинам власти Хрущеву.

Как секретарь ЦК Хрущев отвечал теперь за сельское хозяйство. 8 марта 1950 года он опубликовал в «Правде» статью с планом укрупнения колхозов, за которой 30 мая последовало соответствующее постановление. Меры по укрупнению колхозов были проведены быстро: за год их количество сократилось с 252 тысяч до 121 тысячи, а к концу 1952 года — до 94 тысяч. Еще больше сокращались индивидуальные наделы крестьян, снижалась натуральная оплата труда, которая давала крестьянам возможность продавать излишки продуктов на рынках.

Но вот попытка Хрущева продвинуть на всесоюзный уровень его планы — частично реализованные в Подмосковье — ликвидации мелких колхозов и подсобных хозяйств с массовым переселением крестьян в строящиеся промышленным способом «агрогорода» успехом тогда не увенчалась. Более того, пришлось каяться перед Сталиным за статью на эту тему[67]. Хрущев еще получит возможность вернуться к своей затее, когда возглавит страну.

В дополнение к руководству Москвой в январе 1952 года Хрущеву поручили «наблюдение за работой ЦК КП (б) Украины».

На XIX съезде партии Хрущеву доверили сделать доклад по изменениям в Устав. При распределении ролей после съезда, ставшего для Сталина последним, Маленков оказался формально первым после него человеком в советском руководстве, Берия — вторым. Они вместе с Булганиным и Хрущевым составили четверку, которая отныне приглашалась Сталиным на Ближнюю дачу и на ночные ужины.

Был Хрущев у Сталина и в ночь на 1 марта 1953 г. Через 2 дня Сталина не стало — инсульт.

Хрущев председательствовал на совместном заседании всех высших государственных и партийных органов, на котором был сформирован новый состав власти, когда Сталин еще не испустил последнее дыхание. Маленков — глава правительства, Хрущев — секретарь ЦК партии, Берия — глава объединенных МГБ и МВД, Молотов — министр иностранных дел, Булганин — министр обороны.

Первый секретарь

Среди наследников Сталина не было противников десталинизации режима. «Пережив многочисленные унижения и страх за свою судьбу при жизни Сталина, все они отвергали саму возможность новой диктатуры сталинского типа, были заинтересованы в формировании нового баланса власти, основанного на относительном равноправии членов Политбюро»[68], — считает историк Политбюро Олег Витальевич Хлевнюк.

Теоретически на первую роль могли претендовать четверо — Маленков, Берия, Хрущев и Молотов.

Дмитрий Трофимович Шепилов, один из самых проницательных и информированных свидетелей эпохи, считал, что «по всенародному и всепартийному мнению, единственным достойным преемником И. Сталина был В. Молотов. Но Молотов сам не проявлял ни малейших намерений встать у руля государственного корабля… Это облегчило задачу Хрущева»[69].

Федор Бурлацкий задавался вопросом: «Почему опытный аппаратчик Маленков и хитроумный лис Берия решили включить в «тройку консулов» (по примеру Цезаря и Наполеона) Хрущева? Ответ для меня совершенно очевиден: они недооценили его. Напомню фразу, которую любил повторять Макиавелли: “Брут стал бы Цезарем, если бы притворился дураком”. Хрущев притворился, — ну не то чтобы дураком, но достаточно простоватым человеком, деятелем на подхвате, не лидером»[70].

Но вскоре Хрущев решительно повел борьбу за первенство в стране.

Уже 14 марта 1953 года Пленум ЦК по его предложению освободил Маленкова от обязанностей секретаря ЦК, имея в виду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета Министров СССР и секретаря ЦК КПСС. «Руководство Секретариатом ЦК КПСС и председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС возложить на секретаря ЦК КПСС тов. Н. С. Хрущева».

Затем настала очередь Берии, который был арестован в Кремле, а затем исключен как враг партии и советского народа из рядов КПСС и предан суду. «Одержав верх над Берией, Хрущев сразу вырвался вперед, обеспечивал себе приоритетное положение в партийной иерархии, — подтверждал Алексей Аджубей. — После расстрела Берии Хрущев даже внешне очень изменился, стал более уверенным, динамичным»[71].

Хрущев прекрасно чувствовал механизмы властвования, настроения аппарата, который становился его главным козырем. Система номенклатуры — назначения на десятки тысяч ключевых позиций в государственном и партийном аппарате — оказалась теперь в руках Хрущева. Он быстро выдвигал на руководящие посты своих людей.

Шаг за шагом он максимизировал свои полномочия. На пленуме ЦК неожиданно и как бы мимоходом Маленков вдруг заявил:

— Президиум ЦК предлагает, товарищи, утвердить первым секретарем Центрального Комитета товарища Хрущева. Требуются ли пояснения этого дела?

— Нет»[72].

Шепилов замечал: «Отныне любой сколько-нибудь существенный политический, международный, хозяйственный, культурный вопрос до его постановки в правительстве должен был быть рассмотрен в ЦК… И теперь, сделавшись первым секретарем ЦК, Хрущев просто надел уже разношенные и удобно подогнанные Сталиным валенки и потопал в них дальше»[73].

У Хрущева была репутация крепкого, хорошего хозяйственника, партийного практика, он вызывал к себе симпатию народным красноречием и простодушием. Николай Байбаков, многолетний руководитель Госплана, писал: «Не числилось за Никитой Сергеевичем ни громких всенародных деяний и заслуг, ни теоретических работ, только голод на Украине, о котором старались не помнить, как и о сдаче Киева в 1941 году. Зато бытовало мнение — крепок, ухватист, хороший хозяйственник, то есть типичный партийный практик, умеет вызывать к себе симпатию простой речью и обхождением, располагал к себе и внешний облик: простецкое лицо и жесты, простодушие как знак добропорядочности. И то, что он словоохотлив не в меру, тороплив в делах — это мы тоже знали.

Но, видимо, в нас, в нашей социальной психологии жило скрытое желание человеческой простоты, распахнутости и новизны, поэтому и старались не замечать ни грубости его характера, ни авантюрности его решений. Может быть, и хватит с нас непреклонности и суровости вождей, постоянного, почти на пределе напряжения сил»[74].

Хрущев взял на вооружение метод ублажения коллег и подчиненных. Зарплату в государственных и партийных органах повысили в три-четыре раза. Льготы в виде казенных дач и пайков, автотранспорта и т. д. заметно расширялись. Устанавливался строго нормированный рабочий день, никаких ночных бдений, как при Сталине. На Воробьевых горах недалеко от смотровой площадки были построены особняки, получившие в народе название «Заветы Ильича». Сделаны они были по одному проекту: двухэтажные, в каждом примерно восемь комнат, отдельный гараж. Жилые корпуса в Кремле были предназначены под снос — на их месте начиналось строительство стеклянной коробки Дворца съездов.

Огромным преимуществом Хрущева окажется его участие в созданной 5 марта тройке Президиума ЦК по «приведению в должный порядок» бумаг Сталина. Маленков вскоре после этого покинул пост секретаря ЦК, Берия был репрессирован, а его бумаги, как и весь архив Сталина, оказались в руках Хрущева. Его люди работали с документами денно и нощно, собирая помимо прочего пространные досье на каждого из коллег. Хрущев имел полную свободу распоряжения этими досье. В 1955 году он подпишет акт об уничтожении 11 мешков с протоколами Политбюро и отчетами МГК и ЦК Компартии Украины времен его руководства столицей и республикой об арестах врагов народа — на всех этих документах была его личная подпись[75]. С этого момента он мог смело разоблачать преступления Сталина и других его соратников.

Писал Хрущев с ошибками, но говорил бойко. Готовя доклад, он вызывал стенографистку и диктовал. «Гениальные мысли приходили Хрущеву непрерывно… Вот почему доклады Хрущева, все, без единого исключения, были так рыхлы по содержанию и невероятно велики по размерам — 5, 6, 8, 10 газетных полос. А читались на совещаниях, пленумах, съездах они по 7–10 или даже 12 часов»[76]. Анекдот тех лет: «Вопрос армянскому радио: можно ли завернуть в газету слона? Ответ: можно, если в газете опубликовано выступление Хрущева».

Хрущев был и мастером импровизаций, которые затем по стенограммам оперативно редактировались многочисленным штатом спичрайтеров, экспертов и литературных редакторов. Поскольку они доходили до советской публики уже в таком отредактированном виде, большой опасности внутри они не представляли.

Хрущев распространял свое влияние на все новые сферы политики постепенно, выступая со все новыми инициативами.

«Яблоки Лесничего, сирень Колесникова, торфокомпост Лысенко, мульчирование почв, предложенное учеными Тимирязевской академии, гидропоника, торфо-перегнойные горшочки, квадратно-гнездовой способ посадки картофеля, позже — кукуруза, убежденность в спасительной силе идей Прянишникова о поддержании плодородия земли неорганическими удобрениями и многое, многое другое постоянно завораживало его. Если учесть его деятельную натуру, необычайный напор, с которым он брался за дело, то естественно, что не все и не всегда оказывалось приемлемым, не всегда вело к той пользе, на которую он рассчитывал, но берусь утверждать: единственной его целью было — улучшить жизнь»[77], — писал Аджубей.

Решающими звеньями подъема сельского хозяйства объявлялись то удобрения, то увеличение посевов гороха, то поливное земледелие с рисоводством. Серьезной причины дезорганизации сельского хозяйства стала кукурузная эпопея.

Сегодня мало кто спорит, что освоение целины было авантюрой. Только в 1954–1958 годах на это была потрачена почти треть всех средств, выделенных на сельское хозяйство. За это время старопахотные районы центральной России, оказавшиеся забытыми, ухудшили свои показатели[78].

Овцеводство было уничтожено не только в Казахстане, но и в Центральной России, где оно существовало испокон веков, давая людям мясо, валенки и полушубки.

Не случайно, что вскоре пришлось раскрыть государственные хлебные резервы. Государственные запасы зерна постоянно сокращались, использованные резервы превышали государственные закупки[79].

Празднование 300-летия воссоединения Украины с Россией Хрущев превратил едва ли не в единоличное триумфальное мероприятие. Ему не терпелось преподнести Украине подарок с царского плеча.

Так появился на свет Указ от 19 февраля 1954 года о передаче Крымской области из РСФСР в состав УССР. К этому времени позиции Хрущева уже заметно окрепли. «И все растущий круг фаворитов уже услужливо называл его тем отвратительным и зловещим именем, которое перекочевало из сталинской эпохи — “хозяин”», — писал Шепилов.

Кроме того, была группа вопросов, по которым поначалу Хрущев импровизаций не допускал, поскольку в них не разбирался. К их числу, безусловно, относилась и внешняя политика. Прежде Хрущев не только не участвовал в обсуждении внешнеполитических вопросов. Шепилов вспоминает обсуждение международной тематики на Политбюро при Сталине: «Вдруг он остановился против Хрущева и, пытливо глядя на него, сказал:

— Ну-ка, пускай наш Микита что-нибудь шарахнет…

Одни заулыбались, другие хихикнули. Всем казалось невероятным и смешным предложение Хрущеву высказаться по международному вопросу».

Внешняя политика была прерогативой Молотова. Как глава правительства, нарком и министр иностранных дел он имел отношение ко всем важнейшим международным вопросам на протяжении десятилетий. Других членов Президиума ЦК в тот момент за пределами нашей страны не смогли бы различить ни по именам, ни по лицам. «В течение сравнительно долгого времени Хрущев не вмешивался в вопросы внешней политики и не высказывался по ним. Он признавал абсолютный приоритет в этой сфере В. М. Молотова и испытывал даже чувство своеобразного почтительного страха перед сложностью международных проблем…»[80].

Внешнеполитический дебют

Администрация Эйзенхауэра, в которой госсекретарем стал Джон Фостер Даллес, старший брат главы ЦРУ Аллена Даллеса, была жестким оппонентом. США по-прежнему оставались на гребне экономического могущества и рассчитывали переделать весь мир по собственному образцу, остановив распространение коммунистических идей по планете.

В своей инаугурационной речи президент заявил, что видит свое предназначение в борьбе за освобождение и безопасность «всего мира… рисовода Бирмы и производителя пшеницы в Айове, пастуха в Южной Италии и жителя Андских гор»[81].

Своего апогея достигает «маккартизм». В общей сложности 10 млн. человек прошли проверку по различным программам «лояльности», и только из государственных органов к середине 1954 года были уволены около 7 тысяч служащих. Компартию США законом объявили «агентом иностранной враждебной державы» и лишили прав политической организации.

Госсекретарь Даллес, писал американский историк Дэниел Макинерни, «будучи строгим моралистом и глубоко религиозным человеком, трактовал окружающий мир как арену борьбы двух начал — добра и зла. И он намеревался не просто сдерживать врагов (понимай: силы зла), а нанести им сокрушительное поражение. Идея простого сдерживания коммунизма не удовлетворяла Даллеса, он мечтал полностью “низложить” коммунизм и “освободить” порабощенные народы»[82].

На смену стратегии сдерживания коммунизма приходила доктрина «освобождения», подкрепляемая расширением американского военного присутствия, массированным экономическим и культурным натиском. Республиканская администрация добавила методы пропагандистского, психологического воздействия — усилиями радиостанции «Свободная Европа», эмигрантских организаций и т. д.

Приверженность идеям «глобальной ответственности» США в полной мере отразилась в теории «вакуума сил». Согласно ей, в тех районах мира, откуда в результате национально-освободительной борьбы были изгнаны «старые» колониальные империи, образуются пустоты, которые призваны заполнить США. Эта теория легла в основу «доктрины Эйзенхауэра».

Аллен Даллес объяснял логику американской политики: «Ставя в международных отношениях силу выше права, коммунисты вынуждают нас принимать меры к отражению их агрессивных акций, где затрагиваются наши жизненные интересы. Обращения к их разуму и заклинания соблюдать принципы международного права на коммунистов не действуют. А мы не можем чувствовать себя в безопасности, если позволим Советам и их сателлитам использовать тактику “салями”, широко разрекламированную Ракоши в Венгрии, когда у свободного мира отбирают одну небольшую часть территории за другой, словно аккуратно нарезав колбасу на тонкие кусочки. Более того, мы не можем согласиться с мыслью о том, что в случае “освобождения” коммунистами по советскому рецепту какой-либо территории она навечно останется за пределами свободного мира и потеряет возможность когда-нибудь вырваться из коммунистической империи»[83].

Против СССР и его союзников действовали все более жесткие экономические санкции. И не исключалось применение против СССР ядерного оружия.

«Моим чувством всегда было и остается сейчас, — писал Эйзенхауэр в мемуарах, — что для Соединенных Штатов было бы невозможным выполнять военные обязательства, которые мы на себя приняли по всему миру (не рискуя превратиться в государство гарнизонного типа), если бы мы не владели атомным оружием и не применяли его, когда это необходимо»[84].

На инструктаже, проведенном командованием стратегической авиации (КСА) в марте 1953 года, предполагалась возможность задействования для одновременного нападения на СССР 150 бомбардировщиков Б-36 и 585 бомбардировщиков Б-47 с европейских, азиатских и американских баз, которые могли бы пустить в ход 600–750 бомб для подавления станций раннего предупреждения. Советский Союз должен был стать «грудой дымящихся и зараженных радиацией руин»[85].

Уверенность в преимуществе в ядерном вооружении и авиационных средствах его доставки лежала в основе принятия доктрины «массированного возмездия», которую Даллес впервые изложил 12 января 1954 года: «Основным является решение полагаться главным образом на большую способность к мгновенному ответному удару средствами и в местах по нашему собственному выбору»[86].

То есть речь шла о том, чтобы в случае любого конфликта с Советским Союзом или Китаем в любой точке земного шара немедленно прибегать к массированному ядерному удару по СССР или КНР. «В климате, который царил в администрации Эйзенхауэра, было сложно выдвинуть предложения об ограниченной войне, чтобы это удовлетворило людей, принимающих решения. Ограниченная война предполагала Корею, идея, которая отвергалась и официальными лицами, и общественностью»[87], — замечал генерал Максвелл Тейлор, возглавлявший тогда штаб сухопутных сил США.

Доктрина «массированного возмездия» имела для СССР тот плюс, что сильно пугала европейцев, на что обращал внимание подававший большие надежды молодой политолог Генри Киссинджер: «Поскольку наша военная доктрина угрожает превратить любую войну во всеобщую ядерную, она неизбежно глубоко тревожит наших союзников, затрагивая либо их права, либо их жизненные интересы, и они делают все возможное, чтобы помешать нам предпринять какие бы то ни было действия, чреватые втягиванием их в конфликт»[88].

Тем не менее доктрина «массированного возмездия» была включена в стратегическую концепцию НАТО (МС 14/2, принятую Североатлантическим советом в мае 1957 года), которая призывала к полномасштабному ядерному ответу на любую советскую атаку, независимо от того, собиралась ли Москва применять ядерное оружие или нет[89].

В 1956 году Джон Фостер Даллес охарактеризует американскую стратегию в 1950-е годы как «балансирование на грани войны».

Резко возросла активность спецслужб. Принятый в декабре 1954 года документ СНБ-5412 разъяснял полномочия ЦРУ при проведении операций по «шпионажу и контрразведке за рубежом»: «создание и использование в своих целях трудноразрешимых проблем для международного коммунизма… дискредитация идеологии и престижа международного коммунизма и уменьшение силы его партий и других элементов… сокращение международного коммунистического контроля над любыми районами мира… создание подпольного сопротивления и содействие тайным и партизанским операциям, обеспечение активности этих сил в случае войны». Все «тайные операции» рекомендовалось проводить с таким расчетом, чтобы «ответственность за них правительства США не была явной… и в случае обнаружения правительство Соединенных Штатов могло с правдоподобностью отрицать какую-либо ответственность за них». В качестве методов подобных операций СНБ-5412 предлагал использовать «пропаганду; политические действия; экономическую войну; превентивные прямые действия, включая саботаж и контрсаботаж, меры по разрушению и поощрению к эмиграции; подрывную деятельность против враждебных государств или групп, включая помощь подпольному сопротивлению, партизанским и эмигрантским группам; поддержку националистических и антикоммунистических элементов… планы и операции клеветы»[90].

Директивы СНБ претворялись в жизнь, во многом предвосхищая те операции, которые Соединенные Штаты будут осуществлять на Кубе после победы там революции во главе с Фиделем Кастро. Биограф Эйзенхауэра Стивен Амброз писал: «Под непосредственным управлением Аллена Даллеса и при поддержке Эйзенхауэра ЦРУ осуществляло тайные операции по всему миру. Наиболее успешными и яркими были операции в Иране в 1953 году и в Гватемале в 1954 году, а некоторые, как, например, в Венгрии в 1956 году, закончились полным провалом. Тем не менее тайные операции оставались чуть ли не главным оружием Эйзенхауэра в “холодной войне”»[91].

Аллен Даллес авторитетно подтверждал свое участие: «Мосаддык в Иране и Арбенс в Гватемале пришли к власти нормальным путем, а не в результате государственного переворота… Поначалу и тот и другой скрывали намерение открыть доступ коммунистам в свои страны. Когда же такие цели стали очевидными, мы оказали поддержку антикоммунистическим элементам в обеих странах. В первом случае — лицам, поддерживавшим шаха, в другом — группе гватемальских патриотов. Все сошло удачно, и коммунистическая опасность была устранена. Правда, правительства, находившиеся у власти в Иране и Гватемале, формально не просили нас о помощи»[92].

Соединенные Штаты также заметно расширяли сеть своих военно-политических союзов, ничуть не скрывая их антисоветскую направленность.

Известный историк Пол Кеннеди справедливо замечал: «С расширением членства в НАТО в 1950-е годы США фактически пообещали “защищать почти всю Европу и даже некоторые части Ближнего Востока — от Шпицбергена до Берлинской стены и до восточных границ Турции”».

Однако это было лишь началом американского перенапряжения сил. Пакт Рио и особое отношение с Канадой означали, что США взяли на себя ответственность по обороне всего западного полушария. Тихоокеанский пакт безопасности (АНЗЮС) добавил обязательства в юго-западной части Тихого океана. Конфронтация с Восточной Азией в начале 1950-х годов привела к подписанию нескольких двусторонних соглашений, по которым США обязались помогать странам тихоокеанского региона — Японии, Южной Корее, Тайваню и Филиппинам. В 1954 году они были подкреплены учреждением СЕАТО (Организация договора Юго-Восточной Азии), по которому США вместе с Великобританией, Францией, Австралией, Новой Зеландией, Филиппинами, Пакистаном и Таиландом пообещали взаимную поддержку для отражения агрессии в этом регионе.

На Ближнем Востоке США выступили главным инициатором еще одной региональной организации — Багдадского пакта 1955 года (позже превратившегося в Организацию центрального договора), в рамках которого Великобритания, Турция, Ирак, Иран и Пакистан объединились против подрывной деятельности и нападения. В других частях Ближнего Востока США заключали или готовили особые соглашения с Израилем, Саудовской Аравией и Иорданией — либо из-за прочных иудео-американских связей, либо в соответствии с «доктриной Эйзенхауэра» (1957), предполагавшей помощь арабским государствам[93].

В результате «пактомании Даллеса» США оказались во главе четырех военно-политических блоков, охватывавших кроме них самих еще 39 стран мира, не считая множества двусторонних военных договоров. Расширялась система военных баз, из предназначения которых в США не делали большого секрета: «Европейские и азиатские базы были особенно важны в 1950-е годы, поскольку представляли собой форпосты, с которых американские стратегические бомбардировщики могли наносить удары по сердцевине коммунистического монолита»[94], — замечали американские аналитики.

Вместе с тем в отношениях между СССР и Западом в 1950-е годы были заметны и некоторые позитивные подвижки.

После смерти Сталина разворот в советской внешней политике произошел достаточно резко, и инициатором его выступал МИД во главе с Молотовым. Этот курс пользовался поддержкой всего состава Президиума ЦК и был реализован задолго до того, как Хрущев стал хоть как-то интересоваться вопросами внешней политики[95].

Соцстранам — которых, конечно, не предполагали спускать с короткого поводка — был рекомендован резкий политический маневр, который должны были повторить шедшие в Москве перемены: переориентация на производство товаров широкого потребления, проведение широкой политической амнистии и т. п.

Произошла демилитаризация системы советского управления в Восточной Германии и Австрии.

Летом 1953 г. были сделаны первые шаги к нормализации межгосударственных отношений с Югославией.

Уже через две недели после смерти Сталина — 19 марта 1953 года — правительство СССР утвердило курс на прекращение войны на Корейском полуострове. Со своей стороны, главнокомандующий американскими войсками в Корее генерал Риджуэй утверждал, что наступление на север, к границам Манчжурии обойдется США в 350–400 тысяч убитыми и ранеными.

В июле 1953 года соглашение о перемирии было подписано. 31 июля войска двух коалиций, демонтировав оборонительные сооружения, отошли от линии непосредственного боевого соприкосновения на 2 км, образовав таким образом демилитаризованную зону шириной в 4 км вдоль всей границы КНДР и Республики Корея — в 62 км от Сеула и в 215 км от Пхеньяна[96].

СССР восстановил дипломатические отношения с Грецией, отказался от территориальных притязаний к Турции. За один 1953 год были заключены торговые договоры с 13-ю странами, среди которых были не только Франция, Швеция, Дания, Норвегия, но также Иран и становившаяся важным партнером Москвы Индия. СССР активно поддержал инициативы создания Движения неприсоединения, у истоков которого стояли индийский премьер Джавахарлал Неру и индонезийский президент Сукарно.

Центральным вопросом в отношениях Москвы и Запада оставался германский. По советскому плану Германия должна была стать единым миролюбивым и демократическим государством, что предполагалось достичь путем переговоров о заключении мирного договора, который гарантировал бы нейтральный, внеблоковый статус страны; союзные оккупационные войска подлежали выводу. Западный план включал требования проведения общегерманских свободных выборов и признания права Германии вступать в любые организации, в том числе и в НАТО.

Признаки перелома тенденции к конфронтации были заметны на Берлинском совещании министров иностранных дел СССР, Великобритании, США и Франции в январе-феврале 1954 года, где Молотов выступил с инициативой создания общеевропейской системы коллективной безопасности. В заявлении советского правительства от 31 марта 1954 года была высказана идея возможного членства СССР в НАТО.

В апреле-мае 1954 года на Женевском совещании по вопросам урегулирования в Индокитае с участием министров иностранных дел Советского Союза, США, Великобритании, Франции, Китая было достигнуто соглашение о прекращении военных действий во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. Правда, Даллес демонстративно покинул конференцию, не подписав итогового документа и заявив, что США будут «уважать» ее итоги, но не более того.

Наметилась перспектива первых шагов по контролю над ядерной сферой в декабре 1954 года. Генассамблея ООН приняла резолюцию об учреждении Международного агентства по контролю за атомной энергией (МАГАТЭ).

В это время Хрущев счел себя готовым к тому, чтобы лично вступить на международную арену. Поводы появились в связи с контактами по партийной линии.

В августе 1954 года в Москву — проездом в Китай — прибыла делегация лейбористской партии во главе с Клементом Эттли и Эньюрином Бивеном. Англичане дали очень высокие оценки интеллекту и аргументации Маленкова. Но Хрущев вызвал, мягко говоря, недоумение. На английского посла в Москве Хейтера он произвел впечатление человека, «невоспитанного, нахального, болтливого, невыдержанного, ужасающе невежественного в вопросах внешней политики». «Быстрый, но не умный, — суммировал Хейтер, — как молодой бычок, который, если ему указать направление, непременно достигнет свой цели, снося все на своем пути»[97].

При Сталине за рубеж из высшего руководства выезжали в основном только Молотов и Микоян. Сам Сталин на посту Генсека ездил только в Тегеран и Потсдам. Теперь уже Хрущев и его коллеги с азартом неофитов бросились осваивать новую для себя сферу, не испытывая необходимости в какой-либо профессиональной поддержке.

Постепенно Хрущев освоился, позволяя потоку сознания литься по любой проблеме. Импровизации на внешнеполитические темы стали представлять настоящий кошмар для МИДа, особенно когда на выступлении присутствовали иностранные корреспонденты, немедленно передававшие на ленты все более новые и все более смелые внешнеполитические инициативы первого секретаря с использованием все более залихватской лексики. При этом поначалу трудно было предположить, что Хрущев проявит не бо́льшую терпимость к чужому мнению, чем его предшественник.

Из партийного аппарата пошла атака на Маленкова за бюрократизм в правительственных органах, и на январском пленуме ЦК 1955 г. он был снят с поста Председателя Правительства. Премьером стал Булганин. Затем удар был нанесен по Молотову, которого сначала обвинили в ошибках в теории социализма, а затем — в противодействии полной нормализации отношений с Югославией.

В 1955 году, пренебрегая позицией Франции, американцы взяли курс на интеграцию ФРГ в НАТО. США помогали Западной Германии в создании ядерной промышленности, поставляя ядерное топливо, специальное исследовательское оборудование и готовя кадры.

В Москве началась работа по подготовке концепции договора о коллективной обороне. Вторая конференция восточноевропейских стран прошла в Варшаве 11–14 мая 1955 года после того, как боннский парламент ратифицировал соглашение о вступлении Западной Германии в НАТО. Организация Варшавского договора стала альтернативой НАТО.

«Создавая этот пакт, мы хотели оказать давление на Запад и показать, что с социалистическими странами нельзя разговаривать языком силы, такие времена давно прошли. Если вы создали военный блок НАТО, то мы в ответ создаем Организацию Варшавского договора… Предлагали много раз (и в беседах с государственными деятелями Запада, и в официальных документах) ликвидировать наш Варшавский пакт, если Запад ликвидирует НАТО»[98], — утверждал Хрущев. Заключительная статья Варшавского договора действительно гласила, что он утратит свою силу в случае создания в Европе системы коллективной безопасности.

25 января 1955 года указом Президиума Верховного Совета было прекращено состояние войны между СССР и Германией. В ходе советско-австрийских переговоров в Москве 12–15 апреля были сняты спорные вопросы о правах СССР на бывшую германскую собственность в Австрии, а Кремль дал «добро» на вывод из Австрии всех оккупационных войск и подписание Государственного договора. Австрийский премьер вспоминал слова Хрущева: «Вы знаете, господин Рааб, это первый раз в моей жизни, когда я сижу рядом с настоящим капиталистом»[99]. 15 мая в венском дворце Бельведер Молотов — вместе с коллегами из США, Англии, Франции и Австрии — поставил свою подпись под договором о восстановлении независимой и демократической Австрии.

Только в середине 1955 года, когда Западная Германия была принята в НАТО и в ответ образовалась ОВД, СССР окончательно примет концепцию «двух Германий», отказавшись от идеи воссоединения страны. Тогда Советским Союзом была выдвинута идея созыва совещания на высшем уровне в Женеве в целях улучшения международной атмосферы и обсуждения осложнявших ее спорных проблем.

Хозяин

В 1955 году на пути к вершине у Хрущева оставались досадные препятствия в лице Маленкова и Молотова. 22 января 1955 года Первый секретарь вынес вопрос о Маленкове на рассмотрение Президиума ЦК. Ему инкриминировались забюрократизированность в работе Правительства и близость с Берией. Новым главой правительства стал Булганин, давний друг Хрущева.

7 февраля 1955 г. было принято решение о создании Совета Обороны Союза ССР как постоянно действующего органа для рассмотрения вопросов обороны страны и Вооруженных сил. Вопрос о председателе теперь решился однозначно — Хрущев.

Для того чтобы отодвинуть Молотова, Хрущев объявил центральным для советской внешней политики вопрос о сближении с Югославией — именно потому, что глава МИД выступал последовательным критиком Тито, который вы́резал всю просоветскую часть компартии Югославии и всячески заигрывал с НАТО. Экзекуция Молотова на Пленуме состоялась в июле 1955 года.

С этого времени Хрущев активно взялся за кадры МИДа, в массовом порядке наводняя его работниками партийных органов, знавших о дипломатии исключительно со страниц центральных газет.

Идею созыва совещания в верхах — вопреки позиции США — поддерживали Англия и Франция. После долгих колебаний Эйзенхауэр принял решение все-таки отправиться в Женеву. Перед отъездом он заверил, что не допустит «второй Ялты», и предостерег американцев от «глупых ожиданий, будто мир может быть будто по волшебству излечен одним совещанием»[100]. Британскую и французскую делегации возглавили премьеры — Энтони Иден и Эдгар Фор.

Первая за десятилетие встреча глав великих держав вызвала колоссальный интерес. Улицы Женевы были заполнены зеваками, многие из которых специально приехали туда ради такого знаменательного события. Советской делегацией на правах премьера руководил Булганин, в ее состав входили Хрущев, Молотов, Громыко, а также маршал Жуков — на правах фронтового соратника Эйзенхауэра.

Сама конференция, открытые заседания которой проходили в зале заседаний прежней Лиги Наций в Пале де Насьон, из которого открывался отличный вид на Женевское озеро и горы, оказалась довольно скучной и свелась к обмену политическими заявлениями. Повестка дня — воссоединение Германии, европейская безопасность, разоружение, контакты между странами Востока и Запада.

Булганин предложил текст договора о европейской безопасности, который должен быть заключен между НАТО и странами Варшавского договора и предусматривал немедленный отказ от ядерного оружия. В планы западных держав ничего подобное не входило.

Громыко вспоминал, что заметное оживление вызвало напоминание Булганина об инициативе СССР по вступлению в НАТО: «Как бы там ни было, но ни тогда, ни позже какого-либо формального ответа на свое предложение в Женеве мы так и не получили»[101].

Самым примечательным предложением Эйзенхауэра в Женеве стал план «открытого неба», предусматривавший наблюдательные полеты друг над другом, который Хрущев расценил как схему легализации шпионажа без желания двигаться в сторону сокращения вооружений.

Вечером 22 мая российская делегация устраивала прием. «Атмосфера была расслабленной и легкой, — записал глава британского МИД Макмиллан. — Я все сильнее чувствовал, что Булганин, хотя и номинальный глава, имел небольшое значение и что Молотов был уже «больным человеком». Хрущев — для меня загадка. Как может этот толстый, вульгарный человек, с поросячьими глазками и бесконечным потоком речи быть реальным правителем — наследником царей — миллионов людей в этой огромной стране?»[102]

Видный американский дипломат Чарльз Болен назвал Женеву «одной из самых бесплодных и разочаровывающих встреч»[103]. Единственным конкретным решением стало соглашение о том, что здесь же в Женеве в октябре пройдет конференция министров иностранных дел.

Конференция началась 26 октября с представления тремя западными странами совместного плана по вопросу воссоединения Германии и европейской безопасности. Молотов в ответ предложил проект договора о коллективной безопасности. Оставался несогласованным только один вопрос: общегерманских выборов. Это была точка наибольшего сближения позиций Советского Союза и западных держав с Ялты в 1945 году.

У Трояновского, который переводил переговоры, «сложилось впечатление, что, добиваясь объединения Германии, западные делегации готовы были пойти на дальнейшие серьезные уступки советской стороне, которая могла бы получить гораздо больше того, что она получила в результате объединения Германии в 1990 году. Виной тому во многом личные амбиции. Вероятно, Хрущев просто не хотел, чтобы Молотов, отставка которого была уже предрешена, заработал под занавес какие-либо лавры… Когда на конференции министров был объявлен перерыв, Молотов и Громыко отправились к Хрущеву, который в это время отдыхал в Крыму… Однако после разговора с Хрущевым оба вышли от него понурые и злые»[104].

А Хрущев и Булганин занялись Востоком. Их азиатское турне — в Индию, Бирму и Афганистан — длилось почти два месяца, толпы людей собирались посмотреть на советское руководство. Возвратившись, первый секретарь заявил на заседании Президиума: «В Индии — нечто похожее на “керенщину”. Будет обостряться борьба. Компартия будет расти».

Москва впервые заявляла себя как серьезный игрок на Ближнем Востоке, который до этого момента рассматривался западными странами как своя политическая вотчина.

Макмиллан сделал явно не устроившие западную дипломатию выводы: «Они вступают в контакты с Сирией, Саудовской Аравией, Ливией и другими странами. Это действительно начало нового наступления на Ближнем Востоке, пока Европа сдерживается “духом Женевы”, а Дальний Восток временно стабилизирован»[105].

Поставки вооружений на Ближний Восток открывали новое обширное поле для конфронтации с Западом. Хрущев поведает египетскому лидеру Насеру: «Лучшая оборона — нападение. Я сказал, что нам необходима новая, активная дипломатия, поскольку невозможность ядерной войны означает, что борьба между нами и капиталистами будет теперь вестись другими средствами. Я не авантюрист… Но мы должны поддержать новые освободительные движения»[106].

На Президиуме ЦК 13 февраля 1956 года было принято решение: внести на Пленум ЦК КПСС предложение о том, что Президиум ЦК считает необходимым на закрытом заседании съезда сделать доклад о культе личности и утвердить докладчиком Н. С. Хрущева». Как отмечал историк Рудольф Германович Пихоя, «грубо нарушалась традиция подготовки не только съезда, но и вообще сколько-нибудь крупного партийного мероприятия: утверждался доклад, текста которого в это время вообще не существовало. Его еще предстояло написать»[107].

К началу съезда над текстом секретного доклада еще работали две команды спичрайтеров. Окончательный текст — авторский, хрущевский.

Бурлацкий полагал: «Надо было обладать натурой Хрущева — отчаянностью до авантюризма, надо было пройти через испытания страданием, страхом, приспособленчеством, чтобы решиться на такой шаг»[108].

Секретный доклад Хрущева произвел эффект разорвавшейся ядерной бомбы. «Как было не верить ему? Конкретные, жуткие факты, имена, названные им, безусловно проверены и точны, — вспоминал присутствовавший в зале Николай Байбаков. — И все ж что-то настораживало — особенно какая-то неестественная, срывающаяся на выкрик нота, что-то личное, необъяснимая передержка. Вот Хрущев, тяжело дыша, выпил воды из стакана, воспаленный, решительный… Факты замельчили, утрачивая свою значимость и остроту… Изображаемый Хрущевым Сталин все же никак не совмещался с тем живым образом, который мне ясно помнился. Сталин самодурствовал, не признавал чужих мнений? Изощренно издевался? Это не так. Был Сталин некомпетентным в военных вопросах, руководил операциями на фронтах “по глобусу”? И опять — очевидная и грубая неправда… Человек, возглавлявший страну, построивший великое государство, не мог быть сознательным его губителем… В сарказме Хрущева сквозила нескрываемая личная ненависть к Сталину. Невольно возникала мысль — это не что иное, как месть Сталину за вынужденное многолетнее подобострастие перед ним»[109].

5 марта было принято решение ознакомить с докладом «всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников»[110]. Резонанс превзошел все ожидания. «Десталинизация общества дополнялась другой важной составляющей: происходит своего рода “десакрализация власти”. Хрущев выпустил джинна из бутылки — замахнувшись на своих противников мечом политических разоблачений, он разрушил, сам того не желая, ту идеологическую дисциплину и единомыслие, которые были неотъемлемой частью коммунистической идеологии»[111], — замечал Рудольф Пихоя.

Секретный доклад Хрущева на ХХ съезде КПСС, сразу же переставший быть секретным, нанес мощнейший удар по внешнеполитическим позициям Советского Союза и мирового коммунистического движения, спровоцировал ряд серьезнейших кризисов. «Секретную речь Хрущева, несомненно, можно назвать самым опрометчивым и самым мужественным поступком в его жизни, — пишет Уильям Таубман. — Поступком, после которого советский режим так и не оправился — как и сам Хрущев»[112].

Общественное сознание было буквально взорвано, от монолитного единства советского народа не осталось и следа. Первой взорвалась Грузия. Стреляли: 20 убитых, 60 раненых, 381 арестованных — в основном школьники и студенты. Митинги продолжались под крики «Кровь за кровь». 50-тысячная толпа митинговала в Гори, осаждали горотдел милиции[113].

Советские патриоты-коммунисты теряли почву под ногами. Но и либералы был недовольны — недостаточностью размежевания с советским прошлым и настоящим. «Предпринятое Хрущевым развенчание культа личности носило дозированный, непоследовательный и противоречивый характер, — пишет Костырченко. — Да и саму эту кампанию он инициировал, во‐первых, преимущественно ради того, чтобы застраховать номенклатуру от повторения прежнего “беспредела” госбезопасности, во‐вторых, дабы дискредитировать и добиться низвержения своих политических конкурентов, заклейменных им как “антипартийная группа”, и только в‐третьих, чтобы повысить уровень благосостояния рядовых граждан, несколько расширив их социальные (не политические!) права… Вот почему либеральная интеллигенция, которая поначалу с энтузиазмом восприняла официальные декларации о восстановлении “социалистической законности”, потом все более скептически относилась к подобной риторике, призванной камуфлировать продолжавшееся (пусть и в меньших масштабах) попрание государством гражданских прав и свобод»[114].

И уже очень скоро доклад перестал быть секретом для мирового общественного мнения.

В ярости был Мао. Ведь он только что направил приветствие в адрес съезда, где пел дифирамбы партии Ленина-Сталина, которое с трибуны съезда под бурные аплодисменты зала зачитал представлявший КПК Джу Дэ. «Он направил на нас меч, выпустил из клеток тигров, готовых разорвать нас… Сталина можно было критиковать, но не убивать»[115]. В это время Мао пришел к окончательному выводу, что Хрущев губит дело Ленина. Уже в XXI веке в годы правления Си Цзиньпина выступление Хрущева на ХХ съезде расценивалась как катастрофическая ошибка.

В Париже громили помещения общества «Франция — Россия», оскорбляли и избивали его активистов, из его правления вышли все члены (за исключением Жан-Поля Сартра).

Зато многие были просто в восторге. Например, Аллен Даллес, который напишет: «Судя по кратким сообщениям, появившимся в прессе, можно было заключить, что выступление нового советского лидера длилось долго. Такую речь не мог произнести экспромтом даже Хрущев, известный своими пространными импровизированными тостами и репликами. Значит, речь была написана и отпечатана, и, конечно, не в единственном экземпляре. А раз так, то текст, несомненно, разослали по многим адресам. Оставалось лишь добыть один из таких экземпляров.

Так началась охота нашей разведки за этим документом, представлявшим исключительный интерес для свободного мира. В конце концов текст был найден, и очень далеко от Москвы… Я всегда вспоминаю об этом, как об одном из самых моих крупных успехов за все время службы в разведке. Полный текст документа опубликовал государственный департамент. Секрет Кремля стал известен всему миру»[116].

Как пишет историк американских спецслужб Тим Вейнер, «потом в течение многих месяцев секретная речь Хрущева передавалась по ту сторону железного занавеса по радио “Свободная Европа” — через медиамашину ЦРУ стоимостью 100 миллионов долларов. Более 3 тысяч дикторов из числа эмигрантов, а также авторов, инженеров и их американских надзирателей заставляли радио вещать в эфире на восьми языках по девятнадцать часов в сутки».

Алан Даллес на частном самолете за два месяца облетел резидентуры ЦРУ во всем мире — Лондон, Париж, Франкфурт, Вена, Рим, Афины, Стамбул, Тегеран, Дахран, Дели, Бангкок, Сингапур, Токио, Сеул, Манила, Сайгон, — где давал рекомендации по более полному доведению содержания секретного доклада Хрущева до населения всей планеты[117]. Ни одна речь в истории человечества — ни до, ни после — не распространялась так широко.

Теперь уже в Кремле думали, как отыграть назад. В апреле 1956 года решением ЦК был распущен целый ряд парторганизаций, в которых слишком откровенно обсуждали решения ХХ съезда.

Летом 1956 года в письме ЦК КПСС сообщалось, что «враги партии использовали внутрипартийную демократию для борьбы против партии», что «под флагом борьбы против культа личности доходят до отрицания роли руководителей вообще». По всей стране покатились аресты тысяч человек, за которыми следовали весьма суровые приговоры суда за «клевету» на советскую действительность и «ревизионизм». Осужденных ждали длительные сроки либо в тюрьме, либо в психиатрической больнице[118].

Однако загнать джинна обратно в бутылку было уже невозможно, да это и не отвечало интересам Хрущева, обострявшему конфликт внутри Президиума ЦК.

В конце мая Хрущев снял Молотова с поста министра иностранных дел, чтобы не омрачать визит Тито в Москву. На освободившуюся должность был назначен Дмитрий Шепилов, до того дипломатической работой не занимавшийся.

Если и были намерения подать разоблачением Сталина сигнал к смягчению напряженности с США, то эффект оказался прямо противоположным. Предложения о советско-американской встрече на высшем уровне были отвергнуты и, как считает Таубман, «одной из причин сопротивления Даллеса стал секретный доклад Хрущева. Если, как полагал американец, одной из причин советских реформ стала жесткая позиция Америки, то давление следовало продолжать»[119]. Нагляднейшей демонстрацией давления стал полет разведывательного самолета U-2 над Москвой и Ленинградом 4 июля 1956 года — как раз в то самое время, когда Хрущев со своими коллегами отмечал День независимости на приеме в американском посольстве. Попал ли сам Хрущев в кадр в тот день, неизвестно, но все военные объекты обеих столиц были хорошо видны на проявленных фотографиях[120].

Идея проведения тотальной разведки с воздуха над всей территорией Советского Союза еще с конца 1940-х годов овладела умами американских стратегов. Поначалу это были аэростаты. Ученые определили, что на больших высотах ветры дуют устойчиво с запада на восток. Значит, можно запустить воздушный шар из Европы, и теоретически он опустится где-то в районе Японии. Аэростаты снабдили фотоаппаратурой, магнитофонами для записи радиосигналов, приемниками радиоизлучения, приборами для взятия проб воздуха и действительно массово запустили над Советским Союзом. Далеко не все воздушные шары долетали до места назначения, многие из них обнаруживали на земле или на деревьях изумленные лесники в тайге и труженики сельского хозяйства на полях. Часть аэростатов сбивали. Поначалу Москва реагировала крайне резко: заявляли протесты, демонстрировали шпионскую аппаратуру на специальных выставках, проводили на эту тему пресс-конференции. Аэростаты продолжали летать.

С 1954 года в Соединенных Штатах началась разработка высотного самолета-разведчика. Опытный образец был готов в феврале 1955 года и получил название U-2. Отправлять его в полет над СССР поначалу опасались[121].

Но Эйзенхауэр решил, что ценная информация, которая могла быть получена средствами воздушной разведки, стоила возможных политических издержек. Откровенничал Аллен Даллес: «Нам требовалась информация для составления различных военных программ, в частности ракетной. Ее нельзя было разработать без свежих сведений о планах Советского Союза в этой области. Пришлось бы гадать о характере и размерах угрозы внезапного ракетно-ядерного удара Советов, поставившего бы под вопрос само существование Соединенных Штатов… Возникшая в пятидесятые годы ракетная гонка приняла серьезный характер, и полеты U-2 помогли нам получить необходимую информацию о прогрессе Советов в этой области»[122].

И вот 4 июля 1956 года U-2, стартовав из немецкого Висбадена, пролетел над Польшей и Белоруссией, сделал два круга над Москвой, а затем ушел в сторону Ленинграда и пересек границу в обратном направлении в районе Прибалтики. С этого дня разведывательные полеты американских самолетов над территорией СССР стали регулярными — только в течение первой недели их было шесть. Ни истребителей, ни ракет, способных достать их на той высоте, на которой они летали, у Москвы не было[123].

Сергей Хрущев писал об отце: «Он не раз говорил, что бы почувствовал президент США, заслуженный генерал, прослывший человеком чести, Дуайт Эйзенхауэр, если бы мы послали свои самолеты на Вашингтон или Нью-Йорк.

— Это была бы война, — в запале восклицал отец.

В его глазах этот полет — оскорбление национальной гордости нашего народа, демонстративное нежелание американцев считаться с нашим суверенитетом… Отец жаждал отмщения»[124].

Сам Хрущев подтверждал: «Как ни форсировали моторы истребителей, мы не могли добраться до этих “летунов”, которые летали, как говорится, посмеиваясь над нашими усилиями, наносили нам моральное оскорбление. Это еще больше нагнетало напряженность между нашими странами, доводило нас, как говорится, до белого каления…»[125].

Но Аллен Даллес только вошел во вкус. Посетовав на то, что советское руководство ограничивает критику преступлений Сталина внутренней политикой, Даллес подчеркивал: преступления против всего человечества, связанные с порабощением стран Восточной Европы, были ничуть не менее чудовищными, а потому необходимо полностью восстановить их суверенитет. Западные спецслужбы и пропагандистская машина заработали на полную мощь, находя отклик в умах многих восточноевропейцев.

После секретного доклада Хрущева застрелился лидер польских коммунистов Болеслав Берут. Для участия в его похоронах в Варшаву прибыл сам Хрущев, в присутствии которого пленум Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) принял решение ознакомить все парторганизации с секретным докладом. Реакция была острой: повсеместно обвиняли СССР в провале Варшавского восстания в 1944 году, в расстреле польских офицеров в Катыни, требовали вывода из Польши советских войск. Начались демонстрации с лозунгами «Долой коммунизм!», переросшие в столкновения с силами правопорядка. 70 человек было убито, 500 ранено. VII пленум ПОРП потребовал восстановления в партии ранее арестованного за правый национализм Владислава Гомулки и сделать его главой партии. Москва пригрозила вводом войск, но в результате удовлетворилась обещаниями польских руководителей сохранить социалистический выбор и не выходить из Варшавского договора.

Польский пример и американские спецслужбы вдохновили венгров. Лидеры коммунистов Матьяш Ракоши и Андраш Хегедюш оказались под огнем критики как сталинисты и ретрограды со стороны сторонников Имре Надя. 23 октября в Будапеште состоялась 100-тысячная студенческая демонстрация, переросшая в антиправительственное вооруженное восстание.

Сергей Хрущев писал о венгерских событиях: «Это была хорошо продуманная политика Джона Фостера Даллеса. Американцы выигрывали при любом повороте событий. Если Советы проявят непростительную для великой державы нерешительность, откажутся от применения силы, то Венгрия сама, без каких-либо усилий со стороны, упадет к ним в руки…

ЦРУ, Аллен Даллес, через свои радиостанции всячески подстрекали венгров к восстанию. По всем “голосам” вещали: “Американские войска на подходе, стоит вам начать, и вас в беде не оставят…”»[126].

Заседание Президиума ЦК КПСС с обсуждением ситуации в Венгрии проходило, когда в Будапеште шел штурм здания радио и сносили памятники Сталину. Хрущев высказался за ввод войск. 4 ноября советские войска силами 12 дивизий начали «операцию Вихрь», и в течение недели сопротивление протестующих было сломлено. Потери со стороны венгерских повстанцев составили более 20 тысяч убитыми и ранеными, Советской Армии — почти 2 тысячи. Это еще больше накалило отношения СССР с Западом и привело к политическому и моральному урону для Москвы.

В апреле 1956 года была прекращена деятельность Коминформа с пояснением о том, что братские партии найдут новые полезные формы для установления контактов. Это было сделано в первую очередь для того, чтобы не омрачать отношения с Тито. Связи с Югославией были восстановлены в полном объеме, но это не привело Белград ни в СЭВ, ни в ОВД.

Социалистический лагерь трещал по швам на радость Западу. Джордж Кеннан, автор доктрины сдерживания, не без удовольствия напишет в мемуарах: «Когда в период с 1957 по 1962 год противоречия между коммунистическими партиями Китая и Советского Союза, пребывавшие до того в скрытом состоянии, прорвались на поверхность и приняли форму главного конфликта между двумя режимами, ситуация в международном коммунистическом движении резко изменилась. Коммунистические партии, находившиеся не только за пределами Восточной Европы, могли теперь ориентироваться на два, а если считать Белград, то и на три полюса. Такая свобода выбора сделала для них возможным приобретение независимости во многих отношениях. Ни тот, ни другой центры коммунизма не могли уже добиться полного дисциплинарного контроля за ними, опасаясь бросить их в руки другой стороны»[127].

Но Хрущев продолжал вбивать в него все новые клинья. «Он стал критиковать румынского руководителя Георгиу-Дежа, распекал албанских лидеров Энвера Ходжу и Мехмета Шеху, начал поучать умнейшего Тольятти. Но больше всех его начал раздражать со временем именно Мао Цзэдун… Дело дошло до разнузданной брани в адрес китайского лидера и прямых оскорблений китайского народа в многотысячных аудиториях»[128], — возмущался Шепилов. Мао, в свою очередь, характеризовал советского лидера как ревизиониста, отказывающегося от марксизма-ленинизма.

Ревизионистом, но уже в другом смысле — сторонником ревизии сложившегося в мире статус-кво — считали Хрущева и на Западе. Со все большей легкостью Хрущев размахивал ядерной дубинкой. «Хрущевский ядерный шантаж поражает своей бесхитростностью и вместе с тем агрессивностью»[129], — писал историк Владислав Зубок.

Киссинджер утверждал: «Никита Хрущев не мог позволить американской сфере влияния процветать без проблем. Он стал бросать вызов Западу в таких местах международной арены, которые Сталин всегда считал стоящими за пределами границ советской сферы интересов, из-за чего “горячие точки” советско-американского соперничества передвинулись за пределы Европы. Первая из этих «горячих точек» должна была возникнуть в результате… Суэцкого кризиса 1956 года»[130].

В ночь на 30 октября вооруженные силы Израиля вторглись в Египет на фронте от Средиземного моря до Акабского залива. Через сутки английское и британское правительства предъявили Израилю ультиматум с требованием прекратить военные действия, отвести войска от Суэцкого канала и предоставить возможность его оккупации англо-французскими войсками, угрожая в противном случае интервенцией. 31 октября англо-французская авиация бомбила позиции египетских войск вдоль канала, а через несколько дней последовала высадка и сухопутных войск. Однако блицкриг не получился, война затягивалась.

Хрущев был полон решимости. Свидетельствовал Шепилов: «Хрущев — человек невыдержанный, у него часто преобладало увлечение моментом, он сразу: “Война! Война!”…

— Да что, мы не разобьем этих говнюков? — вскипает Хрущев. Подумаешь там, Англия, Франция»[131].

Он надиктовал письмо, которое 5 ноября Булганин отправил Идену: «Что будет с Великобританией, если ее атакуют более сильные государства, обладающие всеми видами современного оружия массового поражения?» Возражал против англо-франко-израильской интервенции и Эйзенхауэр. Когда же 6 ноября под его давлением было заключено соглашение о прекращении огня, Хрущев весь светился от радости, будучи уверенный в том, что это сработал его ядерный шантаж[132].

А возражения Шепилова против резкости Первого секретаря в дни Суэцкого кризиса станут причиной его скоропостижной отставки с поста министра иностранных дел. Главой МИД стал Андрей Андреевич Громыко.

Суэцкий кризис имел серьезные последствия и для западного мира. Известный дипломат и аналитик Пол Нитце, который в дни Карибского кризиса будет заместителем министра обороны США, писал: «Суэцкий кризис 1956 года разделил Британию и опрокинул ее премьер-министра Энтони Идена, но кризис, как оказалось, объединил Францию. В Париже на Соединенные Штаты смотрели как на предателя своих союзников. Франция решила действовать самостоятельно, защищая свои интересы в будущем. Ее ядерная программа была подстегнута этим решением, и дополнительный импульс был придан формированию европейского Общего рынка. Поэтому после этого единственная вещь, которую Шарль де Голль, обретший президентство во Франции в 1958 году, хотел от Соединенных Штатов — технологическая помощь в ядерной программе»[133]. Не получив эту помощь, Франция еще больше отдалилась от США.

Советский Союз устремился к созданию системы своего глобального влияния, делая основной упор на поддержку антиколониальных национально-освободительных движений по всему миру. Борьба за образование национальных демократических государств рассматривалась как этап на их пути к социализму. С конца 1950-х годов. Советский Союз оказывал помощь в строительстве металлургических заводов в Индии, Асуанской гидроэлектростанции в Египте, начал активные поставки оружия в развивающиеся страны. С финансовой и технической помощью СССР при Хрущеве в разных странах мира было построено около 6 тысяч предприятий.

Неожиданный подарок Хрущев преподнес Западу в ноябре 1956 года, произнеся очередную историческую фразу, которую очень хорошо расслышал и использовал Аллен Даллес: «Его ставшая широко известной всему миру реплика “Мы вас похороним”, брошенная западным дипломатам на приеме в польском посольстве 18 ноября 1956 года в Москве, была опущена в сообщениях советской прессы, хотя услышали ее многие»[134].

Сам Хрущев объяснял свои слова так: «Как-то, за пару лет до приезда в США, я допустил неосторожное выражение в отношении Америки, сказав, что мы “закопаем” врагов революции. Вражеская пропаганда подняла мои слова на щит: мол, Хрущев, советские люди хотят закопать народ Соединенных Штатов Америки. Так они использовали в своих целях брошенную мной фразу. На пресс-конференции по приезде в США, когда мне поставили этот вопрос, я разъяснил: мы никого не собираемся закапывать, враждебный буржуазный класс будет закопан самим рабочим классом Соединенных Штатов. Это внутренний вопрос каждой страны»[135].

Руководителей страны не могло не волновать то, как менялся стиль советской дипломатии, ее содержание, процесс принятия решений.

Новый стиль советской дипломатии описывал и Шепилов: «Когда сложилась система личной власти Хрущева, все процедурные условности были отброшены, весь арсенал дипломатических средств был перевернут вверх дном. По крупнейшим и очень мелким вопросам стал, в конце концов, выступать почти исключительно один Хрущев. Причем выступал он чуть ли не ежедневно (а то и несколько раз в день), где придется и как придется. Совершенно не учитывались при этом значение вопроса, которому посвящено выступление, и его возможный международный резонанс… Покрылись паутиной апартаменты для дипломатических приемов МИДа. Работники МИДа стали забывать нормы дипломатического этикета. Хрущев стал сам принимать всех приезжих гостей — нужных и не столь нужных. Местом приемов стал исключительно Большой Кремлевский дворец, куда по велению Хрущева сопровождали его не только все члены Президиума и секретари ЦК, но и скопом валили все члены ЦК, министры, депутаты Верховных Советов, артисты и писатели, генералы и маршалы. Все дипломатические приемы превратились в широчайшие пиршества»[136].

В 1957 году Хрущеву пришлось выдержать острейшую политическую битву. Назревал серьезный конфликт внутри высшего руководства страны, связанный также с недовольством социально-экономической политикой Хрущева и его стилем руководства.

«После ХХ съезда последние остатки былой скромности Хрущева исчезли — как говорится, “шапка на ём встала торчком”. Почувствовав себя “вождем”, он, во‐первых, перестал старательно готовить вопросы к заседаниям Президиума. Коллективность в руководстве была грубо нарушена, а главное — это приводило к грубым ошибкам в существе политического и экономического руководства»[137], — замечал Каганович. Ворошилова не устраивало, что Хрущев «на заседаниях обрушивался на товарищей, в том числе и на меня, если я или другой кто-либо выступит с тем или иным замечанием, идущим вразрез с мнением тов. Хрущева»[138].

Еще одно поле для конфликтов появилось, когда в начале 1957 года Хрущев приступил к реформам в управлении, которые по радикальности могли сравниться разве что с петровскими. 28 января 1957 года на заседании Президиума ЦК было заявлено о самой кардинальной экономической реформе за столетия: переходе от отраслевой системы управления к никогда не использовавшейся территориальной.

В соответствии с законом одномоментно упразднялись 10 общесоюзных и 15 союзно-республиканских министерств. Всего же в ходе реформы ликвидировали 141 министерство, подчиненные им предприятия были переданы региональным Советам народного хозяйства (СНХ)[139]. Совнархозы представляли собой коллегиальные органы, руководившие одновременно многими отраслями промышленности на подведомственной территории. При этом все вертикали управления народным хозяйством были уничтожены.

Становился очевидным провал аграрных реформ. «Укрупняли колхозы, забрасывали деревни, делая их пустующими, вместо деревенского хлеба и молока, свежего и всегда под рукой, решили завозить из города, — писал Микоян. — И, конечно, начались перебои с подвозом. Появились очереди за хлебом и молоком в деревне — это раньше представить было невозможно!»[140]

Решающими звеньями подъема сельского хозяйства объявлялись то удобрения, то увеличение посевов кукурузы и гороха, то поливное земледелие и рисоводство. 22 мая 1957 г. Н. С. Хрущев без согласия с Президиумом ЦК вбросил лозунг «Догнать и перегнать США по производству мяса, масла и молока на душу населения».

Отношения внутри партийной верхушки резко обострились. Речь шла не столько о взглядах Хрущева, сколько о нежелании терпеть самодурство. Шепилов свидетельствовал: «Все начали говорить, что дальше так нельзя, мы так пропадем. Наступило такое время, когда что-то нужно было делать. Страна, партия, торговля, экономика — все рушится, все куролесится, со всеми переругался, с Китаем порвал»[141].

Президиум ЦК (на стороне Первого секретаря был только Микоян) предъявил Хрущеву обвинения в самоуправстве, в принятии единоличных решений, непродуманных шагах в области экономической политики, в произнесении не согласованного на Президиуме доклада на ХХ съезде. Должность Первого секретаря предлагалось упразднить для восстановления коллективного руководства, Хрущева назначить министром сельского хозяйства. Однако Первому секретарю и его сторонникам в секретариате ЦК удалось затянуть ход обсуждения.

С помощью партийного аппарата тайно собрали в Москве членов ЦК, чью доставку организовали военные во главе с маршалом Жуковым. Семичастный напишет: «Решающую роль в победе Хрущева сыграла, конечно, поддержка его армией и КГБ — Жуковым и Серовым»[142]. На экстренном июньском Пленуме 1957 года Хрущев, получивший поддержку местной партийной элиты и аппарата ЦК, одержал верх над большинством Президиума ЦК. Молотов, Каганович, Маленков, а также «примкнувший к ним» Шепилов были осуждены как антипартийная группировка и потеряли свои посты. Был также освобожден от обязанностей Председателя Верховного Совета СССР Ворошилов, его место занял Брежнев, возглавлявший ранее парторганизацию Казахстана.

Вскоре в опалу попал Жуков. «Он сыграл активную роль в подавлении инициативы молотовско-маленковской взбунтовавшейся группы, — напишет Хрущев. — Но когда Жуков вошел в состав Президиума ЦК, то стал набирать такую силу, что у руководства страны возникла некоторая тревога. Члены Президиума ЦК не раз высказывали мнение, что Жуков движется в направлении переворота, захвата им личной власти. Такие сведения мы получали и от ряда военных, которые говорили о бонапартистских устремлениях Жукова»[143]. Его отправили с визитом в Албанию и Югославию и в его отсутствие 19 октября собрался Пленум, на котором выгнали из Президиума, ЦК и с поста министра обороны.

После снятия Жукова Хрущев предпочел не делать министром обороны популярного в народе военачальника. «Было много кандидатов, которых можно было утверждать на освободившийся пост министра обороны, — замечал Семичастный. — Однако министром не стали ни Конев, ни Рокоссовский, ни Еременко, ни Баграмян. Военные заслуги человека, сменившего Жукова — Родиона Яковлевича Малиновского, — были на порядок ниже. Но он еще при Жукове стал заместителем министра обороны и пользовался благосклонностью Хрущева. В сравнении с другими он был не столь амбициозен, но достаточно умен. Отличался он и тем, что умел создавать вокруг себя хорошие человеческие отношения. И при этом его авторитет не мог угрожать авторитету самого Хрущева»[144].

«Малиновский оставался прежде всего военным, и он это часто подчеркивал… Как с трибуны, так и в ходе бесед с товарищами Малиновский не скупился на крепкие слова по адресу тех, кто стал ковать оружие против Советского Союза»[145], — писал Громыко.

Сам Андрей Андреевич Громыко остался министром иностранных дел. Экономист по образованию, он несколько лет возглавлял посольство в Вашингтоне, а затем работал заместителем главы МИДа. «Назначение Громыко на пост главы советской дипломатии имело для Хрущева много выгод. Сравнительно быстро оба нашли общий язык. Хрущев не был в области дипломатии слишком силен, а умный Громыко гарантировал стабильность общего толкования внешней политики и сохранение профессиональных кадров. Громыко занял свое место и никоим образом не мог служить угрозой позициям Хрущева. Андрей Андреевич не входил в состав Президиума ЦК и в случае возникавших разногласий не оказывал принципиального сопротивления»[146], — замечал Семичастный.

За годы своего правления Хрущев неоднократно реформировал спецслужбы.

Первый председатель собственно КГБ СССР (до этого спецслужбы носили другие названия и имели другую структуру), многоопытный генерал армии Иван Александрович Серов, который сыграл большую роль в вознесении Хрущева на вершину власти, уже пребывал фактически в опале.

В декабре 1958 года Серов неожиданно был назначен начальником Главного разведывательного управления (ГРУ) и заместителем министра обороны по разведке, что было очевидным понижением. Во главе КГБ был поставлен первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Николаевич Шелепин, к которому Серов, судя по его воспоминаниям, не испытывал, мягко говоря, никаких теплых чувств. Следует заметить, что служба внешней разведки КГБ и Главное разведывательное управление (ГРУ) Министерства обороны в принципе находились в непростых отношениях.

На посту начальника ГРУ Серов уже не пользовался былым влиянием. Да и сотрудниками военной разведки он воспринимался как инородное тело. «Он умеет арестовывать, допрашивать и расстреливать», — говорили они о Серове. На него посыпались кляузы. В январе 1960 года в ЦК КПСС на имя Хрущева поступила жалоба на «непартийное» поведение Серова, подписанная секретарем парткома ГРУ И. А. Большаковым. Серову инкриминировалось игнорирование работы парткома и его решений[147].

Не сложились у него отношения и с руководством Министерства обороны. Серова угнетала необходимость подчиняться одновременно и начальнику Генштаба, и министру обороны, тогда как еще недавно он считался ближайшим соратником Хрущева. Теперь их встречи были редки. Первый секретарь впервые принял Серова в качестве начальника ГРУ 31 декабря 1959 года. Встреча длилась всего 20 минут, Серов успел лишь вкратце изложить предложения об объединении разведывательных усилий ГРУ и КГБ. Хрущев их одобрил. После этого прошло несколько заседаний под председательством Суслова и с участием Брежнева, Малиновского и Шелепина, по итогам которых предложения Серова были выхолощены. ЦК КПСС решением от 7 апреля 1960 года вместо объединения загранаппаратов КГБ и ГРУ призвал лишь к координации их действий.

Но КГБ и ГРУ не только не координировали свои действия, но и соперничали, и зачастую радовались неудачам друг друга.

Как сознавался Семичастный, «между представителями Министерства обороны и КГБ существовало многолетнее противостояние. Причиной была военная контрразведка». Она была Третьим управлением КГБ и не подчинялась Министерству обороны. «Я не знаю ни одного генерала, который с радостью позволял бы заглядывать в его планы и приказы»[148].

Серов не без злорадства писал о череде измен и провалов в разведке КГБ в 1961 году. «В 1961 году изменил Родине офицер КГБ, который вместе с женой ушел в Западную Германию сразу же после награждения его орденом Красного Знамени “за выполнение особого задания”. Затем изменил Родине подполковник КГБ, работавший резидентом в Финляндии, который вместе с женой и ребенком ушел к американцам»[149]. Речь шла о Богдане Сташинском, награжденном орденом за убийство Степана Бандеры в Мюнхене в 1959 году, и о сотруднике резидентуры КГБ в Хельсинки А. М. Голицыне. Сожалел Серов только о том, что у Шелепина «не упал ни один волос с головы за эти провалы»[150].

В июне 1961 года было созвано совещание руководителей КГБ и ГРУ с участием и некоторых резидентов. «Тем не менее заметного улучшения отношений не произошло. В ГРУ по-прежнему смотрели на КГБ как на контролирующую организацию. И действительно, военная контрразведка КГБ и ее особые отделы имели прямые обязанности надзирать за ГРУ, так как они являлись неотъемлемой частью Советской армии, а за армией чекисты следили всегда»[151].

В октябре 1961 года Серов участвовал в работе XXII съезда КПСС лишь в качестве делегата с совещательным голосом. Его не оставили в ЦК нового созыва. Зато Шелепин пошел на повышение, став секретарем ЦК, а затем и председателем Комиссии партийного контроля ЦК КПСС.

С 13 ноября 1961 года во главе КГБ оказался бывший руководитель украинского и советского комсомола Владимир Ефимович Семичастный, представитель хрущевского молодняка, не имевший до этого какого-либо опыта работы в спецслужбах.

О Семичастном Серов писал, что «характерная особенность у нынешних молодых руководителей — это показная любезность и внутреннее враждебное поведение… Откуда эта гадость у них взялась». В другом месте воспоминаний Серов называл Семичастного «наглым ничтожеством»[152]. «Дело Пеньковского», о котором речь пойдет ниже, еще больше рассорит КГБ и ГРУ.

В целом в годы правления Хрущева роль и самостоятельность военно-силового и внешнеполитического истеблишмента в системе советской власти была резко понижена. Был принят новый принцип: руководители силовых структур — военного ведомства и КГБ, министр иностранных дел — не должны входить в состав Президиума ЦК.

В высших военных и дипломатических кругах не осталось никого, кто мог бы сказать «нет» Хрущеву в его начинаниях.

Устранение «антипартийной группы» сделало Хрущева беспрекословным единоличным правителем. Байбаков замечал изменения в стиле руководства: «После того как Пленум ЦК вывел из состава Президиума Молотова, Маленкова, Кагановича, власть Хрущева неимоверно усилилась, ему уже никто не мешал верховодить, принимать важные государственные решения келейно, в узком кругу. Хрущев отвергал все, что хоть как-то могло затмить его роль в руководстве партией и страной… Хрущев стал делать то, что ему хотелось»[153].

В 1958 году Хрущев совместил посты главы партии и правительства, став еще и председателем Совета Министров СССР.

Академик Андрей Дмитриевич Сахаров подтверждал: «Манера Хрущева держаться уже в 1959 году была совсем иной, чем та, которую я наблюдал на заседаниях Политбюро в 1953–1955 годах… Тогда он явно старался быть в тени. Теперь же с видимым удовольствием был на первом плане, задавал выступающим острые вопросы, иногда перебивал их, давая часто понять, что последнее слово принадлежит ему. На меня он тогда произвел впечатление умного, истинно крупного человека, быть может чересчур самонадеянного и податливого на лесть… и с недостатком общей культуры…»[154]

Интересно, но очень похожую мысль высказал известный итальянский журналист, много лет проработавший в Москве спецкором «Униты», и политик Джузеппе Боффа: «Наслоения заимствований из прошлого опыта развития Советского Союза приводили к тому, что для манеры мышления Хрущева был характерен явный эклектизм в том смысле, что различные моменты этого исторического опыта складывались в его суждениях в причудливые комбинации, не будучи подвергнуты отбору зрелого осмысления, который характерен для подлинной культуры мысли. Одна черта поражала многих, кто близко знал этого человека: в его культуре сочетались и чередовались озарения острой и могучей мысли и тяжелые пробелы невежества, элементарные, упрощенные представления и способность к тончайшему психологическому и политическому анализу»[155].

Петр Ефимович Шелест — один из руководителей компартии Украины — запишет в дневнике в январе 1960 года: «К сожалению, но факт — постепенно создается культ Хрущева, и в этом прежде всего повинны наши идеологи и пропагандисты из центра. Откуда идет вся эта “кислая закваска”. Больше всех стараются Суслов и Пономарев, да не отстают и другие “деятели”. Очевидно, придет время, и будем снова говорить о культе и разоблачать его. Во что же остается верить?»[156]

Вторым человеком в стране становилась новая фигура — Фрол Романович Козлов. На 14 лет моложе Хрущева, он начал трудовой путь разнорабочим на текстильной фабрике, затем окончил политехнический институт с дипломом инженера-металлурга. В 1939 году стал парторгом металлургического завода, а с 1940-го и почти до конца войны работал секретарем горкома партии в Ижевске, одном из главных центров оборонной промышленности. Поработав в аппарате ЦК партии, Козлов отправился вторым секретарем в Куйбышевский обком, а в 1950 году — сразу первым в Ленинградский горком. С 1953 года в его подчинении оказывается уже не только вторая столица, но и вся Ленинградская область. В 1958 году Козлов стал первым заместителем Председателя Совета Министров СССР, то есть самого Хрущева. С 1960 года еще и секретарем Центрального Комитета КПСС, де-факто вторым[157].

Микоян был о нем весьма низкого мнения: «Козлов был неумным человеком, просталински настроенным, реакционером, карьеристом и нечистоплотным к тому же. Интриги сразу заменили для него подлинную работу. Вскоре после того, как Хрущев перевел его в Москву из Ленинграда, выведя из-под острой критики и недовольства им Ленинградской партийной организации, роль Козлова, введенного в ЦК КПСС, стала возрастать. Он был большой подхалим. Видимо, разгадал в Хрущеве слабость к подхалимам…»[158]

«Хрущев же не просто любил, а обожал ездить за границу»[159], — замечал Бурлацкий. 13 июля 1959 года журнал «Тайм» поместил фотографию Козлова с вопросом «Не он ли сменит Хрущева?» А в Советском Союзе в этом никто и не сомневался. Фрол Романович и так правил во время многочисленных отлучек Хрущева по стране и миру.

География зарубежных визитов Хрущева была впечатляющей. Польшу, Венгрию, Болгарию, Румынию, ГДР, Чехословакию, Монголию он посещал чуть ли не ежегодно. Кроме того, он побывал в Китае, дважды во Франции, дважды в США, в Югославии, Польше, ГДР, Швейцарии, Иране, Гане, Индонезии, Гвинее, Афганистане, Судане, Египте, Алжире, Бирме, Таиланде, Индии, несколько раз в Финляндии и это еще не все. Хрущев предпочитал многодневные визиты, с осмотром достопримечательностей, посещением заводов, ферм, университетов, концертов, катаниями на слоне. А затем следовали ответные визиты, и Хрущев уделял много времени встречам с каждым из гостей. Были еще многочисленные поездки по стране и встречи с трудящимися. Так что у Козлова находилось время поруководить страной[160].

Ракетно-ядерный щит

Уверенность Хрущева в собственных силах заметно выросла и в результате впечатляющих успехов в создании советского ракетно-ядерного щита.

Его, как и Эйзенхауэра с Джоном Фостером Даллесом, все больше вдохновляла идея большего упора на средства ядерного сдерживания, что помимо прочего помогло бы сократить расходы на обычные вооружения, в чему Хрущев стремился.

Хрущев был сторонником идей разоружения и сокращения советской военной машины. Он считал, что СССР, располагая уже достаточно большим потенциалом ответного ракетно-ядерного удара, мог позволить себе гораздо более компактные вооруженные силы. Реформа управления экономикой, связанная с созданием совнархозов, привела к децентрализации управления оборонной промышленностью, часть военного производства передавалась гражданским предприятиям.

Армия в итоге была сокращена с пяти с лишним до двух с половиной миллионов человек. Была ликвидирована советская военно-морская база в Финляндии, выведены войска из Китая, вдвое сокращена группа войск в ГДР.

Именно годы пребывания Хрущева у власти привели к сплочению военно-промышленного комплекса как корпоративной группы, которая совместными усилиями боролась против сокращения оборонных расходов.

Большое влияние на него оказали встречи с Сергеем Павловичем Королевым, который продемонстрировал ему возможность создать средства доставки ядерного оружия до территории США. На тот момент наша немногочисленная стратегическая авиация дотягивала до американских союзников в Западной Европе и до Аляски, но не более того.

«Отец пришел в восторг от того, что он увидел у Королева, — рассказывал сын Хрущева Сергей, сам инженер-ракетчик. — Наконец-то проклятая проблема, казалось, находила решение. Противостояние американцам, с чувством полнейшей безнаказанности окружившим нашу страну своими базами, становилось не только в принципе возможным, но осуществимым в ближайшем будущем. Пусть сегодня им кажется, что они могут позволить себе делать что ни заблагорассудится: засылать шары с разведывательной аппаратурой, самолеты, устраивать маневры в опасной близости от наших границ. Долго мы этого не потерпим. Мы заставим относиться к себе с уважением, а тогда и разговоры о разоружении пойдут на другой, куда более серьезной основе. Переговоры равного с равным значительно эффективнее, чем сильного со слабым»[161].

В августе 1955 года правительство заявило о сокращении численности вооруженных сил на 640 тысяч человек. Хрущев, поддержанный Жуковым и вопреки возражениям адмирала Кузнецова, решил отказаться от программы наращивания военно-морского флота, сочтя его анахронизмом в эпоху ядерного оружия[162].

На следующий год Сергей Павлович стал руководителем крупнейшего проектно-конструкторского предприятия с мощным КБ, проектными, экспериментальными и технологическими подразделениями и крупного опытного завода. Хрущев возложил на новую организацию и персонально на ее руководителя и одновременно Главного конструктора Королева основную роль в завершении работ по межконтинентальной ракете — Р-7, «семерке» — двухступенчатой с жидкостными ракетными двигателями конструкции Валентина Петровича Глушко, которая станет подлинным прорывом и в космонавтике, и в военном деле.

Полным ходом пошло строительство первоочередных объектов полигона в районе Байконура. Космодром построят в безлюдной казахстанской степи всего за два с половиной года в условиях сорокаградусной жары, сорокаградусных морозов и буйных ветров, военные строители[163].

В США внимательно отслеживали оборонные возможности и ракетную программу Советского Союза. Аллен Даллес рассказывал: «В 1954 году были получены сведения, что Советский Союз начал производство межконтинентальных тяжелых бомбардировщиков дальнего радиуса действия, сравнимых с нашими “Б-52”… Производство самолетов не увеличивалось столь быстро, как мы предполагали. Стали накапливаться данные, что эксплуатационные качества бомбардировщика оказались низкими. Где-то в 1957 году советские лидеры приняли решение резко сократить производство таких самолетов. Однако появились данные об успешном развитии русской программы строительства межконтинентальных ракет, что, естественно, вызвало нашу озабоченность…

В первые десять лет после окончания войны мы мало знали о советской ракетной программе… И лишь когда мы стали применять новые технические средства разведки, а с 1956 года получать фотоснимки с помощью самолетов U-2, в руки заждавшихся аналитиков начала поступать достоверная информация»[164].

Тем не менее советский космический прорыв не был предсказан американской разведкой.

21 августа 1957 года, сотрясая землю и воздух, Р-7 вновь уходит ввысь. Королев принимал поздравления министра обороны Жукова. Ракета поразила цель на Камчатке.

27 августа ТАСС сообщил об успешном запуске сверхдальней межконтинентальной многоступенчатой баллистической ракеты. Специально для американской аудитории было добавлено: «Полет ракеты проходил на очень большой, еще до сих пор не достигнутой высоте… Полученные результаты показывают, что имеется возможность пуска ракет в любой район земного шара». Наиболее эффективное средство доставки ядерного оружия — межконтинентальная баллистическая ракета — впервые появилась на вооружении Советского Союза. Неуязвимость США уходила в прошлое.

Чтобы быть более доходчивыми, в Советском Союзе, в подмосковном ОКБ под руководством Романа Анисимовича Туркова, заместителя Королева, ударными темпами создавали три искусственных спутника Земли[165]. Запуск первого из них 4 октября 1957 года вызвал в США эффект разорвавшейся бомбы: Эйзенхауэр признавал: «Советское научное достижение было впечатляющим. Могущество силы, способной поднять спутник такого веса, было полной неожиданностью для нас»[166].

Новая ситуация делала угрозу «массированного возмездия» нереалистичной. «Послевоенная эра кончается, — с разочарованием признавал вскоре после запуска спутника Уолтер Липпман, — величайшая реальность, с которой мы должны сейчас примирить наше мышление, заключается в том, что мы являемся равной, а не верховной силой»[167].

— Что обнаружат американцы, если когда-нибудь окажутся на Луне? — поинтересовался журналист у известного физика и создателя атомной бомбы Эдварда Теллера.

— Русских, — мрачно ответил тот[168].

Самодовольная спесь с американцев слегка спала. Аллен Даллес признал: «В наше время Соединенным Штатам брошен вызов группой стран, проповедующих иную жизненную философию, другое мировоззрение, правительства которых настроены к нам враждебно. Это само по себе открытие не новое. Мы и раньше сталкивались с подобными вызовами. Теперь изменилось то, что мы впервые стоим лицом к лицу с противником, обладающим военной мощью и способным нанести разрушительный удар непосредственно по Соединенным Штатам. В век ядерных ракет это может быть сделано в течение часов и даже минут, причем на приведение в состояние готовности нам будет отпущен минимум времени»[169].

Однако американцы тут же ударились в другую крайность: началась паническая кампания по поводу «ракетного отставания» США, что требовало немедленного ответ в виде резкого увеличения военных расходов. И первую скрипку в этой кампании играли разведка, Пентагон и военно-промышленный комплекс.

США резко увеличили инвестиции в экономику знаний. Конгресс объявил состояние «чрезвычайной ситуации в образовании»: среди прочих шокирующих откровений выяснилось, что 75 % школьников не изучали физику вовсе. Белый дом ввел новую должность: специальный советник президента по вопросам науки и технологии. Через год Конгресс принял Закон об образовании в области национальной обороны[170]. А за ним и Закон об аэронавтике и исследовании космического пространства, в соответствии с которым было создано Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА)[171].

Американцы раскроют сверхсекретный объект на Байконуре, когда его еще называли по ближайшему населенному пункту Тюра-Тамом (а Байконуром, расположенным гораздо дальше, его назовут для конспирации). U-2, стартовавший с Пешаварского аэродрома в Пакистане, приземлился в Бодо в Норвегии. По фотографиям в ЦРУ удалось даже построить объемную модель полигона со всеми сооружениями[172]. Аллен Даллес был счастлив: «В определенной степени успех, достигнутый нашим самолетом-разведчиком, можно было бы сравнить лишь с добычей технической документации непосредственно из советских учреждений и лабораторий агентурным путем»[173].

Но Советский Союз создавал все больше поводов к тому, чтобы в Соединенных Штатах крепло ощущение «ракетного отставания». 2 января 1959 года первое рукотворное небесное тело — автоматическая станция «Луна-1» — навсегда покинуло поле земного тяготения. Чтобы вырваться из плена Земли, она летела со скоростью 11 км в секунду — на 3 км быстрее, чем та, что вынесла на орбиту первые спутники. Первый «Лунник» не попал в Луну, промчавшись в непосредственной близости от нее и став первой искусственной планетой в Солнечной системе.

Но уже 14 сентября 1959 года второй советский «Лунник» доставил на поверхность спутника Земли — в район Моря Ясности — вымпел с гербом Советского Союза. 7 октября человечество смогло впервые заглянуть на обратную сторону Луны, которую обогнула станция «Луна-3» и сорок минут ее фотографировала с расстояния в 60–70 тысяч километров. Расшифровка фотоснимков дала возможность выявить 107 объектов — кратеров, морей, талассоидов — и начать работу над лунным глобусом[174].

Каждый новый советский космический успех оборачивался в США все новыми обвинениями Эйзенхауэра в растущем «ракетном отставании». В числе наиболее ярых критиков был влиятельный сенатор от Массачусетса Джон Кеннеди.

На американском направлении

На самом же деле Соединенные Штаты вовсе не сидели сложа руки, а стремительно наращивали свой ракетно-ядерный потенциал. Биограф Эйзенхауэра Амброз утверждает: «Эйзенхауэру достался по наследству арсенал, состоящий из 1,5 тысячи ядерных устройств мощностью от нескольких килотонн до нескольких десятков мегатонн. Если в 1959 году в арсенале насчитывалось 6 тысяч или около этого атомных бомб, то это означает, что Комиссия по атомной энергии за шесть лет пребывания у власти администрации Эйзенхауэра произвела 4,5 тысячи атомных бомб, или более двух бомб за один день. Способность Америки нанести удар по России была устрашающей»[175]. При этом, как отмечал генерал Тейлор, вопрос о том, как много ядерного оружия будет достаточно, никогда «не находил ответа с точки зрения стратегической необходимости, ответ давало только количество денег, выделяемого на него в бюджете»[176].

Взаимные опасения Москвы и Вашингтона создавали почву для переговоров по контролю над вооружениями. Начались переговоры о запрещении ядерных испытаний, хотя оставались принципиальные вопросы, по которым договориться не получалось. Главным среди них был вопрос о контроле за соблюдением соглашения о подземных испытаниях малой мощности, для обнаружения которых американцы требовали создания большого количества наблюдательных пунктов на территории нашей страны. Советские представители, ведущим из которых был Громыко, считали, что эти пункты окажутся лишь центрами шпионажа.

Американское военное руководство, правые политики от обеих партий, большинство СМИ, значительная часть экспертов, особенно сам Теллер, считали переговоры бесперспективными и настаивали на возобновлении испытаний и укреплении военной мощи страны. В годы президентства Эйзенхауэра Пентагон и так съедал 6 из каждых 10 федеральных долларов, а вооруженные силы выросли до 3,5 млн. человек[177].

Но на заседаниях СНБ от президента беспрестанно требовали увеличить военные расходы. Эйзенхауэр по мере сил сопротивлялся этому давлению, поддерживаемый и новым госсекретарем, опытным дипломатом Кристианом Гертером, назначенный на этот пост в 1959 году после смерти Джона Фостера Даллеса. Когда военные запросили шесть новых подводных лодок с ракетами «Поларис» на борту, Эйзенхауэр даже поинтересовался:

— Сколько раз мы должны уничтожить Россию?[178]

К концу 1950-х годов Соединенные Штаты располагали более чем миллионом солдат в тридцати странах, состояли в четырех оборонительных союзах и активно участвовали в пятом, имели соглашения о взаимной обороне с 42 странами, являлись членом 53 международных организаций и предоставляли военную и/или экономическую помощь почти сотне стран по всему земному шару[179].

И США не желали терпеть ослабление своего влияния где бы то ни было. Особенно болезненно в Вашингтоне воспринимали перспективу утраты своих позиций в Берлине, который был разделен на зоны оккупации СССР, США, Англии и Франции и вокруг которого постоянно возникали конфликты. Киссинджер замечал: «Поразительно, но несмотря на совершенно очевидный четырехсторонний статус города, не были выработаны не вызывающие двусмысленных толкований договоренности по доступу в город»[180].

Хрущеву явно претило западное присутствие в центре ГДР. «Хрущев не мог понять, почему Соединенные Штаты и их союзники по НАТО так упорно сопротивляются дипломатическому признанию ГДР и в целом закреплению послевоенных границ, — писал Бурлацкий. — Он видел в этом не только проявление традиционной для американцев политики силы, но и недооценку советской мощи… Именно в Германии были сосредоточены самые большие вооруженные силы НАТО и Варшавского договора. Поэтому Берлин был своеобразным барометром международного климата»[181].

В советской ноте от 27 ноября 1958 года содержалось требование к западным державам в течение шести месяцев начать переговоры о заключении мирного договора с Германией и придании Западному Берлину статуса «вольного города». В случае отказа Москва грозила подписать сепаратный мирный договор с ГДР и передать правительству Вальтера Ульбрихта свои права на соблюдение особого статуса Берлина и гарантии доступа представителей западных держав в Западный Берлин. В марте 1959 года на территории ГДР были размещены два советских ракетных дивизиона, оснащенных ядерными боеголовками.

Американцы и англичане еще готовы были в принципе обсуждать эти вопросы, но германский канцлер Конрад Аденауэр и французский президент де Голль категорически возражали против каких-либо переговоров, способных изменить статус Берлина[182].

Но вот прошел срок объявленной Хрущевым даты подписания мирного договора с ГДР — 27 мая, — но ничего не произошло. На следующий день Эйзенхауэр встретился с Громыко, прибывшим в Вашингтон на похороны Джона Фостера Даллеса. Президент пригласил советского министра на ланч в Белый дом, где говорил о необходимости найти пути «к лучшему состоянию наших отношений»[183].

В июле 1959 года в Москву прилетел вице-президент США Ричард Никсон. Его сопровождали брат президента Милтон Эйзенхауэр и адмирал Хаймэн Риковер, отец американского атомного подводного флота. В аэропорту их встречал Фрол Козлов. Встречи в Кремле начались в кабинете Ворошилова, председателя Верховного Совета, потом гостя отвели в кабинет Хрущева. Когда американцы вошли, Никита Сергеевич демонстративно рассматривал модель спутника, отправленного на Луну. «Я чувствовал, что он находится в раздраженном состоянии, — вспоминал Никсон. — Он все время оглядывал меня с ног до головы, как портной может оглядывать клиента, чтобы сшить ему костюм, или, скорее, как похоронных дел мастер оглядывает будущего покойника, чтобы подобрать ему гроб».

Хрущев был недоволен тем, что американский Конгресс принял резолюцию в поддержку стран, «порабощенных Советским Союзом».

— Эта резолюция воняет! — восклицал он, стуча по столу.

24 июля 1959 года состоялись знаменитые «кухонные дебаты». Хрущев сам приехал на открытие американской выставки в Сокольниках. Он заговорил о том, что Советский Союз желает жить в мире, но готов защитить себя в случае войны. Обещал, что Советский Союз через семь лет достигнет уровня развития Соединенных Штатов:

— Когда мы догоним вас и станем вас обгонять, мы помашем вам рукой. Если вы захотите, мы остановимся и скажем — пожалуйста, догоняйте нас.

Никсон козырял изобилием бытовых товаров, производимых в Америке. Хрущев ответил, что лучше иметь одну модель стиральной машины, чем много разных.

Никсон заметил:

— Не лучше ли сравнивать качества наших стиральных машин, чем мощь наших ракет? Разве не такого соревнования вы хотите?

— Да, мы хотим такого соревнования! — согласился Хрущев. — Это ваши генералы кричат о ракетах, а не о кухонной утвари, это они грозят нам ракетами, это они хорохорятся, что могут стереть нас с лица земли. Но этого мы, конечно, никому не позволим сделать. А тем, кто попытается, мы покажем, как говорят у нас в России, кузькину мать. Мы сильны, мы можем побить вас[184].

Никсон передал советскому лидеру приглашение Эйзенхауэра посетить США в сентябре.

«Признаюсь, я сначала даже не поверил, — скажет Хрущев. — Это произошло так неожиданно, мы вообще не были подготовлены к этому. Наши отношения были тогда столь натянутыми, что приглашение с дружеским визитом главы Советского правительства и Первого секретаря ЦК КПСС казалось просто невероятным! Но факт оставался фактом: Эйзенхауэр пригласил правительственную делегацию, и я ее возглавлял»[185].

22 июля поступил ответ Хрущева: он собирался совершить десятидневную поездку и побывать в различных районах страны. Еще до визита были подписаны соглашения о расширении экономического и культурного обмена, о спортивных контактах. В августе 1959 года ядерные ракеты из ГДР были выведены на советскую территорию.

Руководители европейских стран были настолько обеспокоены предстоявшим визитом Хрущева в США, что Эйзенхауэр, дабы развеять их опасения касательно возможного сговора с СССР, предпринял в конце августа турне с посещением Бонна, Лондона и Парижа, где заверил Аденауэра, Макмиллана и де Голля, что переговоры с советским лидером никак не угрожают атлантической солидарности[186].

В октябре 1959 года состоялся первый в истории визит советского лидера в США, который стал самой высокой точкой в отношениях СССР и Запада за все десятилетие правления Хрущева. Киссинджер замечал: «Советский правитель путешествовал по Соединенным Штатам с 15 по 27 сентября 1959 года, вызвав такую же общественную эйфорию, которую породила четырьмя годами ранее Женевская встреча на высшем уровне. И вновь встреча двух глав правительств подчеркнула собственно атмосферу, нежели суть, как это символизировалось лозунгом “дух Кэмп-Дэвида”… Чаще всего положительным следствием визита называлось то, что советский лидер предположительно лучше узнает пригласивших его хозяев»[187].

18 сентября Хрущев выступил в Нью-Йорке на заседании Генеральной Ассамблеи ООН с предложением о полном разоружении всех государств в течение четырех лет, заявил о готовности продолжать переговоры по проблеме запрещения ядерных испытаний. 25–27 сентября Хрущев гостил у Эйзенхауэра в Кэмп-Дэвиде. Президент и его семья тут же получили приглашение посетить СССР в следующем году.

На пленарном заседании XIV сессии Генеральной Ассамблеи ООН Хрущев вынес на рассмотрение Декларацию о всеобщем и полном разоружении. 21 ноября было подписано советско-американское соглашение о научно-культурном обмене, 1 декабря — договор об использовании Антарктики в мирных целях.

Перед ответным визитом Д. Эйзенхауэра в Москву решено было созвать конференцию четырех государств на высшем уровне в Париже.

В 1959 году в частной беседе Эйзенхауэр, при котором ракеты среднего радиуса «Юпитер» с ядерными боеголовками были установлены в Турции, заметил, что «в военном отношении эти действия можно приравнять к размещению советских ракет средней дальности на Кубе или в Мексике». Он также признавал, что если бы подобным образом повел себя Советский Союз, США сочли бы необходимым прибегнуть к военной силе». Эйзенхауэра удивляло, что Хрущев во время визита в США не выражал протестов по этому поводу.

Напротив, вдохновленный визитом Хрущев фонтанировал все новыми мирными инициативами. На заседании Президиума ЦК 1 февраля 1960 года он предлагал:

— Мы сейчас завоевали очень высокое признание ракетной страны с ядерными зарядами. Мы внесли предложение, остановившись на завершающем этапе разоружения. Поэтому нас стараются упрекнуть, что мы де, мол, не сокращаем вооружение, а перевооружаемся на новом, более высоком техническом уровне, сохраняем ядерное оружие и ракеты с тем, чтобы весь мир держать под ударом ракет.

Давайте иметь запасную позицию: мы готовы в первую очередь начать разоружение за счет уничтожения ракет, ядерного вооружения бомбардировочной авиации и ликвидации военных баз на чужих территориях. Это, собственно, разоружение всех военных союзов, потому что — что значит ликвидировать базы? Это полетят НАТО, СЕАТО, СЕНТО. А этого нам и надо, это наша заветная мечта…

Я считаю, что эта позиция найдет отклик у американского обывателя. Ведь он сейчас дрожит — первый раз в жизни начал дрожать, потому что появились баллистические ракеты, появилась межконтинентальная ракета, которая может достигнуть американских городов.

— Им на голову может бомба упасть, — согласился Микоян. — Такого еще не было[188].

Но западные страны не спешили разоружаться. 13 февраля 1960 года прошло первое испытание французской атомной бомбы. «Франция сумела доказать, что она способна самостоятельно, без иностранной помощи, совершить ряд научных, технических и промышленных подвигов, необходимых для создания атомного оружия, потому что — увы! — это было необходимо, и что она действительно обрела свою независимость»[189], — с удовольствием писал де Голль в мемуарах.

Впрочем, это не помешало официальному визиту Хрущева во Францию 23 марта — 3 апреля, когда были заключены соглашения о сотрудничестве СССР и Франции в области торговли, науки и культуры. И впервые между СССР и западной страной было подписано соглашение по атомным вопросам[190].

Мирные инициативы Москвы планировалось обсудить на саммите четырех великих держав в Париже. Однако возникли новые обстоятельства. Американцы для чего-то под саммит активизировали полеты U-2. 16 апреля самолет разведки, миновав советские системы ПВО, благополучно пролетел над территорией СССР, что вызвало взрыв негодования Хрущева.

И еще больший взрыв вызвало известие о новом полете, которое Хрущев получил, собираясь на первомайский парад на Красной площади: «Когда 1 мая рано утром раздался звонок (а я отлично помню этот день) и я поднял трубку, министр обороны Малиновский доложил мне:

— Со стороны Афганистана, явно из Пакистана, американский самолет U-2 следует в сторону Свердловска.

Я ответил:

— Надо отличиться и сбить этот самолет!

— Да, я уже отдал приказ, будет сделано все возможное, чтобы его сбить, — ответил Родион Яковлевич»[191].

Шпионский рейд в праздничный день был бесспорной провокацией.

Для полета U-2 –24-го по очереди — был выбран ранее уже опробованный маршрут: из пакистанского Пешавара в Тюра-Там, оттуда, сфотографировав по ходу насколько военных аэродромов, к Свердловску, точнее, Челябинску-40, комбинату «Маяк», центру атомной промышленности. Далее — Плесецк, где, по данным ЦРУ, строилась стартовая площадка для межконтинентальных ракет, Северодвинск с его судоверфями, где строили атомные подводные лодки, и Североморск, главная база Северного флота. Оттуда — на аэродром Бодо в Норвегии. За штурвалом сидел опытный пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс, ранее летавший над СССР. Пройдя над Тюра-Тамом, его U-2 на высоте двадцати километров взял курс на Свердловск.

И здесь впервые для американцев коса нашла на камень. Расчету противовоздушной обороны майора Воронова наконец-то удалось то, что никому не удавалось до него. В 8.53 по московскому времени в небе вспыхнула огненная точка, и через несколько секунд до земли донесся негромкий хлопок взрыва. Цель исчезла с экранов радаров. Пауэрсу повезло. Пущенная Вороновым зенитная ракета С-75 не попала в самолет, она взорвалась чуть сзади. Самолет не взорвался, у него оторвало крылья.

Приземлившегося на парашюте Пауэрса подобрал водитель проезжавшего мимо «Москвича», который и отвез американского шпиона в контору совхоза. Там с него сняли необходимый для высотных полетов скафандр. Вскоре подоспели бойцы Воронова и сотрудники местного КГБ, которые увезли Пауэрса в Свердловск[192].

На Красной площади парадные колонны военной техники уже сменились демонстрантами. «День стоял прекрасный, солнечный, — запомнил Хрущев. — Демонстрация проходила с большим подъемом, настроение у всех было очень радостное. Вдруг появился маршал Бирюзов, который тогда командовал противовоздушной обороной страны… Бирюзов на ухо доложил мне, что самолет U-2 сбит, а летчика взяли в плен, сейчас его допрашивают»[193]. Бирюзов выслушал поздравления и с высоко поднятой головой отошел к другим военачальникам на правое крыло трибуны.

Сергей Хрущев вспоминал: «Отец приехал после праздника домой чрезвычайно довольный. Он ощущал себя наконец-то отомстившим давнему обидчику… Он решил поиграть с американцами в прятки, не сообщать поначалу об уничтожении самолета, подождать, что они начнут выдумывать, а уж затем, разоблачив их, отыграться за все годы унижения… Отец рассчитывал: когда он докажет, что U-2 нарушил нашу границу, президенту придется извиниться за своих подчиненных»[194].

Первое желание официального Вашингтона — отмолчаться. Что он и делал. Хрущев продолжил игру. В выступлении перед Верховным Советом он сообщил только о факте нарушения нашей границы и сбитии самолета советскими ПВО. Американцам пришлось вступить в игру, сделав ответный ход. В сообщении Госдепартамента, затем развитом и уточненном НАСА, говорилось, что «один из самолетов типа U-2, предназначенный для научно-исследовательских целей… пропал без вести… когда его пилот сообщил, что он испытывает затруднения с кислородом и находится над озером Ван в районе Турции».

Хрущев готов был продолжать игру, которая явно доставляла ему удовольствие. Однако все испортил замминистра иностранных дел Яков Александрович Малик, который в подпитии на приеме проболтался, что Пауэрс жив и его допрашивают, послу Швеции, который немедленно перезвонил послу США. КГБ это отследило. Продолжать игру больше не имело смысла.

Хрущев взял слово в заключительный день работы Верховного Совета, и по пунктам опроверг американскую версию с «исследовательским самолетом над Турцией». Для убедительности привел выдержки из допроса Пауэрса. «Мы приказали доставить обломки самолета в Москву для публичного обозрения в Парке культуры и отдыха имени Горького, — вспоминал Хрущев. — Народ валом валил, чтобы не только посмотреть, но и пощупать эти обломки… Я решил поехать на выставку: меня тянуло посмотреть… Собралась различная публика, набежали иностранные корреспонденты, да и наши там присутствовали. После осмотра корреспонденты стали задавать мне вопросы. Я вынужден был высказаться напрямую. Беседа с ними доставила мне удовольствие, так как у меня было желание еще раз выразить свое возмущение и заклеймить агрессора»[195].

Теперь уже американцам было невозможно отрицать очевидное. Аллен Даллес рассказывал о моральных терзаниях в Вашингтоне: «Еще более серьезным был вопрос об ответственности правительства. Для исполнительной власти занять позицию, что подчиненные ей лица подготовили и провели, мол, на свой собственный страх и риск такую операцию без санкции сверху было бы равносильно признать безответственность правительства, отсутствие контроля за действиями нижестоящих учреждений, чреватыми крупным ущербом для нашей национальной политики. Согласитесь, правительство попало бы в труднейшее положение. Попытка замолчать все это дело, по моему мнению, не имела никаких шансов на успех и была бы равносильной нашему признанию совершившегося факта»[196].

Президент инстинктивно стремился дистанцироваться от инцидента.

7–8 мая последовали сумбурные заявления Госдепартамента и Министерства обороны, которым мало кто поверил. Известный обозреватель «Нью-Йорк таймс» Джеймс Рестон замечал: «Столица выглядит печальной, сбитой с толку в водовороте обвинений по адресу администрации в некомпетентности и недобросовестности… США поймали, когда они занимались шпионажем над СССР, а затем попытались скрыть это, выпустив вводящие в заблуждение официальные заявления»[197].

Первым удар на себя принял председатель подкомитета Палаты представителей по разведке Кларенс Кеннон, одновременно подставивший и Эйзенхауэра. Кеннон 10 мая заявил:

— Самолет выполнял официально разрешенную шпионскую миссию. Расходы на нее покрывались из фонда, утвержденного Конгрессом по рекомендации бюджетного комитета. Операция была одобрена Федеральным бюджетным бюро и получила согласие президента США.

Кеннон рассказал также, что полеты над территорией Советского Союза начались еще четыре года назад:

— Мы убедительно продемонстрировали, что свободные люди перед лицом угрозы самого жестокого и преступного деспотизма в состоянии, не нарушая конституции Соединенных Штатов, защитить свою страну и сохранить мировую цивилизацию[198].

На следующий день — 11 мая — Эйзенхауэр провел пресс-конференцию. Ответы на вопросы он предварил заявлением:

— Разведка является неприятной, но жизненной необходимостью.

«Тем самым впервые в истории высшим государственным деятелем было признано, что его страна занимается шпионской деятельностью, что он осведомлен о ней, одобряет ее и руководит ею»[199], — пишут российские биографы Эйзенхауэра. А его американский биограф Элтон Ли считал: «Соединенные Штаты были пойманы на шпионаже, врали об этом, а потом только усугубили ошибку, изменив политические заявления на обратные»[200].

Хрущев кипел от негодования: «Явно неразумное выступление, если не сказать больше. Глупое выступление. Но оно состоялось. Так президент сам лишил себя возможности выгородиться из пикантной истории перед встречей в Париже… Нас буквально распирало возмущение, и мы использовали все публичные возможности для разоблачения агрессивной линии. Теперь мы не щадили и президента, потому что он сам подставил свой зад, и мы раздавали американцам пинки, сколько угодно и как только возможно».

Приближалось время Парижского саммита. Для президента Шарля де Голля это был момент долгожданного возвращения Франции на центральное место в мировой политике. «Это был настоящий реванш после унижений, нанесенных Франции в Ялте и Потсдаме: Франция, приглашающая другие великие державы на совещание в Париже, таким образом становилась “столицей великих держав”, организующей их встречи на высшем уровне! — пишет президент Французской Академии Элен Каррер д‘Анкос. — Все силы прилагались, дабы обеспечить успех Парижской конференции»[201]. Хрущев испортит обедню.

«Наступил день отлета, — вспоминал Хрущев. — Мы отправились в Париж на самолете Ил-18, очень хорошем и по внешнему виду, и по техническим качествам… Нам нанесено оскорбление, а мы идем на совещание? И во мне созрела мысль: пересмотреть первоначальную направленность наших документов, особенно декларации, с которой мы хотели выступить при открытии встречи. Надо поставить США ультимативные условия: они должны извиниться за нанесенные нашему государству оскорбление. Нужно потребовать от президента взять обратно свое заявление, в котором он оставлял за США право на разведывательные полеты над чужими территориями, чего суверенные государства никому делать не позволяют… Мы не отказались от совещания при условии, если США в лице президента извинятся за допущенное ими нарушение суверенитета нашей великой Родины — Советского Союза. Помимо принесения извинений президент должен отказаться от своего заявления и дать нам заверения, что разведывательные полеты над территорией СССР впредь не будут производиться»[202].

Бурлацкому было известно, что «уже перед самым вылетом в Париж Хрущев собрал на аэровокзале заседание Президиума ЦК КПСС и предложил отменить все подготовленные ранее предложения и документы, мотивируя тем, что обстановка для соглашения неблагоприятна со всех точек зрения. Огромный труд дипломатов, партийных работников, военных и других служб, затраченный на проработку советских позиций, пошел насмарку»[203].

До начала совещания Хрущев встретился с де Голлем и Макмилланом. «Я высказал им обоим свое недовольство позицией США, свою непримиримость. Де Голль и Макмиллан убеждали меня не требовать извинений: США — великая страна, ее президент не может делать такое публичное заявление, и его нельзя вынуждать. Но я парировал сей аргумент, сказав, что мы тоже не маленькая страна, тоже считаем себя великой державой, тем более что мы не сможем согласиться, чтобы великая страна наносила оскорбления хотя бы и малым странам»[204].

Хрущев по-настоящему разбушевался. «Сначала он проводит перед своим посольством на улице Гренель импровизированную пресс-конференцию, за которой следует многолюдная встреча с общественностью, превратившаяся в митинг, во дворце Шайо. Множество коммунистов и столько же антикоммунистов пришло, чтобы соответственно приветствовать и оскорбить его. Еще немного, и встреча с общественностью вылилась бы в драку. “Добродушный мужик” перевоплотился в разъяренного доктринера, выкрикивавшего:

— Если остатки фашистских недобитков будут “укать” против нас, как это делали гитлеровские разбойники, и будут опять готовить нападение, то мы их “укнем” так, что они костей не соберут!

Присутствие рядом с Хрущевым застывшего Малиновского заставляло поверить в эти угрозы»[205].

Прилетев на саммит в Париж 14 мая, Эйзенхауэр узнал, что Хрущев уже сделал заявление: если президент не осудит шпионские полеты, не обещает прекратить их, не накажет виновных, Советский Союз откажется от участия в конференции. Президент немедленно заявил своей свите:

— Полагаю, никто не надеется, что я намерен ползти на коленях к Хрущеву.

Затем Эйзенхауэр встретился с де Голлем, который проинформировал, что в разговоре с ним Хрущев упомянул об американских военных базах в Турции и Японии, на которых базируются самолеты U-2 и по которым СССР мог бы нанести ракетный удар. На что Эйзенхауэр мрачно ответил:

— Ракеты могут лететь в обоих направлениях[206].

На следующий день министр обороны США Томас Гейтс для чего-то привел в состояние боеготовности все американские вооруженные силы в мире[207], что совсем лишило Хрущева остатков миролюбия.

Развязка наступила, как только утром 16 мая конференция открылась. «Зашли в зал, стали заходить туда и другие делегации, — вспоминал Хрущев. — Первой вошла делегация Англии. Мы поздоровались, и тут же вошла делегация США. Ее члены сразу же последовали на свои места и сели, поприветствовав нас наклоном головы. Мы это поняли так: “Вас видим, но руки не подаем, находимся в состоянии конфликта и даже психологической войны”.

Еще до начала совещания я обратился к президенту де Голлю за разрешением выступить с заявлением. Мы хотели предъявить свои ультимативные условия и от того, как примет их делегация США, зависело, будем ли мы принимать участие в совещании. Я зачитал заявление. Переводчик Суходрев все точно переводил…»[208]

Де Голль в качестве хозяина открыл конференцию. Закончив вступительную речь, он намеревался предоставить первое слово Эйзенхауэру, о чем было предварительно условлено. Но тут советский лидер уже не выдержал и потребовал слова себе. Де Голль взглянул на Эйзенхауэра. Тот утвердительно кивнул. Хрущев приступил к обвинительной речи в отношении обнаглевших американцев, все больше распаляясь. Де Голль повернулся к Суходреву и произнес:

— В этом помещении отличная акустика, мы все хорошо слышим председателя, ему нет смысла повышать голос.

Хрущев чуть понизил тон и подошел к завершению речи, не просто потребовав извинений:

— В создавшейся обстановке советские люди не смогут принять президента США с должным гостеприимством.

То есть аннулировал приглашение Эйзенхауэру посетить СССР.

Эйзенхауэр ответил, что, если его не ждут в Советском Союзе, об этом можно было просто сказать. Он отказался извиниться за полеты U-2, но заявил, что не собирается их возобновлять[209]. Хрущева это не устроило. Советская делегация поднялась с мест и направилась к дверям. Непонятно, кому это было нужно.

Де Голль и Макмиллан пытались добиться возобновления переговоров. «Инициативу в продолжении совещания проявил де Голль, — вспоминал Хрущев. — Через министра иностранных дел он передал нам, что три западные делегации соберутся без нашего участия, обсудят нашу декларацию и определят свое отношение к ней… Настроение у меня было боевое, наступательное и приподнятое, хотя я знал, что США не согласятся на горькую пилюлю, которую мы приготовили и заставляем их проглотить… Так у нас появился незапланированный свободный день… В Париже есть что посмотреть».

Эйзенхауэр твердо решил, что извиняться не станет, хотя французы и англичане его к этому подталкивали. Конференция завершилась, толком не начавшись. «Уже после того, как было решено, что совещание не состоится, я по долгу вежливости съездил к Макмиллану, — замечал Хрущев. — Тот не мог ни защищать позицию США, ни осуждать своего союзника и только доказывал, что мы слишком много потребовали: надо было принять во внимание положение президента, который не в состоянии извиняться публично… Мы любезно распрощались с Макмилланом. То была моя последняя встреча с ним. Потом я нанес визит генералу де Голлю… Я чувствовал, что де Голль больше сожалеет о случившемся»[210].

Хрущев даже не подозревал, насколько. 21 мая посол Франции в США Эрве Альфан записал в дневнике, что де Голль «плохо понимает, как такой великой страной, как Россия, может управлять столь вульгарный человек, который дает пресс-конференции в амбарах и на тротуарах, говорит, как извозчик, и пренебрегает собственным достоинством»[211]. Похоже, имелась в виду импровизированная пресс-конференция, которую Хрущев устроил 17 мая прямо на тротуаре у посольства СССР на улице Гренель.

«На этом закончился наш медовый месяц в отношениях с Соединенными Штатами»[212], — констатировал Хрущев.

Отношения США и СССР вновь резко обострились.

В сентябре 1960 года Хрущев во второй раз поехал в Нью-Йорк. На сей раз, естественно, уже без приглашения со стороны Эйзенхауэра — как глава советской делегации на сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

Человек, не искавший легких путей, Хрущев решил отправиться в Америку морем. Вместе со всей делегацией 9 сентября он погрузился в Калининградском порту на лайнер «Балтика», который до известных событий носил имя «Вячеслав Молотов»[213]. Путь занял десять дней, которые Хрущев провел, занимаясь делами, расслабляясь на палубе и потешаясь над членами делегации, страдавшими от морской болезни.

Американцы сделали все, чтобы продемонстрировать, насколько им неприятен визит Хрущева. Заранее известили, что советской делегации, включая главу партии и правительства, запрещается без специального разрешения покидать пределы даже не города Нью-Йорка, а его конкретного района — Манхэттена. В качестве места пребывания определили здание советской миссии при ООН.

Хрущев рвался в бой, намереваясь начать с самых злободневных вопросов, связанных с происками Соединенных Штатов и судьбами национально-освободительного движения.

Год 1960-й войдет в историю как год Африки, год триумфа национально-освободительных движений, которые с восторгом поддерживались Советским Союзом. Борьба против колониализма облегчалась тем обстоятельством, что европейские метрополии сдавали свои глобальные позиции, а обе сверхдержавы — СССР и США — по разным причинам выступали против колониализма. Впрочем, у Америки это получалось похуже. «Как бы Америка ни отмежевывалась от европейского колониализма, — признавал Киссинджер, — оказалось, что американских руководителей, к величайшему их огорчению, воспринимают в развивающихся странах как полезных вспомогательных помощников из империалистического лагеря, но не как настоящих партнеров»[214]. Так что для Советского Союза это была крайне выигрышная тема.

В первое послевоенное десятилетие антиколониальные выступления в Африке еще жестоко подавлялись — восстание Мау-Мау в Кении, волнения во Французском Камеруне, в Нигерии или на Юге Африки. В 1957 году британцы создали первый прецедент, предоставив независимость своей самой развитой колонии — Золотому Берегу, переименованному в Гану, которую возглавил Кваме Нкрума. В 1960 году сразу 17 колоний обрели независимость, а ООН приняла Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам.

Совещание коммунистических и рабочих партий в конце года отметит, что «крушение системы колониального рабства под натиском национально-освободительного движения представляет собой второе по своему историческому значению после образования мировой социалистической системы явление в современном мире… Народы Советского Союза, неизменно поддерживающие национально-освободительное движение, считают своим интернациональным долгом оказывать всемерную моральную и материальную поддержку народам, борющимся за избавление от империалистического и колониального гнета, за независимое национальное развитие»[215].

Но Африка моментально превратилась в поле для «холодной войны». Первый конфликт произошел в Конго. Эта бывшая колония Бельгии получила независимость в июне 1960 года. Однако почти сразу сепаратистские силы, поддержанные из Брюсселя и других западных столиц, бросили вызов правительству Патриса Лумумбы и захватили контроль над провинцией Катанга. ООН направила в Конго миротворцев, но те не спешили поддерживать правительство Лумумбы, и он обратился за помощью к США и СССР. Вашингтон, подозревавший Лумумбу в прокоммунистических симпатиях, напротив, поддержал его соперников. Помощь же Москвы ограничилась поставками вооружения, продовольствия и медикаментов, которые вскоре прекратились после закрытия воздушного пространства над Конго по решению ООН. К сентябрю 1960 года ситуация в Конго обострилась до предела. Все стреляли во всех. Лумумба и его сторонники теряли одну позицию за другой. В этих условиях Хрущев готовил атаку на ООН и ее Генерального секретаря Дага Хаммаршельда, которого не без оснований считал проводником политики США.

Советский лидер намеревался поставить вопрос о Конго первым на Генассамблее. Эйзенхауэр не отказал в себе в удовольствии нанести иезуитский опережающий удар. «Балтика» с Хрущевым прибывала в Нью-Йорк 19 сентября, Генассамблея начинала работу 20-го. Американская делегация в ООН предложила провести предварительно еще одну, Чрезвычайную, сессию со следующей повесткой дня: прием новых членов в ООН и положение в Конго. Открыть ее решили 17 сентября.

Делегации, отправлявшиеся в ООН не столь экзотическим способом, как Хрущев, могли просто поменять свои авиабилеты. А пассажиры «Балтики» попали в западню. Им оставалось следить за ходом чрезвычайной сессии ООН по Конго по радио.

19 сентября «Балтика» подошла к одному из не самых комфортабельных причалов нью-йоркского порта. Никаких официальных лиц и ковровых дорожек, как годом раньше. У трапа встречали советские сотрудники ООН, жители нашей колонии. Впереди дети с букетами цветов и толпа корреспондентов.

«Недружественные проявления настраивали отца на боевой лад, — замечал Сергей Хрущев. — Он считал, что подобная реакция империалистов свидетельствует о том, что он занимает правильные позиции… На заседаниях Генеральной Ассамблеи отец не терял времени даром, активно участвовал в продолжавшейся две недели дискуссии, выступал с заявлениями, брал слово по процедурным вопросам, заявлял протесты. По его мнению, он вел себя, как заправский западный парламентарий».

История с ботинком сколь знаменита, столь и запутана. Я насчитал как минимум с десяток версий. Сергей Хрущев, предпринявший специальные раскопки по этому вопросу, выяснил следующее.

Это был не ботинок, а сандалия.

Никаких кино— или фото-свидетельств стучащего по столу башмаком Хрущева не существует. Есть только фотография «Ассошиэйтед пресс». «На ней запечатлен спокойно сидящий на своем месте отец; вот только на пюпитре, как раз перед табличкой “Советский Союз”, лежит наделавшая столько шума коричневая сандалия».

Версия самого Никиты Сергеевича из его мемуаров — решил постучать туфлей по пюпитру в знак протеста против выступления представителя фашистского франкистского режима — не подтверждается другими очевидцами. Сандалия появилась во время выступления филиппинского представителя, сравнившего социалистический лагерь с концлагерем, когда ирландский председательствующий Фредерик Боланд не обратил внимания на желание Хрущева сделать замечание по ведению заседания[216].

Хрущев на Генассамблее произнес большую, как водится, речь о предоставлении независимости колониальным народам и о разоружении. Эйзенхауэр ограничился краткой речью, в основном посвященной помощи освободившимся от колониализма странам Африки, и лишь в двух словах затронул проблемы разоружения и освоения космоса.

Личные отношения между американским и советским лидерами достигли в то время столь высокого градуса неприязни, что Эйзенхауэр не просто отказался встретиться с Хрущевым. После безбожно раздутого прессой случая с ботинком он даже заявил госсекретарю Гертеру, что если бы обладал полнотой власти, «нанес бы удар по России, пока Хрущев находится в Нью-Йорке»[217].

Но удар, находясь в Нью-Йорке, пусть и ассиметричный, нанес сам Хрущев. Именно там он впервые встретился с лидером кубинской революции и самой знаковой фигурой в Латинской Америке.

С Фиделем Кастро.

Глава 2

Кастро

Революционер

Советский Союз долгое время мало интересовали латиноамериканские дела. «Когда говорят о том, что становление биполярной системы произошло в первые послевоенные годы, имеют в виду прежде всего Европу, — справедливо подчеркивают Печатнов и Маныкин. — Оттуда этот процесс достаточно быстро, но не одновременно стал распространяться на другие регионы земного шара. В начале 50-х годов в зоне биполяризации оказался Дальний Восток, затем настала очередь Юго-Восточной Азии, стран Магриба и Ближнего Востока. Позднее, на рубеже 50–60-х годов, в сферу биполяризации попали Тропическая Африка и зона Карибского бассейна»[218].

Страны Латинской Америки впервые вступили на арену глобальной политики, когда большинство из них стали участниками антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне.

Вместе с США войну державам «оси» в декабре 1941 года объявили страны Центральной Америки и Эквадор, а позднее — Мексика, Бразилия, Боливия, Колумбия. Последней в войну вступила Аргентина, до февраля 1945 года поддерживавшая Германию. Бразильские войска воевали на итальянском фронте, мексиканская авиаэскадрилья участвовала в боях с Японией на Филиппинах и Тайване. Именно в тот период было положено начало военно-политическому союзу латиноамериканских государств с США, закрепленному созданием в 1942 г. Межамериканского совета обороны со штаб-квартирой в Вашингтоне. Из 50 первоначальных членов созданной в 1945 году ООН 20 представляли Латинскую Америку.

Война усилила и влияние левых сил. В Чили, Эквадоре, Коста-Рике, на Кубе коммунисты входили в правительства и были представлены в парламентах 12 стран. Это не могло не беспокоить США, которые предприняли энергичные усилия к тому, чтобы развернуть Латинскую Америку вправо. В сентябре 1947 года Соединенные Штаты и двадцать стран континента подписали Межамериканский договор о взаимопомощи — договор Рио-де-Жанейро. Он был дополнен созданием на межамериканской конференции в Боготе в 1948 году политического союза в виде Организации американских государств (ОАГ), в числе задач которой было противодействие «коммунистической опасности».

В апреле 1947 года были удалены из правительства и репрессированы чилийские коммунисты. За этим последовало физическое преследование коммунистов по всей Латинской Америке — тысячи были арестованы и убиты. Репрессии привели к восстаниям и гражданским войнам в Колумбии, Парагвае, Коста-Рике; эти выступления были подавлены войсками. В результате поддержанных США военных переворотов в конце 1940-х — начале 50-х годов были установлены диктаторские режимы в Перу, Венесуэле, Панаме, Боливии, на Кубе. В 1954 году в Парагвае на 35 лет утвердилась диктатура генерала Стресснера.

Военные перевороты и диктатуры усиливали роль армии, антикоммунизм зашкаливал. К середине 50-х нормальные дипломатические отношения с СССР поддерживали только Мексика, Аргентина и Уругвай. Получила распространение теория «географического предопределения», согласно которому США являются лидером и путеводной звездой для всего Западного полушария, а советские происки обречены на неудачу.[219] ОАГ в Каракасской декларации 1954 года подтвердила одной из основных целей противодействие распространению коммунизма в Новом Свете[220]. США буквально втаскивали страны континента в «холодную войну».

Однако солидарность с Вашингтоном была отнюдь не автоматической. Во время Корейской войны лишь Колумбия направила в Восточную Азию небольшой контингент. И многие латиноамериканские политики были возмущены, когда план Маршалла был предложен европейцам, а не южным соседям.

Континент становился заметным и в мировой экономике, хотя по большей части как источник сырья и продовольствия для Соединенных Штатов и поле деятельности транснациональных корпораций. В 1960 г. на долю США приходился 81 % иностранных инвестиций в латиноамериканские страны, Британии — 13 %. Бизнес-империя Рокфеллеров контролировала производство сахара и производство никеля на Кубе; Морганы — финансы, электроэнергетику, связь, производство сигар на той же Кубе, энергетику, телефонную сеть, медные рудники в Чили; Меллоны — чилийские железорудные месторождения и т. д. «Юнайтед фрут компани» владела миллионами акров лучших сельхозугодий на Кубе, в Гватемале, Гондурасе, Коста-Рике, Панаме, Эквадоре, Колумбии, Гаити, Никарагуа, Доминикане и Ямайке. Крупными акционерами «Юнайтед фрут» выступали и высшие руководители США, включая обоих братьев Даллесов — государственного секретаря и директора ЦРУ.

«Неудивительно, что любая попытка латиноамериканских государств поставить под свой контроль природные ресурсы и тем самым ограничить доходы иностранного капитала и нейтрализовать сотрудничавшие с ним местные политические силы приводила к общенациональным конфликтам, революциям и переворотам, в которых внешний фактор часто играл решающую роль»[221], — пишет латиноамериканист Евгений Александрович Ларин.

Когда в Гватемале к власти на выборах пришел леворадикальный политик полковник Хакобо Арбенс и был принят закон, по которому «Юнайтед фрут» потеряла 1,4 млн. акров земли, перешедших 138 тысячам крестьянских семей, США приравняли этот акт к объявлению войны. Правительство Арбенса было объявлено коммунистическим и представляющим угрозу континентальной безопасности. «В 1954 году мы раскрыли тайные транспорты оружия из Чехословакии в Гватемалу, — утверждал Аллен Даллес. — При этом суда были буквально набиты до отказа. Это был сигнал, и достаточно острый, что Советы оказывают массированную военную помощь коммунистическому режиму в латиноамериканской стране, расположенной недалеко от наших южных границ»[222]. В соседних Гондурасе и Никарагуа американцы организовали «армию освобождения» во главе с К. Кастильо Армасом, которая вторглась на территорию Гватемалы. Арбенс и его сторонники были вынуждены покинуть страну.

Национально-реформистские режимы, делавшие упор на внутреннее и суверенное развитие своих стран и покушавшиеся на собственность американских корпораций, тоже вызывали раздражение в Вашингтоне. Вскоре произошел переворот в Гондурасе, в затем и в Бразилии, где военные свергли правительство Варгаса. По схожему сценарию потерял власть в Аргентине в 1955 году Перон.

Но в целом для администрации Эйзенхауэра отношения со странами к югу от границ США не были основным приоритетом. Его биограф Стивен Амброз писал: «После 1954 года, когда ЦРУ поддержало свержение правительства Арбенса в Гватемале, Соединенные Штаты в большей или меньшей степени игнорировали Латинскую Америку, поскольку Эйзенхауэр и Даллес концентрировали свое внимание на Европе, Среднем Востоке и Азии. Администрация и в особенности ее эксперт по делам Латинской Америки Милтон Эйзенхауэр призывали к оказанию большей экономической помощи региону, но получить фонды на эти цели от Конгресса… было трудно»[223].

А в это время поддерживаемые США диктаторские режимы трещали под натиском левых сил. Пали проамериканские диктаторские режимы Одриа в Перу в 1956 году, Рохаса Панильи в Колумбии в 1957 году, Переса Хименеса в Венесуэле в 1958-м.

Отношение к США и американцам в Латинской Америке было довольно скверным. Как напишет один известный американский журналист, «они ненавидели нас, потому что платили за займы, полученные от нас; потому что частные инвесторы из США делали их зависимыми от нас, выводили баснословные прибыли и нечестно конкурировали с их компаниями; потому что их бедные вырастали в ненависти к своим богатым, а поскольку США были богаты, то ненавидели и нас; потому что мы требовали реформ, которые были ненавистны богатым, и они испытывали к нам те же чувства»[224].

Настала пора и для Кубы, где американцы чувствовали себя почти как дома при диктаторе Фульхенсио Батисте. Куба была страной одной экспортной культуры — сахара. Она производила 5,5 млн тонн сахара, 40 % производства принадлежало американцам.

28 предприятий сахарной отрасли владели 153 тысячами кабальерий земли (1 кабальерия равняется 13,4 га), или 22,5 % всех обрабатываемых площадей на острове. Еще 10,7 % — 73 тысячи кабальерий — приходилось на сорок скотопромышленников. Всего же 68 компаний и физических лиц владели 10 % всей территории Кубы и 53 % земель, годных для обработки. Остальные земли не использовались. Крупнейшие латифундисты и головные офисы их компаний находились в Нью-Йорке.

Экономика Кубы сводилась, таким образом, к экспорту сахара и импорту всего остального из США. Даже бананов: кубинские бананы вывозились компанией «Юнайтед фрут» в США, а на Кубу той же компанией, но втрое дороже поставлялись бананы из Гватемалы. Более 70 % говядины и 60 % зерновых также закупали США. Для сохранения монокультурности американцы закупали сахар по цене выше мировой — это делало невыгодными другие виды производства. К 1959 году на США приходилось 71,4 % экспорта Кубы[225].

Впрочем, существовали и другие виды бизнеса, связанные с развлечением американцев — игорная индустрия, публичные дома. Можно вспомнить эпизод из «Крестного отца», когда дон Корлеоне за ночь оставил в одном из казино Гаваны миллион долларов. Американские инвесторы также владели на острове коммунальными предприятиями, большинством нефтеочистительных заводов.

Главным образом благодаря прямым американским инвестициям Куба стояла на втором месте по показателю уровня жизни среди стран Латинской Америки. По уровню грамотности она вообще была впереди всех[226].

Фидель Алехандро Кастро Рус родился 13 августа 1926 года (или 1927 года) в семье эмигранта из Испании Анхеля Кастро Руса. Рядовой земледелец, тот постепенно разбогател, стал скупать окрестные земли, создал на них плантацию сахарного тростника — одну из самых крупных в провинции Орьенте.

Мать Фиделя Лина Рус Гонсалес поначалу работала у него кухаркой. Систематического образования ни отец, ни мать не получили. Родители сочетались законным браком, когда Лина родила ему пятого ребенка (всего у них будет семеро детей). Причина столь затянувшегося романа без брака заключалась в том, что Анхель уже был женат, а первая супруга долго не давала ему развод.

Фидель рос в прекрасном доме в большой семье. Разночтения в годе появления на свет маленького Фиделя объяснялись тем, что родители, желая отправить сына поскорее в приходскую школу, приписали ему один год, и его приняли учиться не в шесть, а в пять лет. Так что по документам он был 1926 года рождения, а на самом деле 1927-го. Хотя Фидель и был младше одноклассников, вскоре он стал одним из лучших учеников. Увлекался спортом, стал неплохим бейсболистом. Его отличали фотографическая память, целеустремленность, амбициозность и склонность к протесту. Говорили, что в тринадцатилетнем возрасте он примкнул к работникам плантации его отца, когда те забастовали.

Школу Кастро закончил с отличием и в 1941 году поступил в престижный иезуитский колледж Белен, где отметился бунтарским нравом и участием во всех студенческих драках. Продолжил обучение Фидель в 1945 году на юридическом факультете Гаванского университета, где помимо учебной литературы увлекся книгами об истории освободительного движения в Латинской Америке и трудами Хосе Марти. Хотя читал и Ленина, Сталина, Троцкого, Муссолини и Гитлера. Марксизм-ленинизм его тогда интересовал мало.

Университетский диплом Фидель получил в 1950 году, и занялся частной юридической практикой, заслужив вскоре известность «народного адвоката»: он давал правовые консультации бесплатно тем, кто не мог себе их позволить. Политическую карьеру Фидель начал в Партии кубинского народа («Ортодоксов») и даже попытался стать ее кандидатом на выборах в парламент. Но добиться выдвижения не смог: руководство партии сочло его взгляды чересчур радикальными.

11 марта 1952 года на Кубе произошел военный переворот, и власть захватил Батиста. Законодательная власть перешла к совету министров, парламентаризм стал неактуален.

Кастро подготовил иск в гаванский суд против Батисты с обвинениями за нарушение конституции и захват власти. В ходе разбирательства Фидель заявил:

— Логика подсказывает мне, что если существует правосудие, Батиста должен понести наказание. И если Батиста не наказан, а остается хозяином государства, президентом, премьер-министром, сенатором, генералом, военным и гражданским начальником, исполнительной властью и законодательной властью, владельцем жизней и состояний, значит, правосудия не существует… Если это так, заявите об этом открыто, снимите ваши мантии, подайте в отставку[227].

Суд, естественно, не подал в отставку, а отклонил иск.

Известный британский историк Эрик Хобсбаум считал: «Фидель Кастро был достаточно типичной политической фигурой для Латинской Америки: сильный, харизматичный молодой человек из хорошей землевладельческой семьи, с неопределенной политической программой, но готовый личным примером подтвердить свою верность борьбе с тиранией. Даже его лозунги (“Родина или смерть”, первоначально “Свобода или смерть”, и “Мы победим”) напоминают лозунги более раннего периода антиколониальной борьбы: броские, но неопределенные»[228].

Партия «Ортодоксов» распалась. Фидель вступил на путь революционной борьбы с режимом Батисты. Группировавшаяся вокруг 26-летнего адвоката молодежь организовала несколько повстанческих групп, которые 26 июля 1953 года совершили атаку на казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба и казарму в Баямо в надежде дать толчок общенациональному восстанию. Нападение провалилось, многие участники штурма погибли. Фиделя арестовали и посадили в тюрьму города Бониатико, в одиночную камеру. Военный трибунал проходил с 21 сентября в здании Дворца правосудия, где Фидель и произнес знаменитую речь на три с половиной часа, в которой клеймил режим Батисты и призывал народ к вооруженной борьбе против тирании:

— Что касается меня, я знаю, что тюрьма будет для меня тяжелым испытанием, каким не была никогда ни для кого другого. Она полна для меня угроз, низкой и трусливой жестокости. Но я не боюсь тюрьмы, так же как не боюсь ярости презренного тирана, который отнял жизнь моих 70 братьев! Выносите ваш приговор! Он не имеет значения! История меня оправдает![229]

Кастро получил 15 лет тюремного заключения. Но в тюрьме он пробыл только 22 месяца. Под давлением кубинской и международной общественности, в том числе американского посла, заговорщики были амнистированы.

Кастро эмигрировал в Мексику. Там он нашел немало единомышленников. Среди них был аргентинский врач Эрнесто Че Гевара, бежавший в Мексику из Гватемалы после свержения Арбенса. «Мне пришлось покинуть эту страну, переживая горечь поражения, испытывая боль вместе со всеми гватемальцами, надеясь и стараясь найти способ переделать судьбу этой охваченной горем страны, — напишет Че Гевара. — Фидель тоже прибыл в Мексику в поисках нейтральной почвы для подготовки своих людей к большому делу. Позади остался внутренний раскол, возникший после нападения на казарму Монкада, когда откололись все малодушные, те, кто по той или иной причине присоединились к политическим партиям или революционным группам, обязывавшим их членов к меньшим жертвам. Новые силы вливались в славные ряды “Движения 26 июля”, получившего свое название в честь даты нападения на казарму Монкада в 1953 году. Начиналась труднейшая работа для тех, кто должен был подготовить этих людей в условиях неизбежного в Мексике подполья, противостоя мексиканскому правительству, агентам американского ФБР и агентам Батисты…

Опираясь на маленькую группу близких друзей, Фидель Кастро вложил все свои способности и необычайное трудолюбие в подготовку вооруженного отряда для отправки на Кубу… Мы начали постигать искусство стрельбы, и среди нас появились снайперы. Подыскав ферму в Мехико, мы под руководством генерала Байо (я в то время занимался подбором кадров) приступили к последним тренировкам, рассчитывая отправиться в путь в марте 1956 года. Однако в то время две мексиканские полицейские организации, которые находились на содержании у Батисты, охотились за Фиделем Кастро. Одна из них добилась успеха, задержав его».

Несколько дней спустя были схвачены многие другие его соратники. Они провели в заключении два месяца, но все же были освобождены.

«С этого момента началась лихорадочная деятельность, — рассказывал Че. — “Гранма” была подготовлена к выходу чрезвычайно быстро: съестные припасы, которые, по правде говоря, удалось достать в небольшом количестве, были свалены грудами вперемешку с обмундированием, винтовками, амуницией и двумя противотанковыми ружьями, к которым почти не было патронов. Наконец 25 ноября 1956 года в два часа ночи мы приступили к выполнению того, о чем говорил Фидель и что стало поводом для издевок в проправительственной печати.

— В 1956 году мы станем свободными или мучениками, — заявил он»[230].

Итак, в ночь на 25 ноября 1956 года отряд Фиделя отплыл из мексиканского порта Туспан на яхте «Гранма» («Бабушка»), рассчитанной на 9 пассажиров. На борту было 82 смельчака, 2 противотанковых пулемета, 90 винтовок, 3 автомата, пистолеты, боеприпасы и продовольствие. Среди участников акции были брат Фиделя Рауль Кастро, Эрнесто Че Гевара и еще четыре иностранца — итальянец, мексиканец, гватемалец и доминиканец. Они должны были извне поддержать восстание, которое их соратники готовились поднять в провинции Орьенте.

На «Гранме» не знали, что к тому моменту, когда судно прокралось к берегам Кубы, восстание соратников на острове было уже подавлено, а на берегу пассажиров яхты ждала засада. Высаживаться пришлось в совсем не запланированном месте — около устья реки Белик, где они попали в большое болото с мангровыми зарослями. Именно болото спасло повстанцев от преследователей.

Че Гевара продолжал рассказ: «Какое-то каботажное судно заметило нас и сообщило по радио о своей находке батистовцам. Едва мы успели покинуть яхту, захватив с собой в большой спешке лишь самое необходимое, и забраться в болото, как над нами появилась вражеская авиация. Поскольку болото, по которому мы шли, было покрыто мангровыми зарослями, летчики противника, конечно, не обнаружили нас, но армия диктатуры уже шла по нашим следам…

Нам понадобилось несколько часов, чтобы выбраться из болота, в которое нас завели неопытность и безответственность одного из товарищей, назвавшегося знатоком здешних мест. И вот мы уже на твердой земле, заблудившиеся, спотыкающиеся от усталости и представляющие собой армию призраков, движущихся по воле какого-то механизма. К семи дням постоянного голода и морской болезни добавились три ужасных дня на суше. Ровно десять дней спустя после отплытия из Мексики, на рассвете 5 декабря, после ночного марша, прерывавшегося обмороками от усталости и привалами, мы добрались до места, название которого звучало как насмешка — Алегрия-де-Пио (Святая радость). Это был небольшой островок низкорослого кустарника, охваченный с одной стороны плантацией сахарного тростника, а с другой — несколькими полянками, за которыми начинался густой лес»[231].

До убежища, где можно было укрыться — гор Сьерра-Маэстра — сорок километров. Их разыскивали больше тысячи солдат правительственных войск, летавшие на бреющем полете самолеты. Группами по 2–3 человека с боями повстанцы пробились к горам.

До условленного места — затерявшейся в горах усадьбы Кресенсио Переса, одного из организаторов «Движения 26 июля» — добрались лишь 22 революционера, остальные погибли или оказались в плену. Среди уцелевших были будущие лидеры освобожденной Кубы: Фидель и Рауль Кастро, Эрнесто Че Гевара, Камило Сьенфуэгос, Рамиро Вальдес, Хуан Альмейда. На всех было два автомата. Регулярная армия Батисты насчитывала 30 тысяч бойцов.

Кубинская пресса и американские информагентства сообщили о разгроме отряда мятежников и гибели Фиделя Кастро. Однако постепенно молва стала доносить сведения о все более активных партизанских вылазках в Сьерра-Маэстра. Фидель с его неизменной снайперской винтовкой оказывался в первых рядах при военных вылазках.

«В течение всего периода, начиная с момента высадки с “Гранмы” и последующего поражения в бою при Алегрия-де-Пио и кончая боем при Уверо, повстанческие силы состояли лишь из одной партизанской группы, руководимой Фиделем Кастро, и мы были вынуждены находиться в постоянном движении, — писал Че. — Этот период можно было бы назвать “кочевым”.

Между 2 декабря и 28 мая (день, когда произошел бой при Уверо) начинают понемногу налаживаться наши связи с городскими подпольными организациями… К концу первого года борьбы в стране назревало всеобщее восстание. На фабриках и заводах совершались акты саботажа… Повстанческая армия достаточно окрепла в организационном отношении и располагала простейшей системой службы продовольственного снабжения, небольшими кустарными мастерскими по изготовлению самых необходимых вещей; были созданы полевые госпитали и налажена связь»[232].

К отряду стали примыкать все новые добровольцы. Местное население испытывало к ним растущую симпатию, помогая продуктами, предупреждая о приближении правительственных войск. Лозунг повстанцев — «Воюем не против армии, а против Батисты» — помогал переманивать на свою сторону и солдат режима.

«Нам благоприятствовало, во‐первых, то, что враги нас вначале не принимали всерьез; во‐вторых, многие люди думали, что мы просто романтики и что мы идем на верную смерть; в‐третьих, кое-кто думал, что нами движет тщеславие; в‐четвертых, существовало мнение, что наша группа революционных руководителей — проводники консервативных или нерадикальных идей»[233], — скажет Фидель Кастро.

Ширились ряды «Движения 26 июля», куда массово вступали и безработные, и землевладельцы. Репрессии режима Батисты только множили ряды сопротивления.

Сторонники Кастро за рубежом, в США, странах Центральной Америки, помогали деньгами и оружием. В марте 1958 года самолет из Коста-Рики доставил отряд бойцов во главе с Педро Миретом и оружием, после чего Фидель радостно заявил:

— Теперь мы действительно выиграли войну!

Борьбу повстанцев в Сьерра-Маэстро поддержали лидеры победившей 23 января 1958 года венесуэльской революции. 6 декабря того же года аэродром в Сьерре принял самолет с грузом из Венесуэлы, что немало помогло в решающем наступлении на силы Батисты[234].

Руководство кубинских коммунистов — Социалистической народной партии (СНП) — поначалу весьма скептически отнеслось к затее Кастро, полагая, что революция должна произойти в результате восстания городского рабочего класса, и явно недооценивая самого Фиделя. Да и Фидель не нуждался ни в партии, ни в чьем-то идеологическом руководстве. Однако, когда стало ясно, что движение захватило воображение кубинцев и успешно расшатывает режим Батисты, кубинские коммунисты перешли на сторону Фиделя. Тем более что Рауль Кастро и Че Гевара по своим взглядам были весьма близки к коммунистам.

Помощь Соединенных Штатов своему преданному союзнику Батисте особого результата не приносила. Да и тактика повстанцев, избегавших антиамериканских призывов, не давала Вашингтону серьезных поводов для срочного вмешательства. Кастро — и как человек, и как политический феномен — был непонятен и американцам.

По рекомендации Аллена Даллеса, который полагал, что Батиста скомпрометировал себя и смена власти на Кубе может быть полезной, Эйзенхауэр отозвал поддерживавшего Батисту посла Артура Гарднера и заменил его в 1957 году Эрлом Смитом, бизнесменом, связанным как с Госдепартаментом, так и с ЦРУ. Он информировал Даллеса, что американские власти, включая и ЦРУ, недооценивают опасность движения против Батисты, которого считал «нашим человеком в Гаване».

По мере успехов повстанческого движения Фиделем всерьез заинтересовались в США. К нему был послан американский журналист Герберт Мэтьюз, получивший личное задание Даллеса изучить Кастро как личность, его политическую ориентацию, боевые возможности его партизанских отрядов. Во время встречи в лагере в горах Сьерра-Маэстра Кастро заверил Мэтьюза в своей приверженности демократическим традициям США, уважении к американскому президенту, который, по его словам, горячо поддержал бы партизан, если бы знал их добрые намерения. Интервью появилось в газете «Нью-Йорк таймс» под заголовком «Кастро все еще жив»».

В своем подробном отчете Даллесу Мэтьюз утверждал, что Кастро поддерживает значительная часть кубинского народа и приход его к власти — популярного руководителя и союзника США — вполне вероятен. Помощи кубинскому партизанскому движению ЦРУ решило не оказывать, но со скрытым сочувствием наблюдало за борьбой Фиделя[235].

Весной 1957 года на Кубу отправилась группа аналитиков во главе с высокопоставленным сотрудником ЦРУ Лайманом Киркпатриком. К концу свой миссии, пообщавшись с десятками представителей кубинской элиты, аналитики как бы в шутку задавали себе вопрос: «Здесь кто-нибудь поддерживает Батисту?».

Сотрудники ЦРУ встречались с потенциальными лидерами, которые могли бы установить на Кубе новый режим «без Батисты и без Кастро». Но эти усилия не увенчались успехом.

Заместитель госсекретаря по вопросам межамериканских отношений Рой Ричард Руботтом сетовал 31 декабря 1958 года на закрытом заседании сенатского комитета по международным делам:

— Трудно было поверить, что один только Кастро, одно только «Движение 26 июля» могут взять власть в свои руки[236].

В тот день командующий кубинскими правительственными войсками генерал Франсиско Табернилья доложил Батисте, что армия вышла из-под контроля.

С двенадцатым ударом часов 1 января 1959 года Батиста и все высшие чиновники его режима бежали в Доминиканскую Республику. Фидель Кастро вступил в Сантьяго-де-Куба во главе колонны № 1, носившей имя Хосе Марти, и с балкона муниципалитета перед сквером Сеспедеса объявил о победе революции.

Лидер

Второго января Фидель направился в Гавану во главе теперь уже многочисленного Каравана Свободы. Это триумфальное шествие отряда «бородачей» (барбудос) до столицы для Фиделя был крайне утомительным: в каждом населенном пункте требовали его выступления. И он говорил, надрывая уже севшее горло.

Третьего января было объявлено о вступлении в должность временного президента Кубы либерала Мануэля Уррутиа Льео, а на следующий день сформировано Временное революционное правительство во главе с Хосе Миро Кардоной.

Наконец 8 января приветствуемый толпами народа Караван прибыл в Гавану, и Фидель произнес:

— Кубинцы, я принес вам свободу![237]

«Победа повстанческой армии искренне воспринималась большинством кубинцев как начало эпохи освобождения и безграничных возможностей, которые воплотит молодой командующий. Наверное, ни у одного политического лидера двадцатого века (а двадцатый век видел немало боготворимых массами вождей) не бывало таких благодарных и верных слушателей, как у этого высокого, бородатого, рассеянного человека в мятой униформе, который мог часами делиться своими путанными мыслями с внимательной и снисходительной аудиторией (включая автора этих строк). Революция наконец-то переживалась как всеобщий праздник»[238], — писал Хобсбаум.

Соединенные Штаты вместе с другими странами Америки признали новый режим. США это сделали уже 7 января 1959 года. 10 января подал в отставку американский посол на Кубе Эрл Смит. Уже в январе под давлением кубинских властей и общественности американцы были вынуждены вывести с острова свою военную миссию[239].

В середине января Кастро легализовал на Кубе коммунистическую партию, а затем занялся ликвидацией всех старых органов власти (включая армию и полицию) методами революционной законности. Пособников Батисты ждал суд. Около пятисот из них были расстреляны в январе-марте 1959 года. Это рассматривалось справедливым возмездием народа, потерявшего 20 тысяч своих сыновей за годы диктатуры. По данным соцопросов, в январе 1959 года 93 % кубинского населения выступали за казни и наказания сторонников Батисты[240].

Методы революционной законности вызвали сильное возмущение в Соединенных Штатах. Кастро ответил 21 января на митинге в Гаване, впервые собравшем около миллиона человек, среди которых были и четыре сотни иностранных корреспондентов:

— Никто в США не поднимал голоса в защиту жертв, даже когда палачи Батисты врывались в иностранные посольства, чтобы расстрелять очередную группу патриотов. Кампания против Кубы поднимается потому, что она хочет быть свободной. Господа представители дипломатического корпуса, господа журналисты всех стран американского континента, суд в составе миллиона кубинцев, принадлежащих к различным социальным слоям и придерживающихся различных взглядов, я высказал свое мнение[241].

А 23 января Кастро направился в первое зарубежное турне. И не в США, как всегда делали до этого латиноамериканские правители, а в Колумбию и Венесуэлу, где его приветствовали восторженные толпы.

Кастро поначалу не занял никакого правительственного поста, его устраивали органы власти во главе с видными либералами, ранее находившимися в оппозиции. Однако его взгляды становились все более ясными по характеру начавшихся реформ: была резко снижена плата за жилье, электричество, медицинское обслуживание. Развернулась кампания за аграрную реформу и национализацию зарубежной собственности.

Премьер-министр Кардона, выступавший против стремительного проведения реформ, 13 февраля демонстративно покинул свой пост и отправился в США, где стал одним из самых непримиримых противников Фиделя. 16 февраля на пост премьера был назначен Фидель Кастро.

Перед его правительством встал комплекс сложнейших задач, прежде всего экономических. Началось все с мощнейшего оттока капитала: казну вывез Батиста, вывели свои деньги многие иностранные компании и успевшие сбежать в США сторонники режима Батисты. Начал замирать туризм, сворачивались казино и бордели.

Правительство Кастро оказалось вынуждено ввести строгий контроль над валютными операциями, чтобы приостановить утечку долларов и золотых запасов. Был создан Национальный банк, во главе которого Фидель поставил Че Гевару, который одновременно отвечал за вопросы экономики, финансов и торговли. Именно он стал главным идеологом политики освобождения от американского экономического диктата[242].

В течение первых недель после победы Кубинской революции администрация Эйзенхауэра не представляла, как строить отношения с Кастро.

В начале марта 1959 года Аллен Даллес доложил Эйзенхауэру свой план, предусматривавший свержение правительства Кастро — проведение «повстанческими силами» рейдов с целью разрушения инфраструктуры и убийства ответственных чиновников, создание антикастровских партизанских отрядов. Эйзенхауэр дал Даллесу санкцию на подготовку конкретной директивы о способах тайного проникновения эмигрантов на территорию Кубы с перспективой подготовки антиправительственного восстания. Операция получила наименование «Плутон». Даллесу докладывали, что в кубинских горах действуют партизанские отряды, и он распорядился об оказании им максимальной помощи. Оказалось, однако, что сведения были или сильным преувеличением, или просто обманом[243].

Одновременно Государственный департамент рекомендовал привлечь сверхпопулярного в Латинской Америке и в самих США лидера на сторону Вашингтона[244].

Кастро не только нарушил давнюю «антильскую традицию», совершив первую заграничную поездку не в Соединенные Штаты. В США он приехал не по официальной линии, а по приглашению Американской гильдии издателей[245].

Кубинская делегация вылетела в США вечером 15 апреля 1959 года. Первым пунктом назначения был Вашингтон. В полдень 16 апреля у Фиделя была намечена встреча в отеле «Статлер Хилтон» с госсекретарем США Кристианом Гертером. Под окнами гостиницы собралась восторженная толпа в несколько сот человек, не меньше, чем та, что скандировала имя Фиделя в аэропорту.

17 апреля состоялась встреча с членами комитета по международным делам Сената. В тот же день Кастро выступил перед «капитанами» североамериканской прессы, по приглашению которых прибыл в США.

Фидель Кастро прекрасно знал, что в глазах американцев любой латиноамериканский лидер приемлем или неприемлем в зависимости от отношения не к демократии, а к СССР и коммунизму. Конгрессмен-демократ Чарльз Портер поинтересовался, правда ли, что солдаты на Кубе изучают марксизм. Этот вопрос буквально завел Кастро:

— Неужели вы в это верите? Это моя армия. Я создал ее из ничего, я ею командую. Думаете, я не забил бы тревогу первым, если бы увидел, как другая сила отбирает ее у меня?[246]

В ходе встреч Кастро разными словами давал один и тот же по смыслу ответ:

— Мы против любых форм диктатуры. Вот почему мы — против коммунизма[247].

Кастро посетил мемориал Джорджа Вашингтона. Он назвал его «человеком, посвятившим жизнь работе и знаниям», чья «честность и разумная система жизни» заслуживают восхищения. Он возложил венки к памятникам президентам Аврааму Линкольну и Томасу Джефферсону и на могилу Неизвестного Солдата на Арлингтонском кладбище.

В студии канала Эн-би-си, куда Фиделя Кастро пригласили для участия в популярной передаче «Встреча с прессой», его ждал жесткий прием, но он без особых проблем отбился.

После этого Кастро в частном порядке направился к вице-президенту Ричарду Никсону. Подробности их встречи, которая длилась два с половиной часа, пресса так и не узнала. Кастро был доволен тем, как она прошла. Никсон позволил ему выговориться: «Я нарисовал ему социально-экономическую ситуацию на Кубе, рассказал о бедности, неравенстве, сотнях тысяч безработных, безземельных крестьянах, о тех мерах, которые нам приходится принимать, чтобы разрешить эту ситуацию, — и Никсон слушал, ничего не говоря и ничего не записывая на бумаге»[248]. Никсон охарактеризовал его как антикоммуниста, общавшегося с Социалистической народной партией только по наивности[249]. Но как человека опасного.

Эйзенхауэр последовал советам «не иметь дело с барбудос». Встрече с Фиделем президент предпочел турнир по гольфу в Джорджии.

После пресс-конференции в Вашингтонском пресс-клубе 20 апреля, когда он обещал не конфисковывать американскую собственность, Кастро начал путешествие по американским городам. В Нью-Йорке Фиделя принимал Колумбийский университет. Студенты были настолько очарованы этим «бородачом в оливковом френче», что подняли на плечи и пронесли вокруг всего университетского кампуса. Кастро пообщался с мэром города Робертом Вагнером, очаровал ассоциацию женщин-адвокатов Нью-Йорка, побывал в Совете по международным делам и выступил на многотысячном митинге в нью-йоркском Центральном парке. 24 апреля открыл торги на Нью-Йоркской бирже кофе и сахара. Встретился с членами ассоциации иностранных корреспондентов и с генсеком ООН Хаммершельдом.

Из Нью-Йорка Фидель на поезде отправился в Бостон, где его ждала еще одна встреча с профессорами и студентами — в Гарвардском университете. Фидель заявил, что до сих пор жалеет, что поступил не в Гарвард, а в Гаванский университет. На что Макджордж Банди, декан факультета наук и искусств, пригласивший Фиделя выступить в университете, с улыбкой заметил, что учиться никогда не поздно. Вскоре их судьбы пересекутся, когда Банди станет помощником президента Кеннеди по национальной безопасности.

Вождь индейцев племени криков раскурил с Фиделем трубку мира и от имени своих сородичей присвоил ему боевое звание «Великий вождь воинов». 27 апреля Фидель прибыл в последний пункт своего путешествия — в Хьюстон.

Вне всякого сомнения, он очаровал большинство собеседников, произведя настоящий фурор[250]. Он был звездой. Но не для официального Вашингтона.

После его отъезда заместитель госсекретаря Руботтом проанализировал итоги визита. Да, Фидель очень старался рассеять подозрения в своей просоветской ориентации, отрицал свою связь с коммунизмом и коммунистами. Но Руботтом ему не верил. В его голове курс на независимость был несовместим с возможным сотрудничеством с коммунистами — сторонниками ориентации на СССР[251].

«Тогда, в апреле 1959 года, Фидель на самом американском верху так и не был услышан, — замечает его биограф Максим Макарычев. — Именно после этого визита, когда Фидель лично убедился в высокомерии тамошнего истеблишмента, в нежелании Белого дома даже не сотрудничать, а просто общаться с ним, Северная Америка начала “окончательно терять Кубу”»[252].

Турне Фиделя по США не понравилось и его ближайшим сподвижникам. Рауль Кастро и Че Гевара ясно сказали Фиделю, что им не по душе его реверансы в сторону Вашингтона и антикоммунистическая риторика. Конечно, Фидель не был марксистом, он был скорее первым фиделистом, который считал себя воплощением народа Кубы и наследником Симона Боливара, лидера войны за независимость латиноамериканских стран в начале XIX века. Рауль какое-то время даже подумывал о расколе движения, добиваясь включения коммунистов в правительство. Че Гевара грозил уехать с Кубы, если Фидель не изменит своих взглядов[253].

Впрочем, опасения соратников были напрасными. Соединенные Штаты своей реакцией на политику Фиделя сделали все, чтобы он встал на коммунистические позиции.

Важнейшим шагом правительства Фиделя Кастро стал Закон об аграрной реформе, принятый 17 мая 1959 года. Большинство латифундий было национализировано, а земля передана крестьянам в бессрочное и безвозмездное пользование. Каждая крестьянская семья обрела «жизненный минимум» земли в размере около 27 гектаров. Полностью запрещалось владение земли иностранцами, прежним собственникам выплачивалась компенсация — облигациями государственного казначейства со сроком погашения в течение 20 лет с 4,5 % годовых. Всего были экспроприированы два миллиона акров земли, принадлежавших американцам[254]. Реакция Соединенных Штатов была яростной.

В июне в США бежал Педро Луис Диас Ланс, командующий военно-воздушными силами Кубы. Он первым уведомил американцев, что Рауль Кастро хочет набрать испанских коммунистов для работы в армии.[255] Это подлило масла в огонь антикубинских настроений в США едва ли не больше, чем аграрная реформа.

Аллен Даллес объяснял «главную ошибку» Фиделя: «Кастро, когда захватил власть на Кубе, не обращался к нам за помощью, чтобы не допустить на остров коммунистов: он сам привел их туда. Подобные кризисы доказывают опасность медленной инфильтрации коммунистов и их сторонников в правительство какой-либо страны, поскольку такой инфицированный кабинет министров, конечно же, сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать внешним силам вмешаться во внутренние дела государства с целью устранить влияние коммунистов»[256].

На самом деле все обстояло еще проще. Как справедливо замечали Печатнов и Маныкин, «для политической элиты США был абсолютно неприемлем сам факт существования в бывшей “банановой республике” правительства, проводящего независимый от Америки политический курс»[257].

В Вашингтоне решили, что настало время действовать.

«Классический американский ответ на радикализм в Латинской Америке всегда заключался в направлении на место событий морских пехотинцев — вариант, который Эйзенхауэр не стал даже рассматривать, так как, во‐первых, Кастро пользовался большой популярностью не только на Кубе, но и во всей Латинской Америке и даже в самих Соединенных Штатах, и во‐вторых, опасаясь нежелательного воздействия такой акции на мировое общественное мнение. В любом случае ЦРУ предоставило ему альтернативный вариант без использования морских пехотинцев»[258], — писал Амброз.

Солдат по натуре, Эйзенхауэр недолюбливал методы спецслужб, но прибегал к ним, как в Иране или Гватемале. Заботясь только, чтобы они не компрометировали его лично. Эйзенхауэр дал «добро» на реализацию операции «Плутон»[259].

Американцы с лета стали также оказывать давление на Кубу через региональные организации. Президент Никарагуа Сомоса потребовал созыва сессии ОАГ для обсуждения кубинского вопроса под предлогом того, что правительство Кастро сочло себя не связанным договором Рио-де-Жанейро. Ряд латиноамериканских стран охотно представил свою территорию для подготовки сил вторжения на Кубу — Никарагуа, Доминиканская Республика, Сальвадор, Парагвай. Из числа осевших в США кубинских эмигрантов под руководством инструкторов из ЦРУ стали готовиться боевые и диверсионные отряды.[260]

Одновременно начались меры по экономическому удушению Острова Свободы, как повсеместно стали называть Кубу. 5 июня кубинское правительство направило телеграмму министру сельского хозяйства США Бенсону с предложением закупить в 1961 году 8 млн тонн сахара по цене четыре цента за фунт. И вообще Куба готова продать в США столько сахара, сколько им нужно. 10 июня Вашингтон с порога отверг это предложение. 12 июня посол США на Кубе вручил ноту с негодованием по поводу недостаточного размера компенсации гражданам США за потерянную ими в ходе аграрной реформы собственность. В ответной ноте 15 июня правительство Кубы заявило, что «не принимает и не примет никакого указания или предложения, направленного хоть на малейшее ущемление суверенитета и национального достоинства».

Второго июля Фидель повторил по телевидению:

— Куба никогда не допустит абсолютно ничего, что наносило бы ущерб ее суверенитету и достоинству, и никакой народ, никакая организация не имеют права вмешиваться во внутренние дела нашей родины.

А в американском Конгрессе впервые был поднят вопрос о «наказании Кубы». Сенатор Линдон Джонсон, будущий вице-президент и президент США, предложил поправку, предусматривающую запрет на предоставление какой-либо помощи Кубе в наказание за конфискацию земельной собственности американских граждан и компаний. Сторонники и противники предложения разделились почти поровну, но поправка была отклонена.

Новый правительственный кризис на Кубе привел к тому, что 11 июля правительство покинуло пять министров, вскоре уехавших в США. Президент Уррутиа демонстративно прекратил посещать заседания кабинета, стал задерживать подписание законов и резолюций.

17 июля Фидель выступил по радио и телевидению с заявлением о том, что подает в отставку. Куба вышла на улицы с лозунгами: «С Фиделем до конца!», «Долой Уррутиа! Да здравствует Фидель!». Массовые шествия и митинги июля 1959 года выдали мандат доверия лично Фиделю Кастро, став предтечей последующих народных «референдумов под открытым небом», на которых будут приниматься основные кубинские законы.

Уррутиа сперва укрылся в венесуэльском посольстве, а потом бежал с Кубы. На пост президента 18 июля на заседании Совета министров был утвержден Освальдо Дортикос Торрадо — юрист, автор законопроекта об аграрной реформе и член НСПК с 1953 года[261].

С этого момента в американской прессе развернулась уже жесткая и безостановочная кампания против Фиделя. А он тоже начал свою PR-компанию на Кубе, став ведущим еженедельной двухчасовой программы на национальном телевидении. Вечером в пятницу он разъяснял кубинцам смысл правительственной политики.

Одновременно к осени 1959 года были закрыты практически все оппозиционные периодические издания. Главной газетой Кубы стала почти коммунистическая «Нотисиас де Ой». С конца года пошла первая волна массовой эмиграции с Кубы: уехало более пятидесяти тысяч представителей среднего класса и интеллигенции.

Осенью после серии дипломатических демаршей против Кубы начались силовые действия. 24 сентября в провинции Пинар-дель-Рио была обезврежена первая группа подготовленных ЦРУ диверсантов с большой партией оружия.

Фидель 15 октября назначил на пост главы вновь созданного министерства революционных вооруженных сил Кубы, которому подчинялись и все остальные силовые структуры, Рауля Кастро. За этим немедленно последовало бегство с острова ряда высокопоставленных военных, среди которых был и команданте Убер Матос, командующий в провинции Камагуэй, заявивший о нежелании служить под началом коммунистов.

Кубу начали атаковать с воздуха самолеты без опознавательных знаков. 21 октября были сброшены бомбы на сахарную плантацию Пунта Алегре. Произошел и первый «пиратский налет» на Гавану — в дни туристического конгресса. В результате бомбежки погибли двое и были ранены 45 человек. Самолетом, вылетевшим с американской базы, управлял бывший командующий ВВС Кубы Диас Ланс.

После бомбардировки Гаваны и предательства Матоса 26 октября состоялся грандиозный митинг, принявший ярко выраженный антиамериканский характер[262].

В начале ноября президент Эйзенхауэр окончательно пришел к выводу, что у Соединенных Штатов нет иного выхода, кроме свержения режима Кастро. К этому подталкивал и Госдепартамент, в меморандуме которого говорилось: «Нет разумного основания строить нашу политику на надежде, что Кастро добровольно будет проводить такую политику и займет такую позицию, которая соответствовала бы минимальным требованиям безопасности Соединенных Штатов и их политических интересов… Длительное сохранение режима Кастро на Кубе в его нынешней форме окажет серьезное неблагоприятное воздействие на положение. Соединенных Штатов в Латинской Америке и создаст соответствующие преимущества для международного коммунизма»[263].

Эйзенхауэр полностью согласился с такой постановкой вопроса. 3 ноября он заявил, что «коммунисты ловят рыбу в мутных водах Кубы». А Никсон пошел дальше, утверждая, что США «обладают силой — и мистер Кастро знает это, — чтобы отстранить его от власти в любой день по своему выбору»[264].

Фидель и Советский Союз

Ну а что же Советский Союз? Его позиции в Латинской Америке на тот момент были исключительно слабы.

Сталин рассматривал Латинскую Америку как зону интересов Соединенных Штатов, уделяя первостепенное внимание собственной сфере влияния в Восточной Европе и в Восточной Азии. Хрущев уже расширил зону советских интересов на Ближний Восток и Африку, но в Латинской Америке у СССР по-прежнему не было никаких не то что плацдармов, но и зацепок.

Дипотношения поддерживались с горсткой стран, причем Куба в этом списке отсутствовала. Компартии на континенте по настоянию США были запрещены везде.

Впрочем, возможности для проникновения в Латинскую Америку находила советская разведка.

В воспоминаниях Хрущева читаем: «Куба официально наше государство не признавала, и долгое время у нас с нею никаких дипломатических связей не существовало… Раньше они знали лишь некоторых кубинских деятелей, в частности брата Фиделя — Рауля Кастро. Как-то случайно один наш товарищ плыл вместе с ним в Мексику на одном корабле. Этот товарищ потом мне рассказывал, как они познакомились, беседовали, а потом Рауля в Мексике, на глазах у нашего товарища, задержали и арестовали»[265].

Этот «один наш товарищ» — Николай Сергеевич Леонов, знаменитый советский разведчик. В 1953 года молодой дипломат направлялся из Генуи в порт Веракрус в Мексике. На корабле он познакомился с Раулем Кастро и двумя его приятелями из Гватемалы. Позднее Леонов стал трудиться во внешней разведке КГБ, где руководил кубинским направлением.

В Латинской Америке работал еще один выдающийся разведчик — Александр Иванович Шитов, больше известный под псевдонимом Алексеев. Этот рослый, сутуловатый человек в толстых очках в студенческие годы изучал в МГУ французский и испанский, а затем был приглашен в разведку. Алексеевым он стал, когда готовился остаться в Москве на случай ее захвата фашистами в 1941 году. Затем он трудился в резидентурах в Иране и Северной франкофонной Африке. После освобождения Франции стал сотрудником советского посольства в Париже, где уже заслужил лавры звезды разведки. В середине 1950-х годов он базировался в Буэнос-Айресе, и в сфере его интересов была вся Латинская Америка.

Москва не имела никакого отношения к победе Кубинской революции, хотя, безусловно, приветствовала падение еще одного диктаторского режима. Хрущев позднее в дружеской беседе объяснит Кастро, как он понимал причины успеха Кубинской революции:

— Вы ведь победили потому, что тут получился первый такой случай среди латиноамериканских стран. Обычно у них один диктатор уступает место другому диктатору, который приходит к власти любыми доступными средствами, в том числе военными. США при этом сохраняют нейтралитет, занимают позицию невмешательства… Если бы они допускали, что с изгнанием Батисты, с разгромом его войск Фиделем Кастро они потеряют Кубу, лишатся своих капиталов и Куба перейдет на позиции социалистического строительства, то очень мало потребовалось бы средств со стороны США, чтобы помочь Батисте и не допустить его разгрома[266].

Успех Кубинской революции, свидетельствовал Хрущев, был для Москвы неожиданностью, а новое руководство страны — загадкой: «Когда Фидель Кастро добился победы и вступил со своими войсками в Гавану, мы в СССР, собственно говоря, еще не знали, какое политическое направление будет принято победителями. Знали, что в движении, возглавляемом Кастро, участвуют отдельные коммунисты-одиночки, но компартия Кубы в целом не контактировала с ним, и секретарь ЦК компартии Кубы даже вышел из партии, чтобы уйти партизанить в горы вместе с Кастро. Когда повстанцы заняли Гавану, мы пользовались материалами только газет и радио. Слушали, что передавалось из самой Кубы и что говорили о ней другие. Положение было очень неясным»[267].

Впрочем, контакты с новыми руководителями Кубы появились достаточно быстро. Как раз в те апрельские дни, когда Фидель совершал вояж по Соединенным Штатам, Рауль Кастро командировал в Москву члена НСПК (Народно-социалистическая партия Кубы) Ласаро Пенью, бывшего президента Кубинского конгресса профсоюзов. Он обратился с просьбой направить на Кубу несколько испанских ветеранов войны против Франко в качестве советников «для помощи кубинской армии… по общим вопросам и в организации разведывательной работы»[268].

Хрущев отнесся к запросу положительно, но призвал проявить осторожность. 23 апреля 1959 года Президиум ЦК поручил международному отделу ЦК, Министерству обороны и КГБ договориться с руководством коммунистической партии Испании об отправке на Кубу двух испанцев, окончивших советские военные академии. Вскоре их число вырастет до семнадцати[269].

Москве были известны противоречия внутри кубинского руководства — между Фиделем с одной стороны, и Раулем и Че — с другой. О них поведал, в частности, первый секретарь НСПК Блас Рока в ходе его визита в Москву в июне:

— Сегодня мы должны быть более солидарны, чем когда-либо. Фидель, конечно, повредил делу революции, сделав ряд антикоммунистических заявлений в США и на Кубе. Но ничто еще не потеряно. НСПК убедила Фиделя, что его антикоммунистическая риторика губительна для революции, так что изменения в его речах уже налицо[270].

Хрущев в этой связи вспоминал не очень смешной анекдот, ходивший тогда в цековских кругах: «Кубинское революционное руководство попало на небо. Вышел к ним апостол Петр и велел всем построиться, затем сказал: «Коммунисты, три шага вперед!» Вышел Гевара, вышел Рауль, еще кто-то, а все остальные стоят на месте. Тогда Петр крикнул Фиделю: «Эй, ты, большой, а ты не слышишь, что ли?» То есть считали, что Фидель — коммунист, а на небесах он себя вовсе не считал коммунистом и полагал, что услышанная команда к нему никакого отношения не имеет»[271].

В Кремле получали информацию и от Че Гевары. Он довольно много путешествовал по миру, и почти в каждой столице, которую посещал, находил возможность пообщаться с дипломатами из СССР и других социалистических стран. Он доказывал, что у соцлагеря появился союзник в развивающемся мире, которому требуется в первую очередь экономическая поддержка. При этом неизменно призывал: «Соблюдать осторожность».

— Сближение с социалистическими странами должно происходить постепенно. Враги революции постараются использовать любой шанс, чтобы осложнить внутреннюю ситуацию на Кубе под предлогом коммунистической угрозы, — объяснял Че в июле советскому атташе в Токио[272].

Осенью кубинское руководство остро почувствовало, что стране необходимо вооружаться. За помощью обратились к чехам, полякам и к странам Западной Европы. Какое-то время казалось, что даже Великобритания была готова обеспечить Кубу всем необходимым, вплоть до современных военных самолетов. Однако в октябре американцы заставили Лондон присоединиться к введенному ими жесткому эмбарго на продажу оружия на Кубу. Но ряд других натовских стран — Франция, Бельгия — продолжили военное сотрудничество с Гаваной.

В Москве мнения разделились. МИД выступил против военной помощи Кубе, опасаясь ответной американской реакции. На заседании Президиума ЦК 23 сентября 1959 года, проходившем без участия Хрущева, путешествовавшего тогда по Америке, было признано «нецелесообразным в настоящее время поставлять оружие на Кубу»[273].

Вернувшись из поездки, Хрущев заявил, что не разделяет опасений «робких американистов» из МИДа. Кубинская революция была слишком важным и необычным явлением, чтобы проявлять чрезмерную осторожность. Уже 30 сентября Президиум ЦК одобрил «решение Польши снабдить Кубу некоторыми видами стрелкового оружия, изготовленного на польских заводах по советским лицензиям»[274].

Это решение стало, пожалуй, первым шагом к Карибскому кризису. Санкционируя продажу оружия на Кубу, Хрущев дал понять, что готов рискнуть и впервые в истории обозначить зону советских интересов в Латинской Америке. За первым шагом последуют многие другие.

А через день после решения Президиума ЦК на Остров Свободы прибыл первый советский гражданин, получивший визу на Кубу после победы революции. Это был собкор ТАСС по фамилии… Алексеев. Тот самый опытный разведчик.

Он вспоминал: «Я прибыл в Гавану в качестве корреспондента ТАСС 1 октября 1959 года и был фактически первым советским человеком, оказавшимся на Кубе после победы Революции, что затем способствовало установлению дружеских контактов с кубинскими руководителями и развитию советско-кубинских связей на государственном уровне.

Командировка планировалась на 2–3 месяца, и в мою задачу входило выяснение характера кубинской революции, так как мы о ней знали только по материалам информационных агентств. Никакой “руки Москвы” в революционных событиях не было. Но когда стало ясно, что кубинские лидеры относятся к СССР с симпатией и заинтересованы в установлении дружеских связей с нами, моя командировка продлилась на 8 лет»[275].

Алексеев начал с анализа ситуации. Он внимательно слушал все речи Фиделя. Разговаривал с людьми. «В кафе, ресторанах, в мастерских и на фабриках, просто у окон на улицах перед телевизорами собирались толпы людей, которые жадно, с глубоким вниманием слушали доходчивые, всегда логичные и вместе с тем эмоциональные речи Фиделя»[276]. Алексеев читал все кубинские газеты, в которых антисоветчина перемежалась с выпадами против американского империализма. «Я не мог понять, — вспоминал он впоследствии, — что это за революция, куда она идет».

Но вскоре на контакт с ним вышло высшее кубинское руководство. Сначала это был Че Гевара.

Их первая беседа с ночь с 12 на 13 сентября чуть не провалилась из-за допущенного Алексеевым промаха. Он купил в подарок Че несколько пачек кубинских сигарет. Хоть и астматик, Че Гевара был заядлым курильщиком. Но Алексеев не заметил, что местом производства значился Техас. Че взглянул на сигареты и его перекосило:

— Вы знаете, что такое Техас? Это — бывшая республика Америки, которую захватили североамериканцы.

Но разговор все же продолжился. Че объяснил Алексееву:

— Другого пути к независимости нет — только через построение социалистического общества и дружбу с лагерем социализма.

Че предложил организовать встречу Алексеева с Фиделем Кастро.

Она состоялась 16 октября в 2 часа ночи. «Я надел темный костюм, серый галстук, одним словом, как на прием к премьер-министру», — рассказывал Алексеев. В гостиницу — сопроводить его — появились два бородача в кожанках и с автоматами. Алексеев захватил с собой подарки — икру, водку, любимые папиросы Сталина «Герцеговина Флор» и пластинку с записями русских народных песен.

Встреча началась с политического монолога Фиделя, который охарактеризовал революцию как восстание бедняков с целью построить общество, в котором больше не будет эксплуатации человека человеком.

После перешли к неофициальной части, обратившись к подаркам Алексеева. Открыли бутылку водки, налили, чокнулись. Пошло хорошо. Глядя на официальный костюм корреспондента ТАСС, Кастро подтрунил:

— Алехандро, сколько лет вашей революции?

Тот напомнил, что Октябрьская революция произошла в 1917 году. Фидель покачал головой:

— Стало быть, через сорок два года мы тоже будем выглядеть, как буржуи.

Это был последний раз, когда Алексеев надевал на Кубе галстук.

Понравилась Фиделю и икра:

— Какая вкусная… знаешь, Хименес, мы должны восстановить торговые отношения с Советским Союзом.

Но «Герцеговина Флор» вызвала у Фиделя острое отвращение, он заявил, что является последователем Черчилля, который курили только кубинские сигары[277].

Личный контакт был установлен. На годы вперед Алексеев стал основным связующим звеном между Москвой и Гаваной.

После этого в Кремле стали подумывать о возможности визита на Кубу кого-то из советских руководителей. Выбор пал на Микояна, как на самого опытного и авторитетного члена высшего руководства.

Однако от этих планов пришлось отказаться. Спецслужбы сразу заявили, что отсутствуют элементарные гарантии безопасности Микояна на острове и по пути к нему. Кроме того, были опасения, что визит Микояна будет использован США как повод для требований к другим латиноамериканским странам рвать отношения с Кубой. Источник, близкий к президенту Мексики Адольфо Лопесу Матеосу, в середине ноября сообщал, о непрекращавшихся попытках Вашингтона проявить жесткость в отношении Кубы[278].

Было решено, что Микоян поедет в Мексику, где как раз открывалась советская торговая выставка. И там можно было относительно безболезненно установить контакты с кубинскими товарищами.

Рассказывал Николай Леонов, который только начал второй год учебы в Высшей школе КГБ: «В один из октябрьских дней 1959 года меня пригласил начальник школы и сказал, что меня вызывают в Кремль к начальнику Девятого управления КГБ, который ведал охраной руководства партии и правительства и держал свою штаб-квартиру непосредственно в Кремле. Шеф “девятки” встретил меня покровительственно и сказал, что намечена поездка тогдашнего первого заместителя Председателя Совета Министров СССР Анастаса Микояна в Мексику в качестве личного гостя посла СССР для открытия выставки достижений советской науки и техники. Столь необычный визит не предполагал никакой свиты, но и без охраны не положено было отпускать члена Политбюро, каковым был почти всю жизнь Микоян. Вот и возникла мысль послать меня в двух качествах: личного переводчика и личного охранника».

Леонов описывал Микояна так: «Это был невысокий угловатый человек, довольно сухой в общении, говоривший по-русски с плохой дикцией… Он был на редкость целеустремлен, при этом хитер и изворотлив, как истинный представитель Востока. За плечами имел сложнейший жизненный путь, умудрился благополучно обойти все головоломные и смертельно опасные повороты в течение 1917–1959 годов. Это о нем потом будет сочинен каламбур: “От Ильича до Ильича — без инфаркта и паралича”».

Мексиканцы, не избалованные визитами гостей столь высокого ранга, составили для Микояна предельно насыщенную программу, включавшую посещение Монтеррея на севере, нефтяных промыслов близ Поса-Рики, нефтеперерабатывающих предприятий в южном штате Табаско. «Микоян все выносил стоически, горстями ел огненный мексиканский перец, не меняя выражения лица, месил в полуботинках тропическую грязь, глотал сухую пыль северных пустынь».

В Мехико в этот момент прилетел и Алексеев, впервые поделившись своими впечатлениями о кубинской ситуации. Он предложил установить отношения с Кубой и ее новым руководством.

Леонов поведал, что затем в мексиканской столице «появился специальный посланник гаванского правительства, совсем мальчик, Эктор Родригес Льомпарт, который от имени Фиделя Кастро попросил по окончании предусмотренного срока экспозиции в Мехико перебазировать выставку достижений в Гавану и пригласил А. Микояна на Кубу. Так начались первые контакты на высоком уровне между Москвой и революционной Гаваной».

О поездке Микояна в Мексику был снят документальный фильм, а маячивший за его спиной Леонов стал звездой экрана и важной политической фигурой в глазах руководства Высшей школы КГБ. Ему было досрочно присвоено звание лейте-нанта[279].

В середине декабря офицер КГБ, работавший на выставке в Мехико, был направлен в Гавану, чтобы передать Алексееву полученную от польских и чешских источников информацию о готовящемся заговоре против правительства Фиделя. Алексеев строго конфиденциально предупредил его о том, что США взяли курс на подготовку вторжения на Кубу силами наемников, ядро которых составляли эмигранты с острова[280]. Предупреждение стало подтверждением внимания к Кастро и его делу со стороны Хрущева.

Между Вашингтоном и Москвой

Американцы теперь действительно всерьез взялись за Кубу.

К январю 1960 года ЦРУ уже сформировало на Кубе зародыши «тайных разведывательных и боевых организаций», которые могли действовать от имени эмигрантов. Было подготовлено несколько самолетов и даже тайный аэродром для снабжения этих групп.

На совещании 25 января раздраженный Эйзенхауэр заявил:

— Кастро начинает походить на сумасшедшего. Если ОАГ не поможет убрать его, Соединенные Штаты должны сделать это сами, например, установив блокаду Кубы. Если кубинцы будут голодными, они сбросят Кастро.

Но возобладало мнение, что Соединенные Штаты не должны наказывать весь кубинский народ[281].

В феврале Эйзенхауэр пригласил Аллена Даллеса в Овальный кабинет для обсуждения мер против Кастро. Шеф ЦРУ продемонстрировал полученные с самолета U-2 фотографии кубинского сахарного комбината, который предполагалось вывести из строя методами вредительства. Эйзенхауэр только посмеялся над такими мелкими планами и поручил придумать что-нибудь посерьезнее[282].

По рекомендации Милтона Эйзенхауэра президент еще в ноябре 1959 года образовал Совещательный комитет по делам Америки. Тот рекомендовал Дуайту Эйзенхауэру нанести визиты в несколько стран континента с «миссией доброй воли», чтобы укрепить солидарность и, главное, создать единый антикубинский фронт.

В конце января 1960 года объявили, что президент в ближайшее время осуществит «давнее желание» посетить Латинскую Америку, чтобы встретиться с народами и руководителями, укрепить дружбу с ними, продолжить деятельность по «развитию внутриамериканской системы как примера наций, живущих в мире и согласии». С 23 февраля по 3 марта Эйзенхауэр побывал в Бразилии, Аргентине, Чили и Уругвае. В столицах этих стран его встречали восторженные толпы и немногочисленные демонстрации против американского диктата [283].

Но проблема заключалась в том, что американцам никак не удавалось убедить страны-члены ОАГ в том, что Кастро — коммунист. Да и у самой администрации США не было твердых доказательств этого. Госсекретарь Гертер констатировал в марте 1960 года: «Из нашего собственного доклада, содержащего национальные разведывательные оценки, не вытекает, что Куба находится под коммунистическим контролем или господством». К его большому сожалению, из-за неясности того направления, в котором двигался Кастро, невозможно было объединить разрозненные антикастровские силы в единую оппозиционную коалицию.

Но терпеть Кастро становилось все невыносимее. 8 марта посольство США в Гаване обобщило мнения остававшихся там сотрудников ЦРУ и дипломатов: «Страноведы единодушны во мнении, что не стоит надеяться, будто США смогут когда-либо установить удовлетворительные отношения с кубинским правительством — до тех пор, пока его возглавляют Фидель Кастро, Рауль Кастро, Че Гевара и аналогично мыслящие товарищи»[284].

Эйзенхауэр 17 марта вновь принял Аллена Даллеса, которого сопровождал Ричард Биссел, руководивший в ЦРУ «кубинской программой». Представленная ими «Программа тайных акций против правительства Кастро» предусматривала: 1) создание «ответственного и единого» эмигрантского правительства; 2) «мощное пропагандистское наступление»; 3) «тайные разведывательные действия в интересах иммигрантской оппозиции»; 4) «подготовку военных сил за пределами Кубы для последующих партизанских действий»[285]. Даллес считал, что для подготовки и проведения операции потребуются восемь месяцев. План Эйзенхауэру понравился, и он предложил сделать упор именно на создание альтернативного правительства, для чего требовалось найти его авторитетного главу [286].

Вновь образованная Кубинская секция в Управлении планирования ЦРУ послала в Центральную Америку людей с задачей расширения географии подходящих мест для аэродромов и лагерей, где кубинцев будут обучать диверсионной работе, радиосвязи, основам шпионажа.[287]

Родившийся в Белом доме после активных обсуждений план «Запата» предусматривал подготовку в латиноамериканских странах десанта в количестве 1500 наемников. Они обеспечивались боевыми и транспортными самолетами с опознавательными знаками ВВС Кубы, судами и вооружением. На захваченный плацдарм предполагалось доставить «правительство Кубы в изгнании», которое обратится за военной помощью к США и другим странам Латинской Америки. Одновременно по сигналу из ЦРУ на Кубе, как полагали в Белом доме, начнется вооруженное восстание противников режима Кастро [288].

Это планы становились известны и советской разведке, и Гаване, что только приближало стремительный поворот Кубы в сторону Советского Союза.

В январе 1960 года Кремль принял решение санкционировать разработанную Прагой операцию по поставке на Кубу чешского стрелкового оружия.

В Мехико приехал помощник Че Гевары майор Эмилио Арагонес, чтобы встретиться с советским послом и рассказать ему о шагах, которые планировали коммунисты из окружения Фиделя Кастро с целью взять революцию под свой контроль. Арагонес уверял, что Фидель непременно возглавит социалистические преобразования и что ожидается создание новой политической партии, которая объединит все левые силы под его руководством[289].

В конце января Фидель Кастро подтвердил готовность пригласить на Кубу Микояна вместе с советской выставкой. И здесь вновь потребовался Леонов, который вспоминал: «Я вошел в кабинет А. И. Микояна, пожал протянутую сухую руку и сел за приставной столик, приготовившись выслушать задание. Он начал речь издалека:

— Правду ли говорят, что вы знакомы с братьями Кастро?

— Конечно, знаком. С Раулем — с 1953 года, до штурма казарм Монкады, а Фиделя встречал в Мексике в 1956 году, незадолго до отплытия экспедиции на яхте “Гранма”.

— Да, да… — выигрывая время для формулировки неприятного вопроса, протянул Микоян. — А чем вы можете доказать, что вы с ними знакомы?

Тут мне пришлось рассказать о том, как я впервые был направлен в командировку в Мексику весной 1953 года и как познакомился с Раулем Кастро. Естественно, я упомянул о сохранившихся у меня фотографиях как документальных свидетельствах моего знакомства с Раулем. По просьбе Микояна я принес дорогие памятные мне негативы. Из них было велено изготовить фотоальбом. Микоян сказал, что принято решение Политбюро (Президиума ЦК — В. Н.), в соответствии с которым ему надлежало выехать в ближайшие дни в Гавану, где он должен был открыть ту самую выставку, которую он уже открывал в Мексике. Выставка, разумеется, была предлогом. Главное заключалось в том, чтобы установить контакты с новым кубинским руководством, с лидером революции Фиделем Кастро и принципиально определить характер и пути налаживания советско-кубинских отношений, разорванных диктатором Ф. Батистой в 1952 году… На такое дело меня долго уговаривать не надо было, я согласился сразу же… Вся делегация состояла из одного Микояна, на помощь которому на всякий случай из Мексики был вызван советский посол в этой стране В. И. Базыкин».

Тогда между Москвой и Гаваной беспосадочные перелеты технически были невозможны. Летели на Ил-18 с посадками в Исландии и Канаде. Микоян во время полета читал двухтомник романов Хемингуэя, с которым надеялся повидаться на Кубе. 4 февраля Фидель Кастро лично приветствовал Микояна у трапа самолета.

«Когда Микоян вышел из самолета, его душа не могла не дрогнуть, — вспоминал Леонов. — Перед трапом колыхалась огромная толпа, которая не делилась на привычные компоненты: руководство, министры и дипкорпус, в центре возвышалась фигура Фиделя, похожего на матку в растревоженном пчелином рое».

Микояну предоставили двухэтажный особняк, который стерегли люди из личной охраны братьев Кастро. Остальные члены советской делегации разместились в гостинице «Камадора», в пяти минутах езды от резиденции Микояна. Впрочем, много времени там провести не получилось.

Это были, наверное, самые необычные переговоры в жизни Микояна: «программа формировалась на ходу под влиянием интуиции, одна неожиданность громоздилась на другую. Посол Базыкин, подавленный полным отсутствием протокольного порядка, старался только не отстать физически от стремительно перемещавшейся группы Фиделя и Микояна… Нигде нас не ждали чопорные банкеты. Мы ужинали той рыбой, которую только что сами выловили в лагуне, или ехали на обед в рабочую столовую дорожных строителей, где подавали только отварной рис с корнеплодами. Спать приходилось не в гостиничных сьютах, а на бетонном полу недостроенного кемпинга, кутаясь в солдатские шинели и согреваясь время от времени душистым крепким кофе, равного которому нигде в мире нет…

Да и самые главные переговоры состоялись не за столом, а глубоко ночью на пешеходных мостках охотничьего домика под бычий рев гигантских тропических лягушек и звон комариных полчищ. Именно там было решено установить дипломатические отношения и дать зеленый свет торгово-экономическим связям»[290].

Алексееву было нелегко фиксировать содержание переговоров, но он старался выделять главное. «Никогда, даже при смертельной опасности, — телеграфировал он в Москву 7 февраля, — Кастро не пойдет на сделку с американским империализмом». И Кастро надеялся на помощь от Советского Союза — в закупке сахара, поставках нефти, оружия, в кредитах[291].

Леонов был в восторге от царившей на Кубе атмосферы: «Блажен тот, кому довелось увидеть в своей жизни звездный час народа, который победил тирана и без меры пил хмель свободы и счастья. Все в этом народе сияло радостью, доброжелательностью, и в то же время он отличался строгим достоинством. Хотя бороды можно было носить только участникам боев в горах Сьерра-Маэстра, любой уважающий себя мужчина старался обзавестись если не бородой, то хотя бы бороденкой. Имеющееся оружие свидетельствовало о принадлежности к особой касте — дарителей свободы. Девушки в ладных оливковых костюмах выглядели куда привлекательнее, чем в традиционной одежде. И все кругом пело, смеялось, покачивало бедрами, похлопывало по плечам. Казалось, в любой точке столицы и страны в любое время суток можно было слышать волнующие звуки “Марша 26 июля”, он гремел повсюду. Хотя внешне не соблюдалось никакого порядка, во всем тем не менее был какой-то строго детерминированный смысл. Беспорядка не было — это уж точно».

Микоян остался доволен. Фидель буквально очаровал Микояна. Старый большевик почувствовал в нем родную душу.

— Да, это настоящая революция. Совсем как наша. Мне кажется, я вернулся в свою молодость![292]

Хрущев скромно оценивал результаты визита: «Микоян поехал туда, посмотрел, поговорил. Но и только. Ведь у нас дипломатических отношений с Кубой не было, и Кастро пока придерживался в отношении нас осторожной политики»[293]. Но все же результаты были налицо: достигнута договоренность о восстановлении дипломатических отношений, развитии торгово-экономических связей, включая закупку сахара и предоставление Кубе крупного займа.

Для Соединенных же Штатов визит Микояна означал «большой шаг на пути к разрыву еще сохраняющихся связей между правительством Кубы и семьей народов Америки»[294]. Президент Эйзенхауэр отдал приказ ЦРУ ускорить подготовку отряда беженцев с Кубы в Гватемале для целей вторжения на остров[295].

Четвертого марта 1960 года в порт Гаваны на борту французского корабля «Ла Кубр» прибыл военный груз из Бельгии. Буксиры привели корабль в гавань, рядом с которой находились административные кварталы. Неожиданно раздалась серия страшнейших взрывов. На берегу и на борту «Ла Кубр» погибло более ста человек.

Фидель Кастро выступил с немедленным заявлением, в котором возложил ответственность на ЦРУ:

— У нас есть основания полагать, что это была преднамеренная попытка лишить нас возможности получить оружие.

Обращаясь к Вашингтону, он заявил, что Кубу никому не испугать ни угрозой интервенции, ни «уничтожением в облаках от ядерных взрывов». Американцы, естественно, опровергли свою причастность к взрыву.

На следующий день после похорон жертв трагедии Антонио Нуньес Хименес пригласил Алексеева на ланч к себе домой, где оказались также Фидель и Рауль Кастро.

— Я абсолютно уверен в том, что корабль взорвали американцы, — заявил Фидель. — В настоящих условиях кубинский народ примет с благодарностью любой дружественный жест СССР в отношении Кубы.

Фидель подтвердил, что морально готов к конфронтации с «северным колоссом» и назвал возможные ответные шаги: национализация собственности США, включая предприятия сахарной промышленности, перекрытие водопровода на базу США в Гуантанамо, мобилизация народной милиции и революционной армии, решительные меры против внутренней пятой колонны.

— Борьба будет продолжаться до последней капли крови, — уверил Кастро Алексеева. И спросил: — Может ли Куба рассчитывать на помощь Советского Союза поставками товара и вооружения в случае блокады или интервенции США?

Алексеев сообщил о разговоре в Москву, подчеркнув, что в ходе беседы Кастро признал Советский Союз образцом для Кубы.

Президиум ЦК 12 марта решил, что настала пора для контактов Хрущева с Кастро — глава правительства должен направить Кастро послание. Правда, не письменное, а устное, которое должен был передать Алексеев. Послание начиналось словами: «Вы можете не сомневаться, что наши симпатии и сочувствие целиком на стороне революционного правительства и что мы с оптимизмом смотрим на кубинские дела». Для большего оптимизма Кремль решил предоставить возможность поставлять любое вооружение из Чехословакии, «а если потребуется, то непосредственно из Советского Союза». И Фидель получил приглашение посетить СССР. Кастро был в восторге от послания Хрущева.

Еще одним жестом в его сторону стало решение Москвы выплачивать Фиделю гонорары за публикации его речей в советских издательствах, что издавна было одной из форм поддержки лидеров братских партий. Когда Алексеев сообщил об этом Кастро, то был «буквально растроган». И добавил со смехом:

— Если вы будете издавать все, что я наговорил за это время, то, чего доброго, я стану миллионером![296]

«В апреле 1960 года после взрыва в кубинском порту французского теплохода с закупленным в Бельгии оружием и боеприпасами Фидель обратился к Н. С. Хрущеву с просьбой о поставках советского оружия. Его просьба немедленно была удовлетворена»[297], — подтверждал Алексеев. Он сообщал в Москву потребности Гаваны, обозначенные Фиделем: 100 мортир со снарядами, 200 противотанковых пушек, 4 тысячи легких пулеметов, 500 зенитных пулеметов, 100 средних танков чешского производства и 10 тысяч винтовок с боеприпасами. «Доставку желательно произвести на судах Чехословакии или других стран социалистического лагеря, в том числе и Советского Союза», — просил Кастро[298].

Хрущев расскажет: «Кубинцы попросили у нас вооружения. Мы передали им танки, артиллерию, послали своих инструкторов. Кроме того, отправили зенитные пушки и несколько самолетов-истребителей. В результате Куба довольно солидно вооружилась»[299].

Восьмого мая официально восстанавливались дипломатические отношения между Кубой и Советским Союзом, что позволило открыть советское посольство. Послом стал опытный дипломат и разведчик Сергей Михайлович Кудрявцев, ранее работавший в Турции, Канаде, Великобритании, Австрии, ФРГ, Франции. 22 августа он вручил верительные грамоты. Однако, как выяснится, Кудрявцев не был оптимальным выбором.

«Когда у нас установились дипломатические отношения с Кубой, мы направили послом туда профессионального дипломатического работника С. М. Кудрявцева, — откровенничал Хрущев. — Кроме того, там находился “журналист” из ТАСС Алексеев, особый сотрудник. Фидель и особенно Рауль Кастро сразу увидели, что это не просто журналист, а представитель определенного ведомства. Они установили с ним доверительные отношения. Когда им что-либо было нужно, то они чаще обращались прямо к Алексееву, чем к послу. Алексеев сейчас же связывался с Центром и сообщал нам о нуждах Кубы. Посол же повел себя нескладно. Обстановка на Кубе накалялась, начали уже “постреливать”, и он потребовал, чтобы ему предоставили особую охрану»[300]. К тому же Кудрявцев не говорил по-испански.

Как бы то ни было, открытие посольства вызвало резкое недовольство США. «Посольство Советов в Гаване фактически было также центром, откуда осуществлялось руководство возглавляемым Кастро движением, особенно в его начальной стадии, когда шло проникновение коммунистических элементов во властные кубинские структуры»[301], — утверждал Аллен Даллес.

Ну, а дальше на повестку дня встала нефть. Американцы, объявив нефтяное эмбарго Кубе, оставили ей единственный выход — покупать ее в СССР.

Хрущев вспоминал: «Кубинцы вынуждены были обратиться к нам за помощью: американцы лишили их нефти, их главного источника энергии. Жизнь на острове едва не замерла, и нам пришлось срочно организовать доставку нефти на Кубу. По тем временам это была довольно трудная задача: у нас не имелось достаточного количества танкеров или других подходящих морских посудин, и нам пришлось срочно мобилизовывать из числа действующих в ущерб уже шедшим перевозкам, а также закупать и заказывать танкеры, чтобы обеспечить Кубу нефтепродуктами. Тогда итальянцы продали нам много танкеров. На этой почве возник даже конфликт Италии с США»[302].

Однако сразу же возникла другая проблема: нефтеперерабатывающие предприятия на Кубе все еще принадлежали американцам. И в мае они узнали, что им придется перерабатывать советскую сырую нефть. Фидель допускал, что американские компании откажутся это делать, и он был прав. Ну что ж, это будет хорошим поводом для их национализации.

Десятого июня кубинское правительство национализировало нефтеперерабатывающие заводы. Выступая в тот же день на всенародном митинге перед президентским дворцом, Че заявил:

— Пусть остерегаются эти креатуры Пентагона и американских монополий, безнаказанно творившие свои преступления на землях Латинской Америки. Им есть над чем подумать. Куба — это уже не затерявшийся в океане одинокий остров, защищаемый голыми руками ее сыновей и благородными порывами всех обездоленных мира. Сегодняшняя Куба — это славный остров в центре Карибского моря, который находится под защитой ракет самой могущественной державы в истории![303]

Когда на советской нефти отказались работать принадлежавшие зарубежным собственникам электрические компании, их ждала та же участь — национализация[304].

Начались визиты кубинских официальных лиц в СССР. Первым из них стал заместитель Фиделя Кастро по Институту аграрной реформы А. Нуньес Хименес[305].

Девятого июля Хрущев на Всероссийском съезде учителей сделал неожиданное для собравшихся, но недвусмысленное заявление:

— Не следует забывать, что теперь Соединенные Штаты не находятся на таком недосягаемом расстоянии от Советского Союза, как прежде. Образно говоря, в случае необходимости советские артиллеристы могут своим ракетным огнем поддержать кубинский народ, если агрессивные силы в Пентагоне осмелятся начать интервенцию против Кубы. И пусть в Пентагоне не забывают, что, как показали последние испытания, у нас имеются ракеты, способные падать точно в заданный квадрат на расстоянии тринадцати тысяч километров. Это, если хотите, предостережение для тех, кто хотел бы решать международные проблемы силой, а не разумом[306].

По сути, это было предоставлением Кубе ядерных гарантий безопасности. Именно в этот момент Эйзенхауэр впервые публично занял предельно жесткую позицию в отношении Кубы. В тот же день — 9 июля — Белый дом распространил заявление президента, который утверждал, что новая позиция Москвы представляет собой «попытку внешней державы и международного коммунизма вмешаться в дела Западного полушария». Назвав это нарушением пакта Рио де Жанейро, Эйзенхауэр назвал обязанностью для себя по этому договору «не допустить утверждения режима под доминированием международного коммунизма в Западном полушарии»[307].

Через несколько дней после речи Хрущева и заявления Эйзенхауэра Рауль Кастро, находившийся в Чехословакии по вопросам приобретения оружия, засобирался в Москву. Как рассказывал Леонов, ему поручили встретиться с ним в Праге и конфиденциально передать приглашение Хрущева заехать и в СССР. Встретился с Раулем якобы случайно. «Улучив момент, когда Рауль повел меня, чтобы вручить сувенир, я шепнул ему, что приехал вовсе не случайно и имею поручение пригласить его в Москву. Он сразу посерьезнел, ответил, что должен посоветоваться с Гаваной и даст ответ через два-три дня. А пока просил меня присоединиться к его делегации на правах старого друга. Мне пришлось побывать на заводах, в винных погребах за Мельником, на спортивных сооружениях… Через два дня Рауль получил “добро” на поездку в Москву»[308].

15 июля на Президиуме ЦК Борис Николаевич Пономарев, отвечавший за связи с братскими партиями, обозначил статус приглашенного: «Учитывая, что членство Рауля Кастро в НСП не афишируется и в делегации могут быть некоммунисты, не должно быть никаких официальных встреч с лидерами КПСС»[309]. Принимали его как министра обороны. Поэтому встречать его поехали начальник Генштаба маршал Матвей Васильевич Захаров и его заместитель Семен Павлович Иванов.

«Два с половиной часа полета Ту-104 из Праги в Москву прошли незаметно: мы с Раулем вспоминали о давно минувших временах, я с большим интересом слушал его рассказы о революционной войне», — напишет Леонов. Рауль Кастро прибыл в аэропорт «Шереметьево» 17 июля. «Из самолета мы вышли почти рядом. Внизу у трапа его ждала толпа маршалов, генералов в серо-золотой амуниции»[310].

На следующий день Рауль встретился с советским лидером. «Хрущев и способствовал решению вопросов, волновавших кубинцев, — подтверждал Алексеев. — Хрущев, будучи революционным романтиком, был неравнодушен к новой Кубе и ее молодым революционным деятелям, которые без каких бы то ни было усилий стали нашими союзниками»[311].

Заключительным аккордом визита Рауля Кастро стало подписание советско-кубинского коммюнике, где содержалось обязательство СССР использовать «все средства для противодействия агрессии США против Республики Куба». Такие обязательства берут исключительно в отношении союзников.

В конце июля Алексеев телеграфировал, что «Фидель Кастро выразил глубокую благодарность советскому правительству и лично Н. С. Хрущеву за удовлетворение всех его просьб о поставках вооружения»[312]. В той же телеграмме Алексеев сообщал о соглашении Чехословакии и Кубы о поставках «специального имущества… без оплаты на сумму 130 млн. рублей, в том числе на 114 млн. — от СССР».

Президиум ЦК 4 августа принял постановление: «Что касается наших поставок оружия в порядке помощи, то когда мы предлагаем поставлять оружие в виде продажи на льготных условиях, мы этим вовсе не преследуем материальных выгод. Оплата, получаемая нами в таких случаях, является по существу чисто символической».

В те месяцы в СССР возникла целая государственная инфраструктура, призванная обеспечить отношения с Островом свободы. В Академии наук началось создание Института Латинской Америки. В МИД формировался отдел стран Латинской Америки. В разведке от общего американского отдела отпочковался латиноамериканский. В него как раз и пришел на службу Леонов и, по его словам, «стал сразу же руководить кубинским направлением, в котором был и начальником, и единственным работником. Передо мною были поставлены две задачи: 1) наладить работу со всей агентурой, имевшейся на Латиноамериканском материке и располагавшей возможностями для сбора информации о подрывных действиях против революционной Кубы; 2) подобрать среди ветеранов и опытных сотрудников госбезопасности группу людей, которые могли бы быть использованы в качестве советников и консультантов по нашим профессиональным вопросам»[313].

Соответствующие задания получала и резидентура внешней разведки КГБ в Соединенных Штатах, которую возглавлял Александр Семенович Феклисов. Он работал в органах госбезопасности с 1939 года, во время войны занимался научно-технической разведкой под прикрытием должности третьего секретаря советского консульства в Вашингтоне. Затем стал заместителем резидента в Лондоне, где помимо прочего поддерживал контакт с физиком Клаусом Фуксом, передавшим нам многие ядерные секреты. В 1950 году Фукса разоблачили и отправили в тюрьму на 14 лет. Феклисову пришлось вернуться в Москву, где он работал в Комитете информации при Совмине СССР и в центральном аппарате КГБ. «В 1960 году резидентуру внешней разведки КГБ в Вашингтоне возглавил опытный разведчик. Он хорошо знал оперативную обстановку в Вашингтоне и в США в целом, умел организовать и вести разведывательную работу в этой стране»[314], — писал историк разведки Владимир Лота.

«Одной из главных задач, поставленных Центром нашей резидентуре в 1960 году, стало получение достоверной информации, раскрывающей тайные агрессивные планы Вашингтона в отношении Кубы. С этой целью наши разведчики приобретали связи среди дипломатов и корреспондентов стран Латинской Америки, а также в различных общественных, коммерческих, научных, культурных и других организациях, занимающихся латиноамериканскими проблемами. Нам удалось приобрести источники, которые передавали секретные данные о деятельности Организации американских государств (ОАО), об имеющихся у США планах свержения кубинского правительства, о ходе подготовки сил вторжения в Гватемалу и Никарагуа»[315].

О повышении статуса Кубы в системе приоритетов внешней политики СССР свидетельствовала и смена кодового названия досье по Кубе в КГБ. С 1958 года оно называлось «Юнцы». С августа 1960 года — «Аванпост». У Советского Союза впервые появился союзник в Западном полушарии[316].

В Соединенных Штатах меж тем разворачивалась президентская предвыборная гонка, в которой вопросы политики в отношении Кубы оказались весьма высоко в повестке дня. Администрацию все сильнее обвиняли в бездействии в отношении Кастро.

После национализации американских нефтеперерабатывающих предприятий на Кубе, июльского обещания Хрущева прикрыть Кубу ядерным зонтиком и подписания Раулем в Москве совместного коммюнике американо-кубинские, да и советско-американские отношения перешли в острую фазу.

Министр морского транспорта СССР Виктор Георгиевич Бакаев рассказывал: «В июле 1960 года американская нефтяная монополия “Стандарт Ойл оф Нью-Джерси” опубликовала в печати требование ко всем компаниям и фирмам не предоставлять танкеры для перевозки советской нефти на Кубу. “Эссо” предупреждала, что бойкоту подвергнется флот всех компаний, чьи суда будут перевозить советскую нефть. Более того, хозяева “Эссо” заявили об отказе поддерживать деловые связи с брокерскими фирмами, которые осмелятся на посреднические операции по фрахтованию судов для перевозки нефти Кубе. Ультиматум “Эссо” был поддержан всеми крупными монополиями США. Нарушители эмбарго заносились в “черные списки” для организации последующих санкций против них. Конгресс США не остался в стороне. В том же 1960 году он принял два закона, запрещающих американским судам заходить в морские порты СССР и других социалистических стран. Этот же запрет распространялся и на суда американских компаний, зарегистрированных под чужими флагами»[317].

На дипломатическом уровне Вашингтон стремился сколотить из стран Латинской Америки коалицию для оказания экономического и морального давления на Кубу.

«Все, что мы делали, чтобы остановить Кастро, — напишет заместитель госсекретаря по латиноамериканским делам Эдвин Мартин, — в действительности делалось с целью остановить Москву, хотя публично об этом редко говорили»[318].

Больше всего Эйзенхауэра уже тогда беспокоило, как бы Куба не превратилась в плацдарм для размещения советского наступательного вооружения. Тем более что информация на этот счет уже появлялась. Помощник президента Кеннеди Теодор Соренсен подтвердит: «Донесения от беженцев о советских ракетах на острове начали на самом деле поступать задолго до того, как Куба в 1960 году стала получать какое-либо советское оружие»[319].

6 июля Эйзенхауэр подписал распоряжение о радикальном сокращении квоты на импорт сахара из Кубы и полную его отмену на 1961 год. Сам он признал, что «эта акция равносильна введению экономических санкций против Кубы».

Но, конечно, этим не ограничился. На заседании СНБ 7 июля министр обороны Гейтс доложил ему о возможных акциях уже по линии Пентагона, которые должны были начаться с эвакуации с Кубы американских граждан и закончиться широкомасштабным вторжением и оккупацией острова. А глава минфина Андерсон «произнес длинную и довольно кровожадную речь, призывая объявить чрезвычайное положение по всей стране… и утверждая: то, что происходит на Кубе, не что иное, как агрессивная акция СССР»[320].

Республиканцы, кандидатом которых на выборах 1960 года стал Ричард Никсон, настаивали на проведении военной операции против Кубы еще до ноябрьских выборов, что добавило бы партии дополнительных очков. Эйзенхауэр объяснял однопартийцам:

— Если мы попытаемся достичь нашей цели, применяя при этом силу, то мы увидим, как все латиноамериканские страны начнут отдаляться от нас, а некоторые станут коммунистическими через два года… Если Соединенные Штаты не будут вести себя должным образом по отношению к Кубе, то они могут потерять всю Южную Америку[321].

Предпочтение по-прежнему отдавалось тайным операциям. ЦРУ требовало «тщательно продумать устранение Фиделя Кастро». Официально рекомендуя убийство в качестве одного из основных вариантов, ЦРУ утверждало: «Ни один из людей, близких к Фиделю — таких, как его брат Рауль или его соратник Че Гевара, — не обладает таким же гипнотическим влиянием на массы. Многие осведомленные люди полагают, что устранение Фиделя значительно ускорит падение нынешнего правительства»[322].

Расследования специальной комиссии Конгресса США в 1970-е годы установит, что в сентябре 1960 года ЦРУ начало предметные переговоры с американской и кубинской мафией об организации покушения на Кастро.

В конце сентября ЦРУ осуществило первую поставку по воздуху вооружения для повстанцев в провинции Орьенте. Правда, груз приземлился в 10 км от установленный точки и оказались в руках не борцов с режимом Кастро, а его революционной милиции. Почти одновременно вооруженный отряд сторонников Батисты из числа родственников и приближенных бывшего сенатора Роландо Масферрера высадился в той же провинции, неся с собой большой американский флаг. Госдепартамент США назвал эту операцию «комической оперой», однако и кубинцы, и Москва были уверены, что имя режиссера этой «оперы» — Аллен Даллес[323].

В Гаване пришли к выводу, что Эйзенхауэр предпримет нападение уже в ходе избирательной кампании — до конца октября. К схожим выводам приходила и советская внешняя разведка. В сентябре она доложила наверх о переходе к активной практической подготовке наемников в ряде латиноамериканских стран. В октябре были получены данные о передаче американцами наемникам судов и самолетов, необходимых для десантирования на Кубу. Оценки были правильными, хотя пока и преувеличенными[324].

Второго сентября Фидель Кастро с трибуны на очередном миллионном митинге, который он назвал «Генеральной ассамблеей», в четырехчасовой речи открыто обосновал и новую внешнеполитическую линию — союз с СССР и соцлагерем против США. И новый внутриполитический курс, который Фидель попросил собравшихся одобрить по пунктам:

«Мы провозглашаем перед всей Америкой:

Права крестьян на землю,

Права рабочих на плоды своего труда,

Права детей на образование,

Права на медицинское обслуживание,

Право на труд,

Право на равенство рас,

Право на равенство женщин,

Права интеллигенции на свободу творчества,

Право государства на национализацию монополий,

Право на суверенитет,

Право превращения военных баз в школы,

Право вооружать народ для защиты своих прав и судьбы,

Право угнетенных наций бороться за независимость».

Каждый пункт вызывал рев одобрения[325].

Кастро, Че и Хрущев

Через три недели после принятия этой декларации Фидель Кастро впервые встретился с Хрущевым. И произошло это не в Москве и не в Гаване. В… Нью-Йорке.

Кастро стал на Генеральной Ассамблее ООН одной из главных звезд. Пользуясь отсутствием регламента для глав государств и правительств, Фидель произнес самую длинную речь в истории ООН, простояв на трибуне целых три часа[326].

Слово для рассказа о том, как произошла встреча советского и кубинского лидеров, лучше всего предоставить самому Никите Сергеевичу: «Не помню, на какой день нашего пребывания в США мы узнали, что приехала делегация Кубы, возглавляемая Фиделем Кастро. Американцы отнеслись к этой делегации оскорбительно. А сделано это было так, как умеют делать в Америке. Кубинскую делегацию выселили из гостиницы. Выселил, конечно, якобы ее владелец. Вроде бы дело частное. Так что правительство не несет никакой ответственности, не вмешивается. Мне передали, что Кастро мечет гром и молнии, угрожая: если не найдет пристанище для своей делегации, то, как бывший партизан, разобьет палатку на площади ООН и будет там жить. Потом владелец какой-то гостиницы в Гарлеме разместил делегацию Кубы у себя. Узнав о таком свинстве, проявленном в отношении кубинской делегации, мы возмутились. Посоветовавшись с членами нашей делегации, я предложил поехать в новую гостиницу с визитом, пожать руку Фиделю, выразить ему свое уважение и сочувствие, нет, не сочувствие, а возмущение…

Я попросил нашего представителя связаться с Кастро по телефону и передать ему, что Хрущев хочет немедленно нанести ему визит. Так практиковалось, многие делегации приезжали друг к другу с визитами. Мне сказали, что Фидель благодарит за внимание, но хочет приехать сам. Он, видимо, считал, что Советский Союз — великая страна, а Куба — молодое революционное государство, поэтому он должен приехать первым, а уж потом с ответным визитом может приехать и представитель СССР. Тогда я попросил передать, что Хрущев уже выезжает, ибо считал, что именно мы первыми должны нанести визит…

Наши товарищи передали мне, что начальник охраны, которого я знал лично (он охранял меня, еще когда я был гостем президента Эйзенхауэра), просит меня туда не ездить, потому что в таком районе могут быть неприятности, и всячески отговаривает. Это еще больше убедило меня в необходимости поехать, иначе журналисты сразу же раззвонили бы на всю Америку, что Хрущев побоялся негров или того, что там будет демонстрация, а может быть, нанесут ему какое-то физическое оскорбление…

Сразу же мне подали машину, и мы отправились к гостинице, в которой располагался Кастро. Народу там собралась масса, прежде всего журналистов. Уж и не знаю, какими способами они обо всем всегда узнавали, но скрыться от них никуда было нельзя. Они дежурили около нашей резиденции и следили за полицейскими. И когда я приехал в Гарлем, там все было забито машинами. А раз приехало столько фоторепортеров, кинооператоров и журналистов, то и иной народ потянулся туда же, собралось огромное количество негритянского населения. Не буду здесь говорить о внешнем виде этой части Нью-Йорка, он достаточно хорошо описан, и люди, которые интересовались Америкой, имеют о том представление»[327].

Подхватывает рассказ при сем присутствовавший зять Хрущева Аджубей: «Хрущев отправился к Фиделю Кастро, созвонившись с ним по телефону. Он не предупредил полицию и другие службы безопасности о своем намерении, так как считал, что любой член делегации, работающий на Ассамблее ООН, имеет право свободно перемещаться по городу в районе Манхэттена. Поначалу автомобиль Хрущева спокойно двигался в общем ряду. Но на полдороге полиция перехватила его машину и одним своим присутствием, воем сирен, неуклюжими маневрами привела в смятение весь поток транспорта. Возникла грандиозная сумятица. Известно, как разгораются страсти во время пробок. Многие водители поняли, из-за чего это столпотворение. Добавилась и политическая злость. В машину Хрущева полетели помидоры и яблоки, раздались ругательства… Спасло только мастерство и хладнокровие нашего шофера. Возле гостиницы бурлила толпа. Негры, пуэрториканцы, бежавшие с Кубы контрас. Одни выкрикивали приветствия, другие — проклятия.

Охрана Хрущева “пробила” узкий проход в толпе и протолкнула Никиту Сергеевича в холл. Лифт поднял его на этаж к Фиделю Кастро. В небольшой комнате не то, что сесть, стоять было негде»[328].

Хрущев продолжал: «Когда мы подъехали к гостинице, у подъезда нас ожидал Кастро с товарищами. Я впервые увидел его лично, и он произвел на меня сильное впечатление: человек большого роста с черной бородой, приятное строгое лицо, в котором светилась какая-то доброта. Она просто искрилась на его лице и в глазах. Мы заключили друг друга в объятия (заключили — условное понятие, принимая во внимание мой рост и рост Кастро). Он нагнулся надо мной, как бы прикрыв меня своим телом. Хотя мой объем в ширину несколько больше, все поглощал его рост. К тому же он человек, плотный для своего возраста. Затем мы сразу же поднялись к нему в номер. Войдя в гостиницу, я тотчас почувствовал, что там, кроме негров, никто не живет. Бедное старое здание, воздух спертый, тяжелый. Видимо, мебель и постельные принадлежности проветриваются недостаточно, может быть, они не первой или даже не второй свежести… Мы зашли в его номер и перебросились несколькими фразами. Он выразил удовольствие моим посещением, а я высказал слова солидарности и одобрения его политики. Наша встреча была краткой, на этом, собственно, она и закончилась, и я вернулся в свою резиденцию. Можете себе представить, какой поднялся шум в американской печати!

На следующий день мы прибыли в ООН еще до открытия заседания. Потом приехала кубинская делегация. От нас она располагалась довольно далеко. Я предложил подойти к ней и поздороваться. Мы демонстративно прошли почти через весь зал заседаний и там поприветствовали друг друга. Обнявшись с Кастро, вновь показали, что у нас складываются братские отношения и что мы как друзья относимся к Кубе»[329].

По итогам поездки на Генассамблею ООН Хрущев 15 октября отчитывался на Президиуме ЦК. Запись весьма лапидарна, но она дает некоторое представление о ходе мысли Хрущева. На первом плане для него были вопросы, связанные с созданием новых независимых государств Африки, Конго, разоружением, членством в ООН Китая. И краткая запись в конце: «О встрече с Фиделем Кастро»[330].

Полагаю, краткая не потому, что нечего было сказать. Наоборот. Сергей Хрущев утверждал: «После поездки в ООН у отца произошел окончательный перелом в отношении к Кубе. Теперь в его глазах она была не просто одной из стран, примерившихся к социализму. Куба представлялась отцу Давидом, противостоящим могущественному Голиафу. Он считал интернациональным долгом нашей страны, своим личным долгом сделать все, чтобы не дать погибнуть кубинской революции»[331].

На заседании Генассамблеи ООН 25 октября представители Советского Союза и Кубы выступили с разоблачением интервенционистских планов Вашингтона: внутри страны и на территории некоторых союзных им государств Центральной Америки США готовят отряды для вторжения на Кубу. Подобная агрессия может «раздуть пожар необычайных размеров». Кубинское правительство попросило международное сообщество о помощи.

29 октября ТАСС опубликовал текст интервью Хрущева, в котором глава советского правительства выражал надежду, что США не заставят его превратить «символическую» угрозу использовать ядерное оружие для защиты Кубы в реальную демонстрацию силы».

Опасаясь скорого нападения Соединенных Штатов и убедившись в наличии защиты со стороны СССР, руководство Кубы ускорило социалистические преобразования.

14 октября оно объявило об экспроприации 382 компаний, из них 20 американских, а также всех кубинских и иностранных банков, за исключением канадских. Объясняя необходимость этой меры, правительство заявило, что эти компании «проводили политику, противоречащую интересам революции и экономического развития страны». Всего же в ходе масштабной национализации пострадали 979 американских компаний, лишившиеся около миллиарда долларов. Помимо двух миллионов гектаров сельскохозяйственных угодий они потеряли три нефтеперерабатывающих и 36 сахарных заводов, значительное количество торгово-промышленных объектов и жилой недвижимости[332].

В ответ Соединенные Штаты ввели запрет на любой экспорт на Кубу, за исключением продовольствия и лекарств. В то время это были самые серьезные санкции, которые американцы вводили против какой-либо страны за исключением Китайской Народной Республики[333].

Тогда в Москву засобирался Че Гевара — министр финансов и директор Национального банка Кубы. 22 октября 1960 года во главе экономической делегации он отправился в путешествие по социалистическим странам. Он пробыл за границей два месяца, из них почти месяц — в Советском Союзе.

Сначала Че посетил Чехословакию, где на фабрике государственных знаков пришлось ввести десятичасовой рабочий день, чтобы напечатать для Кубы 150 млн новых банкнот.

В Москве его главной задачей было продать не менее 2 миллионов тонн кубинского сахара. Переводить Че предложили Леонову, который писал: «Я знал этого выдающегося человека с лета 1956 года, когда встречался с ним в Мексике. Мне навсегда запомнились необыкновенная лучистость его глаз, тихая, мягкая речь, в которую были отлиты четкость мысли и твердость убеждений. Я с радостью согласился»[334].

По сахару удалось договориться почти сразу. Алексеев назвал это «главным событием, укрепившим советско-кубинские отношения»[335].

Седьмого ноября, в день Великой Октябрьской социалистической революции, Че оказался в качестве почетного гостя на трибуне Мавзолея: чуть ли не первым иностранцем, удостоенным такой чести со дня похорон Сталина. Там он видел новейшие советские ракеты, и в голову ему могли прийти мысли о том, как гарантировать безопасность Кубы.

«Говорят, что во время своего визита Че порой пытался прощупать Хрущева на предмет возможности размещения советских ракет на Кубе. Если он и поднимал этот вопрос, то в 1960 г. это ни к чему не привело. В тот момент подобный шаг был еще преждевременным и шел вразрез со стратегией Хрущева, использовавшего кубинский вопрос в проводимой им политике мирного сосуществования»[336], — пишут Фурсенко и Нафтали.

«Вечером в гостинице ”Советская”, где остановилась делегация, Че отогревался жидким кофе, рассыпая направо и налево шутки, остроты, — вспоминал Леонов. — Так, он обратился к официанту, принесшему кофе, с вопросом:

— Скажите, что это такое?

— Как что? Кофе, — удивился тот.

— А вы не расскажете, как его готовят? — лукаво улыбаясь, продолжал Че.

— Просто, — доверчиво лез в расставленную ловушку официант, — берем стакан воды, доводим ее до кипения и кладем в него чайную ложку кофе»[337].

А на Кубе в 4 часа утра 8 ноября, после приема в советском посольстве СССР в честь годовщины Октября, Фидель Кастро внезапно появился в редакции газеты НСПК «Ой». Он продержал редакторов, журналистов и наборщиков в течение пяти часов. За это время Фидель изложил им историю советско-кубинских отношений и рассказал о своем личном отношении к коммунистической идее. Именно тогда впервые и официально он назвал себя коммунистом. И заявил, что «для Кубы нет иного пути, как путь строительства социализма».

— Москва — это в конечном итоге наш мозг и главный руководитель, и к ее голосу надо прислушаться.

Такого не ожидали даже члены НСПК[338].

Ну а Че Гевара продолжал визит в СССР. Его биограф пишет: «Его как революционера очень раздражала пышность и роскошь кремлевских официальных приемов. С присущей ему открытостью Че иронизировал относительно советских пролетариев, вкушающих яства на приемах с мейсенского фарфора… Как бы то ни было, Че (человек очень искренний) был до слез поражен той теплотой и симпатией, которые проявляли к Кубе на улицах при встречах с ним обычные советские граждане. Такое срежиссировать было невозможно».

Он посещал заводы, фабрики, научные учреждения, знакомился с Кремлем, осмотрел музей-квартиру Ленина, совершил поездку в Ленинград и Волгоград. Побывал в Смольном, на крейсере «Аврора», на Мамаевом кургане.

Было подписано межправительственное соглашение о подготовке кадров, по которому советские вузы должны были принять 300 кубинских студентов для обучения по инженерным специальностям и еще 100 студентов — будущих научных работников. 400 кубинцев должны были получить на советских предприятиях специальности техников и квалифицированных рабочих.

Из Москвы Че Гевара отправился в Пекин, и за этой поездкой с особым вниманием следили и в Вашингтоне, и в Москве[339].

Его визит в Китай был хорошо подготовлен дипломатически: 28 сентября 1960 года Куба — первая страна Западного полушария — признала КНР и установила с ней дипломатические отношения.

Переводчиком Че Гевары в ходе его визита в Северную Корею и Китай выступал все тот же Леонов. «Он не был уверен, что там найдется переводчик с корейского на испанский, русский язык мог послужить ретранслятором… В разгоравшемся советско-китайском конфликте Че Гевара занимал очень тактичную позицию. Не поддаваясь попыткам тех и других склонить его на свою сторону, он сохранял свободу суждений и действий. Но в душе, как мне казалось, он был ближе к китайской точке зрения. В разговорах со мной он неизменно хорошо отзывался о Китае, говорил, что, только побывав в Китае, он понял, что для азиатских стран социализм — это единственный путь преодоления социально-экономической отсталости»[340].

Че встретился с Мао 19 ноября 1960 года и был поражен, когда революционер Мао стал советовать Кубе не трогать национальную буржуазию. КНР обязалась купить 1 млн тонн сахара, Кубе был предоставлен кредит на 60 млн долларов.

В Москве были обеспокоены возможным прокитайским креном Кубы, и когда Че в декабре возвращался домой через Советский Союз, Хрущев не только вновь окружил кубинскую делегацию радушием, но и подтвердил обязательство купить 2,7 млн тонн сахара урожая 1961 года[341].

11 декабря 1960 года общественность Москвы встретилась с Че в Колонном зале Дома Союзов. Он выступил с большой речью. Обращаясь к находившемуся в президиуме маршалу Константину Константиновичу Рокоссовскому, Че сказал, что имя маршала, как и других героев Великой Отечественной войны, навсегда останется в памяти кубинских революционеров. Че приветствовал документы московского Совещания коммунистических и рабочих партий, в которых Куба упоминалась четыре раза и ставилась в пример другим народам.

— Мы не принимали участия в выработке этой декларации, но мы всем сердцем поддерживаем ее…[342] К сожалению, Куба является одной из горячих точек планеты. Нет у нас стремления, как у империалистов, играть с огнем. Мы знаем, какие последствия будет иметь конфликт, если он вспыхнет на нашем побережье, и всеми силами стремимся предотвратить его. Но это зависит не только от нас одних. Сила народов всего мира, которые поддерживают Кубу, и сила социалистического лагеря во главе с Советским Союзом — вот оружие, в которое мы верим, которое не допустит, чтобы США совершили роковую ошибку и напали на нас. Наши отношения можно выразить словами: «Куба не подведет, Куба не обманет!»[343]

В Москве было решено познакомить Че Гевару с бытом советских людей. Жребий пал на Алексеева. Леонов рассказывал: «Тогда его семья занимала скромную квартиру в помпезном высотном доме на Котельнической набережной. Хозяйкой вечера была его милая умница жена Татьяна Васильевна. Сколько она вложила души и старания в сервировку стола, трудно вообразить. Но каково же было наше отчаяние, когда Че, увидя все икряно-рыбное богатство, скромно сказал:

— Сеньоры, а я из-за астмы не ем ничего рыбного. Как жаль, что вы зря старались!

На наш настойчивый вопрос, устоит ли кубинская революция, Че ответил:

— Я не знаю, устоит ли она. Слишком велики силы, движущие ее вперед и противостоящие ей. Могу только с определенностью сказать, что если она окажется в опасности, то я ее не оставлю, возьму автомат и пойду на баррикады, буду драться до конца. Если же революция погибнет, то не ищите меня среди людей, спрятавшихся в иностранных посольствах, бегущих на кораблях или самолетах в изгнание. Вы найдете меня среди ее погибших защитников»[344].

19 декабря Че подписал совместное Советско-кубинское коммюнике, в котором Советский Союз и Куба констатировали идентичность взглядов по международным проблемам и вопросам внутренней политики двух стран[345].

Из Москвы Че Гевара отправился в ГДР, которую, как и КНР, в то время признавали только страны социализма. Согласно западногерманской «доктрине Хальштейна» дипотношения с ГДР означали немедленный разрыв отношений с ФРГ. Тем не менее, Че Гевара заключил первые экономические соглашения, и вскоре именно ГДР станет вторым по значению торгово-экономическим партнером Кубы после СССР[346].

В результате поездки Че по странам соцлагеря возник пул стран, которые обязались покупать ежегодно у Кубы до 4 млн тонн сахара. Ей была обещана самая разнообразная техническая и иная помощь[347].

Уже в 1961 году СССР вышел на первое место среди торговых партнеров Кубы. Если в 1960 году советско-кубинский товарооборот составил 160,6 млн рублей (в 1959 году — 6,7 млн), то в 1961-м — уже 539 млн.

Это никак не могло радовать США, где к власти пришел новый президент — демократ Джон Фитцджеральд Кеннеди.

Глава 3

Кеннеди

Звезда

Джон Фитцджеральд Кеннеди, как и Никита Сергеевич Хрущев, как и Фидель Кастро Рус, был фигурой противоречивой — в оценках и современников, и историков.

Еще в 1963 году бестселлером № 1 в жанре нон-фикшн в США стала книга консерватора Виктора Ласки «Дж. Ф. Кеннеди: человек и миф». Написанная в оскорбительном тоне, она убеждала читателей, что привлекательный имидж президента основывался на систематическом вранье и нескончаемой серии жульнических PR-трюков. Кеннеди — фикция, мошенник, совершенно неспособный занимать пост президента ни по личным качествам, ни по характеру, ни по интеллекту[348].

В 1970-е британский автор Малколм Маггеридж утверждал: «Джон Ф. Кеннеди, как теперь становится ясным, был ничтожеством — восковой фигурой с дорогим программным управлением, продуктом, созданном камерой, микрофоном и отделом по связям с общественностью, а его карьера при более пристальном рассмотрении достойна отражения не в истории, а в газетном комиксе»[349]. Хобсбаум называл Кеннеди «самым переоцененным американским президентом двадцатого столетия»[350].

Однако, конечно, существовало и существует множество восторженных отзывов о нем как о политике и человеке. Многоопытный Кларк Клиффорд, советник президентов со времен Трумэна, замечал: «Первое наблюдение, которое я бы добавил к огромному количеству написанного о Джоне Ф. Кеннеди, состоит в том, что, пока он был жив, никто не предполагал, что после смерти он станет мифической фигурой в американской культуре и истории. Когда мы впервые встретились, он был молодым человеком с огромным обаянием и политическими перспективами, сыном властного отца-диктатора…

Он знал, как завоевывать друзей и очаровывать людей, так же хорошо, как и любой, кто когда-либо практиковал это искусство. Но за его привлекательностью и элегантностью скрывался очень цепкий ум, быстрый интеллект и прагматичный, и полезный цинизм в отношении событий и людей. В отличие от большинства политиков, он плохо реагировал на чрезмерную и пустую лесть, которая составляет такую большую часть нормального политического общения, и искал ловкие способы смягчить или отклонить ее. Его остроумие, по большей части в высшей степени язвительное, было оценено по справедливости…

Он привнес больше искреннего интеллектуального любопытства в процесс принятия решений, чем любой другой президент, которого я знал; возможно, больше, чем любой другой президент в этом столетии. Там, где Гарри Трумэн обычно реагировал спонтанно, а Линдон Джонсон, Ричард Никсон, Джимми Картер и Джордж Буш персонализировали почти каждую ситуацию, Кеннеди подходил к людям и решениям с холодной отстраненностью и расчетом»[351].

Известный историк и соратник Кеннеди Артур Шлезингер считал его в чем-то романтиком: «Кеннеди верил в человеческий разум и возлагал надежды на природу человека. Он стремился к разумному, здоровому, цивилизованному порядку на Земле, считая это вполне достижимым делом»[352].

Как и Кастро (и в отличие от Хрущева), Кеннеди происходил из богатой семьи. Очень богатой и влиятельной, причем уже не в первом поколении.

Бостон, где жили Кеннеди, был городом ревниво «американским», где ирландским католикам было особенно непросто пробиться наверх. Бал изначально правили белые протестанты англосаксонского происхождения. В Бостоне, по тогдашнему присловью, «Лоуэллы говорили только с Кэботами, а Кэботы — только с Богом». Ирландцев исторически третировали, как и в Англии. Тем более удивительной была карьера предков человека, который станет первым ирландским католиком на посту президента США.

Его дед по отцовской линии Джозеф Патрик Кеннеди — младший в семье иммигрантов из Ирландии — работал грузчиком, бутлегером, затем купил бар в Бостоне. Стал одним из крупных бутлегеров — завозил в Америку виски, что позволило ему позднее покупать доки и доли в угольной компании. Патрик получил образование в Бостонском колледже и был уже видным бизнесменом, когда пришел в политику. Он пять раз избирался в палату представителей и три раза в Сенат штата Массачусетс. В 1888 году он даже выступал на съезде демократической партии в Сент-Луисе по выдвижению кандидатуры Гровера Кливленда на пост президента США. Именем Патрика Кеннеди названа гимназия в Восточном Бостоне.

Дед по материнской линии был еще более заметной фигурой. Джон Ф. Фитцджеральд, красноречивый и энергичный человек, тоже закончил Бостонский колледж, недолго учился на медицинском факультете Гарвардского университета. В 1894 году его избрали в Конгресс США. А 12 лет спустя он стал первым мэром Бостона ирландского происхождения и занимал этот пост три срока — с 1906 по 1914 год, оставаясь едва ли не самой популярной политической фигурой города и имея прозвище «медоточивый Фитц». Джон Фитцджеральд прожил достаточно долго, чтобы застать избрание своего внука в Конгресс и предсказывать, что тот станет президентом США[353].

Так что уже оба родителя Джона Кеннеди росли в очень обеспеченных, влиятельных и образованных семьях.

Его отец Джозеф Патрик Кеннеди, «наставивший» сына на пост президента, обладал исключительной целеустремленностью, поразительным чутьем на нужные связи и умением их использовать, неукротимым характером, редким властолюбием и цинизмом. Многие биографы президента Кеннеди рисуют его отца живым воплощением всех зол и пороков, махровым антисемитом, взяткодателем, трусом и предателем[354].

Но в ранние годы воспитанный отцом в строгой католической традиции, Джозеф до 15 лет не пил, не курил, не рассказывал сальных анекдотов, не играл в карты. Отец учил его: «Всегда и везде будь первым. Второе место — это поражение». Джозеф был одним из первых ирландцев, кто закончил бостонскую классическую гимназию. Круглый троечник благодаря связям отца смог поступить в Гарвард. Оттуда он выпустился старостой курса, ведущим игроком бейсбольной команды и основным ловеласом.

Следующим этапом восхождения Джозефа Кеннеди стала женитьба на дочери бостонского мэра, от которого будущему президенту и достанется среднее имя — Фицджеральд. Роуз Фицджеральд отучилась в элитной католической школе и много путешествовала по Европе. В восемнадцать лет она поступила в привилегированный женский колледж свободных искусств Уэллсли[355].

В 1915 году у Джозефа и Роуз Кеннеди родился первенец — Джозеф Кеннеди-младший. А еще через два года, 29 мая 1917 года, в аристократическом предместье Бостона на Билз-стрит, 83, на свет появился второй сын — Джон Фицджеральд Кеннеди.

Будущий президент родился через месяц после того, как США вступили в Первую мировую войну. Не дожидаясь призыва, отправились добровольцами в Европу две трети бывших однокурсников Джозефа Кеннеди. Сам он остался дома, прикрытый бронью, которую выхлопотал тесть. В 1917 году Джозеф стал помощником главного управляющего судоверфи «Фор-ривер», принадлежавшей одной из крупнейших сталелитейных и машиностроительных компаний — «Бетлехем стил». Верфь строила военные корабли. Тружеников оборонных отраслей в армию не призывали. Приемкой судов, которые спускали на верфи, ведал заместитель министра военно-морского флота США, которого звали Франклин Делано Рузвельт[356]. Связи в вашингтонских политических кругах были установлены. Первый миллион долларов получен.

Джон Кеннеди, которого в семье чаще звали Джеком, рос в достатке, в постоянном соревновании с братьями — прежде всего в учебе и спорте. Росла и семья Кеннеди. В первые пять лет супружеской жизни у Джозефа и Роуз родилось четверо детей: Джозеф-младший, Джон, Розмари и Кэтлин. Затем к ним прибавится еще трое — Юнис, Патриция и Роберт. Джин и Эдвард (Тедди) родились значительно позже.

Дети были развитыми, энергичными, с большим запасом честолюбия и любознательности. С ранних лет их приобщали к спорту — американский футбол, теннис, парусный спорт, плавание. Особыми успехами отличался крепыш Джозеф.

Кеннеди-отца приметил один из крупных финансистов, Стоун, который взял его к себе на работу управляющим брокерской фирмы «Хейден, Стоун энд К°», занимающейся операциями с ценными бумагами. Скоро Джозеф становится одним из партнеров-совладельцев фирмы и удачливым биржевым игроком, что было не сложно в «ревущие двадцатые», или «эру процветания». Он расширяет круг деловых интересов и приобретает сеть кинотеатров в Новой Англии. Именно кино становится преимущественной сферой вложения капиталов Кеннеди. Свои основные операции Джозеф Кеннеди переносит в Нью-Йорк и Голливуд, контролирует несколько кинокомпаний, которые затем продает[357].

Джон, будущий президент, учился в частных привилегированных школах, летние каникулы проводил на вилле в Массачусетсе, а зимние — на курорте Палм-Бич во Флориде, где отец приобрел роскошный особняк с большим участком земли. Учился в основном хорошо, хотя ему никак не давался родной язык: он всегда писал со множеством ошибок (это роднило его с Хрущевым)[358].

Когда семья еще жила в Массачусетсе, Джон вслед за своим старшим братом Джозефом был отдан в привилегированную частную школу Декстер, находившуюся под патронажем Гарвардского университета. После Декстера Джо и Джон учились в ривердейлской частной школе, а старшие классы оканчивали в элитных колледжах Чоат и Кентербери в штате Коннектикут.

Джон Кеннеди окончил колледж 64-м из 112 выпускников. В его характеристике было осторожно сказано, что он «вероятно, сможет добиться успеха».

После окончания колледжа Джон, опять же вслед за Джо-младшим, был отправлен отцом в Лондонскую школу экономики, считавшуюся в то время самым солидным высшим учебным заведением своего профиля в мире.

Великая депрессия, накрывшая США и весь западный мир в 1929 году, мало сказалась на благосостоянии семьи Кеннеди. Опытный бизнесмен, Джозеф-старший успел избавиться от акций непосредственно перед крахом финансового рынка. А в 1932 году помог своими финансами избранию президентом США Франклина Рузвельта.

Джозеф Кеннеди внес в фонд его избирательной кампании 75 тысяч долларов — крупную по тем временам сумму для политического «донора», собрал среди «друзей» еще 100 тысяч долларов и выделил десятки тысяч долларов на кампании кандидатов демократической партии на местном уровне. «Инвестиции в Рузвельта» оказались весьма рентабельными. После отмены в Соединенных Штатах «сухого закона» Джозеф активно занялся импортом крепких алкогольных напитков, для чего отправился в Европу в компании с деловым партнером — сыном Рузвельта Джимми. Принадлежавшая семье Кеннеди компания «Сомерсет импортерс» получила исключительные права на продажу в США таких напитков, как джин «Гордонс», виски «Дьюарс» и «Хейг энд Хейг», ром «Ронрико»[359].

Вскоре Джозеф Кеннеди возглавил в правительстве комиссию по ценным бумагам и обменным операциям.

Джон Кеннеди, уже заканчивавший обучение в колледже, считал отца образцом для подражания. Это касалось и деловой хватки, и увлечения голливудскими киноактрисами. Джозеф-старший по-прежнему немало инвестировал в Голливуд, он оказался у истоков звукового кино. Даже в колледже Джона судачили о том, куда его отец отправился с очередной юной звездой.

Да и сам Джон был героем многих романов. Он отличался внешней легкостью характера, обладал хорошим чувством юмора, тонкой проницательностью. Но и мужеством, позволявшим ему всю жизнь сносить физические недуги. «По крайней мере половину из отпущенного ему на этой Земле срока, — сказал однажды его брат Роберт, — он испытывал жесточайшие физические мучения»[360]. А его биограф Джеймс Дуглас замечал: «Жизнь Кеннеди шла, если можно так выразиться, под знаком смерти — парящий ангел смерти словно охотился за его жизнью»[361].

Джон с детства подолгу и тяжело болел. Чуть не умер от скарлатины, когда ему было два или три года. Затем последовала череда детских болезней, когда врачи не ручались за его жизнь. Когда он учился в колледже, ему поставили диагноз «лейкоз», который, к счастью, оказался ошибочным. На самом деле его мучили колит и язвы желудка. К этому, забегая вперед, добавятся остеопороз, усугублявшиеся проблемы с позвоночником, военные ранения, недостаточность надпочечников и болезнь Аддисона[362].

В Лондонской школе экономики Джон проучился недолго. Очередная болезнь заставила вернуться в Америку. В 1935 году его приняли в Принстонский университет, но проучившись лишь два месяца, он вновь из-за проблем со здоровьем, и по требованию родителей отправился укреплять силы на семейное ранчо в Аризоне. Там Джон действительно немного окреп, первый и единственный раз в жизни занимаясь физическим трудом.

В следующем году он поступил в Гарвардский университет. Там уже учился старший брат, блиставший в учебе, спорте, студенческом совете. Джон успевал средне, а в спортивных делах его преследовали неудачи. Он активно занялся американским футболом и плаванием. Но во время одного футбольного матча повредил позвоночник. К другим болезням добавились сильные боли в спине, не прекращавшиеся до конца жизни.

Между тем в 1938 году президент Рузвельт назначил Джозефа Кеннеди послом Соединенных Штатов в Великобритании — на важнейший пост в американской дипломатической иерархии. Поговаривали, что это была не только благодарность за спонсорство в очередной президентской кампании, но и средство сплавить слишком назойливого и надоедливого Кеннеди-старшего из Вашингтона.

Послом он был неординарным. Питал симпатии не столько к стране пребывания, сколько к гитлеровской Германии и ее фюреру, публично призывая к укреплению англо-германских отношений.

Вслед за отцом потянуло в Старый Свет и Джона Кеннеди. В 1939 году, взяв отпуск в Гарварде, он предпринял семимесячное путешествие по Европе и Ближнему Востоку, где увидел много поучительного. В Германии штурмовики закидали камнями машину с британскими номерами, на которой он ехал. В СССР все сошло мирно, но сталинская система его не впечатлила. Хотя идея сильной государственной власти в сочетании с демократией показалась ему плодотворной. Джон Кеннеди вернулся в Англию как раз 1 сентября 1939 года, в день начала Второй мировой.

Вскоре начались бомбежки Лондона, и посол США Джозеф Кеннеди оказался единственным представителем дипкорпуса, кто сбежал из столицы в провинцию — в тихое имение в Стаффордшире. Оттуда он воздавал должное фюреру, немецкой военной мощи, эффективности люфтваффе и одновременно критиковал англичан за неготовность к войне. С подобной позицией на посту американского посла в воевавшей с немцами Великобритании он долго оставаться не мог. В конце 1940 года он был отозван, и на этом его политическая карьера навсегда завершилась. Джозеф доживет до 1969 года, его супруга Роуз — до 1995 года, когда ей исполнилось 104 года. Они переживут трех своих сыновей.

Для амбициозного Джозефа Кеннеди стало важно теперь запустить на политическую орбиту своих сыновей.

По возвращении в Америку со свежими европейскими впечатлениями Джон Кеннеди решил посвятить свою дипломную работу в Школе государственного управления Гарварда (которая сейчас носит его имя) Мюнхенскому соглашению 1938 года, по которому Гитлер, Муссолини, Чемберлен и Деладье отдали немцам Судетскую область Чехословакии в рамках политики «умиротворения агрессора».

Дипломная работа Джона Кеннеди называлась «Умиротворение в Мюнхене» и вышла неплохой. Главный исследовательский вопрос: почему страны Западной Европы оказались не готовы к войне? Джон отвечал, что «англичане, психологически обожженные и искалеченные на полях Первой мировой войны, не нашли в себе сил отреагировать деловито, резко и эффективно на угрозы Второй мировой».

Джон окончил Гарвард с отличием по специальности государственное право и политология. Но отцу этого было мало. Он решил превратить студенческую дипломную работу в бестселлер. Джон взялся за переработку ее в книгу вместе с приятелями отца из числа именитых журналистов — от ведущего журнального издателя Генри Люса до дважды пулитцеровского лауреата Артура Крока из «Нью-Йорк таймс». В итоге мультимиллионер Люс написал предисловие, а лучшее перо Америки Крок не только отредактировал книгу, но и придумал ей хлесткое название «Почему проспала Англия?» Когда тираж вышел, Джозеф не пожалел денег, чтобы выкупить несколько тысяч экземпляров, что вывело книгу в список бестселлеров и обеспечило восторженные отзывы в прессе от тех же соавторов[363].

Двадцатитрехлетний Джон Кеннеди уже стал знаменитостью. Но решил еще подучиться, поступив в 1940 году в школу бизнеса Стэнфордского университета. Но быстро счел это занятие скучным и вновь отравился в длительное турне — на сей раз по странам Латинской Америки.

Когда в декабре 1941 года США вступили в войну, Кеннеди стал проситься на фронт. Его попытки поступить в офицерское училище не увенчались успехом: не прошел медкомиссию из-за больного позвоночника. Тогда он вновь приступил к спортивным занятиям, которые помогли улучшить самочувствие. К этому добавились связи отца, и Джона приняли на службу в Управление военно-морской разведки.

Военная служба не мешала Кеннеди вести весьма вольный образ жизни. Он легко вступал в связи с девушками и так же легко их разрывал. Друзья говорили, что ему помогал не столько тугой бумажник, сколько особый шарм. Он умел производить впечатление на представительниц слабого пола.

Впрочем, и штабная служба была Джону не по душе. В октябре 1942 года он добился зачисления на курсы морских офицеров в Род-Айленде. После ускоренной подготовки 2-й лейтенант Джон Кеннеди был отправлен командовать торпедным катером в районе Соломоновых островов, что в южной части Тихого океана.

Безлунной ночью с 1 на 2 августа 1943 года он был за штурвалом своего судна РТ-109, когда внезапно из темноты возник японский противолодочный корабль и врезался в катер, проделав огромную пробоину в правом борту. Кеннеди отбросило от штурвала, и тут взрыв топлива разорвал катер на части. Его обломок, на котором находился Кеннеди и еще четверо из 12 членов экипажа, остался на плаву. Еще двоих больше не видели, шестеро оказались в воде и были живы. Вот когда занятие плаванием в Гарварде пригодилось в полной мере. Поплыв в темноте на крик, Кеннеди обнаружил обгоревшего техника Макмэхона и тянул его на себе четыре часа (по другой версии, 15 часов) до небольшого острова[364].

Командование было уверено в гибели экипажа и поиски не вело. На счастье Кеннеди и его выживших матросов, на них натолкнулись туземцы, и за американцами 7 августа пришло патрульное судно. Пресса была полна восторженных статей о счастливом спасении экипажа и мужестве его командира. А сам герой писал отцу: «Когда я читаю, что мы будем воевать с япошками много лет, если необходимо, то я каждый раз хочу, чтобы говорящие помнили, откуда они говорят. Люди так привыкли болтать о миллиардах долларов и миллионах солдат, что гибель тысяч звучит как капля в море. Но если эти тысячи хотят жить так же, как те десять моих моряков, то теоретикам стоит взвешивать свои слова с большой, большой тщательностью»[365].

Джон получил под командование другой торпедный катер. Но столкновение с японским судном не прошло бесследно: боли в спине не только возобновились, но и усилились. Весной 1944 года он перенес сложную операцию, за которой последуют другие.

В июне 1944 года, когда он лежал в госпитале, пришла новость о награждении его медалью корпуса морской пехоты и Пурпурным сердцем — медалью, вручаемой президентом США. В марте 1945 года Джон по состоянию здоровья был отчислен из флота. Он отказался от пенсии, но взял 10 тысяч долларов, полагавшиеся ему как фронтовику по принятому Конгрессом закону, именовавшемуся «Солдатским биллем о правах»[366].

Роберт Кеннеди вспоминал: «Я никогда не слышал, чтобы он жаловался. Я никогда не слышал, чтобы он роптал на Бога, обвиняя его в несправедливости. Те, кто знал его хорошо, догадывались об испытываемых им страданиях только по бледному лицу, глубоким морщинам вокруг глаз и резким выражениям. Те, кто его плохо знал, ничего не замечали»[367].

Но все же Джону повезло больше, чем его старшему брату Джозефу. 12 августа 1944 года боевой самолет Джозефа взорвался в воздухе.

Тем временем Джон пробовал себя в амплуа журналиста газетной империи Уильяма Херста, знакомого его отца: освещал учредительную конференции ООН в апреле-мае 1945 года. Деятельность прессы на конференции координировал старший советник американской делегации Эдлай Стивенсон, который станет лидером демократической партии в 1950-е, а в дни Карибского кризиса мы увидим его в роли американского посла в ООН.

До главы советской делегации Молотова он не добрался, но у посла в США Громыко интервью все-таки взял. «Он, пользующийся популярностью корреспондент, обратился ко мне с просьбой дать ему интервью, — вспоминал Громыко. — Я согласился. Встреча состоялась в отеле “Сен-Фрэнсис”, где остановилась советская делегация. И сегодня помню обстоятельность его вопросов, которые относились главным образом к разрабатываемому уставу новой организации.

Беседа, содержание которой публиковалось в печати США, оставила у меня положительное впечатление… Во время беседы я обратил внимание на то, что Кеннеди в вопросах внешней политики ориентировался хорошо. О мнении Рузвельта по соответствующим проблемам он говорил со знанием дела. Так мог говорить только человек, связанный с Белым домом, либо с людьми, которые стояли близко к президенту.

По ходу беседы я даже полушутя заметил:

— Не принимали ли Вы участия в формулировании предложения Рузвельта по ООН для Крымской конференции?

В ответ Кеннеди сказал:

— Я такого участия, конечно, не принимал, но с окружением президента у меня хорошие связи и к тому же мой отец является другом Рузвельта.

Это многое прояснило»[368].

Ход конференции навеял на Кеннеди пессимистические мысли. 30 апреля 1945 года в его корреспонденции прозвучало: «Самое главное здесь — наследие 25 лет недоверия между Россией и остальным миром, которое нельзя будет преодолеть ряд лет… Русские, быть может, простили, но не забыли. Они хорошо помнят предвоенные годы, когда Россию пускали только на задний двор. Поэтому любая организация, основанная здесь, будет лишь скелетом. Ее возможности будут ограниченными. Она будет отражать глубокие разногласия между своими членами». К концу конференции Кеннеди пришел к выводу, что ООН — «продукт тех же страстей и эгоизма, которые породили Версальский договор». И заметил: «Идут разговоры, что с русскими будут воевать через 10–15 лет. Но человечество не может позволить себе еще одну войну»[369].

В одном из своих репортажей он описывал свой разговор с сержантом-фронтовиком у входа в отель, где проходила конференция. «Не знаю особо, чем они там занимаются, — сказал он. — Но если они сделают так, что нам не надо будет снова воевать, то на меня они могут рассчитывать». От себя Кеннеди добавил: «На меня тоже, сержант»[370].

Работой начинающего репортера на конференции остались довольны, и его отправили в Лондон для освещения предвыборной ситуации в Великобритании. За две недели до выборов, 23 июня, Кеннеди написал статью, где предрек поражение консерваторов Уинстона Черчилля, хотя тогда мало кто мог такое представить. Кеннеди оказался прав, что добавило ему авторитета в журналистской и читающей среде.

4 июля 1945 года вся семья Кеннеди собралась в Хайаннис Порт. Дедушка, бывший мэр Бостона Фриц Фицджеральд, произнес тост. Когда в 1915 году на свет появился первенец Джо Кеннеди, его словами были:

— Он будет президентом Соединенных Штатов.

Теперь дед поднял бокал:

— За будущего президента Соединенных Штатов.

И глаза его теперь были устремлены на Джона Фицджеральда Кеннеди[371].

Политик

Джон и сам уже хотел не анализировать политику, а делать ее. К этому подталкивал и отец, ранее ставивший на своего первенца Джозефа, а теперь возложивший надежды на второго сына. Отец никогда не скрывал своей роли. В 1957 году он заявит в печати:

— Я ввел Джона в политику. Только я один[372].

Джон выставил свою кандидатуру на выборах в палату представителей Конгресса США от демократической партии. Баллотировался в непростом округе Бостона, включавшем Гарвардский университет и Массачусетский технологический институт вместе с бедными кварталами «синих воротничков» ирландского и итальянского происхождения.

В основу кампании под лозунгом «Новое поколение предлагает лидера» была положена история военных подвигов. Кеннеди проявил незаурядную энергию, выступив около 450 раз. Выборы, состоявшиеся 5 ноября 1946 года, принесли ему успех, он стал конгрессменом. И затем еще дважды — в 1948-м и 1950 годах — переизбирался в палату представителей.

Кеннеди-отец продолжал отдавать дань довоенному изоляционизму, считая, что Америке нечего ввязываться в дела других частей света. Он был против массированного военного присутствия в Европе, против доктрины Трумэна и плана Маршалла, против отправки американских войск в Корею[373].

Здесь Кеннеди-сын проявил известную самостоятельность: в Конгрессе он был верным трумэновцем и если за что-то критиковал президента, так это за его якобы недостаточную жесткость в антисоветской политике. Уделяя много времени международной тематике, Кеннеди продолжал ездить по миру. Особое внимание привлекло его посещение Югославии в 1951 году и беседы с Иосипом Броз Тито, которого американцы активно заманивали в западный лагерь.

Это был период разгула маккартизма, и Кеннеди-отец являлся одним из почитателей сенатора Джо Маккарти. В хороших отношениях с Маккарти был и Джон Кеннеди, хотя и не входил в его узкий круг. Зато его младший брат Роберт Кеннеди, окончивший в годы войны Гарвард, а затем школу права Университета Виргинии, одно время даже работал помощником Маккарти, пока не разочаровался в нем. Роберт даже представит компрометирующие материалы, которые помогут в свержении Маккарти с его пьедестала[374].

В 1952 году Джон Кеннеди замахнулся уже на кресло в верхней палате американского Конгресса. Его соперником от республиканской партии в Массачусетсе был многоопытный сенатор Генри Кэбот Лодж, которого прямо поддерживал Дуайт Эйзенхауэр. Тем не менее молодой демократ одержал победу благодаря ударной работе с избирателями и удачной PR-кампании, которую организовал его штаб во главе с братом Робертом. Тогда же в политической команде Кеннеди появились еще два ирландца. Кеннет О’Доннел, спортивного вида брюнет, бывший капитан футбольной команды Гарвардского университета, приятель Роберта по университету. И Лоуренс О’Брайен, широкоскулый полный мужчина. О’Доннел оказался блестящим стратегом и тактиком избирательных кампаний, а О’Брайен — их прекрасным организатором[375].

Победа над Лоджем сразу же сделала Джона Кеннеди фигурой национального масштаба. Кеннеди было 36 лет и он выглядел настолько молодо, что его не раз в Сенате просили отойти в сторону, чтобы пропустить сенаторов.

Даже став крупным политиком, Кеннеди не изменял своим куртуазным привычкам. Но уже искал и подругу жизни. Ею стала Жаклин Бувье. Она была младше его на 12 лет, происходила из чуть менее состоятельной, но более аристократичной по американским меркам семьи, чем Кеннеди, с французскими корнями, закончила университет Вассар, изучала в парижской Сорбонне историю искусств и журналистику. Они познакомились в 1951 году, а свадьба состоялась через два года. У Джона и Жаклин родятся трое детей, один из которых умрет в младенчестве.

Следует заметить, что и после свадьбы Кеннеди продолжал собирать амурные трофеи, одним из которых стала и Мэрилин Монро. Впрочем, как замечал Артур Шлезингер, в рассказах о любовных похождениях было немало преувеличений: «Любой слух о том, с кем был близок Кеннеди, воспринимался как откровение; между тем, если хотя бы половина из этих сплетен соответствовала действительности, у Кеннеди просто ни на что больше не хватило бы времени»[376].

Сенатор Джон Кеннеди стал одним из самых ярких и последовательных критиков администрации Эйзенхауэра. Причем в основном за недостаточность военных усилий.

В июне 1954 года он предложил увеличить военный бюджет на 350 млн долларов для восстановления двух дивизий, которые решил упразднить Эйзенхауэр. Кеннеди критиковал доктрину «массированного возмездия», бросая вызов госсекретарю Джону Фостеру Даллесу, настаивая на повышение гибкости военной стратегии США и большем акценте на обычные вооруженные силы, а не на ядерное оружие.

Либерализм Кеннеди проявлялся в вопросах, связанных с колониальной политикой западноевропейских держав, особенно в Индокитае и Алжире. 6 апреля 1954 года он опроверг надежды на успех войны во Вьетнаме, которую вела Франция при сильной американской поддержке:

— Никакая военная помощь со стороны Америки в Индокитае не обеспечит победы над врагом, который есть везде, и в то же время нигде, «врагом из народа», на стороне которого симпатия и скрытая поддержка населения[377].

И вновь болезнь спины приковала Кеннеди к кровати. Он не теряет время и пишет вместе со своим основным спичрайтером Теодором Соренсеном книгу «Профили мужества». Она увидела свет в начале 1956 года и имела шумный успех. Рецензенты из изданий, принадлежавших друзьям Джозефа Кеннеди, не поскупились на комплименты. Но и сама книга, справедливости ради, вышла весьма неплохой. Это была история ряда известных американских сенаторов, которые свои принципы и убеждения поставили выше соображений карьеры и отстаивали их вопреки преобладающему общественному мнению. И в итоге оказывались правы.

Книга попала в число бестселлеров, и через год Кеннеди получил за нее престижную Пулитцеровскую премию по разделу биографий. Стоит ли говорить, что и Джозеф Кеннеди поработал с жюри по присуждению этой премии. Полученные вместе с ней деньги Джон пожертвовал негритянскому колледжу.

В середине 1950-х Кеннеди повезло встретить нью-йоркского доктора Жаннет Травель, которая не только инъекциями облегчила боли в спине, но и обнаружила, что одной из главных ее причин была разница — из-за травм и операций — в длине ног Джона. Были изготовлены специальная обувь и корсет, после этого его самочувствие заметно улучшилось. Сам Кеннеди говорил, что именно доктор Травель вернула его к активной жизни[378].

К президентским выборам 1956 года Кеннеди был уже настолько популярен, что рассчитывал на пост вице-президента. Добившийся успеха во внутрипартийной борьбе Эдлай Стивенсон на национальном съезде демократов просит именно Кеннеди выдвинуть его кандидатуру на пост президента. Кеннеди это делает, Стивенсона избирают в первом же туре голосования. Но тот неожиданно — к разочарованию Кеннеди — предлагает провести открытое рейтинговое голосование по кандидатуре вице-президента. И Кеннеди проигрывает сенатору Кефоверу.

Но в 1958 году Кеннеди вновь подтвердил свою популярность, получив на перевыборах в Сенат 73 % голосов избирателей Массачусетса.

В июле 1957 года Кеннеди вызвал широкий резонанс в мире своей речью в Сенате по ситуации в Алжире, в которой призвал «признать жесткую реальность ситуации и выполнить обязанности как лидера свободного мира — в ООН, в НАТО, в осуществлении наших программ помощи и в дипломатии: проводить курс на политическую независимость Алжира»[379]. Французы долго не могли ему этого простить.

В следующем году большой резонанс вызвала речь Кеннеди с резкой критикой Эйзенхауэра за допущенное им «ракетное отставание» от Советского Союза и недостаточный рост военных расходов.

— Уровень сдерживания вполне может сместиться в пользу Советов настолько сильно за годы этого отставания, что откроет им новые кратчайшие пути к глобальному доминированию[380].

Обвинение республиканцев в «ракетном отставании» станет и одной из основных тем его президентской кампании 1960 года.

Хрущев и Кеннеди впервые встретились в 1959 году во время визита советского премьера в США. Вот как Хрущев об этом вспоминал: «Еще во время моей поездки по США Комитет по иностранным делам Сената организовал прием в мою честь. Председателем комитета был тогда Фулбрайт. Он представил мне присутствующих, и когда дошла очередь до Кеннеди, назвал его:

— Вот сенатор Джон Кеннеди.

Я пожал ему руку и сказал:

— О вас идет молва, вам предрекают большое будущее…

Я постарался тогда какие-то слова сказать каждому, с кем меня знакомили. На этом наше знакомство в те дни и кончилось»[381].

По мере завершения президентского срока Эйзенхауэра Кеннеди все больше чувствовал, что наступает его час побороться за пост президента США.

Выборы 1960 года в США прошли на высокой антисоветской ноте. «Характерной особенностью таких выборов в эру “холодной войны” было стремление каждой партии превзойти другую в обещаниях действовать жестко по отношению к коммунистам, — замечал Стивен Амброз. — Пресса была готова скорее усматривать опасность в мирном сосуществовании, чем надежду. Влиятельные лица в таких бюрократических учреждениях, как ЦРУ, Комиссия по атомной энергии, Объединенный комитет начальников штабов, Министерство обороны, а также их поставщики из оборонной промышленности были категорически против любого проблеска мира»[382].

В специально написанной для выборов книге «Стратегия для мира», в предвыборных выступлениях Кеннеди призывал к наращиванию американской мощи для ответа на советский вызов: «Наша задача состоит в том, чтобы восстановить нашу мощь и мощь свободного мира, чтобы убедить Советы, что время и ход истории не на их стороне, что мировой баланс сил не изменяется в их пользу»[383].

«Ключевой темой предвыборной кампании Кеннеди 1960 г. было обещание разбудить страну, — писал Шлезингер. — В это обещание он вкладывал широкий смысл, надеясь совершить переворот в умах, покончив с застоем и самодовольством, царившими в президентство Эйзенхауэра»[384].

Главным инструментом предвыборной кампании стала харизма Кеннеди. Норман Мейлер, известный американский писатель и кинорежиссер, писал о Кеннеди: «Супермен с ограненной как драгоценный камень политической машиной, сама дисциплина и вперед-вперед-вперед… У него был глубокий оранжево-коричневый загар инструктора по горным лыжам, а когда он улыбался толпе, его зубы были настолько белыми, что были видны с расстояния в 50 ярдов. Он был героем, в котором нуждалась Америка, героем, центральным для своего времени»[385].

Для победы Кеннеди не брезговал ничем. Историк Стивен Уоттс писал: «В то время была такая шутка, в которой была и доля правды. По-своему Кеннеди хотел быть Синатрой, а Синатра хотел быть Кеннеди». Джон был дружен с великим исполнителем Фрэнком Синатрой, который, в свою очередь, водил широкое знакомство с миром мафии.

Именно Синатра познакомил Кеннеди с калифорнийской красавицей Джудит Экснер, ставшей одной из подруг будущего президента. Именно с ней, как она напишет в вышедшей много позднее автобиографии, он провел ночь перед первыми президентскими праймериз (они проходили в Нью-Гэмпшире 8 марта) в нью-йоркском отеле «Плаза». «Я была удивлена, что он мог быть таким расслабленным накануне первых праймериз в президентской кампании. Невероятно, но он ни разу не упомянул Нью-Гэмпшир за всю ночь, проведенную нами вместе. На следующее утро он прислал мне дюжину роз с карточкой, на которой было написано: “Думаю о тебе… Дж.”».

В апреле Синатра познакомил Экснер с еще одним своим другом — Сэмом Джанкана, известным также как «Момо», «Сэм Сигара» и «Сэмми», — крестным отцом чикагской мафии. Этот человек мог прямо и с полным основанием заявить агенту ФБР:

— Я владею Чикаго. Я владею Майами. Я владею Лас-Вегасом.

Экснер начала делить сердце и постель между двумя любовниками — Кеннеди и гангстером. И стала каналом связи между ними, людьми дела. Джанкана, нуждавшийся в политических связях, вложился в избирательную кампанию Кеннеди, которому позарез нужно было выигрывать в Чикаго и во всем штате Иллинойс. Помощь действительно окажется решающей[386].

В разгар замешательства, вызванного срывом саммита в Париже, Кеннеди 14 июня выступил в Сенате с программной речью:

— Я не собираюсь возвращаться к печальной истории с U-2. Провал саммита был подготовлен не полетом Пауэрса, а тем, что мы не сумели в последние восемь лет создать позиции силы, необходимые для успешного ведения переговоров…

У республиканцев нет политики. В качестве замены ее Эйзенхауэр попытался улыбаться русским, Госдепартамент хмурился им, а Никсон делал то и другое. Ничто не помогло… Задача заключается в восстановлении нашей мощи и мощи свободного мира с тем, чтобы доказать Советам — время и ход истории не на их стороне, баланс сил в мире меняется не в их пользу.

Необходимо иметь превосходящие ракетно-ядерные силы, решительным образом расширить обычные вооруженные силы, укрепить НАТО, увеличить помощь развивающимся странам, решительнее проводить политику в германском вопросе, включая Берлин, вносить раскол в социалистический лагерь, а главное — строить «более сильную Америку»[387].

С этой программой Кеннеди и опередил всех своих соперников внутри Демократической партии.

16 июля 1960 года в заключительной речи на съезде демократов в Лос-Анджелесе Кеннеди заявил программу «новых рубежей»:

— Семь долгих лет засухи и голода истощили поле идей. Густая мгла опустилась на наши руководящие органы, и гниль, берущая свое начало в Вашингтоне, просачивается во все уголки Америки… Пора новому поколению руководителей, новым людям приступить к решению новых проблем, использовать новые возможности… Сегодня некоторые скажут, что все горизонты изведаны, что все битвы выиграны, что американского рубежа больше нет. Нет, не все проблемы решены, не все битвы выиграны, мы стоим сегодня на новом рубеже — рубеже 60-х годов, неизведанных возможностей и опасностей, неосуществленных надежд и угроз… Новый рубеж здесь, независимо от того, ищем мы его или нет. За этим рубежом находятся еще не раскрытые области науки и космоса, нерешенные проблемы мира и войны, непобежденные очаги невежества и предрассудков, неразрешенные проблемы нищеты и излишка… Суровые факты таковы, что мы стоим на этом рубеже, являющемся поворотным пунктом в истории[388].

Отец кандидата Джозеф Кеннеди наблюдал за его выступлением из зала в компании сына Роберта, а также Фрэнка Синатры, который произнес:

— Мы на пути в Белый дом![389]

Соперником Кеннеди на выборах был республиканец Никсон, в отношении которого он не жалел эпитетов:

— Господин Никсон не понимает, что президент Соединенных Штатов, господин Эйзенхауэр, не является кандидатом. Вы видели слонов в цирке, вы знаете, как они двигаются по арене, ухватившись хоботом за хвост впереди идущего слона. Это могло сойти в 1952 и 1956 годах. Тогда Никсон ухватился очень крепко. Но в настоящее время Никсон предстал перед народом. Выбирают не Эйзенхауэра. Вопрос состоит в том, хочет ли народ этой страны видеть своим лидером Никсона и республиканскую партию — партию, которая никогда не стояла за прогресс[390].

В области внешней и оборонной политики ключевым оставался тезис об обеспечении безусловного превосходства Америки. 26 августа в Детройте он заявил:

— Наша оборонная политика может быть суммирована одним словом: «первые». Я не имею в виду «первые, но». Я не имею в виду «первые, когда». Я не имею в виду «первые, если». Я имею в виду «первые, точка».

Он вспомнит эти слова и в своей последней речи, которую произнесет 22 ноября 1963 года, когда его настигнут пули убийц[391].

Хрущев тоже считал себя участником американской президентской гонки, причем на стороне Кеннеди.

СССР на американских выборах 1960 года выступал не только как объект беспощадной критики и угроз, но и как субъект. Хрущев писал в мемуарах: «Для Советского Союза все кандидатуры были одинаковы, все они стояли на капиталистических позициях. Ясно, что любой из них будет проводить ту же политику, что и Эйзенхауэр. Но имелись оттенки, и существенные. Эйзенхауэр и Никсон — кандидаты одной республиканской партии, однако тоже разные люди. Первый для нас был более приемлем. А Джон Кеннеди вообще у нас был мало известен. В печати, впрочем, отмечалось, что он отличался умом… Впрочем, мы знали, что Кеннеди отличается от других конгрессменов остротой реакции, образованностью и тактом»[392].

Сергей Хрущев писал, что «отец с лета начал “болеть” за Кеннеди»[393].

Бурлацкий подтверждал: «Прежде всего советские руководители и общественное мнение страны всегда больше симпатизировали демократам, чем республиканцам. Эта традиция шла еще от неизжитых симпатий к Франклину Рузвельту, который не только первым осуществил дипломатическое признание Советского Союза в 1933 году, но и выступил как самый надежный союзник в великой “тройке” во время Второй мировой войны. Было известно также, что за демократов обычно голосуют негры и другие низкооплачиваемые слои населения, а это рассматривалось как положительный фактор с точки зрения традиционного “классового подхода” к оценке зарубежных событий. И наконец, Джон Кеннеди лично вызывал больше симпатий у Хрущева, чем Никсон, особенно после известной дискуссии с последним, которая получила хлесткое название “кухонных дебатов”»[394].

Никита Сергеевич этого не скрывал. «Когда от республиканцев был выдвинут Никсон, а от демократов — Кеннеди, мы больше надеялись на улучшение отношений между нашими странами, если в Белый дом придет именно последний. На Никсона мы не рассчитывали. Его агрессивность по отношению к СССР, антикоммунизм, который он проповедовал, и его былые связи с мракобесом сенатором Маккарти ничего хорошего не предвещали».

Никсон командировал в Москву своего напарника по избирательному списку, кандидату на пост вице-президента Лоджа. Он должен был добиться от Москвы ряда шагов, которые могли бы помочь республиканцам на выборах. Хрущев менее всего готов был их сделать, о чем писал в воспоминаниях: «Лодж был заинтересован в том, чтобы мы в печати не делали выпадов против Никсона, так как именно Лодж выставлял свою кандидатуру в вице-президенты… “Нам не нужно ваше выступление в чью-то пользу, это пойдет наоборот во вред. Просьба держать строгий нейтралитет. Не вмешивайтесь в наши внутренние дела во время выборов президента”. А мы так и собирались поступать. Это вообще разумная линия. Но все-таки внутренне мы больше ориентировались на кандидатуру Джона Кеннеди.

На завершающем этапе выборов, непосредственно перед голосованием, к нам официально обратились власти США с просьбой отпустить домой Пауэрса и тех летчиков, которые были пленены со сбитого нами самолета над Баренцевым морем… Получив обращение из Вашингтона, я высказал свои соображения, с которыми согласились все члены Политбюро: “… Если мы сейчас отпустим пленных, это пойдет на пользу Никсону. Даже малейший перевес в его сторону нам невыгоден. Давайте не делать такого шага, потому что я не ожидаю, что, если Никсон станет президентом, наши отношения улучшатся”.

Мы не сделали этого и правильно поступили, потому что большинство голосов получил Кеннеди… Должен сказать, что я не пожалел о занятой нами позиции»[395].

Джил Лепоре, известный современный гарвардский историк, писала: «Перед осенью президентские перспективы для Кеннеди, ярко выраженного ирландского католика из Бостона, выглядели не слишком хорошо. Либералы не доверяли ему из-за его молчания о маккартизме — и, в принципе, мало кто был в нем уверен. Кеннеди, которому было 43 года, был и молодым, и неопытным. Линдон Джонсон называл его “мальчиком”. Кеннеди победил во многом потому, что стал первым кандидатом в “продающейся” упаковке, сделанной по маркетинговым технологиям. Он был либерализмом для массового потребления»[396].

Он победил в «войне личностей», выиграв и в серии телевизионных дебатов, которые были опробованы в американской политике впервые. 43 % смотревших дебаты сочли победителем Кеннеди и 30 % — Никсона. Кеннеди умел нравиться публике, выглядеть обаятельным, вызывать симпатии людей.

Победа не была впечатляющей, перевес составил всего 112 тысяч голосов. За Джона Кеннеди 4 ноября было подано 49,7 % общего числа голосов избирателей, за Никсона — 49,6 %. Но по голосам выборщиков перевес был ощутимым — 303:220.

Никсон попытался было оспорить результаты выборов в ряде штатов, где, как ему казалось, партийные машины демократов фальсифицировали результаты выборов, особенно в Иллинойсе (для подобных подозрений были все основания), но результата это не принесло. Демократы получили и твердое большинство в Конгрессе: 174 республиканцам в палате представителей противостояли 263 демократа, в Сенате заседали 35 республиканцев и 65 демократов.

Мать избранного президента Роуз Кеннеди написала в дневнике: «Я сомневаюсь, что отец когда-либо получит благодарность за постоянный, непрерывный труд, который он посвятил тому, чтобы сделать сына президентом»[397].

А Джанкана сказал Экстер:

— Твой приятель никогда не стал бы президентом без меня[398].

Когда Кеннеди одержал победу, свидетельствовал Сергей Хрущев, «отец сиял от удовольствия. Он в шутку говорил о победе Кеннеди как о своеобразном подарке к празднику годовщины Октябрьской революции, а себя ощущал до некоторой степени участником выборов»[399].

А что же Куба? Кубинский вопрос тоже был в центре внимания в избирательной кампании. Еще 12 февраля 1960 года, выступая в Стэнфордском университете, Кеннеди критиковал администрацию Эйзенхауэра за отсутствие должного интереса к делам Латинской Америки, недостаточность программ помощи континенту и поддержку диктаторов. В июне сенатор заявил о необходимости своего рода «плана Маршалла» для Латинской Америки[400].

В речи в Цинциннати 7 октября Кеннеди уже прямо обвинил Никсона в провале республиканской администрации, оказавшейся неспособной предотвратить установление коммунистической диктатуры на Кубе. Кеннеди признал предыдущую политику США на острове неправильной, как и необходимость серьезных реформ в стране:

— В начале 1959 года американские компании владели 40 % всех сахарных плантаций, почти всеми животноводческими хозяйствами, 90 % шахт и концессий на добычу полезных ископаемых, 80 % коммунальных предприятий, практически всей нефтяной промышленностью, обеспечивая при этом две трети импорта Кубы… Наши действия слишком часто создавали впечатление, что мы больше всего печемся о деньгах, которые извлекаем из Кубы, не заботясь при этом о том, как поднять уровень жизни ее населения.

Но на этом Кеннеди не остановился, подав Москве и Фиделю более чем отчетливый сигнал:

— Кастро и его банда предали идеалы кубинской революции. Правительство США подтвердит нашу поддержку свободы во всем полушарии. В последующие месяцы борьба с Кастро будет вестись не только в горах Кубы, но и в горах, на полях и просторах всей Латинской Америки[401].

Обвинения в адрес администрации Эйзенхауэра Кеннеди повторил в специальном заявлении 20 октября, которое вышло на первой полосе «Нью-Йорк таймс» под заголовком: «Кеннеди требует помочь кубинским повстанцам — противникам Кастро — и призывает поддержать изгнанников и борцов за свободу»[402]. Никсон отвечал, что это — крайне безответственная политика, которая обязательно приведет к конфликту с СССР[403].

Когда Кеннеди или его помощники писали эти антикастровские строки, он еще ничего не знал об уже вовсю шедших приготовлениях к вторжению на Кубу. Впервые о конкретных планах свержения Кастро ему поведал Аллен Даллес, который 18 ноября в сопровождении разработчика операции Ричарда Биссела приехал в Палм-Бич во Флориде, где Кеннеди расслаблялся после выборов. Ему в деталях раскрыли план «Плутон» и предложили продолжить его реализацию.

Следует заметить, что глава ЦРУ остался доволен реакцией Кеннеди: новая администрация намерена продолжить политику использования любых средств для устранения Кастро[404].

Затем Кеннеди ввел в курс дела и его предшественник.

«Прибыв в Белый дом в назначенное время 6 декабря 1960 года, автомобиль избранного президента медленно проехал по подъездной дорожке, когда оркестр морской пехоты играл гимн США, — рассказывал Клиффорд, которого Кеннеди попросил помочь с повесткой для своего президентства. — Двое мужчин встречались наедине в течение часа и сорока пяти минут, в то время как три высокопоставленных члена кабинета Эйзенхауэра — государственный секретарь Кристиан Гертер, министр обороны Томас Гейтс и министр финансов Роберт Андерсон — ждали вместе со мной и Персонсом в зале Кабинета министров. Затем президенты присоединились к нам там, и мы продолжили дискуссию до полудня»[405].

Конечно, уходящий и новый президенты обсуждали не только Кубу. Но как бы то ни было, ко дню вступления на пост президента Кеннеди располагал полной информацией и от руководства ЦРУ, и от Эйзенхауэра, и от сотрудников его аппарата о деталях антикубинской операции. Кеннеди не был до конца уверен в успехе операции, но не думал останавливать уже запущенный маховик[406].

Между тем операция ЦРУ против Кубы внезапно оказалась секретом Полишинеля. Американские журналисты добрались до гватемальских баз подготовки сил вторжения на Кубу, разговаривали с лидерами кубинской эмиграции во Флориде, которые хвастали, что скоро с победой возвратятся домой.

«Нью-Йорк таймс» 10 января 1961 года вышла с заголовками: «Соединенные Штаты помогают подготовке антикастровских сил на секретных гватемальских сухопутных базах», «Угроза столкновения с Кубой», «Подготовка проводится при американской помощи»[407].

Фидель Кастро отметил вторую годовщину революции тем, что вывел на улицы Гаваны только что полученные советские танки[408]. А 2 января 1961 года Кастро решил, что в посольстве США в Гаване слишком много сотрудников, занимающихся не своим делом, и попросил всех, кроме одиннадцати человек, вернуться домой. Эйзенхауэр немедленно разорвал дипломатические отношения с Кубой[409].

Кеннеди никак не возражал против этого. Торговые отношения также были полностью заморожены. Этот шаг вызвал требования правительства Кубы сократить число каких-либо представителей США на острове. А с 9 января Кастро на всякий случай ввел на Кубе чрезвычайное положение.

В Прощальном обращении к нации 17 января 1961 года Эйзенхауэр впервые употребил понятие «военно-промышленный комплекс», указал на его опасность для страны:

— До современной эпохи в США не существовало самостоятельной военной индустрии… три с половиной миллиона мужчин и женщин непосредственно заняты в ней… Влияние этого союза — экономическое, политическое, духовное — присутствует в каждом городе, в легислатуре каждого штата, во всех офисах федерального государства… Во всех органах власти мы должны создать защиту от проникновения не отраженного в наших законах влияния, навязываемого, сознательно или неосознанно, военно-промышленным комплексом. Потенциал его опасного разрастания очевиден и будет увеличиваться… Мы обязаны не позволить силе этой комбинации создать угрозу нашим свободам и демократическому процессу[410].

В тот же день не стало главы Конго Патриса Лумумбы. «Убийство африканского лидера в сепаратистской провинции Конго Катанге было организовано бельгийским правительством при участии ЦРУ»[411], — справедливо замечает историк Джеймс Дуглас.

Кеннеди вновь посетил Белый дом перед инаугурацией. «Это произошло по просьбе Кеннеди в последний полный рабочий день Эйзенхауэра на посту президента, 19 января 1961 года, — вспоминал Клиффорд. — Мы встретились в Кабинете министров. Повестка дня отражала грядущие кризисы больше, чем мы могли себе представить…

Перед тем как эта встреча 19 января закончилась, Эйзенхауэр ненадолго обратился к Кубе. Он сказал, что мы должны “всячески поддерживать” всех, кто выступал против Фиделя Кастро. Не вдаваясь в подробности, он добавил, что США помогают готовить партизанские силы против Кастро в Гватемале. По его словам, новая администрация обязана “сделать все необходимое”, чтобы их усилия увенчались успехом. Эта преуменьшенная версия усилий ЦРУ по свержению Кастро была первым случаем, когда я смутно осознал подготовку к тому, что позже стало катастрофой в Заливе Свиней»[412].

В этой беседе можно обнаружить и зерна еще одной крупной американской авантюры — в Индокитае. Эйзенхауэр ни словом не упомянул про Вьетнам, но много времени посвятил Лаосу. По его убеждению, именно Лаос был первой костяшкой домино, падение которой потянет за собой соседний Таиланд, а затем и всю Юго-Восточную Азию.

Лаос в то время оказался в центре внимания прессы как арена противостояния сил коммунизма и антикоммунизма. Почему именно он? Известный британский историк Макс Хейстингс видел основную причину в том, что «многие сотрудники ЦРУ рассматривали Лаос как “отличное место для войны”: за пределами столицы Вьентьяна можно было делать все, что угодно: переходить границу, воевать, выращивать наркотики, не беспокоясь о том, что кто-нибудь вам помешает.

Правительство Лаоса, если таковым можно назвать алчное скопище представителей местной политической элиты и генералов, худо-бедно удерживало власть до 1960 года, когда между противоборствующими группировками разразилась гражданская война с ожесточенными боями на улицах Вьентьяна. Американцы поспешно убедили себя в том, что монархической стране грозит красный переворот. Действительно, страна была наводнена коммунистическими силами — как вооруженными отрядами местного военно-политического движения Патет Лао, которое время от времени пыталось получить место в коалиционном правительстве, так и подразделениями северовьетнамских войск». Спасая кровавую лаосскую диктатуру от красной угрозы, ЦРУ направило в эту «землю миллиона слонов» до 700 своих агентов[413].

Президент

«Самый молодой человек, когда-либо избранный президентом, Джон Ф. Кеннеди сменил самого старого человека, когда-либо занимавшего этот пост, — писала Джил Лепоре. — С рукой на Библии, перевезенной через океан его иммигрантскими предками, Кеннеди был похож на голливудскую звезду куда больше, чем любой мужчина, когда-либо занимавший Овальный кабинет. Без пальто, его каждый выдох виден в замораживающем холоде, он заявил, что его инаугурация 21 января 1961 года знаменует собой начало новой эры»[414].

Инаугурационная речь Кеннеди неизменно изучается в американских (и не только) курсах ораторского искусства:

— Факел приняло в свои руки новое поколение американцев, рожденных в этом веке, испытанных войной, дисциплинированных тяжелым и горьким миром, гордых нашим древним наследием.

В обращении нового хозяина Белого дома вновь звучали идеи «новых рубежей» — мирового лидерства и глобальной ответственности США:

— Пусть знает каждая страна, чего бы она нам ни желала, добра или зла, что мы заплатим любую цену, возьмем на себя любое бремя, пойдем навстречу любым трудностям, поддержим любого друга, выступим против любого врага, чтобы обеспечить сохранение и успех свободы.

Но в руках Кеннеди была и оливковая ветвь, которую он протягивал Советскому Союзу.

— К тем странам, которые пожелают стать нашими противниками, мы обращаемся не с обещанием, а с предложением: обеим сторонам следует заново начать поиски мира, прежде чем темные разрушительные силы, высвобожденные наукой, поглотят человечество в намеренном или случайном самоуничтожении[415].

Как подтверждал Артур Шлезингер, речь была в немалой степени навеяна прозвучавшим незадолго до нее выступлением Хрущева. «За две недели до вступления в должность Кеннеди Хрущев выступил в Москве с явно угрожающей речью, в которой предсказывал победу коммунизма в странах “третьего мира” в результате национально-освободительных войн, одновременно утверждая, что ядерная война между сверхдержавами немыслима…

В своей речи при вступлении в должность президент Кеннеди, как бы отвечая Хрущеву, весьма высокопарно сказал, что США готовы заплатить любую цену… Тогда эта речь получила большой резонанс, но в ретроспективе представляется, что Кеннеди среагировал чересчур остро. Однако уже в этой речи была фраза, отражающая совсем иные заботы президента: “Мы никогда не вступим в переговоры из чувства страха, но не будем испытывать страха перед переговорами”»[416].

Его биограф Алан Бринкли утверждал: «Президентство Кеннеди с самого начала не было похоже на правление его предшественников. Необыкновенно популярного президента постоянно ассоциировали с такими понятиями, как харизма, благородство, энергия, целеустремленность. Он был молод, богат, красив, красноречив и остроумен. Он публиковал очерки и статьи; написал книгу, которая была удостоена Пулитцеровской премии. У него была красавица жена и очаровательные дети. С его появлением в Белом доме Вашингтон словно ожил»[417].

Перемену настроения в Вашингтоне подтверждал и Шлезингер: «Столица, сонная и неподвижная в годы правления Эйзенхауэра, внезапно очнулась от сна. Свежий ветер ворвался в затхлую и гнетущую атмосферу. Ощущалось радостное волнение: пришли новые люди с новыми идеями; вокруг них бурлила энергия, потому что у этих людей была возможность осуществить свои идеи на практике»[418]. Что же это были за люди?

У вновь избранного президента была серьезная проблема: он хорошо знал публичных политиков на Капитолийском холме, но был плохо знаком с «глубинным государством», с людьми в структурах исполнительной власти, влиятельными теневыми фигурами, миром крупных юридических компаний и финансовых воротил, людьми с опытом работы на высших должностях в сфере безопасности и обороны.

— Люди, люди, люди! — воскликнул Кеннеди. — Я никого не знаю. Я знаю только избирателей. Где мне найти 1200 человек на открывшиеся вакансии?![419]

Команда появится. Именно те люди, которые будут определять внешнюю политику США в начале 1960-х, и от мнения которых в дни Карибского кризиса, пусть и в меньшей степени, чем от мнения президента, будут зависеть жизнь или смерть человечества.

Откуда они взялись? О команде Кеннеди известный журналист Дэвид Хальберстам напишет книгу под названием «Лучшие и ярчайшие» («The Best and the Brightest»). Заметим, правда, что и книга Хальберстама, и снятый на ее основе одноименный фильм была посвящена тому, как эти выдающиеся люди втянули Америку в кошмар вьетнамской войны.

В холодный декабрьский день 1960 года Джон Кеннеди пригласил к себе человека, которого отец рекомендовал ему как самую влиятельную фигуру в непубличной части вашингтонского истеблишмента. 65-летнего мужчину звали Робертом Ловеттом. Сын управляющего железнодорожной компании «Юнион Пасифик», выпускник Йельского университета, участник Первой мировой войны, крупный бизнесмен. В годы Второй мировой Ловетт трудился в узкой команде военного министра Генри Стимсона, в группах руководителя Объединенного комитета начальников штабов генерала Маршалла, а затем стал его заместителем, когда Маршалл занял пост государственного секретаря. В последние годы президентства Трумэна Ловетт был министром обороны США.

Ловетт являлся самим воплощением вашингтонского истеблишмента, олицетворяя связь с предыдущей администрацией демократической партии, со «славными победами» над коммунизмом в конце 1940-х, коими считали план Маршалла, доктрину Трумэна, отпор коммунистам в Корее. Он был и одной из ключевых фигур в Совете по международным отношениям — элитном клубе теоретиков и творцов американской внешней и оборонной политики, жесткой политики «холодной войны». “Без «холодной войны” — ее опасностей, напряженности и угроз — была бы куда меньшая надобность в этих людях, в их мудрости и честности, — писал Хальберстам. — Урок истории от Мюнхена до Берлина, по их мнению, состоял в следующем: нужно упираться, быть непреклонным, быть твердым». Даже Джордж Кеннан, автор стратегии сдерживания и плана Маршалла, уже казался им пацифистом, потому что призывал не преувеличивать степень «советской угрозы».

Умный и обаятельный, Ловетт обладал безупречной репутацией в «глубинном государстве» (пусть этот термин тогда еще не вошел в оборот), в высших финансовых сферах и в Конгрессе. При этом его имя не было слишком известно широкой публике — он никогда не проводил пресс-конференций и не претендовал на какой-либо выборный пост.

Именно Ловетт, считал Кеннеди-отец, лучше других знал природу власти, знал, где ее искать и как ее использовать. «Итак, в тот декабрьский день Кеннеди обедал с человеком, который не только символизировал истеблишмент и был проводником власти и доверенным лицом великих юридических компаний и финансовых институтов, но был также связан с великой и, как казалось, потрясающей эпохой. Если Кеннеди, как он тогда часто делал, стал в разговоре жаловаться, что не знает никаких экспертов, то это не было большой проблемой: истеблишмент обладал длинными списками и был готов сотрудничать с молодым президентом, помогать ему… Кеннеди верил в таинственную силу истеблишмента, тем более в начале 1960-х миф о нем мало что развенчивало. Редко когда существовал такой политический консенсус по вопросам внешней политики: сдерживание было хорошей штукой» [420].

За обедом Ловетт признался, что голосовал на выборах против Кеннеди во многом из-за неприязни к его отцу.

Ловетт был далеко не единственным, кто испытывал неприязнь к вновь избранному президенту именно из-за его отца. Так, многоопытный Джордж Болл, занимавшийся еще ленд-лизом в годы Второй мировой, а затем помогавший продвигать европейскую интеграцию, который станет заместителем госсекретаря и одним из ключевых действующих лиц в дни Карибского кризиса, писал: «Я всегда ненавидел старшего Кеннеди, который всегда олицетворял то, что я не любил и отвергал. Он был пиратом Уолл-стрита, оппортунистом в политике, ослаблял нашу цивилизацию, когда она сражалась за нашу жизнь; теперь мы вновь столкнулись с врагом, воплощавшим то же жестокое обличье тирании. Перед тем, как всем сердцем поддержать нового президента, я должен был убедиться, что он избавился от взглядов и влияния своего отца. Сразу после выборов я тщательно проанализировал его писания и выступления — и получил подтверждение, что ядовитые взгляды отца не заразили сына»[421].

Как бы то ни было, именно Ловетту избранный президент предложил на выбор три ключевых поста в администрации — государственного секретаря, министра обороны или финансов. Ловетт был польщен, но отклонил предложение, сославшись на слабое здоровье. Да и пост главы собственного крупного банка «Brown Brothers Harriman» не пожелал покидать. Но именно Ловетт предложил на те же посты свои кандидатуры, далеко не очевидные. Кеннеди не был знаком ни с одной из них, но именно названные Ловеттом люди и заняли главные должности. Не слишком широко известные в США, это были люди истеблишмента.

Государственным секретарем стал Дин Раск, выпускник британского Оксфорда, доктор права Калифорнийского университета в Беркли. Во время войны он служил в разведке, закончил ее в чине полковника. Работал заместителем госсекретаря в администрации Трумэна, специализировался на восточных делах, его считали одним из инициаторов вовлечения США в Корейскую войну. С 1954 года Раск был президентом Фонда Рокфеллера, ворочавшего миллиардами на самые разные цели по всему миру.

Безусловный политический тяжеловес, Раск сразу согласился, не выдвинув никаких условий. «Никакое другое действие во время переходного периода более четко не указывало на намерение Кеннеди ”быть своим собственным государственным секретарем”, чем выбор Раска»[422], — замечал Кларк Клиффорд.

«Высокий, дородный и почти полностью лысый Раск всегда имел невозмутимый вид, — отмечали Мэй и Зеликов. — В его поведении была заметна как властность, так и некоторая уязвимость. Более опытный, чем почти все за столом заседаний Кабинета, он иногда говорил так, как будто поучал профанов. Но он также выступал как человек, не обладавший большей независимостью, чем другие, или большей близостью к президенту»[423].

Должность помощника президента по национальной безопасности занял Макджордж Банди, выпускник Йеля, участник высадки союзных войск в Нормандии, помощник военного министра, один из руководителей влиятельного Совета по международным делам светила в области международных отношений и госуправления, известный нам как человек, принимавший Фиделя Кастро в Гарвардском университете. Банди был прямой креатурой Дина Ачесона (бывшего при Трумэне госсекретарем): его любимым зятем[424].

На серьезную самостоятельную роль в выработке политики (как, например, Киссинджер в бытность помощником по национальной безопасности при президенте Никсоне) Банди не претендовал. «Из-за заслуживающих уважения качеств Банди — его приверженность идеям, его лояльность президенту, его готовности играть по правилам и его признание главенства государственного секретаря как основного советника президента по вопросам внешней политики — он играл большую роль в формировании нашей внешней политики с минимумом разногласий с Госдепартаментом»[425], — замечал Болл.

Главой Пентагона был назначен Роберт Макнамара, окончивший все тот же Гарвард. Во время войны он служил в ВВС, в Управлении статистического контроля, отслеживая эффективность бомбовых ударов стратегической авиации. Оставив службу в 1946 году в чине подполковника, Макнамара преподавал в Гарвардской школе бизнеса, затем был приглашен в «Форд мотор компани», где стал вице-президентом, а затем и президентом крупнейшей в мире автомобильной компании и одного из основных столпов американского военно-промышленного комплекса. Того самого, против засилья которого предупреждал Эйзенхауэр в своей прощальной речи. Ловетт работал с Макнамарой во время войны и нашел его «блестящим: дисциплинированным, с огромными аналитическими способностями и голодным до фактов»[426].

Макнамара не слыл знатоком внешней и оборонной политики, он предпочитал уединенную жизнь, далекую от политики. Даже жил в Анн-Арборе, а не фешенебельном Гросс Пойнте в Детройте, где обитали все руководители компании «Форд», и, в отличие от них, увлекался не гольфом, а горными лыжами. На слушаниях в Конгрессе при утверждении его кандидатуры Макнамара сознался, что впервые заинтересовался международными делами в 1949 году, прочитав какие-то цитаты Сталина в журнале «Foreign Affairs». Тем не менее Макнамара был искренне убежден, что разбирается в делах обороны лучше профессиональных военных. И при знакомстве с Кеннеди выдвинул условие: он сам назначит себе заместителей. Кеннеди удивился, но согласился[427].

«Хоть и не такой высокий и массивный, как Раск, Макнамара производил впечатление человека большего размера. Долговязый, с подвижными конечностями, похожий на генератор высокой энергии в человеческом обличье, с зачесанными вниз черными волосами, разделенными пробором посередине головы, в очках без оправы, Макнамара физически доминировал в любой группе, где он появлялся»[428], — описывали его Мэй и Зеликов.

Его недоброжелатели, особенно из числа тех самых военных, отмечали его гипертрофированное самомнение. Известный журналист Джеймс Рестон напишет: «У него есть искренность ветхозаветного пророка, но кое-чего ему не хватает, а именно — крупицы сомнений, толики терпимости к человеческим слабостям и некоторого знания истории»[429].

Министр финансов Кларенс Дуглас Диллон был республиканцем, сыном крупного банкира, ставшим не менее крупным банкиром в семейном бизнесе. Гарвард, служба во Вторую мировую на Гуаме и Филиппинах. При Эйзенхауэре был послом во Франции, заместителем госсекретаря. Второй рекомендацией Ловетта на пост министра финансов был Джэк Макклой из банка «Чейз Манхэттен», тоже республиканец. Макклой чуть позже возглавит ЦРУ[430]. Как замечал Артур Шлезингер, «президент любил поручать либералам “консервативные дела”, и наоборот»[431].

Правой рукой и главным спичрайтером президента был Теодор Чайкин Соренсен. Его отец-датчанин был генпрокурором штата Небраска, а мать (Чайкина) — из семьи еврейских эмигрантов из России. Он за год окончил юрфак Университета штата Небраска, а с 1953 года работал помощником Джона Кеннеди в Сенате и его главным спичрайтером. Ему принадлежала чуть ли не основная заслуга в написании и книги «Профили мужества», за которую Кеннеди в 1957 году удостоился Пулицеровской премии. «Тед никогда не переставал удивлять меня своей способностью производить всегда уместную и драматическую прозу»[432], — напишет Пол Нитце.

Важнейшей фигурой в администрации, по сути, второй фигурой в Белом доме был брат президента Роберт, министр юстиции, являющийся в США одновременно генеральным прокурором. Он был на семь лет младше Джона, то есть в 1961 году ему исполнилось 36 лет. За плечами у него были Гарвард (куда уж без него) и Виргинская школа права, короткая служба в минюсте. Но с 1952 года, когда Роберт возглавил штаб по избранию его брата в Сенат, он неизменно был alter ego Джона во всех его политических начинаниях. «Его отношение к президенту было необычным, прямо противоположным типичным отношениям между братьями, при которых старший присматривает за младшим, — подмечал генерал Тейлор. — Именно Бобби, младший брат с покровительством смотрел на президента, чей груз ответственности он всегда стремился разделить или уменьшить»[433].

Когда президенту намекнули, что слишком молодой человек без серьезного юридического опыта не очень подходит на пост министра юстиции и генерального прокурора, тот ответил:

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы дать Бобби небольшой опыт в области права, прежде чем он займется юридической практикой[434].

Было еще и формально второе лицо в государстве — вице-президент (и будущий президент) Линдон Джонсон. Но его не относили к числу «лучших и ярчайших». Выходец из фермерской семьи, он окончил не университет «лиги плюща», как называют восемь старейших, увитых плющом и овеянных славой высших учебных заведений США, а куда менее престижный Университет шатата Техас. Преподавал в школе, затем стал помощником конгрессмена. В 1937 году сам избрался в палату представителей. Капитан-лейтенант ВМФ в годы войны, сражался на Тихом океане. В 1948 году прошел в Сенат, где с 1955-го возглавлял фракцию демократов. На выборах 1960 года Кеннеди и Джонсон были соперниками внутри партии, и избирательный список, состоявший из их фамилий, был браком по расчету: Джону нужно было прикрыть свой правый фланг назначением на пост вице кого-то из авторитетных консерваторов с Юга, коим и был Джонсон. Но эти два политика никогда не были слишком близки или симпатичны друг другу.

Вот только руководство влиятельнейших спецслужб Кеннеди тронуть не решился. Клиффорд объяснял: «Он поинтересовался моим мнением по поводу сохранения двух важных должностных лиц администрации Эйзенхауэра, директора ЦРУ Аллена Даллеса и директора ФБР Дж. Эдгара Гувера — двух решений, которые приобретут большое значение, в первую очередь в ретроспективе. В свете небольшого отрыва Кеннеди от соперника на выборах эти решения не были ни спорными, ни трудными для принятия; любой другой выбор спровоцировал бы межпартийные дебаты, которые избранному президенту были тогда не нужны»[435].

Все же Даллес был удивлен, что Кеннеди решил сохранить его на посту директора ЦРУ, причем сообщил ему об этом сразу после избрания, еще не вступив на президентский пост. Даллес расскажет, как Кеннеди сам явился к нему в ЦРУ, чтобы предложить остаться: «Я признаю, что был в замешательстве, польщен и обрадован. Как вы знаете и как известно всем… разведка была у меня в крови, и я был крайне заинтересован в строительстве и развитии управления. Я полагаю, что особенно вредной для управления во время смены президентства является следующая практика: когда новый президент от новой партии вступает на пост, он приводит с собой в центральную разведку кого-то, кто принадлежит к той же партии, что и президент. Я всегда считал, что разведку следует держать вне политики, и поэтому был удовлетворен и даже восхищен, что мне довелось создать прецедент: вот, у нас есть президент-демократ, который сохраняет республиканца»[436].

Кеннеди и его команда выдвинули амбициозную внутриполитическую программу, и годы его правления нередко приводят в пример как эру расцвета либеральной политики. Экономический кризис 1960–1961 годов еще не был преодолен, и это помогло представить первоначальные шаги правительства как серию чрезвычайных антикризисных мер. Меры по стабилизации экономики предполагали кейнсианскую политику увеличения расходов и активного кредитного регулирования. Кеннеди добился принятия законов о продлении периода выплаты пособий по безработице, помощи детям в семьях безработных, жилищном строительстве и ряда других социальных программ.

Но далеко не все удалось претворить в жизнь. Контроль демократов над Конгрессом нередко сводился на нет противоречиями в их собственной фракции между либералами и консерваторами-демократами от южных штатов, часто блокировавшимися с республиканцами. Поэтому нельзя сказать, что у Кеннеди была полная свобода рук в проведении намеченного внутри страны.

И, хотел он того или нет, на первый план для Кеннеди вышли вопросы внешнеполитические.

— Что ни день, то новый кризис, — жаловался он[437].

Впрочем, и душа у него лежала больше к международным делам, которые были его основной специальностью, полученной в университете.

— Внешняя политика — это единственный значительный круг проблем, которым должен заниматься президент, — сказал он как-то в частной беседе с Никсоном. — Ведь всем, в сущности, наплевать, будет ли минимальная часовая оплата 1 доллар 15 центов или 1 доллар 25 центов[438].

Либерализм, свойственный демократической партии, во внешнеполитической сфере предполагал более деятельное, организующее отношение к происходящему в мире, стремление путем активного вмешательства изменить глобальное развитие. Не случайно избиратели США чаще в послевоенные годы склонны были отождествлять демократическую партию с наступательным активизмом во внешней политике (ее политику называли «либерализмом «холодной войны»), способным даже довести страну до войны. Именно при демократических правительствах в послевоенные годы — до 1980-х годов — были совершены наиболее значительные рывки в наращивании военной мощи США. Вместе с тем и реформистский компонент во внешней политике проявлялся более рельефно в политике демократических администраций, в частности, в поддержке программ помощи развивающимся странам. Сказанное относится и к администрации Кеннеди.

Был предпринят рывок в военном строительстве, позволивший США до конца 1960-х годов удерживать ядерное превосходство. На смену «массированному возмездию» пришла доктрина «гибкого реагирования», делавшая упор на расширение диапазона войн, к которым должны готовиться США. Об этой доктрине мы еще расскажем.

Уже первый военный бюджет Кеннеди оставил далеко позади военный бюджет Эйзенхауэра, превысив его на 5 млрд долларов. В 1961 году президент четыре раза повышал расходы на вооружения. Рекордный военный бюджет планировался правительством Кеннеди и на 1962 год. Кеннеди не остановил гонку вооружений, он ее форсировал.

Кеннеди принимались решения о значительном ускорении строительства стратегических подводных лодок «Поларис» и расширении программы развертывания (на 20 % по числу ракет) межконтинентальных баллистических ракет (МБР) «Минитмен-1». В соответствии с поправкой к бюджету число лодок «Поларис», запланированных к строительству, возрастало с 5 до 10, а затем и до 20. Программа «Минитмен-1» была увеличена с 540 до 600 МБР с заменой наземного базирования на шахтное. Число стратегических бомбардировщиков, способных взлететь в течение 15 минут после объявления тревоги, увеличилось на 50 %. Было также удвоено число готовых к военным действиям армейских дивизий стратегического резерва, увеличена численность американских войск в Западной Европе, усилен корпус морской пехоты[439].

К началу 1962 года правительство США держало за границей почти половину личного состава своей армии, более половины американских боевых армейских частей. На сотнях американских военных баз, разбросанных по всему свету, находилась большая часть ВВС и ВМС США.

Особой симпатией Кеннеди пользовались силы специального назначения, так называемые «зеленые береты» — отборные подразделения коммандос, которых специально готовили для ведения нетрадиционных войн. В том числе и партизанских на территории других государств. Кеннеди значительно увеличил численность такого спецназа[440].

Маркус Раскин, бывший аналитик администрации Кеннеди, справедливо подчеркивал: «В период правления Кеннеди Соединенные Штаты намеревались развивать свой военный потенциал на всех уровнях, начиная с термоядерной войны и заканчивая карательными операциями против повстанцев»[441].

Но активизм Кеннеди имел не только военный, но и реформистский аспект, призванный продемонстрировать заботу Соединенных Штатов о судьбах развивающихся стран. Представители администрации демократов немало говорили о необходимости ликвидировать острые социальные и экономические противоречия, повысить уровень жизни в развивающихся странах, ограничить господство земельной аристократии и военных диктатур. Через 9 месяцев после вступления в должность Кеннеди говорил:

— В нашей стране проживает всего 6 % населения мира, и мы не можем навязать нашу волю остальным 94 %, не можем исправить любую несправедливость, уничтожить любого противника, и потому мы не вправе решать по своему усмотрению любую мировую проблему[442].

Среди широко разрекламированных международных инициатив было создание Корпуса мира. Эта организация направляла молодых людей в развивающиеся страны для оказания им гуманитарной поддержки.

Расширение советского присутствия на Кубе и влияния в Западном полушарии, позволявшее и латиноамериканским странам расширить поле для политического маневрирования, заставило США уделить и большее внимание своему «заднему двору». Чтобы остановить дальнейшую эрозию американских позиций и дать ответ на революционный всплеск, порожденный кубинским опытом, Вашингтон организовал еще в 1960 году Банк межамериканского развития, а 13 марта 1961 года Кеннеди провозгласил создание «Союза ради прогресса». Это был аналог плана Маршалла для Латинской Америки. Кеннеди так определил цель «Союза»:

— Грандиозное совместное усилие, беспрецедентное по масштабам и благородству цели, призванное удовлетворить потребности людей в жилье, работе, земле, здравоохранении и школьном образовании.

«Латиноамериканцы, однако, встретили дерзновенные намерения президента со скептицизмом, усматривая в них еще одну попытку изолировать Кастро и другие режимы левого толка», — замечал Бринкли[443]. Действительно, предоставление помощи обусловливалось требованиями разорвать отношения с Кубой, отказаться от торговли с СССР и другими соцстранами, обеспечить благоприятные условия для деятельности американских корпораций.

Была здесь и еще одна загвоздка для Соединенных Штатов, на которую обращали внимание Печатнов и Маныкин: «Они готовы были инвестировать необходимые для модернизации латиноамериканских государств средства при условии, что они изберут либеральный сценарий осуществления этого процесса. Проблема заключалась в том, что олигархические кланы, занимавшие господствующие позиции в политической жизни многих латиноамериканских государств, явно не спешили проводить реформы — им и так жилось неплохо… В этом и заключалась сложнейшая дилемма новой версии латиноамериканской политики США. Кеннеди предстояло убедить в ценности и эффективности либеральных ценностей тех американских союзников, которые явно не желали их воспринимать»[444].

Приход Кеннеди к власти поначалу вызвал позитивный всплеск в советско-американских отношениях. Хрущев свидетельствовал: «Кеннеди был эластичным человеком. Он сам определял внешнюю политику США. Он взял к себе много молодых умных и образованных советников. В вопросах международной политики они тоже были гибки, поэтому и советы давали ему в этом же направлении…

Надежд на улучшение наших отношений прибавилось.

Общественное мнение США в пользу улучшения наших отношений звучало все громче и громче. Такие голоса раздавались и в демократических, и в деловых кругах. Кеннеди лучше, чем Эйзенхауэр, понимал необходимость и разумность таких шагов, и не только по деловым соображениям, а главным образом потому, что “холодная война”, которая в то время велась, могла привести к горячей. Он этого не хотел… Он умел анализировать события и не боялся называть вещи своими именами. Поэтому он и начал свою международную деятельность с установления более тесных контактов с СССР. Он тоже хотел договориться о разоружении, с тем чтобы прекратить дальнейший рост напряженности и получить уверенность в том, что никакая случайность не сможет вызвать военные столкновения.

Кеннеди сообщил нам, что хотел бы встретиться с главой правительства Советского Союза. Мы тоже стояли на близкой позиции. Когда он пришел в Белый дом, мы хотели установить с ним контакт и попытаться договориться о том же на разумной основе. Мы тоже боялись войны, потому что не боится войны только дурак. Я не страшусь этой фразы»[445].

Сразу же после инаугурации Кеннеди, 26 января 1961 года, советское правительство возвратило пленных американских летчиков РБ-47. Сообщая об этом событии, «Правда» отметила, что президент США, со своей стороны, отдал приказ о запрете американским самолетам нарушать воздушное пространство Советского Союза. После майской истории с U-2 в Вашингтоне точно поняли, что такие полеты стали смертельно опасны. Тем самым как бы переворачивалась страница в отношениях между двумя странами[446].

Кеннеди попросил сделать перерыв в шедших в Женеве переговорах о запрещении ядерных испытаний, чтобы провести анализ и пересмотр американской позиции. Этим занялся в первую очередь Пол Нитце, заместитель министра обороны по вопросам контроля над вооружениями. Он изучил стенограммы предшествовавших 250 туров переговоров, и 21 марта они возобновились. «Мы были готовы идти на уступки, необходимые для достижения соглашения, если они не представляли угрозы для нашей национальной безопасности, — писал Нитце. — Мы встречались с Советами в Женеве вновь и вновь в течение весны и лета 1961 года, не разрешая наших противоречий»[447].

В первые недели и месяцы своего президентства Кеннеди направил Хрущеву несколько дружеских посланий. Советский лидер отвечал ему столь же любезно, в надежде, что Кеннеди снизит напряженность в отношениях между двумя странами. Инаугурационную речь Кеннеди даже опубликовали в советских газетах.

Но вскоре Советский Союз доставил американскому президенту серьезные основания для огорчения. Хотя и огромную радость всему человечеству.

Кеннеди болезненно переживал по поводу советских успехов в космосе. После вступления в должность он немедленно обратился в Конгресс за выделением дополнительных 126 млн долларов на космическую программу сверх тех 111 млн, которые просила НАСА. Конгресс не только пошел навстречу президенту, но и увеличил запрошенную им сумму еще на 128 млн. И… Они опоздали.

Очередное шоковое для американцев известие: 12 февраля 1961 года Советский Союз вывел в космос автоматическую межпланетную станцию «Венера-1», которая помчалась к этой голубой планете.

А затем наступил день 12 апреля. Утром на Байконуре в казахстанской степи в кабине космического корабля «Восток-1» Юрий Алексеевич Гагарин услышал:

— Даешь зажигание.

Багровое пламя, перемешанное с черным дымом, завилось у основания ракеты.

— Подъем! — почти закричал в микрофон на подземном командном пункте Сергей Павлович Королев.

Ракета медленно, словно нехотя, а затем все быстрее и быстрее устремилась вверх.

— По-е-ха-ли! — донесся радостный голос Гагарина.

Это неожиданное и такое подходящее, удалое «поехали» в мгновение сняло напряжение у всех тех сотен и тысяч людей, которые обеспечивали полет первого человека в космос. Заулыбались все. И сам Королев. И не отрывавший глаз от секундной стрелки часов Валентин Петрович Глушко, чьи двигатели толкали в небо две первые ступени ракеты. И конструктор двигателей третьей ступени Семен Ариевич Косберг. И внешне невозмутимый Николай Алексеевич Пилюгин, чьи системы управления вели ракету-носитель в космос.

Шестьсот долгих секунд корабль добирался на околоземную орбиту, набирая космическую скорость. Тишину ожидания взорвал бодрый голос Гагарина:

— Сброс головного обтекателя… Наблюдаю облака над землей — мелкие, кучевые, и тени от них. Красиво. Красота-то какая! Как слышите?

Непомерно долго тянулись те 108 минут для тех, кто ждал на Земле. Наконец на КП раздался телефонный звонок, и Королев схватил трубку.

— Приземлился! Все в порядке! Ну спасибо! Спасибо!

А голос Левитана по радио уже сообщал городам и весям:

— После успешного проведения намеченных исследований и выполнения программы полета 12 апреля 1961 года в 10 часов 55 минут московского времени советский корабль «Восток» совершил благополучную посадку в заданном районе Советского Союза.

— Вот теперь можно и пошуметь, — весело воскликнул Королев.

— Приземление прошло нормально, чувствую себя хорошо, — Левитан читал уже рапорт Гагарина. — Травм и ушибов не имею[448].

Человечество вышло в космос. И сделали это не американцы. Кеннеди было от чего прийти в расстройство. Все теле— и радиостанции Америки сообщали, прерывая очередные программы, о «новом потрясающем триумфе русских в соревновании с США в космосе».

Восторги длились недолго. Через пару дней американские СМИ уже зашлись в истерике по поводу растущей коммунистической угрозы со стороны режима Фиделя Кастро.

США завершали подготовку к вторжению на Кубу.

Залив Свиней

Через неделю после инаугурации, 29 января 1961 года, Даллес после нескольких просьб был принят Кеннеди «по вопросу, не терпящему отлагательства». Директор ЦРУ доложил о существовании нового варианта действий против Кубы: высадка десантников на побережье, их закрепление, провозглашение своего правительства и обращение за помощью к США. После этого предусматривалось немедленное вступление в действие американских вооруженных сил, которые должны были находиться в прибрежных водах на десантных кораблях. Даллес признал, что план разработан на скорую руку. Президент не стал возражать маститому разведчику. Единственный вопрос, который он задал Даллесу: согласован ли план с Пентагоном и Госдепартаментом. Ответ был неопределенным: информация им была предоставлена, но не вся.

Даллес с явным пренебрежением относился к новой команде, особенно к новому министру обороны Роберту Макнамаре, человеку штатскому, да еще либералу.

ЦРУ настойчиво добивалось немедленного вторжения на Кубу. «На этот раз опытный и обычно расчетливый Даллес проявил непростительную торопливость, — отмечали его биографы. — Он доверился тем кубинцам, которые вроде бы знали район предполагаемой высадки, но на деле оказались знакомы с ним лишь понаслышке. Авторы плана даже толком не изучили географические и логистические данные. Им не было известно, что намеченный район окружают коралловые рифы, крайне затрудняющие выход десантников на берег, что расположенный неподалеку горный хребет отделен от побережья почти непроходимыми болотами. Все это, как и другие пороки плана, стало известно много позже, после катастрофы».

План был сразу же направлен Макнамаре и председателю Комитета начальников штабов генералу Лайману Лемнитцеру. «Лемнитцер прямо заявил, что такого рода операции могут оказаться успешными только при условии предварительного мощного удара авиации и полного господства в воздухе во время захвата плацдарма. Между Даллесом и Лемнитцером возникла острая полемика.

Артур Шлезингер, которого президент попросил специально проанализировать ситуацию вокруг Кубы, назвал план вторжения «ужасной идеей». Влиятельный во внешнеполитических вопросах председатель комитета Сената по международным делам Джеймс Уильям Фулбрайт был менее сдержан:

— Даже тайная поддержка таких действий по своему лицемерию и цинизму ничем не будет отличаться от тех политических акций, за которые Соединенные Штаты постоянно осуждают Советский Союз.

С ними соглашался Эдлай Стивенсон, назначенный послом США в ООН.

Кеннеди решил посоветоваться и с Дином Раском, который ответил, что ничего о планах против Кубы не знает. Даллес напомнил ему, что в Госдепартамент был направлен документ «только для чтения государственным секретарем». Раск признал, что он о нем просто забыл.

Даллес повторно послал информацию о плане вторжения на Кубу госсекретарю. Вынужденный наконец с ним ознакомиться, Раск заявил президенту в присутствии Даллеса, что план носит непрофессиональный характер и к нему трудно относиться серьезно. Кеннеди вспылил и поддержал Даллеса:

— Не знаю, насколько я серьезен. Но задумана как раз такая операция. Этот план я обдумываю давно и полагаю его серьезным[449].

Наибольшее значение для принятия президентом решения о вторжении, судя по всему, имело мнение Макджорджа Банди, который убеждал, что продолжение правления Кастро несет в себе большую опасность, чем риск потерпеть неудачу в попытке от него избавиться[450].

План вторжения на Кубу рассматривался на весьма хаотичном и нервном совещании под председательством Кеннеди 4 апреля 1961 года в здании Госдепартамента. За длинным столом расположились Раск, Макнамара, министр финансов Дуглас Диллон, заместитель государственного секретаря по вопросам Латинской Америки Томас Манн, заместитель министра обороны Пол Нитце, Аллен Даллес и Ричард Биссел, генерал Лемнитцер и сенатор Фулбрайт. Первым выступил Биссел:

— Ситуация на Кубе теперь благоприятна для вторжения.

Бригаде вторжения легко удастся удержать территорию, как только бригада высадится. Военные самолеты будут контролировать воздушное пространство над местом высадки, тогда как кубинская авиация будет заранее уничтожена с воздуха. Если основной план потерпит неудачу, то повстанцы отступят в горы Эскамбрай и поведут военные действия оттуда.

Даллес заявил, что с Кубой будет покончить проще, чем с Гватемалой, просил согласия на осуществление плана. Кеннеди слушал в напряженном внимании. Возразил лишь Фулбрайт, произнесший короткую предостерегающую речь. Кеннеди предложил разработать дополнительные меры, связанные с инфильтрацией многочисленных мелких групп повстанцев в глубь острова[451].

Важную часть плана, как видим, представляло уничтожение кубинских военно-воздушных сил, которое должны были осуществить антикастровские ВВС, состоящие из самолетов времен Второй мировой В-26, которые были на вооружении у многих стран континента, включая саму Кубу, а потому их американское происхождение предполагалось возможным скрыть[452].

Принципиальным условием санкционирования операции Кеннеди назвал исключение какого-либо прямого участия в ней американских вооруженных сил. Вместо «вторжения», сказал он, должно произойти «просачивание». Американские войска не будут высаживаться на острове, участие США ограничится тайными полетами над ним небольшого числа самолетов. Руководители Объединенного комитета начальников штабов были далеко не в восторге от «абсолютной неадекватности» транспортного обеспечения операции и слабости предлагаемой авиационной поддержки десанта[453].

Президент все еще колебался. С одной стороны, его беспокоил пессимизм начальников штабов. С другой стороны, среди высших руководителей страны, не носивших погоны, категорически против вторжения не выступал никто, если не считать Фулбрайта[454].

Кеннеди потребовал от организаторов операции письменного подтверждения того, что она может принести успех без военного вмешательства США (и он такое подтверждение получит).

Президент дал «добро» на проведение операции. Соренсен напишет: «Данное во время избирательной кампании обещание поддержать антикастровские силы не связывало ему руки, как полагали многие, но он чувствовал, что отказ от плана был бы проявлением слабости, не соответствующей его общему позиционированию.

— Я действительно думал, что у нас есть хороший шанс, — сказал он мне позднее и дал такое объяснение: — Если группа соотечественников Кастро без открытого участия США могли бы закрепиться на острове и провозгласить новое правительство, привлечь людей на свою сторону и сбросить Кастро, вся Латинская Америка почувствует себя в большей безопасности»[455].

«Молодому, еще никак не проявившему себя президенту, который позиционировал себя как упорный борец против коммунизма, было что терять, если он сейчас откажется от этой миссии»[456], — замечает Бринкли.

Кеннеди дал зеленый свет вторжению на Кубу отрядов эмигрантов под прикрытием военно-морских сил США. Даллесу удалось его убедить, что с делом справятся сами кубинцы.

В тот день, когда СССР и подавляющая часть человечества праздновала прорыв человека в космос, 12 апреля на пресс-конференции Кеннеди уверял, что США не собираются вторгаться на Кубу:

— Ни при каких обстоятельствах вооруженные силы не предпримут интервенцию против Кубы, и администрация сделает все от нее зависящее — я думаю, мы выполним свой обязательства, — чтобы не допустить вовлечения американцев в любые действия на Кубе[457].

Однако к тому моменту и в Москве, и в Гаване уже знали, что это не так. Еще 17 марта советская внешняя разведка доложила, что США завершили всю подготовку к вторжению на Кубу, точная дата которого еще не назначена. Были раскрыты также основные положения плана операции[458].

Особенно болтливыми оказывались кубинские эмигранты, находившиеся в основном во Флориде, общавшиеся с будущими «освободителями» и надеявшиеся очень скоро возвратиться в родные места.

Восьмого апреля резидентура КГБ в Нью-Йорке со ссылкой на агента из числа кубинских эмигрантов сообщала: «Мануэль Варона, представитель контрреволюционного правительства Кубы в изгнании, ведет переговоры об организации интервенции в ночь с 10 на 11 апреля. В десанте примут участие 3500 наемников, которые захватят небольшой участок территории. Один из представителей, с позволения сказать, правительства обратится с призывом к народу Кубы присоединиться к интервенции. Само собой разумеется, что он обратится к правительству США с просьбой признать его и оказать вооруженным силам интервентов всяческую помощь. Варона просил представить в его распоряжение транспортные самолеты и подводные лодки. Хотя американцы в принципе принимают все планы Варона, они тем не менее отказались предоставить в его распоряжение транспортные средства, чтобы избежать обвинения в участии в агрессии. Несмотря на это, американцы обещали финансировать аренду самими контрреволюционерами частных средств связи у различных компаний».

Хрущев 12 апреля получил от КГБ аналитическую записку о ситуации в Гватемале, где действовала наша разветвленная разведывательная сеть на базе местной компартии. В записке подробно описывалась деятельность американцев в лагерях подготовки наемников и делался вывод о том, что ЦРУ начало окончательную подготовку к вторжению на Кубу, которое может начаться «в ближайшие дни»[459]. Кубинская разведка располагала аналогичными сведениями.

Американская тайная операция оставалась тайной для американских избирателей и остального мира, но, как видим, не для руководства Советского Союза и Кубы. Как, очевидно, остались для США секретом масштабы внешней военной помощи Кубе. К апрелю 1961 года она уже получила от СССР, Чехословакии и Китая: 125 танков ИС-2М и Т-34‐85, 50 самоходок САУ-100, 428 полевых орудий калибром от 76 до 128 мм, 170 57-миллиметровых противотанковых орудий, 898 крупнокалиберных пулеметов, 920 зенитных орудий, 7250 автоматов, 167 000 пистолетов и винтовок[460].

Перед началом операции против Кубы Кеннеди предпочел уединиться в своем поместье Глен-Ора в штате Вирджиния, как бы демонстрируя полную непричастность к тому, что должно было произойти.

В 6 часов утра 15 апреля три эскадрильи организованных ЦРУ бомбардировщиков В-26 с опознавательными знаками ВВС Кубы атаковали аэродромы Гаваны, Сан-Антонио-де-лос-Баньоса и Сантьяго-де-Куба. Целью было уничтожить кубинскую военную авиацию на земле и обеспечить господство в воздухе. Однако решить эту задачу удалось только частично. Многие самолеты успели заранее рассредоточить и замаскировать.

Правительство Кастро выпустило заявление о том, что на рассвете американские бомбардировщики В-26 совершили налет на несколько городов страны. По требованию Кубы было созвано заседание Совета Безопасности ООН. Представитель Кубы в ООН Рауль Роа в подготовке и проведении воздушного нападения на Кубу обвинил США. Было установлено, что налеты произведены не с территории США, самолеты летели из Никарагуа. В то же время председатель только образованного Кубинского революционного совета Хосе Миро Кардона заявил, что речь шла об экипажах кубинских ВВС, которые выступили против властей и после бомбардировки совершили посадку во Флориде. Версию повторил в Совете Безопасности Эдлай Стивенсон.

«Соединенные Штаты не предпринимали агрессивных действий против Кубы, — заявлял Стивенсон. — Ни один американец не участвовал в военных действиях». Американский посол в ООН был в ярости, когда узнал, что ему пришлось врать[461].

Кеннеди также публично озвучил версию о «кубинских» патриотах, дезертировавших от «диктатуры Кастро».

16 апреля Стивенсон направил Раску срочную шифровку, в которой предостерегал от «повторения катастрофы в стиле U-2»[462].

Кеннеди приказал приостановить полеты до того момента, когда наемники закрепятся на захваченном плацдарме. Но президент понимал необходимость поддержки вторжения с воздуха, и направил ОКНШ секретную телеграмму: «Подготовьте самолеты морской авиации без опознавательных знаков для возможного боевого столкновения», — говорилось в секретной телеграмме, направленной из ОКНШ[463].

Между тем силы вторжения уже приближались к Кубе. Они отплыли из никарагуанского порта Пуэрто-Кабесас, где их напутствовал сам диктатор Луис Сомоса. Флот состоял из судов «Хьюстон», «Лейк Чарльз», «Рио-Эскондидо», «Кариде», «Атлантике» и двух десантных барж. Его сопровождали два американских миноносца. В качестве сил прикрытия были задействованы и другие суда ВМФ флота США, на которых к тому же в полной боевой готовности находился батальон американской морской пехоты[464]. Интервенты везли с собой 30 тысяч галлонов авиационного топлива для бомбардировщиков, которые должны были перебазироваться на захваченный аэродром в районе высадки. По настоянию ОКНШ бригаде был придан батальон танков.

Вторжение на побережье Кубы в Заливе Кочинос (Залив Свиней) началось 17 апреля в ночь с воскресенья на понедельник. Распоряжения отдавал сотрудник ЦРУ Г. Хант. В назначенное время он по радио передал сигнал к началу боевых действий бригады: «Рыба красного цвета».

Под прикрытием американского флота там высадилась так называемая бригада 2506 в составе 1500 человек. «3-й и 6-й пехотные батальоны, 4-й механизированный батальон, батальон тяжелого оружия, танковая рота и рота управления выдвигались в направлении городка Плайя-Хирон. 2-й и 5-й пехотные батальоны шли к Плайя-Ларга, расположенного в 30 километрах севернее.

Через несколько часов, с рассветом, был выброшен парашютный десант (1-й воздушно-десантный батальон) в районах Пальпите, Хокума и Сан-Блас. С ходу наступавшим подразделениям удалось продвинуться на несколько километров в глубь страны. Особенно упорные бои завязались у Плайя-Хирон. Силы ее защитников состояли из отряда милиции в 100 человек. Они первыми приняли неравный бой, многие героически погибли[465].

За происходившим на Кубе внимательно следили в Москве. Хрущев поделится в воспоминаниях: «О начале вторжения на Кубу мы узнали из сообщений зарубежных радиостанций. Какими силами и кто вторгся, мы не знали. Кубинские ли это заговорщики или сами американцы? Мы считали, что при всех случаях и под любой маркой, но вторжение обязательно должно быть с участием американцев»[466].

Информацию в Кремль исправно поставляли с Лубянки, где ситуацию отслеживал Леонов с коллегами: «Драматические дни вторжения наемников на Кубу в апреле 1961 года я провел почти безвылазно в кабинете тогдашнего председателя КГБ Семичастного, который поручил мне отслеживать всю информацию, поступавшую в КГБ, и докладывать каждые два-три часа обстановку со своей оценкой и прогнозами. Я поступил просто: повесил на стену две крупномасштабные карты, взятые в Генеральном штабе, и стал отмечать ход военных действий на одной из них так, как его подавали американские информационные агентства, а на другой так, как его видели наши представители, находившиеся на Кубе и поддерживавшие контакт с кубинскими руководителями. Через несколько часов стало ясно, что американцы беспардонно врут, что их информация — просто-напросто часть психологического воздействия на население Кубы»[467].

Оценка была совершенно верной, информация о вторжении шла от американских спецслужб. «ЦРУ даже диктовало коммюнике о боевых действиях службе по связям с общественностью на Мэдисон-авеню, якобы от имени политического фронта беженцев с Кубы»[468], — подтверждал Соренсен.

С самого начала вторжения, за которым пристально следили из Белого дома и руководили из ЦРУ, сразу все пошло не так, как задумывалось. Из-за прибрежных рифов, скалистого берега и сильного ветра высадка пошла медленно. Суда с боеприпасами не смогли подойти вплотную к берегу.

Десант ждали. Кубинская правительственная авиация атаковала силы вторжения с воздуха, потопив два десантных и грузовое судно, уничтожив находившееся на них тяжелое вооружение, радиотехническое оборудование, топливо и боеприпасы. На одном из кораблей погиб сотрудник ЦРУ, координировавший действия наемников.

Бойцов высадили в низинной, болотистой местности. Поблизости от места десантирования не оказалось обещанных местных повстанческих сил, которые могли бы создать плацдарм для высадки морского десанта. «Ожидавшийся массовый переход на сторону высадившихся не материализовался, — сетовал Соренсен. — Силы Кастро подошли к берегу и обрушились на эмигрантские силы с гораздо большей мощью, вооружением и скоростью, чем ожидалось во всех предварительных оценках»[469].

Ко второму дню вторжения речь шла уже не о свержении кубинского правительства, а о спасении высаженных на побережье острова мятежников.

Операцией по разгрому интервентов руководил лично Фидель Кастро. Его план действий заключался в том, чтобы «контратакой остановить продвижение противника в глубь района по трем шоссейным дорогам, ликвидировать плацдармы у Плайя-Ларга и Плайя-Хирон. Ударами авиации сорвать ввод в бой резерва противника, нарушить боевое управление и не допустить отхода противника на морских транспортах». Вскоре загрохотали новейшие танки советского производства, за которыми подтянулся и спецназ.

На второй день боев Плайя-Ларга была отбита у противника, далее главный удар был нанесен вдоль побережья по направлению к Плайя-Хирон. Утром 19 апреля подразделения кубинской Повстанческой армии овладели Кайо-Рамоной и Сан-Бласом. Противник уже бежал назад к десантным кораблям, но кубинские летчики и артиллеристы разбили большинство плавсредств. К исходу 19 апреля передовые кубинские части овладели Плайя-Хирон[470].

Увезти с Кубы удалось только 14 бойцов, а остававшиеся в живых 1189 человек сдались в плен войскам Кастро. Трофеи составили: 5 танков, десятки безоткатных орудий, 8 тяжелых минометов, 10 бронетранспортеров, большое количество пулеметов и другого стрелкового оружия. Защитники Кубы потопили 5 судов, сбили 10 самолетов В-26[471].

Среди погибших оказались четыре американских летчика, а среди попавших в плен — нескольких оперативников ЦРУ[472].

Стремительный провал операции стал результатом неумелого планирования, плохой разведки и явной недооценки кубинских сил. Заместитель госсекретаря по латиноамериканским делам Эдвин Мартин в мемуарах напишет о Заливе Свиней лишь эти скупые строки о заседании руководства дипломатического ведомства сразу после провала: «Раск открыл встречу признанием большой ответственности за результат на земле, поскольку по соображениям секретности (преувеличенным на фоне случившихся утечек в прессу) сотрудники Госдепартамента, наиболее информированные о кубинских делах, не были привлечены к консультациям, тогда как упор был сделан на мнения кубинских беженцев, которые были единственными участниками атаки. Поэтому было крайне неверное мнение о реакции кубинского народа на высадку, никакого кубинского восстания в поддержку высадившихся не случилось, как обещали планировщики из ЦРУ»[473].

Фидель Кастро скажет: «Битва на Плайя-Хирон помешала повернуть историю нашей страны вспять, к прежним временам, и спасла революцию»[474].

Кеннеди пытался преуменьшить серьезность случившегося и называл его «неприятным инцидентом, а не бедой»[475]. На самом же деле это был полный провал. Резко негативная реакция во всем мире, включая многие дружественные США государства. Настрой прессы был разгромным, провал в Заливе Свиней наложил отпечаток и на резко отрицательную оценку комментаторами завершившихся как раз тогда первых ста дней президентства.

«Лучшие и ярчайшие» были в шоке. Роберт Кеннеди предлагал брату немедленно предпринять новую попытку интервенции:

— Долгосрочные цели нашей внешней политики на Кубе гораздо более важны для нас, чем то, что происходит в Лаосе, в Конго или в каком-нибудь другом месте… Если мы не хотим, чтобы русские построили и на Кубе ракетные базы, нам лучше решить сейчас, что делать для того, чтобы остановить их.

Неудача в заливе Кочинос не должна помешать реализации цели устранения Кастро. В качестве предлога Роберт советовал брату устроить провокацию с якобы нападением кубинцев на американскую базу в Гуантанамо, чтобы создать предлог для использования американских сил и обеспечить себе поддержку со стороны латиноамериканских стран[476].

В 1967 году газета «Вашингтон пост» и другие печатные органы выступили с утверждениями, что планы покушения на Кастро разрабатывались под прямым руководством Роберта Кеннеди. Явно театрализованно играя на публику, Роберт проявил негодование, прочитав эти материалы. «Я этого не начинал, — заявил он. — Я остановил это. Я узнал, что какие-то люди собираются устроить покушение на жизнь Кастро. Я этому помешал». Он лгал…[477]

Яростной была реакция республиканцев. Кеннеди пригласил в Белый дом Ричарда Никсона, который был поражен тем, что президент запретил вводить американские войска, в то время как сражение уже началось, и умолял «найти легальное обоснование для начала интервенции силами Соединенных Штатов»[478]. Кеннеди отказался. После этого республиканская критика выплеснулась в СМИ. «На Кубе мы поставили на карту наш престиж и в критический момент оказались неспособными использовать нашу силу»[479], — сокрушался Никсон. Эйзенхауэр сожалел о «промахах» Кеннеди: «Всякий раз, когда Соединенные Штаты решают приложить к чему-то руку, это должно делаться с помощью превосходящей силы… Когда применена сила, страна, подобная нашей, обязана одержать победу»[480]. В палате представителей республиканцы посвятили полный рабочий день критике президента.

Но Кеннеди хватило одной операции. «Залив Свиней изменил курс администрации Кеннеди, — писал Клиффорд. — Он никогда больше не примет решений, основанных на том, что кажется общеизвестным или бюрократически обоснованным, без предварительного изучения вопроса. Он может совершать ошибки в будущем, но это будут его ошибки, а не чьи-то еще. Потребовалась катастрофа, чтобы превратить риторику о новом начале в суровую реальность, но это произошло…

— Позвольте мне вам кое-что сказать, — заметил он. — У меня было два полных дня ада — я не спал, это был самый мучительный период в моей жизни. Я сомневаюсь, что мое президентство сможет пережить еще одну подобную катастрофу»[481].

20 апреля Кеннеди созвал пресс-конференцию и взял на себя всю ответственность за происшедшее:

— Есть старая пословица, что у победы сотня отцов, в то время как поражение всегда оказывается сиротой. Я отвечаю за все действия правительства.

Но при этом подчеркнул, что не оставит своих замыслов в отношении Кубы.

— Мы намерены и впредь прилагать энергичные усилия в борьбе гораздо более сложной, чем война… Если государства этого полушария не выполнят своих обязательств в отношении коммунистического проникновения извне, тогда я хочу быть ясно понятым в том, что правительство США не поколеблется в выполнении своих обязательств[482].

Большинству американцев признание президентом своей вины показалось правильным шагом. Опросы общественного мнения зафиксировали, что 83 % американцев одобряли его действия, что оказалось самой высокой оценкой за время его президентства[483].

После недели бурных дискуссий в Белом доме был одобрен доклад «О действиях в отношении Кубы», где говорилось: «В настоящее время Соединенным Штатам не следует предпринимать военной интервенции на Кубе, но в то же время мы не должны предпринимать ничего такого, что препятствовало бы возможности военного вторжения в будущем»[484].

«Кубинские события, — писал Шлезингер в своем дневнике — создали… глубокое предубеждение против каких-либо рискованных действий… Сейчас ощущается общее стремление избегать смелых решений во всех сферах деятельности». При этом Кеннеди пришел к убеждению, что его «подставили». Селинджеру он сказал:

— Как могла вся эта толпа из ЦРУ и Пентагона так ошибиться?[485]

Спецслужбы и военные теряли доверие со стороны президента. Кеннеди все реже приглашал Даллеса и его заместителей для консультаций по внешнеполитическим вопросам. Более того, президент почти прекратил созывать заседания Совета национальной безопасности, предпочитая пользоваться рекомендациями своих доверенных соратников[486].

Весьма неблагоприятной для США была международная реакция. «Кеннеди потерял свое обаяние», — заявил один из европейских лидеров. Английская «Файнэншл таймс» писала о «невообразимой нелепости» кубинской авантюры[487].

Кеннеди пожелал провести расследование причин провала. В Белый дом был приглашен отставной четырехзвездный генерал Максвелл Тейлор, которому предстояло сыграть немалую роль в событиях Карибского кризиса. Блестящая военная карьера, солдат, государственный деятель, интеллектуал. Офицер-десантник, который к тому же владел французским, китайским, японским, испанским, немецким и итальянским языками. Участник войны с Японией, высадки в Нормандии, после войны он был комендантом американского сектора Берлина, участвовал в боевых действиях в Корее, а затем возглавлял штаб сухопутных войск США. Среди прочего генералитета особой любовью не пользовался: слишком умный. В 1959 году вышел в отставку. Но вот Кеннеди вновь позвал его на службу, предложив возглавить комиссию по расследованию причин провала, в состав которой также вошли Роберт Кеннеди, Аллен Даллес от ЦРУ и адмирал Арли Берк — от Пентагона[488].

С 1 июля 1961 года Тейлор стал военным советником президента. А с 1 октября 1962 года он возглавит Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ).

Хальберстам объяснял логику появления Тейлора в окружении президента: «Кеннеди быстро стало понятно, что ему нужен больший контроль над военными. Поскольку Тейлор как гражданский советник президента не обладал настоящими рычагами влияния, он вновь одел военную форму как председатель Объединенного комитата начальников штабов. Это была не простая роль, поскольку он был зажат между двумя противоположными группами давления: начальниками штабов с их тотальной приверженностью к ранним урокам “холодной войны” — с врагами-коммунистами, силой как единственным значимым фактором и ее максимальным применением; и администрацией Кеннеди, которая нервно, робко и медленно начинала отходить от некоторых правил “холодной войны”»[489].

В свою очередь Даллес попытался начать контригру, образовав свою комиссию по расследованию под руководством генерального инспектора ЦРУ Лаймана Киркпатрика. Но фактически ведущую роль в расследовании обстоятельств провала сыграл Роберт Кеннеди. Как свидетельствуют рассекреченные в 2012 году документы архива Кеннеди, министр юстиции присутствовал на заседаниях обеих комиссий, направлял их деятельность.

Комиссия Тейлора связала провал с четырьмя группами факторов: неадекватной поддержкой высадки с воздуха, неспособностью бригады прорваться в глубь Кубы, недостатками в штабном планировании и разногласиями между высшими должностными лицами в отношении операции. Но настоящими главными причинами фиаско Тейлор в мемуарах назовет указание Кеннеди сделать все так, чтобы не торчали американские уши, что сразу исключило множество дополнительных возможностей. И тот факт, что сложную военную операцию проводили не военные, а ЦРУ[490]. Ответственные за поражение лица так и не будут названы. Однако установленные грубые ошибки в планировании операции были камнями в огород Объединенного комитета начальников штабов и ЦРУ.

Конец апреля и первая половина мая были для Кеннеди самыми неприятными днями в его политической карьере. Он стал крайне раздражительным, замкнулся в себе и даже, как утверждали, подумывал об уходе с поста президента. Однажды вечером в кругу приятелей он вдруг произнес:

— Я передам эту проклятую работу Линдону[491].

Передаст. Но позднее.

А Роберт Кеннеди, который до начала операции не был посвящен в ее детали, написал брату: «Если мы не хотим, чтобы Россия разместила ракетную базу на Кубе, нам лучше уже сейчас решить, что мы готовы сделать, чтобы это предотвратить»[492].

На Кубе же в течение месяца после апрельских событий спецслужбы арестовали 20 тысяч человек по обвинению в контрреволюционной деятельности. «В результате проведенных мероприятий по аресту лиц, подозреваемых в контрреволюционной деятельности, — информировал Алексеев, — был нанесен серьезный удар по внутренней контрреволюции и шпионским центрам американской разведки». В Гаване был обнаружен тайник ЦРУ с восемью тоннами оружия.

Для Кубы отражение американской агрессии в заливе Кочинос стало на годы вперед великим объединяющим символом нации, а строительство социализма стало восприниматься как единственно возможный ответ на экспансию янки. Фидель и его соратники теперь сочли себя вправе начать широкомасштабную поддержку революционного движения в Латинской Америке, тем левым и коммунистическим группам, которые стремились повторить кубинский сценарий.

— Соединенные Штаты не посмеют нас тронуть, если вся Латинская Америка будет охвачена пламенем, — утверждал Кастро.

Он верил в «революционный долг» Кубы по отношению ко всему полушарию, видя себя прямым наследником не столько Маркса и Ленина, сколько Великого освободителя Симона Боливара. Фидель был полон решимости вдохновлять свержение старого порядка на всем континенте[493].

Ну и, конечно, жестко негативной была реакция Москвы, тем более что операция в Заливе Свиней подпортила информационный фон для нашего космического триумфа. Советские газеты в те апрельские дни на первых полосах печатали и заявление Гагарина перед полетом («Посвящаю полет людям коммунизма»), и жесткие антиамериканские заголовки: «Новые преступления империализма. Началась вооруженная интервенция против Кубы», «Мы с тобой, Куба!» Через три дня: «Контрреволюция раздавлена», «Урок поджигателям войны»[494].

Хрущев был сильно разочарован. «Возникшее было у отца желание поверить в честность и миролюбие Белого дома испарилось без следа. «Сначала U-2, а совсем недавно — Куба! О каком доверии может идти речь?» — так теперь считал отец»[495], — пишет Сергей Хрущев.

Никита Сергеевич расскажет: «Фидель быстро мобилизовал свои силы и довольно легко отделался, разгромил контрреволюционеров. Американцы слишком доверились заговорщикам, полагая, что при помощи их оружия эти кубинцы справятся с Кастро, но просчитались. После победы Фиделя мы усилили помощь Кубе: давали ей столько вооружения, сколько кубинцы могли освоить. Вопрос стоял тогда не о количестве или качестве оружия, а о наличии кадров, которые могли бы владеть современным оружием»[496].

По всему Советскому Союзу прошли акции протеста против агрессии американского империализма. Из дневника киевского первого секретаря Шелеста за 19 апреля: «На площади Богдана Хмельницкого прошел общегородской митинг трудящихся с протестом к США о провокационном нападении на Кубу. Было мое выступление. Очень хорошо выступил кубинец Артуро Поуса. Обстановка на Кубе сложная. Наше правительство заявило протест США и потребовало прекращения агрессивных действий против Кубы. С завода п/я № 11 на Кубе находятся 9 человек… Это инженеры, механики, летчики, рабочие. Осваивают наши самолеты Ан-2, отправленные на Кубу. Завод и семьи беспокоятся о судьбе всех, находящихся на Кубе. По каналам выяснил, что все живы, здоровы. Семьи успокоились»[497].

Хрущев прекрасно понимал, что на Заливе Свиней американцы не остановятся. «Хотя контрреволюционеры потерпели поражение при высадке своего десанта на Кубе, — писал он. — Надо было оставаться совершенно нереалистичным человеком, чтобы считать, что на этом все кончилось».

И сознавал, что возможности СССР помочь Кубе в случае серьезной интервенции ограничены, ведь «от нас до Кубы 11 тысяч километров, а США от Кубы отстоят в нескольких десятках миль. А если принять во внимание мощную американскую базу на Кубе, то можно сказать, что США уже находятся на Кубе. Они могли организовать вторжение и оттуда… Надо было что-то предпринять, чтобы обезопасить Кубу… Сохранение революционной Кубы, которая идет по пути строительства социализма, в случае успешного развития ее в этом направлении и повышения жизненного уровня кубинского народа до такой степени, чтобы он стал как бы прожектором, желанным маяком для всех обездоленных и ограбленных народов латиноамериканских стран, оказалось бы в интересах марксистско-ленинского учения. Это соответствовало стремлению народов СССР освободить мир от капиталистического рабства для перестройки общественной жизни на марксистско-ленинских, социалистических, коммунистических началах… Я был уверен, что новая высадка неотвратима, что это лишь вопрос времени и что в очень недалеком будущем американцы повторят ее»[498].

После событий в Заливе Свиней Хрущев послал Кеннеди гневное обращение: «Я направляю вам это послание в тревожный час, когда над миром во всем мире нависла угроза. Против Кубы развязана вооруженная агрессия. Ни для кого не секрет, что вооруженные банды, вторгшиеся в страну, были подготовлены, снаряжены и вооружены в Соединенных Штатах Америки. Самолеты, которые бомбят кубинские города, принадлежат Соединенным Штатам Америки, бомбы, которые они сбрасывают, поставляются американским правительством. Все это вызывает справедливое чувство возмущения у советского правительства и советского народа»[499].

Ответ Кеннеди вовсе не был извиняющимся: «Вы глубоко заблуждаетесь относительно событий на Кубе. В течение нескольких месяцев на острове росло очевидное сопротивление диктатуре Кастро… Как я уже ранее заявлял и повторяю сейчас, Соединенные Штаты не имеют намерения совершать военную интервенцию на Кубу… Воздерживаясь от военного вмешательства на Кубе, народ Соединенных Штатов в то же время не скрывает своего восхищения кубинскими патриотами, которые хотят, чтобы независимая Куба имела демократическую систему правления. Правительство Соединенных Штатов не может предпринимать никаких действий, направленных на подавление духа свободы»[500].

Трояновский утверждал, что «в Кремле пришли к выводу, что хрен редьки не слаще: президент-демократ стоит президента-республиканца. И решили, что время для советско-американской встречи в верхах назрело и что Кеннеди, потерпев унизительное поражение, изначально окажется на этой встрече в невыгодном положении»[501].

Глава 4

Хрущев и Кеннеди

Стратегический (дис) баланс

Провал в Заливе Свиней, хоть и не стоил Кеннеди потери популярности внутри страны, но здорово выбил его из колеи, снизил международный престиж, показал слабость в глазах и друзей, и соперников на мировой арене. Немножко компенсировал провал первый американский полет в космос, так и не дотянувший до гагаринского: 5 мая 1961 года Алан Шепард выполнил суборбитальный полет на высоту 480 км на ракете «Ред-стоун».

И Кеннеди решил сделать шаг, достаточно уникальный в американской истории. Он представил второй ежегодный Доклад о положении в стране, хотя со времени первого прошло всего четыре месяца. Объяснил он это «чрезвычайным историческим моментом».

Cвою длинную речь президент посвятил главным образом международным вопросам. Сделал упор на то, что благодетельная Америка должна помочь экономическому развитию других стран, способствовать разоружению, осваивать космическое пространство, что лежало в основе его стратегии в «мировой битве, которая сейчас идет между свободой и тиранией». Кстати, в этой речи прозвучал и призыв «до конца десятилетия высадить человека на Луну и благополучно возвратить его на Землю»[502].

Кеннеди впервые объявил о намерении встретиться с Хрущевым — в Вене в начале июня.

— Я уже давно думаю о необходимости встречи с советским премьером для личного обмена мнениями. Мы поясним, что Америка неизменно заинтересована как в сохранении мира, так и в гарантии свободы, что мы стремимся жить в согласии с русским народом, что мы не ищем ни новых территорий, ни государств-сателлитов, ни богатств. Мы хотим только одного — приблизить тот день, когда “народ больше не поднимется против народа, и войны останутся в прошлом”[503].

Но в речи были и другие мысли, на которые в первую очередь и обратили внимание в Москве. К военному бюджету были добавлены еще 2 млрд долларов — на производство новых видов вооружения и подготовку отрядов для борьбы с прокоммунистическими движениями, на военную помощь иностранным государствам, строительство в США атомных бомбоубежищ и на расширение радиопередач “Голоса Америки”[504].

Как мы помним, Кеннеди строил свою политическую карьеру во многом на теме «военного отставания» США от Советского Союза. Думаю, настало время не томить читателя и рассказать о реальном соотношении стратегических сил двух сверхдержав.

«Следует отметить, что в тот период у советской и американской сторон не было сколько-нибудь отработанных общих представлений о стратегической стабильности, — замечал Андрей Афанасьевич Кокошин. — Более того, такого исключительно важного понятия вообще практически еще не существовало; оно появилось значительно позже. В военно-доктринальных установках обеих сторон преобладала ставка на победу в войне с применением всех видов вооружений, в том числе ядерных»[505].

А реальность заключалась в том, что Соединенные Штаты обладали огромным превосходством.

Президент Эйзенхауэр никогда не давал знать, что ему известно об этом. Он не хотел обижать Пентагон и военных подрядчиков, заинтересованных в занижении американских военных возможностей для получения все новых ассигнований. Или подталкивать Москву к еще более активной гонке вооружений. Кеннеди обвинял Эйзенхауэра за недостаточность военных усилий от неинформированности.

«Став президентом, Кеннеди быстро понял, — замечал Киссинджер, — что Советский Союз уступает в общей стратегической мощи»[506]. Но довольно долго не решался об этом сказать, чтобы, с одной стороны, ему самому не поставили в вину прежние панические заявления на тему «ракетного отставания». А с другой, как и его предшественник, опасался обидеть ВПК и спровоцировать интенсивное наращивание советских стратегических сил.

В тот момент установить точное соотношение ракетно-ядерных сил ни в Москве, ни в Вашингтоне было просто невозможно: это была самая закрытая из самой секретной информации. Оперировали оценками мощи друг друга. Да и сейчас, когда цифры обнародованы, можно встретить серьезные разночтения, связанные как с расхождениями в самих источниках, так и в методиках подсчета.

Начнем с ядерных боезарядов. Так, в истории нашей Службы внешней разведки сказано, что к 1962 году «атомный потенциал США насчитывал около 6 тыс. ядерных боеголовок. СССР — около 300»[507]. А вот в монографии «Холодная война», изданной Институтом всеобщей истории РАН, говорится, что «на конец 1963 г. в арсеналах трех ядерных держав было 34 326 ядерных боезарядов, в том числе в США — 29 808 боезарядов, СССР — 4238 боезарядов и Великобритании — 280 боезарядов[508]. Разница на порядок. Кто же прав?

Похоже, и те и другие. Просто в одном случае речь идет о боеголовках на стратегических носителях, а в другом — об общем количестве боезарядов, включая тактические. Так вот, общее количество ядерных боезарядов, находившихся на вооружении великих держав в начале 1960-х годов выглядело таким образом. В 1960 году США располагали 20 434 боезарядами, СССР — 1605, Великобритания — 30. В 1961 году США — 24173, СССР — 2471, Великобритания — 50. В 1962 году США — 27609, СССР — 3322, Великобритания — 205[509]. Как видим, ядерный арсенал стремительно рос, и Соединенные Штаты располагали огромным превосходством: в 1960 году — десятикратным, в 1962-м, к моменту Карибского кризиса, — более чем восьмикратным. «Наиболее мощными были 10-мегатонные бомбы на стратегических бомбардировщиках B-52. Наименее мощными были тактические заряды, которыми можно было выстреливать из восьмидюймовых пушек или даже мортир, установленных на джипах. Общая мощность этих зарядов, похоже, в миллион раз превосходила мощность бомбы, которая уничтожила Хиросиму, превратив в пыль 85 тысяч человек и заразив радиацией еще десятки тысяч»[510].

Ядерные боезаряды надо было еще доставлять до места назначения. Здесь соотношение сил было для нас гораздо более печальным, хотя точные цифры установить труднее.

Наша Служба внешней разведки считает так: «Американцы располагали примерно 200 межконтинентальными баллистическими ракетами, способными нести ядерное оружие. Советский Союз — 75. Стратегические бомбардировщики США, достигавшие территории СССР, насчитывали около 800 единиц. Советские — около 500. Соединенные Штаты имели 8 атомных подводных лодок и 11 ударных авианосцев, оснащенных ядерным оружием. Советский Союз — 5 атомных подводных лодок»[511]. Полагаю, эта картина чересчур для нас благостна.

Сначала о межконтинентальных баллистических ракетах (МБР), то есть тех, которые способны были долететь до Соединенных Штатов. Советские ракетные комплексы разрабатывались в Днепропетровском ОКБ-586 Михаила Кузьмича Янгеля с середины 1950-х. Этим конструкторским бюро последовательно разрабатывалось, испытывалось и сдавалось на вооружение первое поколение стратегических ракетных комплексов Р-12, Р-14, Р-16 для пуска с наземных, а затем из шахтных стартовых установок.

Летные испытания ракет проводились с Государственного центрального полигона Капустин Яр в Астраханской области. Р-12, способная преодолеть 2 тысячи км, была принята на вооружение с открытым наземным стартом в 1959 году. Когда появилась информация о разработке в США защищенных шахтных пусковых устройств, для Р-12 и последующих ракетных комплексов НИИ-88 разработал схему шахтной стартовой установки.

Параллельно велись работы по созданию ракеты Р-14 с дальностью полета порядка 4500 км, аналогичной по конструктивной схеме ракете Р-12. Испытания проводились из Капустина Яра по полям падения в районе Братска. Р-14 приняли на вооружение в 1961 году. Двигатель для ракеты был разработан ОКБ-456 под руководством Глушко. Системы управления ракетами Р-12 и Р-14 были автономными и создавались НИИАП Пилюгина. Модернизированная ракета Р-14 с шахтным стартом будет принята на вооружение в 1963 году.

С Р-16 сильно не везло. 23 октября 1960 года в Тюра-Таме произошла трагедия: взорвалась готовившаяся к пуску ракета Р-16, в то время, когда возле нее находились и главнокомандующий ракетных войск СССР маршал Митрофан Иванович Неделин, и многие руководители космических программ, и обеспечивавший старт технический персонал. Погибло тогда 74 человека, было ранено 49. Погиб и Неделин. Нашли только половину обгоревшего маршальского погона и оплавившиеся ключи от служебного сейфа. Их и похоронили в урне на Красной площади у Кремлевской стены. Янгель по чистой случайности остался жив: в момент взрыва он отлучился в курилку. В газетах сообщили о гибели Неделина в авиационной катастрофе 24 октября.

Летно-конструкторские испытания ракеты Р-16 будут продолжены только в 1961 году. Она была принята в 1962 году на вооружение с открытым наземным стартом, а с одиночным шахтным стартом — в 1963-м[512].

Помимо конструкторов Янгеля, работали над ракетами и люди Королева. Борис Евсеевич Черток, ведущий помощник Королева и конструктор боевых ракет писал буквально следующее: «В начале 1961 года у нас было только четыре реальных старта для межконтинентальных Р-7А. Два в Тюра-Таме и два в Плесецке. Если все четыре ракеты после суточной подготовки долетят до Америки, на нее будет обрушено в общей сложности 12 мегатонн…

Мы в ОКБ-1, наши друзья и конкуренты в Днепропетровске прекрасно понимали, что только Р-9А, отличавшаяся от Р-9 более мощным зарядом и массой головной части, или Р-16 способны в ближайшие один-два года радикально изменить соотношение стратегических сил[513].

Хотя Р-16 стала базовой ракетой для формирования мощных соединений РВСН, но она даже 1965 году, так же как и Р-9А, по многим показателям уступала американским межконтинентальным ракетам. Р-9А и Р-16 следует отнести к первому поколению наших межконтинентальных ракет, находившихся длительное время на боевом дежурстве. Нашу “семерку” — первую межконтинентальную — я бы отнес к “нулевому” поколению, поскольку она быстро перешла в класс космических носителей и первые годы ее боевого дежурства были в значительной мере демонстрационными. Ко времени принятия на вооружение Р-16 и затем Р-9А эти ракеты морально устарели.

Чтобы преодолеть наше отставание, два завода: куйбышевский № 1 и днепропетровский № 586 — в три смены трудились над выпуском межконтинентальных ракет — носителей ядерного заряда — Р-7А, Р-9 и Р-16. К концу 1962 года изготовлено ракет было уже много. Но стартов Р-7А по-прежнему было всего четыре. Р-9 и Р-16 еще не были доработаны для пусков из шахтных пусковых установок. Первые десятки этих ракет срочно поставили на дежурство на не защищенных от ядерного удара наземных позициях»[514].

После всех сокращений и вычеркиваний в планах сохранились только три ракетные базы Р-7: собственно те объекты, к строительству которых уже приступили. Один достраивали в Тюра-Таме — на Байконуре, второй куст неподалеку от Архангельска, в районе железнодорожной станции Плесецк, а третий — в районе Красноярска.

Две первые ракеты предполагали нацелить на Нью-Йорк и Вашингтон, следующие две — на Чикаго и Лос-Анджелес, свидетельствовал Сергей Хрущев. «Я не видел карт, на которые наносились цели, но разговоров о первых городах-заложниках на территории Соединенных Штатов в то время в околоракетной среде ходило немало. Отец тоже упоминал о них. На моей памяти в боевое состояние эти ракеты приводились лишь однажды, в заключительные дни Карибского кризиса»[515].

12–13 февраля 1962 года проходило заседание Совета обороны, на котором обсуждалось развитие ракетно-ядерных сил СССР. Недатированные записи Брежнева, скорее всего, относятся к выступлению Хрущева на этом заседании: «Надо больше стартов. Это важнее, чем иметь больше ракет — важен залп. Строго определить, какие старты строить — шахтные или наземные — стоимость и другие факты… Наша главная задача — это строительство шахтных стартов. Прошу за это взяться по-настоящему»[516].

16 апреля 1962 года принято постановление правительства «О создании образцов межконтинентальных баллистических и глобальных носителей тяжелых космических объектов» — ракеты Р-36, с началом летных испытаний в четвертом квартале 1963 года, ракеты Р-36 (орбитальной) с началом летных испытаний в третьем квартале 1964 года. Это был новый класс мощных стратегических ракет[517]. Но все они были только в проекте. А что же было в наличии?

Маршал Дмитрий Тимофеевич Язов, участник операции на Кубе и затем министр обороны СССР, утверждал: «К середине 1962 года Советский Союз имел лишь 30 межконтинентальных баллистических ракет, способных достичь территории США. В это число входили 26 ракет Р-16 с дальностью полета 13 тысяч километров и 4 ракеты Р-7А с дальностью полета 8,5 тысяч километров»[518].

Генерал Грибков, один из основных разработчиков операции по доставке ракет на Кубу, давал другие оценки: «На тот период СССР имел 24 пусковых установки, которые могли запустить ракету по США. По нашим разведывательным данным США располагали 105 установками, ракеты которых могли достигнуть территории СССР»[519]. Историк, академик Александр Александрович Фурсенко утверждал: «По данным американской разведки, СССР располагал 75 межконтинентальными баллистическими ракетами, хотя на самом деле их было всего 20»[520].

Грэм Аллисон и Филипп Зеликов, крупнейшие американские эксперты по Карибскому кризису, пишут: «Советское правительство в 1962 году имело только 20 межконтинентальных баллистических ракет. Относительно технической надежности и точности этих ракет имелись вполне обоснованные сомнения… Основу советской ядерной мощи составляли не ракеты дальнего радиуса действия, угрожающие США, а, скорее, баллистические ракеты среднего и промежуточного радиуса действия. С территории Советского Союза они могли поражать союзников Америки, но не саму Америку… Те, кто планирует стратегическую ядерную войну, различают сценарии “первого” и “второго удара” в зависимости от того, кто нападет первым. С теми стратегическими ядерными возможностями, которые каждая сторона имела в 1962 году и предполагала иметь в 1963-м, рациональные советские разработчики планов не могли иметь никаких стимулов для того, чтобы ударить первыми»[521].

Итак, количество советских МБР, способных достичь территории США, оценивается различными экспертами в диапазоне от 20 до 30. Все они запускались с открытых, не защищенных пусковых установок типа тех, с которых взлетают космические ракеты, и требовали длительного времени на подготовку к старту.

Помимо стратегических ракет, СССР располагал ракетами средней дальности (2–4 тысячи километров), которые до США не долетали (если, конечно, не установить их на Кубе), но доставали все союзные США западноевропейские страны. «На ракете Р-12 была достигнута дальность стрельбы 2000 км, а на ракете Р-14–4500 км. Переход с низкокипящего окислителя — жидкого кислорода (на Р-1, Р-2, Р-5М, Р-7) на высококипящий АК-27И позволил значительно увеличить сроки нахождения ракеты в заправленном состоянии, повысить ее боеготовность и улучшить эксплуатационные характеристики ракеты и ракетного комплекса в целом»[522].

Если брать авиацию, то в 1962 году до Америки (если не считать Аляску) могли дотянуть два типа советских стратегических бомбардировщиков — 3М и Ту-95.

Самолет 3М с четырьмя двигателями Добрынина ВД-7 тягой по 11 т имел массу 202 т, максимальную скорость 950 км/ч, дальность более 11 000 км. Первый самолет был построен в 1955 году, и выпускался до 1960-го. Всего было построено 67 таких самолетов. К 1962 году 3М начали переоборудовать в заправщики топливом в полете.

Ту-95 имел массу 172 т, развивал скорость до 800 км/ч и имел дальность полета более 10 000 км. Летные испытания самолета начались в 1952 году, и с 1955 года приступили к его серийному производству, которое продолжалось до 1980-х годов[523].

И 3М, и Ту-95 летали на дозвуковых скоростях и были весьма уязвимы. По разным оценкам, в варианте носителей ядерного оружия их насчитывалось от 68 до 152.

Компонентом стратегической триады становились в начале 1960-х атомные ракетные подводные лодки. В Советском Союзе в 1962 году было пять таких подлодок проекта 658, на каждой из которых было установлено по три жидкостных ракеты Р13 (4К50) с дальностью действия 600 километров и с надводным стартом. Одна из этих лодок, знаменитая К-19, после аварии в Атлантическом океане находилась в длительном ремонте. Для нанесения удара по США подлодки должны были совершить переход через океан, всплыть у берегов США и после 15–20-минутной подготовки произвести пуск.

У СССР также было 19 дизель-электрических ракетных подводных лодок проекта 629, которые также имели по три ракеты Р13 и по шесть торпед. Они были не такие быстроходные, а для нанесения удара по США им так же надо было преодолевать океан[524]. «Ракет на подводных лодках у нас было в десять раз меньше, чем на вооружении США»[525], — констатировал Черток.

Грибков давал более оптимистические оценки: «По подводным лодкам. Мы имели в тот период 31 пусковую установку ракет морского базирования, из них лишь 15 предназначались для США. По данным нашей разведки, США имели тогда 80 ракет морского базирования»[526].

Вот, собственно, и все, что касается советского стратегического потенциала. Эдвард Люттвак, ведущий американский эксперт в области военно-политической стратегии, напишет, что «с 1955 по 1962 год якобы колоссальная сила Советского Союза, сначала в бомбардировщиках, а затем в “атомных ракетах” на самом деле состояла из небольшого числа бомбардировщиков и буквально горстки межконтинентальных баллистических ракет. Тщательно продуманные речи и поразительные образы советских достижений в исследовании космоса систематически использовались для того, чтобы возвеличить ядерные возможности СССР»[527]. Известный историк «холодной войны» Джон Гэддис называл это «потемкинской стратегией» Хрущева, который всячески блефовал, создавая ощущение если не советского превосходства, то паритета[528].

Знали ли тогда в Вашингтоне о состоянии ракетно-ядерного потенциала? Да, знали. И не только в результате полетов U-2. Очень ценным источником информации оказался Пеньковский.

История с предательством Пеньковского вызывает до сих пор серьезные споры. Разбор ее деталей не входит в замысел этой книги. Нам интересно в первую очередь, что Пеньковский сообщал Соединенным Штатам о советских военных возможностях, насколько его информация была достоверной и какова была его роль в событиях Карибского кризиса?

Олег Владимирович Пеньковский — кадровый артиллерист. Окончил военное училище. В 1939 году в двадцатилетнем возрасте участвовал в походе советских войск в Польшу и в «зимней войне» с Финляндией. В первые два года войны Пеньковский занимался комсомольской и пропагандистской работой в Московском военном округе, но затем отправился на фронт, где командовал батальоном истребительно-противотанкового артиллерийского полка, затем — полком 8-й гвардейской истребительно-противотанковой бригады 1-го Украинского фронта. На фронте был дважды ранен. В 1944 году стал адъютантом командующего артиллерией фронта Сергея Сергеевича Варенцова. Именно он был главным покровителем Пеньковского в послевоенные годы. Грудь в наградах: орден Александра Невского, два ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны первой степени, орден Красной Звезды.

После войны Пеньковский учился в Военной академии имени Фрунзе, в 30 лет получил звание полковника. Затем вновь учеба — в Военно-дипломатической академии, главной кузнице кадров ГРУ. Был распределен в ближневосточное управление военной разведки. В 1955–1956 годах — старший помощник военного атташе в Турции и одновременно — резидент ГРУ в этой натовской стране. Однако вылетел с этой должности с треском — то ли за спекуляцию ювелиркой, то ли за несанкционированные контакты с западными разведками.

Из ГРУ его уволили, находился в распоряжении Управления кадров Минобороны. Серова потом обвинят в том, что он содействовал восстановлению Пеньковского на работу в ГРУ.

В 1958–1959 годах Пеньковский продолжил учиться — на Высших инженерно-артиллерийских курсах Военной академии ракетных войск стратегического назначения. И вскоре — по рекомендации Варенцова — стал там начальником курса. А с 1960 года работал «под прикрытием» в качестве заместителя начальника управления внешних сношений в Государственном комитете по делам науки и техники СССР. В круг его обязанностей входила организация международных научных обменов, выезд делегаций ученых, научно-техническая разведка. Контакты с иностранцами были просто частью его работы.

Позднее Серов, оправдываясь в своих многочисленных заявлениях в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, уверял, «что не подписывал приказа о восстановлении Пеньковского в ГРУ, что ему не докладывали ни о поведении Пеньковского, ни о возникших в отношении него подозрениях (о расхождениях в биографических данных в анкетах и т. п.). Но больше всего Серова возмущало коварство КГБ. Ведь Пеньковского разоблачили еще в апреле 1962 года — и тем не менее оставили на работе в ГРУ, попросив Серова им «подыграть»[529].

Виктор Суворов (Резун) уверяет, что Пеньковский выполнял специальное задание Серова и ставшего командующим ракетными войсками и артиллерией Сухопутных войск Главного маршала артиллерии Варенцова, которые считали необходимым предупредить США и весь мир о «грозящей опасности». Она заключалась в том, что у Запада было преувеличенное представление о советском ракетно-ядерном потенциале, а это подстегивало гонку вооружений в Америке. «Опасность не в том, что у Хрущева много ракет, опасность как раз и заключается в том, что ракет, способных поразить Америку, у Хрущева в тот момент не было! Оттого, что их не было, безалаберный Хрущев решил играть надувными мышцами. Он решил блефовать. А это — угроза всем. Это угроза жизни планеты».

В подтверждение этой версии Суворов ссылался на «Военно-исторический журнал» (№ 8 за 1992 год), где говорилось, что Пеньковский получил задание под видом служащего Государственного научно-технического комитета войти в доверие московской агентуры американской или английской разведки. И на сообщение газеты «Красная звезда» от 29 января 1997 года, где говорилось, что эту задачу ему поставил Серов.

Получив якобы задание от Серова и Варенцова, Пеньковский на приеме 7 ноября 1960 года передал дипломату одной из натовских стран пакет с реальной информацией о ракетно-ядерном потенциале СССР. «Получив такой пакет и отправив его по инстанциям, любой дипломат немедленно получит приказ разыскать того, кто столь важное сообщение передал. И наладить контакт. И попросить передавшего каким-то образом выехать за пределы Советского Союза. Для серьезного разговора на безопасной территории».

У версии о Пеньковском как советском суперагенте, выполнявшем тайное задание Серова и Варенцова, есть сторонники и в нашей стране. Но все же эта версия считается в серьезной литературе крайне экзотической.

Первой беседе с разведчиками Британии предшествовала мимолетная встреча Пеньковского с английским дипломатом в Москве в день первого полета человека в космос. 20 апреля 1961 года — через неделю после полета Гагарина и сразу после американского провала в Заливе Свиней — состоялась первая обстоятельная беседа Пеньковского с представителями британской и американской разведки в Лондоне и его вербовка.

Собеседников было четверо. Представились: Грилье, Майкл, Александр и Олаф. «Назвали и фамилии. Но Пеньковский их даже не пытался запомнить и не переспрашивал. Ясное дело, настоящими они все равно быть не могут. По произношению понял, что британцев двое, а двое других — американцы. Все четверо поблагодарили Пеньковского за копии документов. Далее вопрос: почему Пеньковский решился на такой шаг? Ответ был получен простой и ожидаемый: “Деньги нужны”»[530].

Своего рода «верительной грамотой» была передача таких подробностей полета и уничтожения самолета U-2 1 мая 1960 года, которые могли быть известны только ответственному сотруднику советских спецслужб. Пеньковского проинформировали, что его предложение было рассмотрено руководством ЦРУ, и Аллен Даллес дал согласие на сотрудничество. Пеньковский получил псевдонимы Янг и Алекс. Ему передали портативную фотокамеру «Минокс», научили технике микрофильмирования, пользованию транзисторного радиоприемника для инструкций, обеспечили специальными блокнотами для шифровки и зашифровки сообщений[531].

На Запад Пеньковский передал 111 пленок «Минокс», на которых было отснято 5600 документов объемом в 7650 страниц. Во время трех командировок в Лондон и Париж американские и британские разведчики его опрашивали в общей сложности 140 часов, расшифровки опросов заняли 1200 страниц[532]. Там было практически все о нашем ракетно-ядерном потенциале.

Пеньковский был суперагентом и американской, и английской разведок, что подтверждал (весьма замысловато) и Аллен Даллес: «Так или иначе, те материалы, которые следствие представило на рассмотрение суда, убедительно подтвердили, что комбинация западных разведывательных служб несколько лет тому назад была успешно завершена и они получили возможность пользоваться услугами советского полковника, занимавшего важную должность в Советской армии. Он пользовался доверием Советов, которые разрешали ему выезжать на различные международные конференции в Западную Европу, что давало возможность английской и американской разведкам спокойно встречаться со своим агентом»[533].

По просьбе Пеньковского ему секретно было присвоено в США звание полковника. Он добивался даже тайной аудиенции у президента Кеннеди и английской королевы Елизаветы II, но в этой нескромной просьбе ему было отказано[534].

Серов считал Пеньковского двойным агентом США и КГБ: «Видимо, этот подлец был двойником, работая на американцев. И одновременно был сексотом у КГБ»[535]. Историк Никита Петров писал: «Ну, прежде всего Пеньковский являлся сотрудником военной разведки (ГРУ), остальное, как говорится, факультативно. Понятно, что в системе Министерства обороны и в ГРУ существовала агентура военной контрразведки (3-го управления КГБ). И статус агента КГБ у Пеньковского мог быть, хотя и не обязательно. Работники КГБ, сидевшие “под крышей” в Госкомитете по науке и технике, могли использовать Пеньковского на доверительной основе. И его арестовали, судили и расстреляли за то, что он вел свою игру и обманул и ГРУ, и КГБ»[536].

Суворов даже полагал, что Пеньковского сольют сами американцы, недовольные тем, что его знания о весьма скромном ракетно-ядерном потенциале СССР лишали американских ястребов аргументов для наращивания гонки вооружений. «Пеньковский для ЦРУ — источник чрезвычайной важности. Ничего подобного в истории разведок не бывало… Но для Вооруженных сил Америки, для банкиров и воротил военной промышленности, для министров и сенаторов, для генералов и адмиралов откровения Пеньковского были хуже самых страшных новостей с биржи… Фонтан следовало заткнуть. Но как, если неизвестно, откуда поступают сведения? Очень просто. Надо допустить утечку информации. Пусть Хрущев знает, что кто-то его секреты выбалтывает. Пусть сам ищет того, кто сливает». Американцы сознательно допустили утечку о получении сверхсекретной информации, после чего Козлов дал поручение Семичастному провести тщательную проверку[537]. Так выйдут на Пеньковского. Но вряд ли эта версия соответствует действительности. Впрочем, об этом ниже.

Перейдем теперь к американским стратегическим возможностям.

У США было несомненное преимущество в географии. Возможность базирования на территории всей трещавшей по швам Британской империи, на территории завоеванных и союзных стран, позволяла иметь плацдармы для нападения на СССР с близкого расстояния и с любой стороны. К началу 1960-х американцы развернули в странах Западной Европы, Атлантике, Южной Корее, Японии, западной части Тихого океана тысячи средств доставки ядерного оружия. Так что США обладали подавляющим превосходством даже и без МБР. Но американцы активно развивали и этот компонент стратегических вооружений.

«В США разработкой баллистических ракет занимались раздельно армия и ВВС, — сообщал Черток. — Первая боевая ракета малой дальности “Редстоун” была разработана в США под руководством Вернера фон Брауна в арсенале Редстоун. Здесь были сосредоточены почти все вывезенные в 1945 году из Германии немецкие ракетчики. При непосредственном участии немцев там же в 1956 году была создана ракета средней дальности “Юпитер”»[538].

К 1962 году в США на вооружении состояло 253 межконтинентальные баллистические ракеты: 135 относительно старых жидкостных «Атласов», 108 — «Титан-1» и первых «Титан-2», а также 10 «Минитмен». Все «Титаны», «Минитмены» и 71 «Атлас» были размещены в шахтных пусковых установках.

США осуществили поистине революционный рывок, создав легкую МБР «Минитмен» на твердом топливе, которые сразу стали базироваться в шахтах и не требовали особой предполетной подготовки. Дальность — 10 тысяч километров, заряд 1,2 мегатонны, вероятное отклонение от цели — 400 метров. Их массовое развертывание намечалось с ноября 1962 года, всего планировалось выпустить тысячу «Минитменов». Готовились к массовому развертыванию и «Титан-2» с дальностью 15 тысяч километров и боеголовкой в 9 мегатонн[539].

Американцы имели превосходство и в числе ракет средней и малой дальности и, главное, в их локации.

«Юпитер», разработанный немцами, был принят на вооружение летом 1958 года и оснащен термоядерной головной частью мощностью в 1 мегатонну. Эскадрильи стратегических ракет «Юпитер» были переброшены в Турцию и Италию. Максимальная дальность стрельбы 3180 километров позволяла нацеливать их на объекты всей Украины, Кавказа, южной и средней России». Другой ракетой среднего радиуса, созданной на фирме «Дуглас аэрокрафт», присвоили название «Тор». Головная часть ракеты несла в себе термоядерный заряд мощностью 1,5 мегатонны[540].

Соединенные Штаты в 1961 году разместили 60 ракет «Тор» в Великобритании, 30 «Юпитеров» в Италии, 15 — в Турции. Эти ракеты были способны нанести по объектам Советского Союза ядерный удар общей мощностью до 125 мегатонн. «Наиболее опасными оказались РСД в Турции, покрывавшие все административно-промышленные центры в европейской части СССР, включая Москву, с подлетным временем менее 10 минут. Поскольку советские межконтинентальные баллистические ракеты того периода были частично размещены на открытых площадках и требовали определенного времени для подготовки к боевому пуску, возникла реальная угроза их уничтожения на земле. То есть ставилась под сомнение возможность эффективного ответного удара по США»[541].

Кроме того, только на европейских ТВД США имели — помимо ракет средней дальности — 200 оперативно-тактических ракет «Онест Джон» в Греции и Турции, около 1200 оперативно-тактических ракет «Матадор», «Капрал», «Лакросс», более 400 гаубиц, способных вести стрельбу атомными зарядами, расставленными в Бельгии, Италии, Голландии, Великобритании, Западной Германии.

Из флота американской стратегической авиации до Советского Союза с территории США долетали бомбардировщиками B-58А, которых к октябрю 1962 года насчитывалось 115. На аэродромах Европы, Дальнего и Ближнего Востока базировались также сотни стратегических бомбардировщиков B-47 и B-52. Всего к началу 1960-х в составе своих стратегических ядерных сил США имели 2850 самолетов бомбардировочной авиации. Кроме того, бомбить территорию СССР теоретически могла вся тактическая авиация США и их многочисленных союзников. Вблизи границ СССР на Западе и Дальнем Востоке Соединенные Штаты имели почти 10 тысяч тактических самолетов-носителей ядерного оружия в составе военно-воздушных и военно-морских сил и морской пехоты[542].

К моменту Карибского кризиса Соединенные Штаты располагали 9 атомными ракетными подлодками, на каждой из которых размещалось по 16 баллистических ракет с радиусом действия 2 200 километров и возможностью мгновенного старта без всплытия. Они базировались в Испании и Великобритании и могли наносить удары даже оттуда. Но чаще они дрейфовали в более близких к СССР акваториях.

Только в 1961 году США спустили на воду три ударных авианосца. Два типа «Китти Хок», водоизмещением в 80 тысяч тонн каждый, способных разместить по 85 самолетов, и один атомный, «Энтерпрайз», — водоизмещение 90 тысяч тонн, скорость 35 узлов, запас хода неограничен. Одновременно в состав флота введен первый в мире атомный ракетный крейсер «Лонг Бич», четыре атомные торпедные подводные лодки типа «Скипджек» с подводной скоростью более 30 узлов и заложено еще 15[543]. Флот США мог наносить ядерные удары по Советскому Союзу с помощью тяжелых сверхзвуковых палубных штурмовиков А-5 «Виджилент». Их к моменту кризиса было 57.

Во сколько раз американские стратегические силы превосходили советские и обеспечивало ли это Соединенным Штатам потенциал первого удара — то есть возможности нанесения превентивного удара без опасений получить ответный? Макнамара исходил из такой оценки: «Это правда, что в то время мы имели стратегические ядерные силы приблизительно в пять тысяч боеголовок против советских трехсот. Но, несмотря на такое количественное превосходство семнадцать к одному, мы не верили в способность осуществить успешный “первый удар” по СССР. Возможно, тем не менее Советы опасались, что мы можем это сделать»[544].

Кокошин писал, что в середине 1980-х Макнамара говорил ему, что, по американским оценкам, «такое превосходство не давало Вашингтону никаких гарантий того, что в упреждающем американском ударе будут поражены все советские ядерные средства, способные достигать территории США. Следует также иметь в виду, что у Советского Союза была значительная группировка ракетно-ядерных и авиационных средств, способных наносить ядерные удары по территории союзников США, по американским войскам (базам), находившимся во многих странах за пределами американской территории»[545].

Полагаю, американское превосходство было куда более серьезным, если учитывать возможность решения, по сути, стратегических задач тактическими средствами передового базирования. А возможность нанесения первого удара по СССР стало одной из излюбленных тем для обсуждения в Белом доме, как мы скоро увидим.

Был ли Хрущев, который любил порассуждать о равенстве стратегических сил СССР и США, в курсе реального положения дел? Не думаю, что он знал все об американском арсенале, но он знал многое.

Еще 29 июня 1960 года внешняя разведка направила Хрущеву аналитическую записку с анализом намерений руководства США в отношении СССР. Там приводились оценки Пентагоном соотношения стратегических сил, которое, как считали там, сложилось явно в пользу Америки. И прежде всего по количеству ракет, способных поражать цели на территории Советского Союза. Это позволяло уничтожить советские ракетные установки, тогда как СССР такой возможности в отношении ракетных баз США был лишен. Как докладывали разведчики, в Пентагоне рекомендуют воспользоваться такой ситуацией, чтобы нанести превентивный удар по Советскому Союзу, который может оказаться успешным. Если не поспешить, то Москва станет быстро ликвидировать отставание[546].

А вот свидетельство, которое оставил Черток: «Хрущев, прекрасно зная истинное положение дел, блефовал, противопоставляя нашу ракетную мощь сотням американских летающих крепостей В-52 — носителей ядерного оружия, десяткам «Титанов» и «Атласов». Американская разведка легко могла доказать неоспоримость ядерного превосходства США»[547].

Тем не менее желание американцев ограничить развитие советской ракетно-ядерной программы и осознание в Москве американского военно-стратегического превосходства объективно создавало основу для переговоров по контролю над вооружениями.

«В начале 1961 года некоторые люди в Белом доме, как советник по вопросам науки Джером Визнер или Карл Кайзен из Совета национальной безопасности, пытались замедлить гонку вооружений или хотя бы были сторонниками более серьезных разговоров с Советами до того, как рваться вперед, — констатировал Дэйвид Хальберстам. — В то время у США было 450 ракет, Макнамара просил 950, а Объединенный комитет начальников штабов — 3000. По оценкам СНБ, 450 было более чем достаточно для решения любых стратегических задач. Кеннеди тогда поинтересовался у Макнамары, зачем ему 950? Ответ был таков:

— Потому что это наименьшая цифра, с которой мы можем прийти в Конгресс без того, чтобы нас убили»[548].

Впрочем, сам Кеннеди не был сторонником экономии на вооружениях. «В отличие от Эйзенхауэра, Кеннеди никогда не боялся идти на сознательное использование бюджетного дефицита для достижения глобальных социально-экономических и внешнеполитических целей, — замечают Печатнов и Маныкин. — А это открывало дорогу для практически неконтролируемого роста военных расходов»[549].

При этом Кеннеди не был принципиальным противником контроля над вооружениями. С 1958 года действовал так называемый мораторий — добровольный и неофициальный отказ от испытаний ядерного оружия. И шли переговоры о заключении договора об их полном запрете. Логика понятна: без испытаний сложно качественно совершенствовать ядерный арсенал.

Кеннеди теоретически считал выработку такого договора вполне посильной задачей. Хрущев продолжал настаивать, что непременным условием заключения любого договора должно быть полное и всеобщее атомное разоружение. Полагая, что такое широкое требование нереалистично, Кеннеди продолжал делать упор на запрещение ядерных испытаний. И здесь вопрос во многом упирался в процедуры контроля. Американцы настаивали на многочисленных инспекциях для слежения за соблюдением будущего договора, Хрущев рассматривал инспекции как разновидность шпионажа, предлагая больше полагаться на национальные средства контроля.

Вена

«Важной особенностью президента Кеннеди было и то, что он все время как бы оставлял открытыми каналами для диалога между двумя правительствами, даже в периоды резкого ухудшения наших отношений. Это сыграло впоследствии большую роль при урегулировании кубинского кризиса и установлении прямой “горячей связи” между высшим руководством обеих стран»[550], — справедливо замечал Добрынин, который в 1961 году возглавлял Американское управление МИДа, а через год станет послом в США.

Историки СВР сообщают: «Первый шаг в деле использования неофициальных каналов администрация США сделала в декабре 1960 года после победы Дж. Кеннеди на президентских выборах. Н. С. Хрущев по линии посольства довел до нового президента США заинтересованность в улучшении и развитии советско-американских отношений, а также в активизации контактов на высшем уровне»[551].

Таких каналов связи окажется несколько. Первым и одним из наиболее часто используемым стал канал взаимодействия между Робертом Кеннеди и «журналистом» Большаковым.

Историки Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР (ГРУ) называют миссию полковника Георгия Никитовича Большакова беспрецедентной. «Фактически этот рядовой офицер ГРУ, находясь в Вашингтоне, исполнил роль доверенного лица советского руководителя Никиты Сергеевича Хрущева! Такого случая в практике советской военной разведки никогда не было»[552].

Большаков родился в Москве в 1922 году в семье железнодорожного служащего. Учился на курсах военных переводчиков при военном факультете Московского института иностранных языков. В годы войны был переводчиком на Карельском фронте, затем проходил службу в качестве помощника начальника разведки дивизии Северо-Западного фронта. В 1943 году Большаков стал слушателем Высшей разведывательной школы Генштаба, потом учился в Военной академии Советской армии (ВАСА). В 1951 году его отправили в первую служебную командировку в США, где он работал как «корреспондент ТАСС» в Нью-Йорке.

На Женевской конференции Большаков переводил маршалу Жукову, которому приглянулся. Вскоре он стал офицером для особых поручений при министре обороны. У Большакова появились новые знакомые, среди них — главный редактор газеты «Известия», зять Хрущева Аджубей. Когда Жуков оказался в опале, Большакова вернули в ГРУ и направили под «крышу» информационного агентства «Совинформбюро». В сентябре 1959 года с оперативным псевдонимом «Марк» он поехал в Вашингтон в качестве заместителя редактора журнала «Soviet Life».

В конце апреля 1961 года в баре Национального пресс-клуба, где частенько засиживался Большаков в поисках полезной информации, Фрэнк Хоулмен — журналист и близкий друг пресс-секретаря Роберта Кеннеди — предложил ему организовать встречу с Робертом Кеннеди. Большаков обратился к резиденту советской разведки в Вашингтоне за разрешением на такой контакт, и ему было отказано:

— Роберт Кеннеди мог бы обсудить все интересующие его вопросы с послом Михаилом Меньшиковым.

Но встреча все-таки состоялась. 9 мая Хоулмен пригласил Большакова на ужин в Джорджтауне, старинном и привилегированном районе Вашингтона. За столиком ресторана Хоулмен сообщил, что в 20.30 брат президента США будет ждать Большакова у входа в Министерство юстиции. Тому пришлось пренебречь запретом резидента.

Роберт Кеннеди, тщательно подбирая слова, сообщил Большакову: американское правительство и президент США обеспокоены тем, что Москва недооценивает способности нового правительства США и лично президента. Президент США готов отойти от внешней политики Эйзенхауэра, если это стремление найдет достойное понимание в Москве. Белый дом ищет нетрадиционные подходы к Кремлю, попросил проконсультироваться с «друзьями» в Москве и сообщить их мнение. Беседа длилась около часа сорока пяти минут. Большаков написал отчет, который попал на стол начальнику ГРУ Серову, тот информировал о нестандартном случае начальника Генерального штаба Захарова. От него о встрече советского разведчика и брата президента узнал министр обороны Малиновский, который и доложил Хрущеву.

Советскому лидеру, полагаю, особенно интересно было прочесть в отчете Большакова, что «Кеннеди, правительство США особенно волнует вопрос: с чего начать сближение с СССР. Президент желает встречи с Н. С. Хрущевым и считает, что эта встреча должна не только носить характер общего обмена мнениями, но и предусматривать достижение соглашения по конкретным проблемам, например, запрещение ядерных испытаний».

Хрущев, обсудив вопрос с товарищами, предложил, чтобы Большаков вновь встретился с Робертом Кеннеди и передал ему: «С момента предыдущей беседы с Р. Кеннеди он, Большаков, имел возможность подумать и посоветоваться с “друзьями” относительно поднятых им, Кеннеди, вопросов… Несмотря на то что в СССР и США существуют различные идеологические разногласия, тем не менее бесспорным является то, что в вопросе международных отношений между нашими странами по существу нет непреодолимых препятствий к тому, чтобы они могли поддерживать добрососедские отношения и решать имеющиеся спорные вопросы путем переговоров».

Новая встреча Большакова с братом президента состоялась, и с тех пор они стали регулярными. Подсчитано, что всего с мая 1961-го по октябрь 1962 года их было около пятидесяти. Обсуждали самые разные темы, начиная от политики и космоса, заканчивая театром и творчеством Льва Толстого[553].

Так Большаков оказался самым оперативным и прямым каналом связи между Хрущевым и Джоном Кеннеди. Брат президента сам установил порядок общения и позже сокрушался, что «к сожалению — как глупо, — я не записывал многие из обсуждаемых вопросов. Я просто пересказывал брату, о чем мы говорили, и он действовал в зависимости от этой информации. Я думаю, иногда он сообщал эту информацию Государственному департаменту, а иногда умалчивал о ней»[554].

Добрынину, судя по всему, этот канал общения с американским руководством не очень нравился. Он писал: «Большаков… был сотрудником нашей разведки в чине полковника, но ему категорически запрещалось заниматься какими-то другими делами, помимо этой связи. У него установились хорошие личные отношения с сподвижниками президента — он бывал у них дома, играл в теннис и т. п.

Большаков был исполнительным офицером, умевшим хранить в тайне свою связь (даже посол Меньшиков не знал о ней). Однако его серьезным недостатком было то, что он плохо знал дипломатическую сторону наших отношений с администрацией Кеннеди, не был в курсе деталей некоторых переговоров или позиций обеих сторон. Он, по существу, был хорошим “почтовым ящиком”, но не более… Шифрованные донесения Большакова (по военной линии посольства) попадали, минуя Громыко, только начальнику Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской армии, который их докладывал непосредственно министру обороны. Последний (поскольку оба министерства всегда соперничали) обычно докладывал депеши Большакова прямо Хрущеву, далеко не всегда информируя о них Громыко»[555].

Историк разведки Владимир Лота находил объяснение такому отношению Добрынина к Большакову: «Инертному Меньшикову инициативный Большаков не мешал. Для Добрынина же он был пятым колесом в телеге. Парадокс состоял в том, что запретить Большакову встречаться с Кеннеди Добрынин не имел права, так как Большаков имел мандат ЦК КПСС, но и поощрять эти встречи он не хотел. Послу было бы гораздо интереснее, если бы он сам неофициально встречался с братом президента США»[556].

Предложение о встрече на высшем уровне, пришедшее по неформальным каналам, было подтверждено и официально. Хрущев напишет: «Американская печать соответственно высказывалась за личную встречу Кеннеди с Хрущевым. Наконец, мы получили официальное предложение встретиться на нейтральной почве, то есть не в СССР и не в США. В Париже встреча состояться не могла, так как недавно попытка лидеров четырех держав договориться закончилась там провалом. О месте проведения новой встречи у нас состоялись предварительные переговоры. Она могла произойти в Вене, в Женеве или же в Хельсинки. Кеннеди предложил Вену»[557].

Кеннеди перед венской встречей был не в лучшей форме — и политически, и физически.

«За всей этой внешней бравадой скрывался человек, вступавший в самую важную неделю своего президентства, словно усталый, раненый главнокомандующий, недостаточно подготовленный и в недостаточной мере соответствующий тому, что ждало его в Вене, — писал американский историк Фредерик Кемп. — После Залива Свиней Хрущев внимательно изучил все слабые стороны Кеннеди, и их оказалось предостаточно.

На родине Кеннеди столкнулся с беспорядками на расовой почве, вспыхнувшими в южных штатах… Что касается Европы, то парижско-венская поездка Кеннеди была весьма рискованным предприятием, учитывая провал операции на Кубе, нерешенный конфликт в Лаосе и напряженность вокруг Берлина…

К прочим неудачам первого периода президентства следует отнести повторную травму спины, полученную во время церемонии посадки дерева в Оттаве; во время многочасового перелета в Европу боль усилилась. Он ковылял на костылях впервые с тех пор, как в 1954 году перенес тяжелейшую операцию на позвоночнике. Не желая разрушать созданный образ, он категорически отказывался появляться на костылях на людях, от этого боли в спине усиливались»[558].

Другой историк — Алан Бринкли — подтверждал, что «ежедневные инъекции кортизона позволяли держать болезнь Аддисона, сам факт наличия которой Кеннеди держал в тайне, под контролем. Хотя полностью победить болезнь не удалось. Но он страдал и от других тщательно скрываемых недугов, среди которых, по некоторым утверждениям, были колит, простатит, бессонница и венерические заболевания. Каждый день его лечило множество врачей. При этом Кеннеди позаботился о том, чтобы о существовании, по крайней мере, одного из них — Макса Джекобсона, который часто по нескольку раз в день давал ему амфетамины, — другие доктора некоторое время даже не догадывались. По их предписаниям Кеннеди ежедневно делали уколы целого ряда самых разнообразных препаратов.

Самой серьезной проблемой для Кеннеди оставалась его спина. Боли в позвоночнике часто становились невыносимыми»[559].

Перед поездкой в Европу Кеннеди резко сократил число официальных встреч и бесед, кроме имевших отношения к европейским делам и советско-американским отношениям[560].

Хрущев тоже готовился к встрече. 26 мая собрался Президиум ЦК, чтобы обменяться мнениями перед саммитом.

Присутствовавший на заседании Добрынин вспоминал настроение Хрущева: «Надо сказать, что с самого начала он исходил из ошибочной предпосылки, что молодого и малоопытного президента США можно, дескать, заставить отступить, в частности в берлинском вопросе, опираясь при этом на мощную группировку советских войск в Европе. Выступление Хрущева ясно свидетельствовало о его намерении оказать в Вене сильный нажим на президента Кеннеди по основным вопросам, особенно по германским делам»[561].

Хрущев был настроен довольно снисходительно по отношению к американскому коллеге и оптимистично касательно советских переговорных позиций.

— Я придаю большое значение встрече с Кеннеди, потому что мы приближаемся ко времени, когда мы должны решить германский вопрос. Это главное. Это сукин сын. Вы читали его статью? Я считаю, что эту статью, хотя она менее выгодна для нас, но с примечанием, стоит опубликовать… Его идея: что изменилось положение после 1955 года, соотношение сил другое и поэтому, мол, надо учитывать изменившееся положение и нельзя с Советским Союзом разговаривать так, как разговаривали до этого времени. Вот его основа[562].

— Могут ли предлагаемые им шаги по изменению статуса Берлина вызвать ядерную войну? — спросил Хрущев своих товарищей по Президиуму.

Да, сам же ответил он, а затем объяснил:

— Есть риск, и этот риск, на который мы идем, оправдан, я бы сказал, если в процентном отношении брать, больше, чем на 95 процентов, что войны не будет.

Хрущев заметил, что Соединенными Штатами управляют Пентагон и ЦРУ, поэтому «могут возникнуть некие силы и найти предлог, чтобы развязать против нас войну». Но европейские союзники и общественное мнение не позволят Кеннеди применить ядерное оружие в ответ на изменение статуса Берлина. Де Голль и Макмиллан «умные люди», и хорошо известно, что советские ракеты нацелены на объекты в Европе.

— Мы не вторгаемся в Западный Берлин, мы не объявляем блокаду, — сказал он, — а значит, не даем повода для боевых действий. Мы показываем, что готовы разрешить воздушное движение, но при условии, что западные самолеты будут садиться на аэродромах ГДР. Мы не требуем вывода войск. Хотя это незаконно, но мы не будем применять силовые методы для их выдворения из Берлина. Мы не будем отрезать пути поставок продовольствия и другие жизненно важные коммуникации. Мы будем придерживаться политики невмешательства в дела Западного Берлина. Исходя из этого, я не думаю, что прекращение состояния войны и оккупационного режима приведет к развязыванию войны.

Микоян был единственным, кто предупредил Хрущева, что вероятность войны больше, чем считает советский лидер.

— По-моему, они могут пойти на военные действия без применения ядерного оружия, — сказал Микоян, оценив, правда, вероятность этого события в 10 %, а не в 5 %, как Хрущев.

Первый секретарь возразил, что Кеннеди боится войны и не отважится на военные действия. Возможно, придется пойти на компромисс по Лаосу, Кубе и Конго, где у СССР превосходство неочевидно. Но что касается Берлина, то тут превосходство сомнений не вызывает.

— Я хочу, чтобы Малиновский, Захаров, Гречко хорошенько посмотрели, какое у нас соотношение сил в Германии и что нужно. Может быть, подбросить вооружение, одним словом, на тот случай, если надо будет подкрепление туда… На это срок вам полгода[563].

Вне протокола Хрущев, Громыко, его первый заместитель Кузнецов, Микоян и Суслов обменялись мнениями «О вопросах к проходящим переговорам по запрещению испытаний ядерного оружия». Лапидарная стенограмма дает представление о неизменности позиции на предстоявших переговорах: «Подписание соглашения о запрещении испытаний ничего не даст. Пусть США начинают первыми, если они хотят. Мы первые не начнем, а они произведут — мы тоже произведем взрыв. Связать идеи — о прекращении испытаний с идеей разоружения. Тогда снимаем вето в отношении контроля»[564].

Хрущев предпочел отправиться в Вену на поезде, чтобы по пути посетить почти родную Украину, а также почти братскую Чехословакию. Тысячи москвичей, официальные лица и дипкорпус провожали специальный поезд из шести вагонов на Киевском вокзале столицы.

Перед отправлением Хрущев отвел в сторонку американского посла Ллевелина Томпсона. В отправленной по результатам короткой беседы телеграмме в Вашингтон Томпсон сообщил: «Я думаю, что Хрущев хочет, чтобы встреча с президентом была приятной, и хочет по возможности занять такую позицию по некоторым вопросам, которая будет способствовать улучшению атмосферы и отношений. Я считаю это невероятно трудным, но думаю, что это возможно»[565].

Поезд Первого секретаря останавливался в Киеве, Праге и Братиславе. Везде его приветствовали восторженные трудящиеся и местное начальство. И везде Хрущев выступал с духоподъемными речами.

Хрущев ехал на саммит в приподнятом и весьма воинственном настроении, которое описывал Микоян: «Он тогда зазнался необычайно — после полета Гагарина в космос и укрепления наших отношений в Африке и Азии. Решил подавить молодого президента, только что политически проигравшего при высадке на Кубу, вместо того чтобы использовать этот шанс для разрядки»[566].

В Вене Хрущеву была организована приличествующая событию официальная встреча. Он вспоминал: «Венцы встретили нас очень хорошо, никаких выпадов не наблюдалось, проявлялись внимание и приветливость. Венцы говорили, что они очень довольны тем, что их город стал местом встречи двух лидеров. Отношение к нам было теплое, потому что мы в 1955 году заключили мирный договор и вывели войска из Австрии. Наши войска 10 лет находились на территории Австрии, а их вывод приписывали персонально мне. Это сделало, конечно, наше правительство, но я не отказываюсь от своей инициативы…

В Вену я прибыл в сопровождении министра иностранных дел Громыко, а президента Кеннеди сопровождал государственный секретарь США Раск. Сначала мы нанесли положенные визиты президенту и премьер-министру Австрии. Наша делегация была очень хорошо размещена. Затем назначили час первой встречи»[567].

Кеннеди тоже добирался до Вены окольными путями. Первым пунктом путешествия стал Париж, где его ждала восторженная встреча. «Блеск этого визита совершенно исключителен, все силы брошены на то, чтобы убедить американского президента в могуществе Франции и ее способности сохранить роль в европейском строительстве»[568], — пишет Каррер д’Анкосс. Когда Кеннеди с президентом Шарлем де Голлем проезжали по улицам города, их приветствовали тысячи французов. Де Голль вспоминал, что Кеннеди «прибыл в Париж, полный динамизма, окруженный атмосферой живейшего любопытства, представляя со своей блестящей и образованной супругой очаровательную пару. Публика встретила его с самой горячей симпатией»[569].

Но визит был не простым. «На отношениях де Голля с Кеннеди сказывалась его неприязнь к американцам из-за их стремления навязать свою политику европейским странам, — замечает историк Наталья Корсакова. — К тому же 70-летний опытный политик де Голль несколько скептически относился к молодому президенту США, порой распространяя на него неприязнь к его отцу Джозефу Кеннеди, послу США в Лондоне, которого де Голль невзлюбил со времен войны»[570].

Сам де Голль не был в восторге от переговоров: «Кеннеди предлагает мне всего лишь принять в каждом случае частичное участие в действиях, которые он намерен предпринять. Все это заставляет меня ответить ему, что Париж, безусловно, весьма расположен к тесному сотрудничеству с Вашингтоном, но то, что делает Франция, она делает по собственному побуждению»[571]. Де Голль дал понять, что в перспективе Франция может выйти из НАТО. Как вспоминал Соренсен, американский посол в Париже Джон Гэвин после встречи признался ему, что был «почти испуган этим твердым, холодным и безоговорочным заявлением о том, что США не должны вмешиваться в дела Европы»[572].

Вместе с тем де Голль настраивал американского лидера на жесткий разговор с Хрущевым, особенно по берлинскому вопросу:

— Когда завтра Хрущев будет заклинать Вас изменить статус Берлина, иначе говоря, отдать город ему, держитесь стойко! Это самая большая услуга, которую Вы сможете оказать всему миру, в том числе и самой России[573].

Из Парижа Кеннеди отправился в Австрию. Вена была в восторге от возможности оказаться в центре мирового внимания. Никогда до этого со времен Венского конгресса 1814–1815 годов она не становилась центром большой мировой политики. Никогда она не становилась таким местом притяжения для средств массовой информации: саммит приехали освещать по меньшей мере 1500 репортеров, не считая обслуживавший их персонал.

Передовая команда Кеннеди, выехавшая в Вену для подготовки прибытия президента, сделала все, чтобы досадить Хрущеву и его протокольщикам, выступавших против пышных церемоний. Чем больше они выступали, тем пышнее становился сценарий приезда Кеннеди, призванный продемонстрировать его растущую популярность в Европе. В итоге количество встречавших в венском аэропорту, черных лимузинов и американских флагов в городе зашкаливало.

К полудню 3 июня все полторы тысячи репортеров были возле резиденции посла США в Австрии.

В 12.45 подъехал черный лимузин Хрущева, Кеннеди двинулся навстречу советскому премьеру. Шел несколько скованно, но ничем не выдал боль, заглушенную лекарствами, уколами и плотно затянутым корсетом. Голосом, филигранно отработанным за годы избирательных кампаний, Кеннеди громко произнес традиционные американские «Как дела? Рад вас видеть».

— Взаимно, — ответил Хрущев, о чем тут же известил президента переводивший на встрече Суходрев.

Кеннеди, держа одну руку в кармане, отступил на шаг и с нескрываемым любопытством с высоты своего положения — он был на полголовы выше Хрущева — внимательно его изучал. Снимавшие журналисты запечатлели первые исторические рукопожатия двух лидеров — на красной ковровой дорожке, постеленной на ступенях резиденции американского посла, оштукатуренного серого особняка с коричневыми каменными колоннами. Кеннеди не прекращал глазеть на Хрущева, как на диковинку[574]. Два лидера прошли в выстеленный гравием внутренний дворик, скрывшись от прессы за стволами елей и согнувшимися ветвями ив.

На первой беседе с советской стороны присутствовали Громыко, Меньшиков, Добрынин, Суходрев, с американской — Раск, Ф. Кодер, Чарльз Болен, посол в Москве Ллевелин Томпсон, переводил Акаловский.

В течение нескольких первых минут — без особого успеха — пытались вести светскую беседу. Кеннеди начал на правах хозяина (разговор по советской записи):

— Рад видеть вас здесь, господин Председатель. Мы уже с вами встречались в Вашингтоне, когда вы беседовали с членами сенатской комиссии по иностранным делам. Я также знаком уже с вашим министром иностранных дел и, конечно, с вашим послом в США. Я проявил интерес к организации встречи между нами, так как хотел установить с вами личный контакт и побеседовать по вопросам, затрагивающим отношения между нашими двумя странами. Я рад, что вы смогли приехать в Вену, и надеюсь, что предстоящие два дня откроют перед нами перспективу достижения большего понимания нами взглядов друг друга.

— Я также считаю нашу с вами встречу полезной, — ответил Хрущев и тоже припомнил их первый контакт. — Я помню, как мы с вами встретились в Вашингтоне, помню, в частности, что вы, кажется, тогда несколько опоздали на мою беседу с американскими сенаторами, и мы поэтому успели обменяться с вами лишь несколькими словами. Помню, я тогда сказал, что слышал о вас как о человеке, подающем большие надежды в политической деятельности. Теперь мне тем более приятно вновь встретиться с вами уже в вашем новом положении президента США.

— Спасибо. Вспоминаю, что вы тогда, при нашей первой встрече, заметили, что я еще очень молод. Однако с тех пор я успел намного постареть.

— Разве я вам тогда это говорил? — удивился Хрущев. — Я обычно стараюсь не говорить молодым людям, что они молоды, потому что знаю, что молодые всегда хотят выглядеть старше, так же как старые всегда хотят выглядеть моложе своих лет. Я сам испытал это чувство, так как в свое время тоже долго сохранял молодой вид.

После реплик, подчеркнувших большой возрастной разрыв между собеседниками, Кеннеди попробовал перейти к делу:

— Я заинтересован в том, чтобы обеспечить такое положение, при котором — в течение того срока, когда я буду занимать пост президента, — нам удалось бы одновременно защитить интересы наших стран и обеспечить мир, не упуская из вида при этом необходимость обеспечения безопасности наших собственных государств.

— Говоря за нашу страну, могу сказать, господин президент, что мы давно стремимся и будем стремиться к тому, чтобы наши отношения с Соединенными Штатами и их союзниками были направлены на обеспечение мирного, дружественного развития. При этом мы отнюдь не хотим договариваться с вами за счет ваших союзников, за счет каких-то третьих государств, поскольку такое стремление означало бы не желание обеспечить мир, а желание изменить нынешнее соотношение сил… Таким образом, наше стремление заключается в том, чтобы наши две страны никогда не приходили в столкновение друг с другом, которое было бы опасно для дела мира…

В экономической области — а это в конечном счете самое главное — у нас с вами нет никаких оснований для конфликта. Соединенные Штаты — богатейшая страна, достигшая высокого уровня развития техники, промышленности и экономики. Вы имеете почти все необходимые для вашего дальнейшего развития источники сырья. Мы пока еще беднее вас — и мы это откровенно признаем. Но у нас имеются огромные, неисчерпаемые потенциальные возможности развития нашей экономики, и мы будем ее развивать. При этом мы будем ее развивать не путем завоевания других народов или посягательств на их права, а путем использования своего сырья, своих человеческих резервов[575].

Кеннеди перебил Хрущева, чтобы соврать:

— Темпы вашего развития действительно производят большое впечатление и, несомненно, доставляют вам удовлетворение.

— Экономическое развитие нашей страны не представляет собой угрозы для кого-либо другого и, если даже может возникнуть у той или другой стороны такое чувство, как зависть, то ее надо подавлять. Хотя мы сейчас беднее вас, мы будем богаче, причем эта наша уверенность основана на конкретных расчетах. Вы можете не согласиться с тем, что Советский Союз перегонит США в своем экономическом развитии.

И здесь разговор пошел на тему, которую посол Томпсон настоятельно советовал Кеннеди избегать: сопоставление преимущества двух систем — социализма и капитализма. «Кеннеди не мог одержать победу над коммунистом, имевшим огромный опыт диалектических дискуссий, — замечал Кемп. — Однако Кеннеди приехал в Вену абсолютно уверенный в силе своего убеждения, а потому не мог сопротивляться искушению»[576].

Предсказуемо, эта дискуссия никуда не привела.

— Главное, что, по нашему мнению, должны признать западные державы, и особенно Соединенные Штаты как лидер западного мира, это то, что коммунизм существует сейчас в мире и притом он завоевал себе право на дальнейшее развитие, — начал Хрущев. — Я говорю сейчас об этом, так как в прошлом Даллес, руководивший внешней политикой Соединенных Штатов, отрицал это право и стоял, по существу, на позициях ликвидации социалистических стран. Но такие попытки заведомо обречены на провал и не могут привести к созданию хороших отношений между нашими странами. Надо признать, что существование социалистических стран является объективным фактом и не зависит от вас так же, как ваше существование не зависит от нас. Надо признать наличие в мире двух систем и строить свои отношения друг с другом так, чтобы обеспечивать мирное развитие отношений между ними. Я поднимаю этот вопрос не ради дискуссии, ибо уверен, что не смогу убедить вас в преимуществах коммунизма, так же как вы не сможете убедить меня в преимуществах капитализма. Я говорю о том, что мы должны де-факто признать существование двух систем.

— Меня же главным образом беспокоит тот факт, — парировал Кеннеди, — что вы стремитесь ликвидировать нашу систему в других странах, хотите уничтожить влияние моей страны там, где оно традиционно проявлялось. Вы хотите ликвидировать свободную систему в других странах.

— Вы заблуждаетесь и неправильно толкуете нашу политику. На самом деле мы противники насильственного насаждения какой-либо системы, в том числе и нашей, в других странах. Мы говорим, что наша система в конечном счете одержит победу, но это совсем не предполагает, что мы будем добиваться этой победы насильственным путем, путем вмешательства во внутренние дела других стран. Вы можете не соглашаться с нашей точкой зрения и высказывать свои взгляды. Но изменение общественного строя в той или иной стране, по нашему глубокому убеждению, зависит целиком и полностью от самого народа этой страны[577].

И далее Хрущев прочел президенту короткую лекцию по марксистской теории общественно-экономических формаций. В мемуарах он напишет: «Кеннеди — умный человек, но защищал интересы своего класса. Я же был несколько удивлен и поэтому во время переговоров немного иронизировал над ним, высмеивая его позицию как несовременную и устарелую»[578].

— Мы считаем, что на исторической арене происходит непрерывное соревнование между старым, отжившим строем и новым, движущимся вперед строем. В свое время на основе такого соревнования капитализм пришел на смену феодализму. Открытым столкновением этих двух систем была французская революция, на борьбу с которой поднялась тогда вся Европа, организовав Священный Союз для защиты феодализма. Но ведь из этого ничего не вышло. Борьбу против французской революции возглавила тогда царская Россия, а сейчас она сама стала социалистической страной.

Кеннеди решительно возражал:

— Мы допускаем, что иногда коммунистическая система может победить в той или иной стране на основе свободного выбора народа, но зачастую происходит иначе, а именно — незначительная группа захватывает контроль над тем или иным районом или над той или иной страной, где раньше преобладало влияние нашей системы, причем эта группа затем начинает совершать враждебные акции по отношению к нам. Поэтому такие события, которые вы называете исторически неотвратимыми, для нас являются источником озабоченности, тем более что мы не считаем их исторически неизбежными. Вы считаете победу своей системы неизбежной. Мы с этим, конечно, не согласны, ибо если бы мы согласились с вашим толкованием, это означало бы, что мы не верим в правоту нашего дела. А мы в него верим так же свято, как вы в ваше.

Хрущев был коммунистом, уверенным в своей правоте и непоколебимым. У Кеннеди не было никакого опыта общения с подобными людьми. При этом советский лидер только разогревается.

— Но если я правильно вас понял, господин президент, вы хотите воздвигнуть нечто вроде плотины на пути развития человеческих умов. Это невозможно, этого человек сделать не в силах. Могу совершенно категорически заверить вас в том, что Советский Союз никогда не будет навязывать своих идей путем войны… Идеи нельзя принести в страну на концах штыков, как говорили раньше, хотя теперь правильнее было бы сказать — на концах ракет. Всякая попытка силой навязать свою идеологию означает войну, а мы этот путь исключаем.

— А разве Мао Цзэдун не говорил, что власть приносится в страну на штыках?

— Мао Цзэдун не мог этого сказать, потому что он марксист, а мы, коммунисты, как в прошлом социал-демократы, всегда были противниками войн.

— В современных условиях в случае просчета с чьей-либо стороны последствия войны надолго предотвратят возрождение наших стран, которые понесут огромные потери в войне, — заметил Кеннеди. — Поэтому я надеюсь, что, несмотря на ваши взгляды, вы все же поймете и наши, что, мне кажется, приведет к улучшению перспектив мирного развития.

— Вы употребили слово «просчеты», — ухватился за это слово Хрущев. — Я, конечно, по профессии не бухгалтер, чтобы считать, кто сколько допустил этих просчетов, да и есть ли вообще весы, на которых можно было бы их взвесить. Но, во всяком случае, мы свои интересы всегда будем отстаивать. Быть может, вы будете считать это просчетом с нашей стороны, а для нас это жизненные интересы нашей страны. Это словечко надо очень умеренно использовать, а в западных странах оно сейчас обыгрывается чересчур широко. Мы очень хорошо понимаем, что такое война в современных условиях, да и вы, думаю, не хуже нас это понимаете. Так что давайте положим эти «просчеты» в сейф. Это словечко на нас не действует. А если вы будете наступать на наши интересы, мы дадим необходимый отпор. В данном вопросе действует старый закон физики: всякое действие вызывает соответствующее противодействие.

— Я хотел бы разъяснить свою точку зрения. Я сюда приехал именно для того, чтобы добиться более ясного представления у каждого из нас относительно того, куда каждый из нас идет.

— И я так понимаю нашу встречу. Мы хотим поговорить с вами, господин президент, чтобы не ухудшать, а улучшать наши отношения. Если мы добьемся этого, тогда и расходы на эту поездку будут оправданны, а главное — будут оправданны надежды человечества[579].

Взглянув на часы, собеседники с удивлением обнаружили, что уже два часа и обед стынет. На обед повар американского посла приготовил говядину по-веллингтонски. Запивая ее водкой с сухим мартини, Хрущев продолжал рассуждать на разные темы — от агрономии до космоса. Не мог с гордостью не помянуть Гагарина. Кеннеди в ответ предложил Хрущеву осуществить совместную миссию на Луну. Сначала Хрущеву идея не понравилась, но потом, подумав, он произнес:

— Хорошо, почему бы и нет?

Это был первый пункт, по которому наметилось согласие. Впрочем, продолжения идея иметь не будет.

В своем застольном тосте Кеннеди был краток. Он похвалил «живость и энергию» Хрущева и выразил надежду, что переговоры окажутся результативными. Хрущеву лаконизм не был свойственен. В ответном тосте он сперва рассказал историю своих — изначально хороших — отношений с Эйзенхауэром. Хрущев сказал, что «почти уверен, что Эйзенхауэр не знал о полете U-2», но как благородный человек взял вину на себя. Полет организовали те, кто стремился ухудшить американо-советские отношения, — и им это удалось. Затем Кеннеди узнал о вкладе советского лидера в его избрание президентом: Никсон потерпел поражение на выборах потому, что Хрущев отказался выпустить из тюрьмы американских летчиков. Если бы их освободили, Кеннеди потерял бы как минимум 200 тысяч голосов.

— Не рассказывайте об этом во всеуслышание, — смеясь, взмолился Кеннеди. — Если вы будете говорить, что я нравлюсь вам больше, чем Никсон, то дома меня ждут серьезные неприятности[580].

После обеда Кеннеди предложил прогуляться — в компании одних только переводчиков: Томпсон и другие советники Кеннеди полагали, что Хрущев окажется более покладистым без Громыко и других товарищей.

Кенни О’Доннелл и Дэйв Пауэрз наблюдали из окна второго этажа: «Хрущев продолжал ожесточенно что-то доказывать, кружил вокруг Кеннеди, наскакивал на него, как рассерженный терьер, и гневно грозил пальцем». Кеннеди шел прогулочным шагом, останавливаясь время от времени, чтобы сказать несколько слов, не выказывая огорчения и гнева. О’Доннелл пил австрийское пиво и ругал себя за то, что не взял фотоаппарат или кинокамеру. И он видел, как тяжело давалась прогулка Кеннеди, который морщился от боли, когда наклонялся к Хрущеву[581].

Кеннеди признал, что его положение в США довольно шатко из-за победы небольшим числом голосов и недостатка поддержки в Конгрессе и попросил Хрущева не требовать уступок, способных еще сильнее подорвать его позиции. Хрущев ответил на это пространной тирадой о Берлине[582].

После прогулки переговоры по предложению Кеннеди продолжились в том же узком формате — один на один с переводчиками. Президент вернулся к общему положению в мире, предложив заняться конкретными вопросами на следующий день.

— Я хорошо понимаю, господин председатель, вашу ссылку на смену феодализма капитализмом, и я также хорошо вас понимаю, когда вы говорите, что наше время характеризуется упадком капитализма и приходом на смену ему социализма. Меня беспокоит в этой связи главным образом тот факт, что в прошлом переход от феодализма к капитализму, начало которому было положено французской революцией, привел к бурным событиям в Европе и коренным переменам в жизни всех европейских стран. Точно так же еще раньше переход от безраздельного господства католицизма в Европе к разделу Европы на лагерь католиков и протестантов привел к 100-летней войне. Из этих исторических событий следует, что во время переходного периода необходимо проявлять особую осторожность в подходе к различным спорным проблемам, — блеснул знаниями истории Кеннеди.

— Согласен с вами.

— Революция в России также привела к коренным переменам в мире и в свое время вызвала интервенцию других стран и другие события. С развитием новых ужасных средств разрушения необходимо достигнуть большого понимания обеих сторон сложившегося в мире положения и намерений друг друга.

И здесь Хрущев позволил себе длинный и во многом пророческий монолог:

— Насколько я могу судить по вашим выступлениям, господин президент, а также по выступлениям других американских государственных и политических деятелей, у нас во многом существует разное понимание положения в мире. Когда в любой стране народ поднимается на борьбу против угнетения, против тирании и реакции, вы тут же говорите, что это — дело рук коммунистов, что это, мол, рука Москвы. На деле это не так. Эта борьба отсекает стремление народа к лучшей жизни. Приведу в качестве примера Иран. Мы там ничего не делаем. Но народ в Иране живет в такой нищете, что страна кипит буквально как вулкан. Можно не сомневаться в том, что недовольство народа в конечном счете приведет к тому, что шах будет свергнут, а вы своей поддержкой прогнившего режима в Иране лишь вызываете среди народа недовольство политикой США. Эта ваша политика приводит к тому, что народ с еще большей симпатией относится к нашей стране, ибо знает, что мы не сочувствуем диктаторам, угнетателям и тиранам.

Возьмите Кубу. Там горстка патриотически настроенных людей во главе с Фиделем Кастро свергла диктаторский режим, так как народ не мог больше терпеть нищеты и бесправия. Но когда свергали Батисту, получилось так, что монополистические круги США поддерживали его, и поэтому ненависть народа к диктатору Батисте была перенесена на американские монополии. Недавняя высадка десанта на Кубу, по существу, привела лишь к укреплению революционной власти, так как народ еще раз воочию убедился в том, что Фидель Кастро хочет улучшить положение своего народа, поднять просвещение, промышленность, поднять жизненный уровень народа, в то время как контрреволюционеры, поддерживаемые вами, хотят навязать народу нового Батисту и вновь обречь страну на нищету и прозябание. Таким образом, получается, что ваша политика, по существу, льет воду на мельницу коммунистов. Ведь Фидель Кастро не коммунист. Но вы своими действиями можете так вышколить его, что он в конечном счете может стать коммунистом, и тогда это уже будет ваша заслуга. Так что хотя вы и противники коммунизма, но на практике своими действиями вы зачастую доказываете правоту коммунистических идей. Ваша политика в отношении такой страны, как Куба, чревата серьезной опасностью. Ведь вы оправдываете свои действия тем, что Куба якобы представляет угрозу для США. На деле, конечно, всему миру ясно, что это не так. Как может 6– или 7-миллионный народ Кубы угрожать вашей стране с ее 170-миллионным населением? Однако вы создаете опасный прецедент и, по существу, показываете, что в случае если соседние с вами страны будут проводить политику, отличающуюся от вашей, то вы можете напасть на них. Но если принять этот тезис, что же мы должны делать с такими странами, как Иран или Турция, которые связаны с вами военными договорами, прямо направленными против нас, и где вы настроили своих ракетных баз? Что же, тогда и мы должны напасть на них, как вы на Кубу? Ведь они во столько же раз слабее нас, насколько Куба слабее США.

Если великие державы будут присваивать себе право вмешиваться в дела других стран только из-за того, что им не нравится политика, проводимая этими странами, то это будет чревато большими опасностями, и здесь, выражаясь вашим языком, не исключены просчеты. Мы поэтому довольны вашим заявлением о том, что в отношении Кубы вы допустили ошибку. Давайте же действовать так, чтобы не допускать впредь каких-либо ошибок. Это будет способствовать спокойствию в мире и не будет порождать просчетов.

— Согласен с вами, что если в Иране новый премьер-министр не улучшит коренным образом положение народа, в правительстве этой страны произойдут изменения, — признался Кеннеди.

— Но без нашего участия, — заранее умыл руки Хрущев.

— Что касается Кубы, то я никогда не сочувствовал Батисте и говорил, что я был бы рад мирным путем урегулировать вопросы экономических отношений и другие вопросы с Фиделем Кастро, — соврал Кеннеди. — Мои разногласия с Кастро проистекают не из того, что он проводит политику, направленную против монополий, а из того, что он провозгласил политику, которая в условиях, когда Куба может быть использована как база, может породить такое положение в Латинской Америке, которое приведет к ущербу и опасности для США. Так что дело не в самой Кубе, как таковой. Иран и Турция сами по себе, конечно, не представляют угрозы для вас, хотя там и есть наши базы, подобно тому, как Куба сама по себе не представляет угрозы для США. Однако вы же сами неоднократно заявляли, что не потерпите по соседству с вашей страной, например, в Польше, враждебного вам правительства. Что касается Кастро, то мы поддерживали бы его, если бы его правительство пришло к власти в результате свободных выборов. Но Кастро ведь заявил, что на Кубе не будут проведены такие выборы.

— Это соответствует нашей позиции, ибо мы тоже считаем, что вопрос о выборе той или иной социальной системы должен решаться каждым народом самостоятельно, — вновь разошелся Хрущев. — Однако, если Фидель Кастро принял решение не проводить в настоящее время выборов, это отнюдь не дает кому бы то ни было права вмешиваться во внутренние дела Кубы. Если, допустим, Фидель Кастро не даст своему народу свободу, то народ просто-напросто перестанет поддерживать его, и он превратится в нового Батисту, которого народ свергнет.

Теперь я хотел бы высказать некоторые соображения относительно непоследовательности политики США. Ну какая, например, демократия существует в Иране? Шах Ирана говорит, что он якобы от самого бога получил власть, но мы-то ведь знаем, кто он такой. Его отец захватил власть путем убийств, насилия, а до этого он был простым кавалерийским вахмистром.

Или возьмите Франко. Вы прекрасно знаете, каким путем он пришел к власти. Вы знаете, что он силой захватил власть с помощью итальянских и немецких фашистов, и все же вы его поддерживаете. Так что, как видите, нет последовательности в американской политике, и это ваша слабость. Ведь получается, что вы на деле оказываете поддержку всем реакционным режимам. Значит, в глазах народов вы, по существу, поддерживаете их врагов. Вот почему наша политика пользуется гораздо большей популярностью среди народов, чем ваша, господин президент.

Фидель Кастро не говорит, и я не могу точно предсказать, в каком направлении он и его правительство пойдут, но он воочию видит, что в тяжелую для Кубы минуту Советский Союз поддерживает его, оказывает ему экономическую помощь, а вы совершаете нападение на Кубу. Поэтому не исключено, что подобной вашей политикой вы можете заставить его стать коммунистом. Вы сказали, что были готовы мирным путем договориться с Кастро по различным спорным вопросам. Что же, мы были бы только рады, если бы это произошло. Мы хотим нормализации отношений всех стран друг с другом, в том числе и отношений между США и Кубой. Это, по нашему мнению, обеспечит разрядку не только в Латинской Америке, но и на других континентах земного шара.

Возьмем Лаос. Вы ведь знаете, господин президент, кто породил кризис в этой стране. Это сделало ваше правительство и поступило при этом весьма неразумно. Сейчас, если говорить совершенно откровенно, вы посылаете в Лаос оружие, и мы посылаем, но большой успех имеют в Лаосе те, кому мы даем оружие. Почему? Да потому, что оружие, которое вы даете, направлено против лаосского народа и солдаты, которые им пользуются, не хотят воевать против своих братьев, и не воюют. В прошлом Соединенные Штаты оказали Чан Кайши для борьбы против народной армии Китая на 6 млрд долларов военной помощи в виде танков, самолетов, орудий и другого оружия. Но кончилось все это тем, что Мао Цзэдун разбил Чан Кайши и ваше оружие попало в руки народной армии, хотя она была в то время слабее тех, кого вы поддерживали.

Так что ваша помощь и поддержка реакционных сил таит в себе большую опасность и может лишь привести к большим осложнениям. Ведь если вы везде и всюду будете вмешиваться, помогать реакционным силам удержать под своим господством народы, мы вынуждены будем выступать против, а все это приведет к серьезным обострениям. Поэтому мы решительно выступаем за полное невмешательство во внутренние дела любой страны.

— Я хотел бы с вашего разрешения объяснить логику того, что вы считаете нелогичным в нашей политике, — наконец получил возможность что-то сказать Кеннеди. — Дело в том, что мы считаем, что в настоящее время китайско-советский блок, с одной стороны, и США и их западноевропейские союзники — с другой, находятся с точки зрения соотношения сил в состоянии равновесия. При этом я сейчас не говорю о том, в каком направлении будут развиваться события в дальнейшем. Вы считаете, что это развитие будет в вашу пользу, я считаю, что в нашу. Но факт остается фактом, такое равновесие сил сейчас имеется.

В этой связи меня особенно волнуют три момента. Во-первых, необходимость того, чтобы все народы имели возможность свободно избирать для себя форму правления на основе тех законодательных процессов, с которыми мы все знакомы. Мы бы хотели, чтобы этот принцип восторжествовал и на Кубе, и в Испании, хотя отдаем себе отчет в том, что в настоящее время по тем или иным причинам это невозможно.

Во-вторых, необходимо учитывать соображения стратегического характера. Испания — это изолированная страна, не имеющая союзников. Там действительно существует диктатура Франко, но она не является частью общемировой системы. Иными словами, Испания не является фактором, увеличивающим мощь нашей системы, а является изолированной единицей.

— А ваши базы в Испании? — поинтересовался Хрущев.

— Они уходят в историю в связи с изменением техники.

— Уходят, но ведь еще не ушли.

Кеннеди решил не вдаваться в отношения Соединенных Штатов с дружественным им фашистским режимом Франко.

— США оказывает помощь и такой коммунистической стране, как Югославия. Вы спрашиваете, как объяснить логику такой нашей политики. Дело в том, что если бы в Испании победил коммунистический режим, который был бы тесно связан с вами, то равновесие сил между нашими двумя системами резко изменилось бы в вашу пользу. А когда в Западной Европе происходит столь резкое изменение равновесия, это уже является предметом озабоченности для моей страны.

Вопрос о Лаосе вызывает у меня особую озабоченность, поскольку мы в этом районе довольно глубоко связаны своими обязательствами. Это означает, что происходящие там события затрагивают жизненные интересы США и наши стратегические планы. Когда я в начале этого года вступил в должность, США уже подписали протокол к пакту СЕАТО, согласно которому Лаос находится в сфере деятельности этого пакта.

— Я хотел бы вернуться к вопросу о Кубе, — Хрущев продолжал наступать. — И к вопросу о режимах, которые мы считаем прогнившими. Я мог бы назвать значительное число стран, где правительства, пришедшие к власти путем насильственных действий, пользовались и пользуются вашим признанием и поддержкой. В Пакистане, например, генерал Айюб Хан просто-напросто прогнал прежнего президента и объявил себя президентом страны, но он ваш союзник и вы его поддерживаете. Такое положение существует и во многих других странах, в частности Латинской Америки, где вы поддерживаете антинародные режимы.

Теперь я хотел бы высказать некоторые соображения относительно провозглашения вами политики подготовки к партизанской войне против режимов, которые вам не нравятся. Это опасная линия, ибо она по существу означает военное вмешательство в дела других народов. Засылка «партизан» в чужую страну для борьбы против народа этой страны обречена на провал. Я сам очень хорошо знаю, что такое партизанская война, так как более трех лет провел в армии в Гражданскую войну. Наша армия и партизаны действовали в то время на Юге, и мы все были одеты тогда в английское обмундирование, потому что мы разбили Деникина, который получал оружие и обмундирование от англичан. Наши же солдаты до этого были голодны и босы, и все же мы победили.

Надо учитывать и тот факт, что сейчас другие времена и на свете появились новые грозные виды оружия. Я не знаю точно, сколько у каждого из нас есть этого оружия и есть ли у нас с вами точное равновесие, но несомненно одно: у нашей страны этого оружия достаточно, чтобы разрушить земной шар. Так давайте же не вмешиваться в чужие дела. Сейчас Португалия ведет захватническую войну против Анголы. Что делать народу Анголы? Ему не остается ничего другого, как только подняться на священную войну за свое освобождение от господства Португалии, вашего союзника. Вы поддерживаете португальских колонизаторов, а мы выступаем против них. Когда-то в прошлом США были лидерами освободительного движения и сами в вооруженной борьбе добились свободы от английских колонизаторов. В то время русский царь (Хрущев должен был иметь в виду Екатерину II. — В. Н.) в течение ряда лет отказывался признать США, считая их крамольным государством, а сейчас эти самые США отказываются признать народный Китай, потому что не согласны с социальным строем, утвердившимся в этой стране. Вот как изменилось положение, господин президент.

— По вопросу об Анголе в ООН голосовали вместе с вами, чем, между прочим, вызвали недовольство Португалии, — напомнил Кеннеди. — Так что, как видите, мы проголосовали против нашего союзника.

— А как насчет действий в отношении вашего союзника Бельгии в Конго или вашего союзника Франции в Алжире? — продолжал атаку Хрущев.

— Мы оказали поддержку действиям ООН, которые недавно привели к тому, что в Катанге значительно уменьшилось влияние бельгийцев, — не сдавался Кеннеди. — Мы постоянно поддерживали все действия, направленные на уменьшение влияния Бельгии в Конго, чем вызвали недовольство Бельгии. Соединенные Штаты всегда поддерживали освободительное движение в Африке.

— Может быть, и так, но уж больно робким голосом вы его поддерживали. Бельгия, возможно, была недовольна, но еще более недовольны были колониальные народы.

— Да, это факт, что мы через НАТО являемся союзниками многих колониальных держав, таких как Англия или Франция, — признал Кеннеди, — но это тоже факт, что за последние 15 лет на мировой арене появилось около 25 новых независимых государств.

— Да, но как это произошло и ценой каких усилий? — поинтересовался советский премьер. — Если бы Советский Союз и США объединили свои усилия, колониальное влияние можно было бы очень быстро ликвидировать.

— Нас сильно обеспокоило ваше выступление в январе, в котором вы проводите параллели между тремя видами войн и, в частности, говорите о своей поддержке национально-освободительных войн, как вы их называете. Это, повторяю, встревожило нас, и мы стали с опаской ожидать конкретного проявления этой вашей политики.

Хрущев неторопливо объяснил:

— Мы рассматриваем дело следующим образом. ООН приняла решение о предоставлении независимости колониальным народам, но Португалия не хочет выполнять это решение. До каких пор она будет противиться решениям международной Организации? Что же нам ждать, пока Португалия соизволит даровать свободу своим колониям, а она, может быть, вообще никогда не согласится это сделать. Так что же остается народу делать, как не восставать, и он восстает против гнета.

Или возьмите, к примеру, Алжир. Де Голль — умный человек, и сам, может быть, и больше сделал бы, чем делает, для прекращения войны в Алжире, но там некоторые его генералы выступают против урегулирования алжирского вопроса. Впрочем, это внутренний вопрос. Главное заключается в том, что алжирский народ — а это по национальности арабы — хочет независимости. Что же ему делать — сидеть и ждать сложа руки? И народ поднимается на борьбу, на священную войну за свою свободу. Такие войны будут происходить и впредь, и мы будем оказывать борющимся народам свою поддержку. Да иначе и не может быть, потому что, если встать на путь отрицания справедливости такой борьбы, это, по существу, равносильно тому, чтобы сказать угнетенным народам — ждите, пока не получите свободу из рук своих угнетателей.

Ваши отношения с КНР сейчас достигли состояния крайнего обострения, и такое положение будет продолжаться, пока вы не прекратите оккупацию Тайваня. Самое разумное, что могли бы сделать США, это признать КНР и обеспечить предоставление народному Китаю места в ООН. В самом деле, какая это Организация Объединенных Наций, если в ней не представлен Китай?»

Кеннеди отбивался, как мог:

— Во-первых, о достижении африканскими странами национальной независимости. Африка, по нашему мнению, уже сделала огромный шаг вперед на этом пути, причем Соединенные Штаты неизменно выступали на стороне этого движения. Может быть, мы могли бы и больше сделать, но в этом вопросе мы сталкиваемся с некоторыми трудностями в плане наших отношений с Англией и Францией. Что касается меня лично, то еще в 1956 году я выступал в Сенате за предоставление африканским народам права на самоопределение.

Во-вторых, несколько слов о Китае. Я, конечно, отдаю отчет в том, что Китай — это могущественная страна, население которого составляет одну четверть населения земного шара, что мощь Китая растет из года в год и что плохие отношения между США и Китаем неизбежно отражаются на положении во всем мире. Однако если мы уйдем с Тайваня, это нанесет ущерб стратегическим интересам и безопасности США и приведет к усилению угрозы распространения влияния Китая на соседние страны Азии.

— Интересная у вас концепция, господин президент. Мы, конечно, с этим никак не можем согласиться. Я теперь, кажется, начинаю понимать ваше отношение к политике нейтралитета. Вы, стало быть, признаете в качестве нейтральной страны лишь ту, которая следует в фарватере вашей политики, а если какая-либо страна проводит иную политику, вы, видимо, такого нейтралитета не признаете.

— Мы верим в возможность существования стран с разными социальными системами при условии, что они проводят независимую политику. Доказательством этого может служить тот факт, что США оказывает помощь Югославии, Индии (которой и вы оказываете помощь), Бирме и другим. У нас вызывает тревогу лишь то, что в случае победы в той или иной стране ваших идей, эта страна крепко привязывает себя к вашей политике, что не может не затрагивать нашей безопасности. Вы в неменьшей степени были бы обеспокоены, если, к примеру, такая страна, как Польша, вдруг стала проводить политику, чуждую Советскому Союзу.

— Советский Союз проводит политику полного невмешательства во внутренние дела других стран и уважает нейтралитет любой страны, независимо от пути ее развития, — уверял Хрущев. — Недавно я вел переговоры с премьер-министром Республики Сомали. Кто этот человек? Он воспитан в Италии, но приехал к нам, в Советский Союз, просить экономической помощи, говоря при этом, что хочет, чтобы его страна развивалась по социалистическому пути. Но что такое на деле социалистический путь развития в понимании целого ряда стран Азии и Африки? Ведь о том, что они хотят развивать свои страны по социалистическому пути развития, говорили и Насер, и Неру, и Нкрума, и Сукарно, и ряд других лидеров стран Азии и Африки. Но какой же может быть социализм в ОАР, если Насер всех коммунистов посадил в тюрьму? В Индии компартия также не пользуется поддержкой со стороны Неру, тем не менее мы оказываем Индии помощь. Это и есть политика невмешательства на практике.

Очень странно поэтому было слышать ваш аргумент, что, если США уйдут с Тайваня, это нанесет урон их стратегическим интересам. Но ведь такая политика может привести лишь к дальнейшим обострениям, а в конечном счете к войне. Вы создали целую сеть баз вокруг нашей страны. Но это неразумно, так как приводит лишь к дальнейшему обострению международной обстановки и обнищанию тех народов, на территории которых находятся эти базы. Самый разумный путь — это держать вооруженные силы на своей территории. Мы сторонники такого пути. Если сегодня вы еще не понимаете, что это наиболее разумный путь, то завтра поймете, да, кажется, уже начали понимать, судя по вашему недавнему заявлению о том, что вы пересматриваете вопрос об американских военных базах за границей. Что касается Тайваня, то если вы добровольно не отдадите его Китаю, китайцам придется силой освобождать Тайвань, что может привести к печальным последствиям, и мы будем сожалеть об этом.

— Вы здесь говорили о странах, правительства которых мы поддерживаем, хотя, по вашим словам, эти правительства и не пользуются поддержкой народа. Что ж, может быть, это и так, — согласился Кеннеди. — Однако я думаю, что если бы народ Польши получил право сделать свободный выбор, то нынешнее правительство, возможно, не было бы избрано. Однако нынешнее правительство в Польше находится у власти, и это факт, с которым мы считаемся, хотя, мне кажется, что оно не пользуется поддержкой большинства народа.

— Я хотел бы ответить вам, господин президент, относительно Польши. Вы заблуждаетесь в своем суждении и, кроме того, проявляете неуважение к правительству, с которым ваша страна поддерживает нормальные дипломатические отношения. Не следовало бы говорить о правительстве Польской Народной Республики, что оно якобы не избрано народом. Ведь в ответ на такое высказывание с вашей стороны Польша с неменьшим правом может то же самое говорить и о вашей стране. Если так мы будем стоить свои отношения, мы не только не добьемся их улучшения, но, наоборот, приведем их в состояние еще большей напряженности. А что касается Польши, то проверьте, правы вы или не правы в вашем суждении. В этой стране были выборы, причем проходили они на основе избирательной системы, которая более демократична, чем избирательная система США.

Кеннеди не мог не перебить собеседника:

— Вы говорите, что в Польше демократичнее избирательная система, чем в США?

— Конечно, между ними даже нет никакого сравнения, — уверил Хрущев.

— Но ведь там на выборах выступает лишь одна партия, — не сдавался Кеннеди.

Попытка Кеннеди доказать преимущество двухпартийной системы США над однопартийной системой Польши с треском провалилась.

— Ну а в США хоть и две партии, но, по существу, никакой разницы между ними нет, — заметил Хрущев. — Это не что иное, как обман народа. Кстати, давайте проведем публичный диспут на тему о том, какая система более демократична. Вы выступаете у нас, а мы у вас. Мы такого диспута не боимся. Давайте проверим прочность социального строя в европейских странах. Давайте выведем из всех стран Европы наши войска: мы выведем свои войска из Польши, Венгрии и Германии, а вы выведете ваши войска из тех стран Европы, где они находятся, чтобы народы этих стран не испытывали на себе постороннего давления, и тогда вы убедитесь в том, что заблуждались в своих оценках. Вы не правы в своей концепции, что если США выведут свои войска с Тайваня, то от этого пострадает стратегическое положение США. Если это так, то как же должен Китай относиться к оккупации Тайваня? В таком случае мы поддержим усилия Китая, направленные на освобождение Тайваня. Другого выхода нет. Ведь эдак Соединенные Штаты, чего доброго, захотят Крым захватить, чтобы улучшить свои стратегические позиции. Это действительно в значительной степени усилило бы ваши позиции. Но как на это должна была бы посмотреть другая сторона?[583]

Еще одно пророческое замечание Хрущева — про Крым.

На часах было уже 18.45, Кеннеди предложил прерваться и обсудить следующий пункт повестки дня — запрет ядерных испытаний — за ужином с австрийским президентом, чтобы большую часть следующего дня посвятить Берлину.

При упоминании Берлина Хрущев, не обращая внимания, что Кеннеди выразительно смотрит на часы, заявил, что согласится обсуждать ядерные испытания только в контексте проблем всеобщего разоружения. Кеннеди это не устраивало по той простой причине, что на обсуждение проблем всеобщего и полного разоружения могли уйти годы[584].

— Что касается Германии, — сказал Хрущев, — то необходимо наконец заключить мирный договор. Хотел бы надеяться на ваше понимание в этом вопросе с тем, чтобы вместе заключить такой договор. Это привело бы к улучшению отношений между нашими странами. Если же вы не проявите готовности пойти на это, мы сами в одностороннем порядке заключим мирный договор с Германией и не остановимся в этом ни перед чем. Итак, давайте продолжим наши беседы завтра утром.

— Господин председатель, с вами, кажется, труднее договориться, чем с генералом де Голлем.

— Де Голль умный человек, и я с удовольствием вспоминаю свои беседы с ним в прошлом году[585].

К концу второго заседания Кеннеди совершенно выбился из сил: ему редко приходилось держаться так долго без отдыха и лекарств[586]. Нитце запомнил, что «лицо президента было бледным и напряженным, когда он вместе с советским лидером появился после первой встречи»[587].

Хрущев, напротив, пребывал в хорошем настроении. Трояновский свидетельствовал: «Я хорошо помню тот день, когда Хрущев вернулся в свою резиденцию после первой встречи с Кеннеди, которая состоялась в доме посла США в Австрии… Как только наш шеф вышел из машины, мы окружили его с вопросами, какое впечатление произвел на него новый президент. Его ответ был однозначным:

— Ну что вам сказать. Это очень неопытный, может быть, даже незрелый человек. По сравнению с ним Эйзенхауэр — это глубоко мыслящий деятель, с широкими взглядами на действительность.

И далее в том же духе»[588].

Переводивший беседу Суходрев приводил еще более уничижительную характеристику, данную Кеннеди.

— Если сейчас у американцев такой президент, то мне жаль американский народ[589].

Но следует заметить, что Хрущев в своих воспоминаниях фактически опровергал Трояновского и Суходрева. Советский лидер явно отдавал Кеннеди должное: «Наши беседы проходили в виде диспута. Не помню, чтобы Кеннеди обращался с каким-либо вопросом к Раску или чтобы Раск подавал реплики. Этого не было. Поэтому у меня создалось впечатление, что Кеннеди сам очень хорошо разбирался в международных вопросах и был подготовлен к переговорам. Все, о чем нужно было обменяться мнениями, он изучил заранее и совершенно свободно владел материалами. Это было абсолютно не похоже на то, что я наблюдал, встречаясь с Эйзенхауэром. Это, конечно, говорило в пользу Кеннеди, и он вырастал в моих глазах. Тут был партнер, к которому я относился с огромным уважением, хотя мы стояли на разных позициях и были как бы противниками. Я ценил его качества. Если президент сам разбирается в деталях политики, значит, он и определяет ее. А так как президент заявил, что с пониманием относится к мирному сосуществованию, следовательно, зарождалась какая-то уверенность в том, что он не станет опрометчиво принимать решения, которые привели бы к военному конфликту. С каждой встречей он вырастал в моих глазах»[590].

Вечер 3 июня прошел за ужином в Шеннбрунском дворце, за которым последовало посещение оперного театра. Жаклин Кеннеди пришла к выводу, что миссис Хрущева — «крепкий орешек» и что хотя и говорят, что Аджубей имеет на своего тестя большое влияние, Хрущеву тот «по-настоящему не нравится»[591].

Хрущев тоже составил впечатление о миссис Кеннеди: «Супруга же его Жаклин — молодая женщина, о которой я много читал в газетах. Журналисты всегда выставляли ее красавицей, завораживающей своей красотою мужчин, но на меня она не произвела подобного впечатления. Да, молодая, энергичная, приятная, но без особого блеска… Видимо, она бойка на язык, как украинцы говорят — языкастая; и в разговоре находчива. С ней не связывайся — обрежет! Встретился я с ней в театре, во время перерыва пошли в буфет. Какие там могли у нас быть разговоры? Перебрасывались обычными фразами. Однако и тут она показала остроту своего языка»[592].

Вена. День второй

Переговоры 4 июня начались в 10.30 утра уже в советском посольстве. Состав переговорщиков не изменился.

На сей раз Хрущев решил начать не со светской беседы, а с рассказа о промышленном развитии Советского Союза. Об огромных запасах железной руды, недавно обнаруженных в районе Курска, которые в шесть раз превосходит все запасы железной руды, разведанной в Соединенных Штатах. Затем перешли к региональным конфликтам.

— Сейчас, мне кажется, главное — обеспечить подлинное прекращение огня, а затем добиться создания правительства Лаоса, которое проводило бы политику действительного нейтралитета. Мы с вами вчера согласились, что Бирма и Камбоджа являются образцами нейтральных стран и что было бы желательно, чтобы и Лаос стал подобным государством.

— Именно в Лаосе я и хочу добиться изменения американской политики с тем, чтобы обеспечить для этой страны подлинный нейтралитет, — согласился Кеннеди.

— Мы действительно не связаны никакими обязательствами с Лаосом и не собираемся давать каких бы то ни было обязательств по отношению и к этой стране, — произнес Хрущев. — Если мы оказывали помощь Лаосу, то лишь по просьбе правительства Суванна Фумы, которое является единственно законным правительством страны. Вы извините меня за прямоту, господин президент, но что это — от мании величия Соединенные Штаты присвоили себе право вмешательства в чужие дела? Неужели Соединенные Штаты считают себя настолько богатой и сильной страной, что они могут не признавать никаких прав за другими народами, что они могут претендовать на какую-то исключительность для себя?

Если вы действительно хотите нормализации обстановки в мире и того, чтобы наши интересы нигде не сталкивались, то не занимайте такую позу, что мы, мол, Соединенные Штаты, в таком-то месте находимся и поэтому никто, кроме нас, не имеет права туда совать свой нос. Мы никогда не согласимся с таким положением и в ответ на это будем совать свой нос, будем помогать народам, чьи интересы вы ущемляете. Это, конечно, приведет к обострению отношений, чего мы не хотим. Но для того, чтобы избежать такого обострения, нужно лишь одно — уважать права других народов. У Советского Союза нет никаких обязательств ни перед кем, кроме социалистических стран, а Соединенные Штаты, фигурально говоря, разбросали свои «интересы» по всему земному шару. Но сейчас другое время, господин президент, и силы теперь уравнены, как вы сами вчера признали.

Я верю, что США не ищут материальных выгод в Лаосе. Что касается ваших стратегических интересов, то, напомню, по этому вопросу вы вчера таким образом высказывались, что можно ожидать, что вы и Крым хотели бы захватить, объявив, что это соответствует вашим стратегическим интересам.

— Это было бы трудно осуществить, — пока американское руководство так далеко не замахивалось.

— Вот это верно, господин президент. Вот это вы правильно понимаете. С чего же мы начнем? Может быть, сначала обсудим вопрос о прекращении ядерных испытаний и разоружении или начнем с германского вопроса?

— Давайте, может быть, начнем с вопроса о ядерных испытаниях и разоружении, а в 12 часов приступим к обмену мнениями по германскому вопросу.

Хрущев согласился и приступил к делу:

— Сейчас в переговорах о прекращении ядерных испытаний в основном имеются два вопроса, являющиеся как бы камнями преткновения. Во-первых, количество инспекций, необходимых для проверки соблюдения сторонами соглашения о прекращении ядерных испытаний, и во‐вторых, организация контроля и структуры контрольного органа. Тот контроль, который нам предлагают западные державы, мы не примем. Жизнь обучила нас уму-разуму. До событий в Конго мы, быть может, и подписали договор на таких условиях, но события в Конго нас насторожили, ибо они показали, что ООН может злоупотреблять данными ей полномочиями и проводить политику в ущерб интересам тех или иных государств. Действительно, правительство Конго пригласило в свою страну войска ООН, а они были использованы затем против самого же правительства. Так же может получиться и при создании контрольного органа во главе с единоличным председателем, который один будет осуществлять проверку соблюдения соглашения. Ясно, что при такой структуре наша сторона всегда будет в меньшинстве, поскольку вы же никогда не согласитесь на то, чтобы председатель контрольного органа был коммунистом, представителем Советского Союза. Ну, а мы точно так же не согласимся на кандидатуру представителя западных держав или представителя нейтральной страны. Хаммаршельд тоже из нейтральной страны, но он проводит политику в угоду западным державам.

Конечно, господин президент, если вы хотите, чтобы меня прогнали с моего поста, тогда продолжайте настаивать на вашем предложении. Но я надеюсь, что вы этого не хотите.

Кеннеди энергично жестами показал, что он против такого развития событий.

— В контрольном органе должны быть равные условия для всех участников соглашения, — продолжил Хрущев. — Мы не хотим для себя господства в этой контрольной комиссии, но и не позволим, чтобы над нами кто-то господствовал. Поэтому мы и выдвигаем свое предложение о тройке. Осуществление нашего предложения не наносит ущерба ни одному из участников соглашения. Этот принцип тройственности следовало бы осуществить и в других международных организациях и органах.

Что касается инспекций, то мы считаем, что трех инспекций ежегодно в каждой стране вполне достаточно для проверки соблюдения государствами соглашения о прекращении ядерных испытаний. Если инспекций будет больше трех, то, по нашему мнению, это уже будет означать не контроль, а разведку, а на это мы не пойдем… Главное в нашей позиции заключается в том, что, если вы примете наши предложения о разоружении, мы готовы будем принять любые ваши предложения о контроле. И в этом случае мы бы сняли свое условие о создании контрольного органа по наблюдению за прекращением ядерных испытаний из трех представителей с обязательным согласованием всех решений между всеми тремя. Тогда вы сможете свободно зайти в любые двери, которые широко распахнуты, на любой завод, или фабрику, или в институт в нашей стране, а мы — в вашей. Так что давайте увяжем вопрос разоружения с прекращением испытаний ядерного оружия. Давайте совместно разработаем общее соглашение о прекращении испытаний и полном и всеобщем разоружении при самом полном и глубоком контроле с тем, чтобы не допустить тайного вооружения той или иной страны.

У Кеннеди возникли вопросы:

— Правильно ли считать, господин председатель, что, по вашему мнению, совершенно невозможно найти абсолютно нейтрального человека?

— Да, невозможно, — заверил Хрущев на основе своего богатого жизненного опыта.

— Второй мой вопрос касается вывода, который вытекает из вашего предложения. Ведь если вы, к примеру, находитесь в этой комнате, а я в соседней, и если каждый из нас может войти в комнату друг друга лишь с разрешения другого, то это не даст гарантий, что в одной из комнат не происходит что-то подозрительного. При таких условиях трудно будет создавать доверие друг к другу. Ведь я должен буду направить договор о прекращении ядерных испытаний в Сенат для ратификации и при этом я должен буду заверить Сенат, что имеются конкретные гарантии соблюдения этого договора. Если же я не смогу представить таких гарантий, то я просто не представляю себе, как Сенат США сможет принять такой договор. Даже если мы с вами согласимся на такой основе, то как же можно будет убедить американский народ в том, что соглашение действительно соблюдается? Конечно, в нашей стране легче будет осуществлять контроль, поскольку у нас все происходит публично и обо всем сообщается в печати. Но ведь ясно, что если, предположим, Советский Союз будет тайно проводить испытания, то он не пустит контрольную комиссию в тот район, где эти испытания проводятся.

— Господин президент, американцы очень хорошо умеют скрывать то, что они не хотят делать достоянием гласности.

Хрущев знал, о чем говорил.

— Нет. У нас все публикуется в газетах, — слукавил Кеннеди.

— Тогда что же делает Аллен Даллес? — поинтересовался Хрущев.

— Это не секрет. То, что он делает, тоже публикуется в печати.

— Тогда зачем же вы ему деньги платите? — откровенно смеялся Хрущев над делавшим вид, что верит в собственную пропаганду, Кеннеди.

— Мы хотели бы, чтобы то, что он делает, оставалось тайной, но это не получается.

— Вот это откровенно, господин президент. Мне это нравится. Кстати, мы ведь в своих предложениях исходим из того, что три инспекции в год могут проводиться в каждой стране в любых районах, где только показания научных приборов бесспорно указывают на необходимость исследовать положение на месте.

— Я согласен с вами, господин председатель, в том, что соглашение о прекращении испытаний само по себе не сократит количества ядерного оружия, имеющегося в распоряжении Советского Союза или США, и не обеспечит прекращения производства этого оружия. Однако заключение такого соглашения уменьшит возможности для распространения этого оружия на другие страны вследствие давления на них общественного мнения.

Однако если не будет достигнуто соглашение о прекращении ядерных испытаний, то через 5–10 лет появится 10, а то и 15 стран, которые создадут у себя производство атомного оружия и, следовательно, будут сами иметь возможность взорвать земной шар. Таким образом, в случае подписания соглашения о прекращении ядерных испытаний возможности атомной войны в мире намного уменьшатся.

— В ваших рассуждениях есть, безусловно, логика, — согласился Хрущев. — Но возьмите, к примеру, Францию. Сейчас три державы, обладающие атомным оружием, ведут переговоры в Женеве, а Франция плюет на эти переговоры и испытывает атомное оружие. Мы исходим из этого, что запрещение испытаний ядерного оружия является лишь одним шагом на пути к достижению соглашения о разоружении. Надо поэтому начать с главного, а прекращение испытаний явится тогда частью общего решения.

— Теперь о разоружении, — заговорил Кеннеди. — Вы имеете в виду, говоря о всеобщем и полном разоружении, поэтапное разоружение с контролем за осуществлением каждого этапа или просто принятие декларации о таком разоружении, как общем в политике наших стран, к которой все желающие страны смогут присоединиться?

Хрущев даже обиделся.

— Я в претензии на вас, господин президент. Вы, видимо, плохо читали наши предложения о всеобщем и полном разоружении. Мы предлагаем поэтапное разоружение при обязательном контроле за осуществлением каждого этапа.

— А если предположить, что мы договоримся о всеобщем и полном разоружении и при этом в качестве первого шага договоримся о сокращении обычного вооружения или о ликвидации ракет. Вы в этом случае согласитесь с тем, чтобы в Советский Союз приехала международная комиссия для проверки выполнения этого шага?

— Я, господин президент, сейчас как раз и убеждаю вас начать с другого, ибо, как я уже говорил, прекращение испытаний — не главный вопрос.

— С чего же вы предлагаете начать?

— С чего хотите, — Хрущев был щедр. — Можно было бы начать, к примеру, с сокращения обычных вооружений, с запрещения атомного оружия, запрещения его производства, ликвидации военных и ракетных баз и т. п. В наших предложениях все это излагается, причем каждый этап находится в логической связи со следующим и осуществление каждого этапа должно происходить при полном и эффективном контроле. Мы считаем, что можно было бы договориться о таком порядке проведения мероприятий по разоружению, который не наносил бы ущерба интересам всех участников соглашения.

— Мы, кажется, вернулись к тому, с чего начали, — Кеннеди явно был недоволен. — США обеспокоены тем, что вот уже три года, пока идет Женевское совещание, существует мораторий на испытания без всякой инспекции. Перспектива продления этого моратория, без какого бы то ни было контроля, вызывает беспокойство в моей стране. Если мы за столь долгий срок не смогли договориться о прекращении испытаний, то, очевидно, договоренность по разоружению потребует еще более длительного времени. Поэтому мы и не склонны согласиться на соединение вопроса о прекращении испытаний с проблемой разоружения.

— Мы согласны продолжать переговоры, но никогда не согласимся на контроль, который, по существу, будет означать шпионаж, — повторил Хрущев. — Мы против предлагаемого вами контроля при условии сохранения у государств вооружений. Ибо это ведь означало бы согласиться на то, чего уже давно добивается Пентагон. Еще в 1955 году президент Эйзенхауэр выдвинул свой так называемый план «открытого неба». А теперь вы предлагаете вместо облетов, то есть воздушной разведки, заниматься наземной разведкой. Мы шли на переговоры с целью достигнуть договоренности и добиться решения главного вопроса о разоружении.

Кеннеди надоело говорить о разоружении.

— Перейдем к германскому вопросу? — поинтересовался президент.

Так только к полудню второго дня переговоров подошли к вопросу, который обе стороны считали главным. Хрущев начал обстоятельно:

— Со времени окончания войны прошло уже 16 с лишним лет. Советский Союз в этой войне понес огромные потери: мы потеряли не менее 20 миллионов человек, большие районы нашей страны были разрушены. И вот сейчас немцы, которые дважды в истории человечества развязывали мировые войны, вновь набирают силу, генералы бундесвера, которые раньше командовали гитлеровскими войсками, занимают ныне все больше и больше руководящих постов в НАТО. Это грозит третьей мировой войной с еще большими ужасами, с еще большими разрушениями.

Хочу, чтобы вы правильно поняли меня, господин президент. Мы хотим заключить мирный договор вместе с вами. Однако если вы не поймете нашу позицию и откажетесь подписать мирный договор, мы сами подпишем его. Если Западная Германия согласится, то мы подпишем договор с двумя германскими государствами. Если же нет, тогда мы подпишем договор с Германской Демократической Республикой. В этом случае мы будем считать, что состояние войны прекратилось на всей территории Германской Демократической Республики и все соглашения, все институты, появившиеся в результате капитуляции Германии, потеряют силу.

Следовательно, прекратится и оккупационный режим в Западном Берлине, и соглашение о доступе к Западному Берлину по утвержденным в свое время воздушным и наземным коридорам также станет недействительным. В результате такого мероприятия никто ничего не потеряет, и мы ничего не приобретем. Западный Берлин будет объявлен вольным городом, причем мы отнюдь не собираемся объявлять какой-то блокады или вмешиваться в его внутренние дела. При этом мы готовы, в случае вашего согласия, совместно обеспечить полное невмешательство в дела Западного Берлина и гарантировать его связь с внешним миром. Если вы предпочтете, чтобы статус Берлина обеспечивали войска нейтральных стран, мы готовы будем и на такой шаг. Если вы сочтете необходимым, чтобы гарантии для Западного Берлина были закреплены юридически Организацией Объединенных Наций, мы согласимся и на это.

Кеннеди сразу предупредил:

— Мы в данном случае говорим не о Лаосе, а о вопросе, который намного важнее и который непосредственно касается Соединенных Штатов. Мы находимся в Берлине не в результате каких-то выборов. Мы завоевали право находиться там, хотя, конечно, и не понесли таких огромных потерь, как вы. Мы находимся в Берлине на основе международного соглашения, а не с согласия восточных немцев. Это наше право не может быть отменено в одностороннем порядке. Из года в год на протяжении уже длительного времени каждый американский президент вновь подтверждал решимость США соблюдать взятые на себя обязательства. Если теперь мы вдруг согласимся на отмену этих обязательств в Германии, то никто больше не будет верить Соединенным Штатам, а это создаст угрозу для нашей безопасности. Ведь если нас вытеснят из Западного Берлина, все те гарантии, которые мы дали Западной Европе, потеряют свой вес, и народы перестанут верить нашей стране. Следовательно, данный вопрос затрагивает интересы не одних только США, а интересы всей Западной Европы.

Кеннеди еще раз подчеркнул, что США никогда не согласятся отказаться от «завоеванных» прав. Лицо Хрущева медленно багровело. Он прервал президента, заявив, что понял его слова, означающие нежелание подписывать мирный договор. И язвительно заметил, что американцы весьма расширенно толкуют понятие национальной безопасности.

— Так вы, может быть, и в Москву хотите прийти? — поинтересовался Хрущев. — Ведь это очень способствовало бы интересам США.

— Но в Берлине мы уже находимся, — парировал Кеннеди. — Я же не предлагаю, чтобы вы пришли в Вашингтон или мы в Москву. Это вы предлагаете изменить уже существующее положение. Советский Союз добился огромных успехов, вы послали своего человека в космос, ваше влияние в мире сильно возросло. А теперь вы предлагаете в дополнение к тем проблемам, с которыми мы сталкиваемся в нашем районе земного шара, поставить нас, США, в положение полной изоляции во всем мире. Как могут США согласиться на то, чтобы Восточная Германия запретила нам доступ, который мы завоевали? Если мы примем это условие, это, повторяю, приведет к полной политической изоляции США, а я не для того стал президентом США, чтобы председательствовать при подобном процессе изоляции моей страны так же, как я уверен, и вы никогда не согласились бы на это в отношении вашей страны.

— Значит, вы не хотите подписать мирный договор? — решил удостовериться Хрущев.

— Учитывая напряженное положение в мире, сейчас просто не время менять положение в Берлине, — чуть не умолял Кеннеди. — Я не требую от вас изменения вашей позиции, а лишь призываю вас к тому, чтобы не менять нынешнего равновесия сил. Нас беспокоит в ваших предложениях не подписание какого-то документа с Восточногерманской Республикой. Зловещей нам кажется другая часть вашего предложения, а именно та, где вы говорите о прекращении доступа и отмене наших прав в Западном Берлине.

Если до этого момента Хрущев еще как-то сдерживался, то теперь замахал руками и заговорил на повышенных тонах со скоростью пулемета.

— Вы не хотите подписать мирный договор и тем самым нормализовать положение в этой исключительно опасной точке Европы, да и всего мира. Мы хотим ликвидировать эту занозу, эту язву на теле Европы, и сделать это так, чтобы не нанести ущерба ни одному из заинтересованных государств. Мы хотим решить этот вопрос ко всеобщему удовлетворению не путем каких-то интриг, а путем подписания мирного договора со странами-участницами антигитлеровской коалиции. А вы говорите, что это противоречит интересам США. Мы же не предлагаем пересмотреть границы.

Мирный договор будет сдерживать реваншистов, которые сейчас выступают с призывами изменить границы. В свое время Гитлер говорил, что ему необходимо «жизненное пространство» чуть ли не до Урала. А сейчас те генералы, которые командовали гитлеровскими войсками, завладели чуть ли не всеми командными высотами в НАТО. Но нет силы, которая могла бы удержать нас от подписания мирного договора с Германией.

В самом деле, на сколько же еще лет вы хотите отложить решение этого вопроса — еще на 16 или на 30? Вы говорите о своих правах и о том, что вы их завоевали. Конечно, человеку одинаково жаль пролитой им капли крови и пролитого литра крови. Вы во время войны потеряли тысячи людей, а мы миллионы. Матерям погибших американцев так же больно, как и матерям русских солдат. У нас в стране нет ни одной семьи, которая не потеряла бы кого-либо из близких во время войны. Я сам потерял сына на фронте. Микоян потерял на войне сына. У присутствующего здесь Громыко погибли оба брата. А вы хотите продолжать это положение, пока немецкие милитаристы не накопят новых сил для следующего скачка. Так что мы подпишем мирный договор, и суверенитет Германской Демократической Республики будет соблюдаться. А если кто-либо нарушит этот суверенитет, мы будем рассматривать это как акт агрессии со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Означают ли ваши слова, что в случае подписания мирного договора наш доступ в Западный Берлин будет прегражден.

— Вы правильно поняли, господин президент, — жестко ответил Хрущев.

Кеннеди уверил, что он против наращивания Западной Германией своей военной мощи до таких размеров, чтобы это создало угрозу для Советского Союза. Но был резок:

— Вы предлагаете сейчас одним росчерком пера резко изменить нынешнее равновесие сил не в нашу пользу, отменив в Западном Берлине все те права, которыми мы пользовались вместе с нашими союзниками. Приехав сюда с надеждой достигнуть улучшения отношений между нашими странами, я не хотел бы уезжать с мыслью о том, что вы собираетесь подписать этот договор и произвольно отменить все наши права в отношении Западного Берлина.

— Мы лишь хотим закрепить то положение, которое сложилось после Второй мировой войны, — настаивал Хрущев. — Западная Германия оказалась в составе союза западных держав, и это факт. Восточная Германия входит в союз социалистических стран, и вы должны это признать как совершившийся факт. Мы предлагаем юридически закрепить нынешние границы между Западной и Восточной Германиями, подтвердить границы Польши, Чехословакии и закрепить суверенитет ГДР. А для этого необходимо ликвидировать оккупационный режим в Западном Берлине. Поймите нас, господин президент, как же мы можем подписать мирный договор, сохранив при этом ваши оккупационные права в Западном Берлине. Да на каких основаниях? Вы говорите, что вы кровь проливали, но мы ведь тоже проливали свою кровь.

Кеннеди перебил Хрущева:

— На основании соглашений, подписанных и Советским Союзом.

— Мы придерживаемся этих соглашений до заключения мирного договора, но после его подписания прекратится состояние войны, и все договоры, вытекающие из состояния войны, прекратят свое действие.

— Но Западный Берлин не находится на территории Восточной Германской Республики, — возмутился Кеннеди.

— Вся территория Восточной Германии, включая Западный Берлин, составляет территорию ГДР, — просветил его Хрущев.

— Такова ваша точка зрения, — возразил президент. — Но мы считаем, что мы получили определенные права в Западном Берлине по согласованию с вами. А теперь вы хотите передать эти права Восточной Германии. В одностороннем порядке вы не можете передать, кому бы то ни было наших прав.

— Я знаком с этой аргументацией, — продемонстрировал знание вопроса Хрущев. — Она лишена юридических оснований. Война давно кончилась, а все войска должны быть выведены из Германии. В свое время президент США Рузвельт говорил, что через два-три года после окончания войны все войска должны быть выведены из Германии. Так давайте выведем свои войска. Это будет самым разумным решением.

Но зачем вам нужен Западный Берлин, почему вы считаете его столь важной точкой? Может быть, вы хотите использовать его в качестве опорного пункта для нападения на нас? Но, господин президент, вы бывший морской офицер, я тоже немало времени провел в армии и думаю, что вы прекрасно понимаете, что с военной точки зрения Западный Берлин не имеет никакого значения.

Кеннеди согласился.

— Вы, видимо, намекаете на возможность возникновения войны из-за Западного Берлина, — сообразил Хрущев. — Но учтите, что мы войну не начнем. Мы будем защищать мир, и пусть история рассудит, кто из нас прав. Если вы развяжете войну из-за Берлина, то уже лучше пусть сейчас будет война, чем потом, когда появятся еще более страшные виды оружия. Но я все же думаю, что мир восторжествует. В Пентагоне, правда, есть люди, которые хотят войны, но я думаю, вы прекрасно понимаете, что из себя будет представлять современная война. Аденауэр прекрасно знает, что будет означать для Западной Германии война. Макмиллан тоже знает, что такое война. Ни один здравомыслящий человек не хочет войны, а если есть на свете сумасшедшие, то на них надо одеть смирительную рубаху.

Кеннеди стоял на своем:

— Вы создаете кризис в Берлине, а не Соединенные Штаты. Соединенные Штаты давно уже, еще до моего прихода на пост президента, связали себя обязательствами по отношению к Берлину, а вы теперь хотите в одностороннем порядке в конце этого года подписать мирный договор и лишить нас нашего права доступа к Берлину. Вы считаете, что это путь к миру?

— Так что же делать? Ваши притязания не свидетельствуют о ваших добрых намерениях. Вы хотите сохранить состояние войны в Западном Берлине, а мы не согласны на это. Вы же в одностороннем порядке аннулировали в Западной Германии все то, что было в наших интересах: вы лишили нас репараций и вооружили Германию. Вы в одностороннем порядке подписали мирный договор с Японией, в результате чего у нас сейчас нет мирного договора с этой страной. Вы считаете, что эти действия с вашей стороны оправданны, а наши намерения аморальны.

Кеннеди возразил: Хрущев публично заявлял, что подписал бы Сан-Францисский договор с Японией, если бы в то время был у власти.

— Мы уверены, что наше присутствие в Берлине пользуется поддержкой населения Западного Берлина, по отношению к которому мы приняли на себя определенные обязательства, — продолжал президент. — Вы говорите, что мы хотим сохранить состояние войны в Берлине, но там нет никакой войны, а Берлин, как вы сами сказали, не имеет важного значения с военной точки зрения. Я считаю, что было бы хорошо, если бы Западная Германия и Восточная Германия могли бы найти пути для нормализации своих отношений и если бы СССР и США могли бы развивать свои отношения в положительном направлении.

— Тогда давайте подпишем временное соглашение по Германии. При этом вы, конечно, понимаете, что никакого воссоединения сейчас не может быть. Поэтому я рассматриваю это наше предложение, если говорить откровенно, как чисто формальный момент, рассчитанный на то, чтобы создать впечатление, что великие державы перекладывают ответственность на самих немцев.

— У нас нет никаких притязаний. Мы защищаем те права, которые нам принадлежат.

У Хрущева в папке нашелся рояль в кустах:

— Мы можем дать вам памятную записку с изложением нашей позиции по германскому вопросу, чтобы вы могли лучше изучить наши взгляды в случае, если мы вернемся к обсуждению этого вопроса[593].

Когда Хрущев и Кеннеди сделали наконец перерыв на обед, их жены гуляли в центре Вены.

А за обеденным столом двое лидеров вели разговор о гонке вооружений. Хрущев сказал, что внимательно изучил майское обращение президента к Конгрессу с предложением резко увеличить расходы на вооружение. Понятно, сказал Хрущев, что США не могут разоружаться, поскольку все решают монополисты. Но если США будут наращивать вооружения, то это вынудит его делать то же самое.

Впрочем, Хрущев слегка поменял тему, заявив, что обдумает возможность совместного лунного проекта и выразил сожаление, что такое сотрудничество невозможно, пока не решен вопрос разоружения.

Кеннеди, видя, что переговоры пока ни к чему не приводили, попросил Хрущева о еще одной встрече один на один. Тот согласился. На протяжении всей жизни Кеннеди преодолевал препятствия за счет своего обаяния. Однако это был не тот случай[594].

— Приходится признать, господин председатель, что по вопросу о Берлине мы придерживаемся разных мнений, — констатировал Кеннеди. — Однако этот вопрос имеет столь большое значение для нас обоих, что я надеюсь, что в интересах улучшения отношений между нашими странами вы не будете предпринимать таких действий, в результате которых окажетесь глубоко вовлеченным в происходящие события, и наши страны окажутся перед лицом непосредственного столкновения друг с другом.

— Я ценю вашу откровенность, господин президент, но в свою очередь заявляю, что если вы будете настаивать на праве доступа в Берлин после подписания мирного договора, то даже прямое столкновение между нами не решит этого вопроса в вашу пользу, — продолжал настаивать Хрущев. — Мы будем защищаться против агрессии в случае, если ваши войска перейдут границы ГДР. Я был бы рад, если бы вы согласились принять нашу промежуточную позицию и подписали бы временное соглашение по Германии и Западному Берлину с тем, чтобы впоследствии подписать мирный договор без ущерба для нашего престижа.

— Это временное соглашение предусматривает присутствие в Берлине наших войск?

— Да, на период действия этого соглашения.

— А потом доступ к этому городу будет закрыт?

— Да. Но для сохранения вашего престижа мы готовы на то, чтобы ваши войска вместе с контингентами войск Англии, Франции и, конечно, Советского Союза продолжали оставаться в Западном Берлине на основании соглашения, зафиксированного в ООН.

— Господин председатель, — предупредил Кеннеди. — Либо вы не верите, что мы серьезно настроены и готовы выполнить свои юридические обязательства в данном вопросе, либо вы чувствуете, что, несмотря на огромные успехи вашей страны в экономической и других областях, в области завоевания космического пространства, положения вашей страны столь неудовлетворительно, что вы готовы пойти на риск открытого столкновения между США и СССР ради изменения положения в Западном Берлине, которое просуществовало уже 16 лет. Во всяком случае, я не думаю, что кто-либо в вашей стране был бы действительно заинтересован в акциях, которые через 6 месяцев могли бы привести к пагубным для человечества последствиям.

— Мы хотим мира, — сделал наивное лицо Хрущев.

— Если бы я не хотел мира, я бы не приехал сюда. Легко развязать войну, господин председатель, но трудно обеспечить мир.

— Я пережил три войны, господин президент, и знаю, какие последствия несут они народу. И не я, а вы угрожаете войной. Я лишь принимаю ваш вызов, ибо, если вы начнете войну, мы вынуждены будем ответить.

— Так это вы хотите изменить существующее положение.

— Я хочу мира и мирного договора с Германией. Если бы я хотел изменить границы или завоевать другие народы, тогда вы действительно обязаны были бы защищаться. А мы хотим только мира. Угрозы с вашей стороны не остановят нас. Мы войны не хотим, но если вы ее навяжете, то она будет. Так можете и сказать Макмиллану, де Голлю и Аденауэру. Так что имейте в виду, господин президент, — это наше неотступное решение, и мы подпишем мирный договор в декабре этого года.

— Да, кажется, холодная будет зима в этом году[595], — сделал прощальное предсказание Кеннеди.

Корреспонденты со всего мира ждали у порога посольства. Хрущев, широко улыбаясь, попрощался с хмурым Кеннеди. На следующий день в газетах появились фотографии, отражавшие настроение обоих лидеров — один радостно улыбался, другой выглядел мрачным и усталым. Хрущев был уверен, что одержал победу.

Когда черный лимузин Кеннеди с американским флагом и личным флагом президента на капоте отъехал от советского посольства, Кеннеди с силой ударил кулаком по дверце машины. Особенно, свидетельствовал ехавший с ним в машине Раск, он был потрясен тем, что Хрущев использовал слово «война» во время резкого обмена мнениями, слово, которое избегали до того времени использовать, заменяя менее тревожными синонимами[596].

«Последняя наша встреча с Кеннеди произошла на приеме или в театре, — вспоминал Хрущев. — Кеннеди был очень мрачен. Не только озабочен, но и мрачен. Когда я смотрел на его лицо, он у меня вызывал сочувствие, сожаление. Я хотел, чтобы мы расстались с другим настроением, но помочь ему ничем не мог… А сочувствовал ему, потому что не создавалось предпосылок к лучшему, и мы опять отбрасывались назад, возможно, к еще большему обострению, к продолжению “холодной войны”. За это мы должны были платить, потому что опять начиналась гонка вооружений»[597].

И все же большого удовлетворения встреча Хрущеву не доставила. «Кеннеди занимал те же позиции, что и Эйзенхауэр, — писал он. — Политика, которую проводил представитель республиканской партии Эйзенхауэр, и политика Кеннеди, представлявшего демократическую партию, одна и та же. Лишь персонально она несколько изменилась. Видоизменился и способ ее проведения. Но суть, на которой она основывалась, та же: в первую очередь соблюдаются интересы крупного капитала, сохраняются и агрессивные устремления США. В этом — главное: непризнание ими никого; делаю то, что моя, дяди Сэма, левая нога захочет… Но время работало в нашу пользу. С каждым годом росла наша экономическая мощь, усиливалось наше вооружение. Мы все больше и больше продвигались в освоении космоса, наращивали и совершенствовали ракетно-ядерное оружие. Его ассортимент стал более широким, от тактических до стратегических ракет. Это придавало нам другой вес и звучность голоса, хотя мы и сдерживали себя. Наш партнер не должен был заметить, что мы тоже начинаем говорить с ним с позиции силы»[598].

Добрынин считал: «Хрущев уехал с этой встречи, все еще недооценивая решимость Кеннеди защищать свои позиции. Кеннеди же, пожалуй, несколько переоценивал готовность Хрущева к решительным действиям вокруг Берлина, начав сам подготовку к возможной пробе сил. У меня же осталось впечатление от их встречи в Вене, что у Хрущева был неплохой шанс установить там более конструктивные личные отношения с новым президентом, но он упустил этот шанс и реальную возможность улучшения принципиального взаимопонимания с Кеннеди»[599].

Результаты переговоров рассматривали 17 июня на Президиуме ЦК. Постановление выглядело так: «Беседы позволили изложить позицию Советского правительства непосредственно президенту США и в то же время лучше выяснить позиции нынешнего правительства США по обсуждавшимся вопросам. Встреча показала, что не должно быть иллюзий относительно позиции нынешнего президента США и американского правительства в целом в отношении возможностей согласованного решения спорных международных проблем и серьезного улучшения советско-американских отношений в ближайшее время…

Считать целесообразным: передать полную запись бесед тов. Хрущева Н. С. с президентом США Д. Кеннеди первым секретарям ЦК коммунистических и рабочих партий социалистических стран, а также Фиделю Кастро»[600].

Среди восемнадцати стран, куда послали стенограммы, были и такие, как Египет, Ирак, Индия, Бразилия, Камбоджа и Мексика. Проинформировали и югославского лидера Тито. «Хрущев действовал как победитель, желая вместе со всеми еще раз пережить чемпионский матч, — замечал Кемп. — Хрущев продолжил дома взятый в Вене жесткий курс, но еще решительнее и жестче»[601].

Кеннеди покидал переговоры в еще худшем настроении. Алан Бринкли писал, что Кеннеди тяжело переживал свой, как ему казалось, полный провал на переговорах с Хрущевым. «У меня в жизни не было ничего хуже этого»[602].

Во время полета из Вены в Лондон в самолете Кеннеди царила столь мрачная атмосфера, что его адъютант, генерал ВВС Годфри Макхью, сравнил это с «полетом бейсбольной команды, проигравшей в финале Мировой серии. Все в основном молчали»». Желая немного отвести душу, Кеннеди пригласил в свой салон О’Доннелла.

— Все войны начинаются с глупости, — произнес президент. — Бог свидетель, я не изоляционист, но кажется чрезвычайной глупостью рисковать жизнью миллионов американцев из-за спора о правах доступа по автобану или из-за того, что немцы хотят объединения Германии. Должны быть гораздо более крупные и важные причины, чем эти, если мне придется грозить России ядерной войной. Ставкой должна быть свобода всей Западной Европы, прежде чем я припру Хрущева к стенке и подвергну его окончательному испытанию.

Кеннеди излил свою злобу на Аденауэра и западных немцев, которые непрерывно жаловались на то, что он недостаточно жестко вел себя по отношению к СССР. Президент не хотел ввязываться в войну из-за Берлина.

— Не мы явились причиной отсутствия единства Германии, — сказал он О’Доннеллу. — На самом деле мы не несем ответственности за оккупацию Берлина четырьмя державами. А теперь западные немцы хотят, чтобы мы выгнали русских из Восточной Германии. Мы тратим огромные средства на обеспечение защиты Западной Европы и в особенности Западной Германии, в то время как Западная Германия стремительно приближается к тому, чтобы стать одной из наиболее развитых в промышленном отношении стран в мире. Что ж, если они думают, что мы ввяжемся в войну за Берлин, считая, что это последний отчаянный шаг для спасения НАТО, то они ошибаются![603]

В Лондоне президента встречал премьер-министр Макмиллан, которому Кеннеди жаловался, что «впервые в жизни встретил человека, который не попал под его обаяние». Британский премьер отметил, что президент был «совершенно подавлен грубостью и безжалостностью» Хрущева. Кеннеди, по мнению Макмиллана, производил впечатление человека, «впервые встретившегося с Наполеоном в расцвете его могущества и славы», или «Невилла Чемберлена, пытающегося вести переговоры с господином Гитлером»[604].

— Самое тяжелое испытание в моей жизни, — рассказывал Кеннеди по возвращении в США корреспонденту «Нью-Йорк таймс» Джеймсу Рестону. — Думаю, он так себя вел из-за нашей неудачи на Кубе. Видимо, решил, что с человеком, ухитрившимся ввязаться в такую историю, легко будет справиться. Решил, что я молод, неопытен и слаб духом. Он меня просто отколошматил… У нас серьезнейшая проблема. Если он считает, что я неопытен и слаб — я обязан его в этом разубедить, иначе мы так никуда и не двинемся. Так что мы должны действовать[605].

Дэйвид Хальберстам полагал, что исход саммита «вместо того, чтобы снизить напряженность, усилил ее. Президент расстался с Хрущевым в Вене с ощущением, что ему врали. Он был еще более, чем раньше, настроен решительно показать Хрущеву, что, несмотря на молодость и Залив Свиней, он тот человек, с которым надо считаться»[606].

Берлинская стена и гибкое реагирование

Если бы не затмивший его Карибский кризис, на звание самого острого международного конфликта послевоенного периода мог претендовать кризис Берлинский. Но обо всем по порядку.

После Вены какое-то время продолжался период обмена внешними любезностями. В середине июня в Вашингтон прибыл советник МИДа Смирнов с письмом и подарком Кеннеди от Хрущева. Президент был вроде как болен и официально никого не принимал. Пришлось задействовать канал связи Большакова с Робертом Кеннеди, и 20 июня президент принял Смирнова. Подарком для Жаклин был щенок Пушинка, потомок одной из побывавших в космосе лаек[607].

Вскоре — 26 июня — в американскую столицу прибыли председатель Гостелерадио Харламов и Аджубей, главред «Известий» и зять Хрущева. И вновь не без содействия Большакова и брата президента им удалось получить аудиенцию у Кеннеди в Белом доме[608].

А Хрущев только продолжал играть на обострение, о чем с удовольствием писал в мемуарах: «После этой встречи через печать, в беседах, на приемах и прочими средствами мы нарочно стали рекламировать, что вот-вот намереваемся осуществить наши предложения и подписать мирный договор с ГДР»[609].

Однако американская сторона продолжала просто жестко отвергать все более настойчивые требования Хрущева. Он не продвинулся ни на сантиметр. Для Хрущева ситуация оборачивалась серьезной потерей лица.

Он готовился сделать еще один решительный шаг, обреченный на то, чтобы вызвать резко негативную реакцию в Соединенных Штатах и не только там. Он решил возобновить ядерные испытания, которые не проводились ни в 1959-м, ни в 1960-м, ни в первой половине 1961 года.

Утром 10 июля он собрал ключевых участников советского ядерного проекта в Овальном зале Кремля на «Встречу руководителей партии и правительства с учеными-атомщиками». Среди приглашенных был и академик Андрей Дмитриевич Сахаров, который вспоминал: «Хрущев сразу объявил нам о своем решении — в связи с изменением международной обстановки и в связи с тем, что общее число испытаний, проведенных СССР, существенно меньше, чем проведенных США (тем более вместе с Великобританией), — осенью 1961 года возобновить ядерные испытания, добиться в их ходе существенного увеличения нашей ядерной мощи и продемонстрировать империалистам, на что мы способны… Обсуждать решение, конечно, не предлагалось. После выступления Хрущева должны были с краткими сообщениями, на 10–15 минут… выступить ведущие работники и доложить об основных направлениях работ. Я выступил в середине этого “парада-алле”, очень бегло рассказал о работах по разработке оружия и заявил, что, по моему мнению, мы находимся в такой фазе, когда возобновление испытаний мало что даст нам в принципиальном отношении».

После выступления Сахаров отправил Хрущеву записку: «Я убежден, что возобновление испытаний сейчас нецелесообразно с точки зрения сравнительного усиления СССР и США. Сейчас, после наших спутников, они могут воспользоваться испытаниями для того, чтобы их изделия соответствовали бы более высоким требованиям… Не считаете ли Вы, что возобновление испытаний нанесет трудно исправимый ущерб переговорам о прекращении испытаний, всему делу разоружения и обеспечения мира во всем мире?»

Реакция Хрущева не заставила себя ждать. «Через час мы все вошли в зал, где был накрыт большой парадный стол человек на 60 — с вином, минеральной водой, салатами и икрой (зеленоватой, т. е. очень свежей). Члены Президиума вошли в зал последними, после того как ученые расселись по указанным им местам. Хрущев, на садясь, выждал, когда все затихли, и взял в руки бокал с вином, как бы собираясь произвести тост. Но он тут же поставил бокал и стал говорить о моей записке — сначала спокойно, но потом все более и более возбуждаясь: лицо его покраснело, и он временами переходил почти на крик…

— Предоставьте нам, волей-неволей специалистам в этом деле, делать политику, а вы делайте и испытывайте свои бомбы, тут мы вам мешать не будем и даже поможем. Мы должны вести политику с позиции силы. Мы не говорим это вслух — но это так! Другой политики не может быть, другого языка наши противники не понимают… Сахаров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать, как себя держать. Я был бы последний слюнтяй, а не Председатель Совета Министров, если бы слушался таких, как Сахаров!»[610]

А в эти же летние дни в Вашингтоне обсуждали еще более зловещие планы: что конкретно делать с СССР в случае обострения ситуации в Берлине.

Президент Кеннеди отдыхал — в Хайаннис-Порте, в родном ему Массачусетсе. 8 июля ему доложили: Хрущев в речи перед выпускниками военных академий под бурные аплодисменты объявил, что отменит решение сократить Вооруженные Силы на 1,2 млн. человек и увеличит на треть оборонные расходы в ответ на решение Кеннеди нарастить американский военный бюджет на 3,5 млрд долл. Мировая война из-за Берлина едва ли возможна, сказал Хрущев, но готовиться следует к худшему.

Кеннеди был раздражен: по главному, как ему представлялось, вопросу мировой политики — берлинскому — Госдепартамент так и не представил свою позицию, так и не подготовил ответ на переданное Хрущевым в Вене письмо, хотя со времени встречи прошло уже больше месяца.

Было только предложение Дина Ачесона, теперь — консультанта Кеннеди по военно-стратегическим вопросам. Он советовал значительно увеличить военный бюджет, объявить в США чрезвычайное положение, привести в состояние полной боевой готовности ВМФ и Стратегическое командование ВВС, а чтобы американцы и Конгресс прониклись тревожностью момента, расширить программу строительства бомбоубежищ. Если все это не произведет впечатления на Москву, то нужно дополнительно ужесточить проверку на контрольно-пропускных пунктах в Берлине, увеличить туда поток транспорта с территории Западной Германии, включая переброску военной техники, что «будет указывать на возможное использование тактического, а затем и стратегического ядерного оружия».

Раск объяснял задержку с ответом Хрущеву необходимостью согласовать текст с союзниками. Кеннеди возмутился:

— Не союзники, а американский президент несет бремя ответственности за Берлин.

Кеннеди поручил госсекретарю и Пентагону в течение десяти дней представить переговорную позицию по германскому вопросу и план, «который допускал бы неядерное сопротивление в масштабах, достаточных как для того, чтобы продемонстрировать нашу решимость, так и для того, чтобы дать коммунистам время вторично подумать и вступить в переговоры прежде, чем все выльется в ядерную войну».

На совещании Совета национальной безопасности 19 июля Ачесон настаивал на введении чрезвычайного положения не позднее сентября и объявлении призыва резервистов. С ним не соглашался Макнамара, считая, что Кеннеди сможет объявить чрезвычайное положение, «когда потребует ситуация», и обойтись в этом случае мобилизацией резервов сухопутных войск. Ачесон стоял на своем, пока не понял, что Кеннеди не готов пока зайти так далеко. Позиция Макнамары восторжествовала.

Во многом именно ее президент озвучил в транслировавшемся по телевидению обращении к Конгрессу 25 июля. Он не объявил чрезвычайное положение, а обратился к законодателям с запросом о выделении дополнительных 3,45 млрд долл. на вооружения, призыве резервистов и доведении численности сухопутных сил с 875 до 1 млн. человек, а также введении экономических санкций против стран — участниц Варшавского договора в случае объявления блокады Берлина. Кеннеди заявил о готовности США в кратчайший срок перебросить в Европу дополнительно шесть дивизий и привести в боевую готовность авиационные соединения, необходимые для их поддержки[611].

— Непосредственная угроза свободе людей — в Западном Берлине. Угроза всемирная, и теперь, как никогда прежде, Западный Берлин превратился в испытательный полигон, где проверяются мужество и воля Запада, в место, где столкнутся наши обязательства, взятые в 1945 году, и честолюбивые амбиции Советов. Мы дали слово, что нападение на этот город будет рассматриваться нами как начало военных действий против всех нас[612].

Кеннеди также просил от Конгресса дополнительно 207 млн. долларов на нужды «гражданской обороны» и призвал развернуть строительство атомных бомбоубежищ с запасом продуктов, воды и медикаментов[613]. Последняя часть выступления Кеннеди произвела на американцев впечатление разорвавшейся бомбы, до сих пор никто не призывал их зарываться в землю. Выступление Кеннеди, писал его биограф Хью Сиди, было воспринято американцами как «речь, от которой веяло войной»[614].

В стране, и без того запуганной антисоветской и антикоммунистической риторикой, разразилась настоящая военная паника. Конгресс США в спешном порядке удовлетворил все запросы Белого дома.

На обложке журнала «Тайм» был изображен начальник управления гражданской обороны Вирджил Кауч на фоне заголовка его статьи: «Бомбоубежища: как скоро? Насколько большие? Как обеспечат безопасность?» В статье Кауч буднично объяснял читателям, что готовиться к ядерному удару так же естественно, как делать прививки.

Состоятельные люди бросились покупать и строить индивидуальные бомбоубежища, заказы на которые стремительно росли. Американцы изучали пособия и многочисленные статьи с ответами о том, как уцелеть при ядерном взрыве[615].

Хрущев по достоинству воспринял это послание президента, в чем убедился Джон Дж. Макклой, многоопытный дипломат, в прошлом заместитель госсекретаря, а теперь — основной американский переговорщик по вопросам контроля над вооружениями. Он был с женой и дочерью в Москве, когда их внезапно вызвали в Пицунду, где отдыхал Хрущев. Узнав, что 25 июля Кеннеди произносит речь, советский лидер хотел иметь возможность дать на нее немедленный ответ доверенному лицу президента. Ожидая выступления Кеннеди, Хрущев был в прекрасном расположении духа: предложил Макклою поплавать, одолжив ему плавки, фотографировался с ним в обнимку, играл в бадминтон, шутливо сравнивал дипломатию с перекидыванием волана туда-сюда.

На следующее утро, прочитав речь Кеннеди, Хрущев просто «взбесился» и «начал выражаться воинственно и грубо». Назвав речь, «по сути, объявлением войны», поскольку в ней ставился ультиматум, Хрущев вновь разразился угрозами: он подпишет мирный договор, несмотря ни на что: он перережет западные коммуникации с Западным Берлином, если Запад применит силу, война будет термоядерной. Соединенные Штаты и СССР, возможно, выживут, но европейские союзники США будут уничтожены полностью. Макклой был шокирован[616].

Сам же Хрущев, экстренно свернув отпуск, возвратился в Москву и приступил к реализации новой идеи: Берлинской стены.

Лидер ГДР Вальтер Ульбрихт вместе с членом национального совета обороны Эриком Хонеккером к концу июня разработали детальный план закрытия границы между Восточным и Западным Берлином. Ульбрихт пригласил к себе домой посла СССР Первухина в сопровождении молодого дипломата Юлия Квицинского в качестве переводчика. И за столом изложил свой план.

Первухин от идеи, был, мягко говоря, не в восторге. 4 июля он писал Громыко, что закрытие границы обернется настоящим кошмаром, поскольку 250 тысяч берлинцев ежедневно пересекают ее на электричках, машинах и пешком[617]. Но Хрущев оказался иного мнения: его инициатива Ульбрихта сильно заинтересовала. «У меня давно возникла мысль установить какой-то контроль, закрыв все ходы и лазейки, — подтверждал Хрущев. — И я обратился к нашему послу товарищу Первухину с просьбой прислать мне детальную карту Берлина с нанесением границы секторов»[618].

Карту доставили в Пицунду, когда Хрущев там отдыхал. Можно было убедиться, что границы секторов нередко проходили посередине улиц, по домам, каналам. Тем не менее глава советского правительства принял решение.

«Советское руководство, — объяснял Трояновский, — оказалось перед дилеммой: либо продолжать словесное давление, расписываясь в своем бессилии, либо предпринять те или иные практические шаги, чтобы продемонстрировать слабость западных позиций в Западном Берлине, но тут существовал риск вооруженного конфликта… Именно в это время у восточногерманских руководителей возникла идея Берлинской стены. Для Хрущева это было настоящей панацеей, даром богов, спасением лица. Однако, не желая взваливать всю ответственность на советскую сторону, он предложил обсудить идею возведения стены, разделявшей восточную и западную части Берлина, на встрече лидеров стран Варшавского договора.

Такая встреча состоялась в Москве с 3 по 5 августа»[619].

Хрущев вспоминал: «Получив карты, мы в нашем руководстве обсудили план действий и единогласно приняли решение проводить его в жизнь как можно быстрее. По согласованию с Ульбрихтом собрали закрытое совещание представителей всех стран, входящих в Варшавский пакт. Присутствовали только секретари ЦК партий и председатели Советов министров».

На этом закрытом саммите Хрущев разошелся не на шутку.

«Пожалуйста, передайте вашему президенту, что мы принимаем его ультиматум и его условия и ответим соответствующим образом», — рассказывал он коллегам о разговоре с Макклоем. — Я командующий Вооруженными силами, и, если начнется война, я сам отдам приказ. Если Кеннеди начнет войну, он станет последним президентом Соединенных Штатов… Кеннеди сам очень мало влияет на ход и развитие политики США… Американский Сенат или другие органы очень похожи на наше древнее новгородское вече. Когда собирались бояре, они кричали, орали, за бороды друг друга таскали и таким образом решали, кто прав. От США всего можно ожидать. Может быть и война. Они могут развязать ее»[620].

Хрущевым, по его словам, была «предложена такая тактика действий: в определенный час будут установлены шлагбаумы и другие пограничные атрибуты, войска подойдут к этой границе, спереди немецкие солдаты, которые начнут устанавливать контроль, а сзади, на каком-то удалении, — цепь наших войск. Цель такова: Запад должен видеть наших солдат за спиной немцев. Выбрали 13 августа. Такое число считается несчастливым, но я сказал сомневающимся, что для нас это число станет счастливым. Все держалось в полном секрете. И вот войска установили границу. Гвалт возник необычайный».

Никита Сергеевич растолковывал логику своего решения: «Тем самым ГДР получила бы возможность контролировать свою границу. Свободный проход через Западный Берлин в ГДР был лазейкой для всех разведок капиталистических стран. Они могли проникать в расположение наших войск, разведывать их вооружение, собирать прочие разведданные. Кроме того, через свободный проход в Западный Берлин наносился большой урон экономике ГДР. Создавалось вообще неустойчивое положение: много интеллигенции и других лиц ушло на запад из ГДР, а в ФРГ в это время начался большой промышленный подъем. Западная Германия нуждалась в рабочей силе и набирала рабочих из Италии, Испании, Югославии, Турции, других стран. Студенты, получившие высшее образование, тоже уходили туда, потому что в то время… Западная Германия оплачивала труд интеллигенции и рабочих выше, чем ГДР и другие социалистические страны. Вопрос прогрессивности того или другого строя — это вопрос политический, вопрос убеждений, но многие люди решают этот вопрос “от брюха”. Они не смотрят, что́ получат завтра, сегодня же западногерманское общество дает больше, чем может получить человек в ГДР. Иначе и массового бегства не было бы, из ГДР уходили бы только политические недруги» [621].

В начале августа случился новый советский космический триумф. 6 августа Государственная комиссия дала «добро» на полет «Востока-2»… В 9 часов утра по московскому времени казахстанская степь вновь озарилась слепящим глаза всполохом пламени…

— Пошла, родная! — воскликнул майор Герман Степанович Титов.

Люди, наблюдавшие за вторым полетом человека в космос, волновались не меньше, чем при первом запуске. Все прошло нормально. Корабль совершил более 17 оборотов вокруг земного шара в течение 25 часов 18 минут, пролетев свыше 700 тысяч километров[622].

«7 августа в космос полетел Герман Титов, — вспоминал Сергей Хрущев. — Отец, как и обещал Королеву, к этому дню вернулся в Москву. Вечером в телевизионном обращении к стране он дал решительный ответ президенту США.

Отвергая обвинения в угрозах с его стороны, отец повторил известные тезисы о вольном городе и коммуникациях. Он заявил, что ни о какой блокаде Западного Берлина нет и речи. Тем не менее он заявил об увеличении расходов на оборону, прекращении сокращения вооруженных сил, а также о возможности в будущем дополнительного призыва запасников и подтягивания некоторых дивизий из глубины страны к западным границам»[623]. В Большом театре на выступлении Маго Фонтейн советский руководитель подошел к британскому послу сэру Фрэнку Робертсу и предупредил его, что может разместить в Германии в сто раз больше войск, чем западные державы, и что если начнется ядерная война, шести водородных бомб для Англии и девяти для Франции будет «вполне достаточно»[624].

На этом фоне в ночь на 13 августа 1961 года был практически реализован план Ульбрихта и Хрущева о закрытии границы между Восточным и Западным Берлином (как окажется, на последующие 28 лет). Сначала этот был забор из колючей проволоки, но затем стремительно стала расти бетонная стена. Сергей Хрущев утверждал: «Об установлении непроницаемой бетонной стены и речи не было. Это было чисто немецкое изобретение»[625].

В Западном Берлине это событие осудили как акт грубого произвола и со страхом ожидали худшего. Горожане прошли все стадии психологического привыкания — от опровержения и гнева до депрессии и смирения. Сначала это был гнев на власти ГДР и Советского Союза, но затем он стал перемещаться на Соединенные Штаты, которые не послали ни взвода для демонстрации солидарности с жителями Западного Берлина и не ответили никакими санкциями[626].

Ответные меры ограничились направлением тремя западными военными комендантами Западного Берлина письменного протеста коменданту Восточного. Это была лишь возмущенная констатация свершившегося факта, не сопровождавшаяся даже требованием об открытии границы. Наиболее, пожалуй, резкое заявление сделал Де Голль 5 сентября:

— В беспорядочной веренице проявлений ненависти и предупредительных акций, организованных Советами, есть что-то настолько самочинное и настолько неестественное, что это заставляет нас отнести эти действия либо к предумышленному разгулу необузданных амбиций, либо к маневрам, отвлекающим наше внимание от серьезных трудностей[627].

Действительно, почему реакция США была относительно мягкой?

Следует заметить, в США рассматривались все варианты, и в Москве даже не подозревали, у какой опасной черты оказался весь мир. Дело в том, что действовавшей на тот момент военной концепцией США и НАТО оставалось «массированное возмездие». То есть единственным военным ответом на происки Москвы мог быть только полномасштабный ракетно-ядерный удар по Советскому Союзу. «Ситуация могла быстро эскалировать во всеобщую ядерную войну, к которой ни одна сторона не была готова ни в военном отношении, ни психологически. Мы приняли решение против рекомендации предпринять меры против стены»[628], — откровенничал Нитце.

Такое ощущение, что Кеннеди воспринял новость о строительстве стены даже с облегчением, хотя она была для него полной неожиданностью. «Кеннеди почти сразу же заявил, что строительство стены не подпадает под американское понимание агрессии, и решил не реагировать на это мерами военного характера, — замечал Киссинджер. — Американская попытка спустить на тормозах сооружение стены нашла наглядное подтверждение в том, что в день ее возведения Кеннеди отправился плавать на яхте, а государственный секретарь Раск присутствовал на бейсбольном матче. Атмосферы кризиса в Вашингтоне не было»[629].

Кеннеди сказал ближайшим помощникам:

— Не очень хорошее решение, но стена, черт возьми, лучше, чем война.

Пусть Хрущев делает все, что угодно, на территории Восточной Германии: главное, чтобы не трогал Западный Берлин[630].

Еще более выразительным было другое высказывание Кеннеди в неофициальной обстановке:

— Это — конец берлинского кризиса. Запаниковали наши противники, а не мы. Теперь мы ничего не будем предпринимать.[631]

«Берлинская стена принесла Кеннеди облегчение, но то, с какой невозмутимостью и полным принятием ситуации он отнесся к ней, еще больше озлобило правых в Америке и возмутило многих в Западной Европе»[632], — замечал Бринкли. Ястребы в самой администрации поначалу пришли в ярость из-за отсутствия жесткой реакции США. Однако выяснилось, что в тот момент три советские и две восточногерманские дивизии окружили Берлин. Если бы американцы попытались прорвать оцепление, то велика была вероятность того, что эти дивизии займут весь Берлин. Даже самые горячие головы в Пентагоне не знали, что можно этому противопоставить, кроме всеобщей войны.

Но и оставить советскую акцию совсем без ответа Кеннеди не мог. Он отправил в Западный Берлин 60 грузовиков с солдатами, которые ГДР по согласованию с Москвой благоразумно пропустила. Колонна прибыла на место назначения 20 августа без особых приключений, если не считать трехчасовую задержку на контрольном пункте, где советские военнослужащие по головам пересчитали американских солдат.

Приветствовать их в Западный Берлин прилетел вице-президент Линдон Джонсон, благополучно встретивший первые полторы тысячи американских военнослужащих. Возвратившись в Вашингтон с подаренным ему сервизом майсенского фарфора на 36 персон, Джонсон заявил:

— Я вернулся из Германии с новым чувством гордости за Америку, но с беспрецедентным пониманием ответственности, лежащей на нашей стране. Мир так много ожидает от нас, и мы должны соответствовать требованиям, даже когда рассчитываем на помощь наших союзников. Если мы потерпим неудачу или проявим нерешительность или бездействие, то все потеряно. У свободы, возможно, никогда не будет второго шанса.

Вслед за Джонсоном в Западном Берлине появился и канцлер ФРГ Аденауэр, встреченный жителями весьма прохладно. Многие из них даже отворачивались, когда его эскорт проезжал по улицам, — считали, что канцлер их бросил на произвол судьбы.

Что приподняло настроение жителей Западного Берлина, так это назначение Кеннеди своим «личным представителем» в Западном Берлине, а реально командующим размещенным там американским воинским контингентом генерала Люсиуса Клея. Именно он в 1948 году, будучи военным губернатором американской зоны оккупации в Германии, стал для западных немцев героем, организовав воздушный мост, который позволил Западному Берлину выдержать советскую блокаду. Приезд Клея был воспринят как свидетельство решимости Кеннеди противостоять СССР в разделенном городе[633].

Так же расценил этот шаг и Хрущев, который рассказывал, что назначением Клея «США продемонстрировали, что готовят ответ на нашу угрозу подписания мирного договора с ГДР… И я предложил Советскому правительству в ответ на действия американцев совершить ход конем, утвердив командующим нашими войсками в ГДР Конева. Таким назначением мы хотели показать американцам, что поняли их поступок и принимаем вызов… Наши совместные шахматные ходы, их — пешкой, а наш — конем, привели, однако, не к ослаблению, а к новой напряженности отношений. Президент Кеннеди опубликовал заявление о переводе какого-то количества войск в Западный Берлин для усиления гарнизона. Ответных действий с нашей стороны не было, потому что наших войск в ГДР и без того было достаточно. Гарнизон же в Западном Берлине был слаб, и мы могли бы быстро справиться с ним и подавить его сопротивление, если понадобится»[634].

В последний день августа громыхнуло заявление советского правительства о возобновлении ядерных испытаний. «Отец относился к тем немногим из причастных к этому делу лиц, кто принимал решение с тяжелым сердцем (!), — писал Сергей Хрущев, явно преувеличивавший степень моральных страданий отца, который и принял это решение. — В заявлении в качестве одного из аргументов выдвигалась напряженность вокруг Берлина, необходимость в связи с этим укрепления наших оборонных возможностей. На следующий же день взорвали термоядерную боеголовку, предназначенную для Р-16»[635].

За этим состоялись уникальные комплексные испытания, 12 и 16 сентября со стартовых позиций, расположенных в континентальной части СССР, были осуществлены пуски ракет Р-12 на территорию Новоземельского полигона. Ракеты достигли цели, и над территорией полигона на высоте более километра были взорваны термоядерные боеприпасы[636].

В Вашингтоне пятого сентября 1961 года Кеннеди отдал приказ о возобновлении американских подземных ядерных взрывов. «Судя по оперативности, у американцев тоже все было на мази, — замечал Сергей Хрущев. — На работы, связанные с подготовкой их первого испытания, ушло менее двух недель. 12 сентября произошел подземный взрыв в Неваде»[637].

И в тот же день на стол Тейлора легла 33-страничная записка.

Ее автором был представитель молодой поросли «лучших и ярчайших» Карл Кайзен. Этому профессору экономики Гарварда был 41 год, во время войны он успел послужить в лондонском офисе Управления стратегических служб (УСС), как тогда называлась американская разведка, а теперь работал в аппарате Макджорджа Банди. Записка имела нейтральное и как бы местного значения название — «Стратегическое воздушное планирование и Берлин», но касалась судеб планеты. Там говорилось, что «у нас есть вероятность достигнуть успеха» в превентивной ядерной войне ценой «всего лишь» полумиллиона жертв с американской стороны и миллиона — с советской. Однако, если уцелевшие советские ракеты нанесут удар по США, то жертв будет от пяти до десяти миллионов — из-за густонаселенных Нью-Йорка и Чикаго.

— В термоядерной войне легко убивать людей, — замечал Кайзен.

Его записка начиналась с перечисления слабостей единственного действовавшего на тот момент «Единого оперативного плана поражения стратегических целей» (SIOP-62), который предусматривал ведение всеобщей ядерной войны против СССР с неограниченным применением ядерного оружия. Согласно SIOP-62, нужно было нанести первый удар с использованием 3423 ядерных боеприпасов общей мощностью больше 7800 мегатонн по военным и гражданским объектам «китайско-советского блока», то есть по всем без исключения странами социалистического лагеря в Европе и в Азии. Этот удар, как планировали, испепелял 54 % населения Советского Союза, в том числе 71 % городского населения, а также 82 % зданий и сооружений. Кайзен счел эти оценки заниженными, поскольку учитывались убитые только в первые 72 часа войны.

Кайзена, как и Кеннеди, SIOP-62 не устраивал. Он задавал вопрос: пойдет ли президент на подобный уровень эскалации в ответ, скажем, на советское военное наступление в Западном Берлине, что будет чревато немедленным ответным ядерным ударом Москвы по США и союзным им странам? Давая скорее отрицательный ответ, Кайзен полагал, что Берлинский кризис требовал выработки «практически работающего» плана нанесения Соединенными Штатами первого ядерного удара, если ситуация повернется против Соединенных Штатов.

«Мы должны быть готовы к тому, что своим первым ядерным ударом развяжем всеобщую войну, и создавать план на этот случай, а не создавать план, отражающий стратегию массированного возмездия. Мы должны установить минимально возможный перечень целей с учетом дальности и поражающей способности советских ракет, избегая по возможности жертв среди гражданского населения Советского Союза и разрушений общественных зданий и сооружений». Кроме того, следовало «оставить в резерве значительную часть своей стратегической ударной мощи». В этом случае Хрущев не будет уцелевшими силами бомбить американские города. Кайзен готов был держать пари, что если американцы проявят умеренность в массовом убийстве советских людей, то это уменьшит желание Москвы расширять масштабы войны. А на случай если СССР захочет не ограничиться Западным Берлином, а попробует произвести «значительные изменения на территории Западной Европы», у Кайзена был заготовлен план «более эффективный и менее страшный», чем SIOP-62.

План, которого ждал Кеннеди — более рациональной ядерной войны, которая позволит уничтожить стратегический ядерный арсенал СССР при минимальном ущербе для США и их союзников, — выглядел так.

Американские стратегические бомбардировщики должны нанести первый удар по 88 целям на территории СССР — советским базам бомбардировщиков, базам материально-технического обеспечения авиации и пусковым установкам межконтинентальных баллистических ракет. Для такого удара будет достаточно 55 бомбардировщиков В-47 и В-52, даже если четверть из них собьют советские средства ПВО. Американские самолеты «развернутся веером и, не обнаруженные, проникнут на малой высоте в разные ранее обнаруженные пункты на советской территории, затем сбросят бомбы и уйдут на малой высоте»». Если удастся избежать ошибок при бомбардировке, уверял Кайзен, то потери Советов от первого удара ограничатся миллионом, а возможно, даже полумиллионом человек — цифры, по-прежнему вселяющие ужас, но значительно меньшие, чем по плану SIOP-62, где речь идет о гибели 54 процентов, или более ста миллионов, советских людей».

Кеннеди читал и перечитывал бумагу Кайзена несколько раз, прежде чем вынести на обсуждение своего ближнего круга. В Белом доме, где давно привыкли к обсуждению самых кровавых планов, доклад Кайзена вызвал очевидное замешательство. Соренсен даже не выдержал и заявил ему:

— Ты сумасшедший! Мы не должны позволять парням вроде тебя здесь находиться.

Маркус Раскин, член СНБ, поинтересовался:

— Чем мы лучше тех, кто приспособил для своих целей газовые печи, или тех, кто строил дороги для поездов смерти в нацистской Германии?

Реакция Кеннеди была неизмеримо более спокойной: ведь это и был тот план, о котором он просил. «Берлинские события могут поставить нас в такое положение, когда мы захотим взять на себя инициативу в эскалации конфликта», — обозначил президент в списке вопросов, которые 19 сентября вынес на совещание с генералами Тейлором, председателем Объединенного комитета начальников штабов Лемницером и командующим стратегической авиацией Томасом Пауэром.

Итак, что же еще интересовало президента на этом совещании? Вот список его вопросов. Какие могут быть альтернативные сценарии развития ситуации? Можно ли ограничиться только целями на территории СССР без бомбардировки Китая и стран Восточной Европы? Если да, то каков риск, что ответный удар будет нанесен оттуда? Удастся ли воспользоваться преимуществом внезапности при нанесении первого удара, чтобы уничтожить советский ядерный арсенал дальнего действия? Не останется ли после этого значительное количество ракет среднего радиуса действия, которые полетят в Западную Европу? Смогу ли я, когда начнется война, контролировать военные действия американских сил? Должен ли я получить сообщение о том, что враг сдался? И есть ли у президента возможность отменить ядерную атаку, если выяснится, что она была вызвана ложной тревогой. Как видим, вопросы относились не к тому, нужно ли осуществить ядерное нападение на СССР, а к возможности сделать это наиболее эффективно и с наименьшими потерями для себя.

Все эти проблемы обсуждались на заседании СНБ 20 сентября. Однозначные ответы о том, как выиграть ограниченную ядерную войну, не прозвучали.

Претворять план в жизнь предстояло генералу Пауэру. Он в должности заместителя командующего стратегической авиацией на Тихом океане руководил еще знаменитым авианалетом на Токио в 1945 году, убившим миллион японцев, а затем атомными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки. Для него массовые убийства были не впервой. Когда он узнал о долгосрочном влиянии радиоактивных осадков на генетику и наследственность, ограничился шуткой: «Знаете, пока мне еще никто не доказал, что две головы хуже, чем одна». И именно Пауэр обладал полномочиями самостоятельно начать ядерную войну, если он не сможет связаться с президентом после нападения Советского Союза.

— Для нас сейчас и в следующем году наибольшая угроза — внезапное советское нападение, — заявил Пауэр. — Если всеобщая ядерная война неизбежна, то Соединенные Штаты должны первыми нанести удар. Единственный способ контролировать коммунистов, владеющих ядерным оружием, — дать им понять, что их уничтожат, если они будут неправильно себя вести.

Пауэр убеждал президента, что американские самолеты-разведчики выявили расположение только 20 пусковых установок МБР — не более десяти процентов советского стратегического арсенала. Требовал возобновить полеты U-2, которые Кеннеди обещал Хрущеву прекратить[638].

В результате Полу Нитце было поручено возглавить подгруппу в межведомственной комиссии по проблемам Берлина, которой было поручены выработать «более гибкие варианты военного ответа» — в промежутке между «массированным возмездием» и бездействием. Аналитики из Пентагона, Госдепа и ОКНШ быстро выработали серию документов, отличавшихся друг от друга только объемом. Первый из них — из-за очень большого размера — получил название «попона для лошади», который затем стал «попоной для пони»[639].

Ощущение остроты ситуации в мире, балансировавшем на грани войны, не оставляло ни Хрущева, ни Кеннеди — при всей их внешней браваде и ядерных приготовлениях.

25 сентября — на публику — Кеннеди резко меняет тональность. Он выступил на Генассамблее ООН с речью о проблеме… разоружения.

— Мы должны уничтожить средства ведения войны, пока они не уничтожили нас. Мы хотели бы соревноваться с Советским Союзом не в темпах наращивания вооружения, а в мирных инициативах, чтобы вместе шаг за шагом двигаться к одной цели — всеобщему и полному разоружению[640].

С конца сентября 1961 года начинается обмен секретными посланиями между советским и американским лидерами. В июле 1993 года государственный департамент США рассекретил тайную переписку между Джоном Кеннеди и Хрущевым — всего 21 письмо.

Примечательно, что инициатива исходила от Хрущева. Полагаю, это была реакция Хрущева на примирительную речь Кеннеди в ООН. Советский руководитель не знал и не узнает, какие планы одновременно обсуждал президент со своими советниками и военными в стенах Белого дома.

Первое послание Хрущева президенту датировано 29 сентября. Письмо было личным и по-своему теплым. Хрущев рассказал, что отдыхает с семьей в Пицунде. «Уважаемый господин президент, сейчас я на берегу Черного моря… Это действительно прекрасное место. Как бывший военный моряк вы, несомненно оценили бы по достоинству эти пейзажи, красоту моря и величие Кавказских гор. Под этим ярким южным солнцем даже трудно поверить, что в этом мире все еще существуют проблемы, которые из-за отсутствия решений бросают зловещую тень на мирную жизнь и на будущее миллионов людей». Хрущев предложил конфиденциальный обмен письмами между двумя людьми, которые будут решать судьбы планеты. «В последнее время много думал о развитии международных событий со времени нашей встречи в Вене и решил Вам написать это письмо. Весь мир надеется, что наша встреча и откровенный обмен мнениями возымеют успокаивающий эффект, направят отношения между нашими странами в нужное русло и будут способствовать принятию решений, которые дадут людям уверенность в том, что наконец на Земле установится мир. К моему сожалению — и, я полагаю, к Вашему, — этого не произошло…

В мыслях я не раз возвращался к нашей встрече в Вене. Я помню, что Вы подчеркивали, что не хотите войны и предпочитаете жить в мире с нашей страной, конкурируя в мирных сферах. И хотя последующие события развивались не в желаемом направлении, я подумал, что возможно, было бы полезно обратиться к Вам в неформальной форме и поделиться некоторыми из моих идей. Если Вы не согласны со мной, можете считать, что этого письма не существовало, и, естественно, я, со своей стороны, не буду использовать эту корреспонденцию в своих публичных заявлениях. Ведь только в конфиденциальной переписке можно сказать все, о чем думаешь, не обращая внимания на прессу, на журналистов…

Как видите, начал я с описания прелестей черноморского побережья, но затем все же перешел к политике. Но по-другому и быть не могло. Говорят, когда пытаешься выпроводить политику через дверь, она все равно возвращается обратно через окно, особенно когда окна открыты»[641].

Хрущев также сообщил, что готов к расширению конфиденциальных контактов между Раском и Громыко, чья первая встреча состоялась 21 сентября в Нью-Йорке. Кроме того, полезны были бы и контакты между американским и советским послами в Югославии, которые были личностями и известными, и доверенными — генерал Алексей Алексеевич Епишев и известный дипломат Джордж Кеннан.

Хрущев развеял опасения по поводу его намерений захватить Западный Берлин: «Об этом смешно даже думать». Более того он предложил перенести туда штаб-квартиру Организации Объединенных Наций. «В некотором смысле есть аналогия — мне нравится это сравнение — с Ноевым ковчегом, где и “чистые”, и “нечистые” нашли приют. Но независимо от того, кто причисляет себя к “чистым”, а кого считают “нечистыми”, все одинаково заинтересованы в том, чтобы ковчег успешно продолжил путь. И у нас нет иной альтернативы: или мы живем в мире и сотрудничаем и наш ковчег остается на плаву, или он пойдет ко дну»[642].

Для передачи послания был задействован канал связи через Большакова[643].

Он договорился о встрече с Пьером Сэлинджером и в полчетвертого дня, держа в руках две свернутые газеты, в сопровождении агента секретной службы прошел в номер нью-йоркского отеля «Карлайл», где его уже ждал пресс-секретарь президента. Из одной из газет Большаков извлек увесистый конверт:

— Это личное письмо Хрущева Кеннеди. Двадцать шесть страниц, переводил всю ночь.

Большаков передал Сэлинджеру и оригинал письма на русском, и перевод на английском.

Так началась уникальная личная переписка двух лидеров. Такие послания от Хрущева Большаков и другие советские представители до конца дней Кеннеди будут незаметно передавать Сэлинджеру, Роберту Кеннеди и Теду Соренсену. Сам факт такой переписки оказался исключительно важен: сохранение коммуникации, несмотря на непримиримые разногласия, окажется одной из важных причин, почему человечество уцелело в октябре 1962 года.

Кеннеди нелегко оказалось решиться на ответ и найти для него нужные слова. Над письмом Хрущеву президент думал две недели, писал и переписывал его, отдыхая в выходные на Кейп-Коде. Он опасался оттолкнуть Хрущева. И еще больше боялся возможных обвинений в том, что он «прогнулся» перед ним.

Размышляя над ответом, Кеннеди не прекращал совещаний, на которых обсуждались планы ядерной войны с СССР.

Десятого октября он собрал верхушку администрации и Пентагона, чтобы утвердить план действий, который назывался «Предпочтительная последовательность военных действий в берлинском конфликте». Это была представленная Нитце «попона для пони». Как и Ачесон, Нитце принадлежал к категории «либеральных ястребов», и его следует считать одним из основных разработчиков доктрины «гибкого реагирования». Нитце и Ачесон рассматривали Берлин как ту точку, где СССР намеревался одержать психологическую победу над Америкой, продемонстрировав ее неспособность защитить своих союзников, и выступали противниками каких-либо новых переговоров с Москвой по берлинскому вопросу. Необходимо просто наращивать американское военное присутствие в Европе. С этим согласились и Раск, и Макнамара, и сам президент Кеннеди.

Было решено с 1 ноября разместить в Европе дополнительно 11 эскадрилий ВВС национальной гвардии, 7 эскадрилий тактического авиационного командования ВВС, службы материально-технического обеспечения для одной танковой и одной пехотной дивизии, 3-й бронекавалерийский полк из Форт-Мида, что в штате Мэриленд.

Но по-прежнему Кеннеди больше всего интересовал вопрос о том, как можно выборочно использовать ядерное оружие без перерастания берлинского конфликта в тотальную войну? Нитце полагал, что ограниченное использование ядерного оружия приведет лишь к тому, что у СССР «появится сильное искушение нанести стратегический удар».

— Для нас будет лучше, если, собираясь использовать ядерное оружие, мы серьезнейшим образом отнесемся к выбору начального стратегического удара.

То есть США могли выиграть, только нанеся первыми массированный ядерный удар по СССР. Кеннеди настолько спокойно обсуждал и этот сценарий, что даже обеспокоил Раска. Госсекретарь напомнил:

— Сторона, которая первой использует ядерное оружие, возьмет на себя серьезнейшую ответственность и будет отвечать за последствия перед остальной частью мира.

Кеннеди вновь не поставил окончательной точки в дискуссии[644].

Одновременно президент Кеннеди, для которого безопасность Западного Берлина стала своего рода навязчивой идеей, решил сделать ответный шаг навстречу Хрущеву.

Послание, которое президент написал 16 октября в Хайаннис Порте на берегу океана, тоже было личным и в чем-то теплым: «У моей семьи уже много лет здесь находится дом с видом на Атлантический океан. Дома моего отца и братьев расположены неподалеку, так что у моих детей всегда поблизости их двоюродные браться и сестры. Это идеальное место для отдыха по выходным летом и осенью, здесь можно расслабиться, подумать, посвятить свое время главным задачам — вместо постоянных встреч, телефонных звонков и других отвлекающих моментов. Поэтому я прекрасно понимаю, как Вы себя чувствуете на побережье Черного моря, откуда Вы написали мне, поскольку я сам ценю эту возможность побыть вдали от постоянного шума Вашингтона».

Кеннеди принял предложение продолжить приватную переписку, заверил, что не допустит утечек в прессу. Знать о ней будут знать Раск и ближайшие помощники. Предложил обмениваться мнениями «открыто, честно, по существу». «Никто из нас не собирается менять социальные, экономические и политические взгляды другого. Эти письма не заставят никого из нас отказаться или отречься от своих важных задач. Эти письма не станут еще одним оружием холодной войны».

Кеннеди принял библейские аллюзии собеседника: «Мне очень понравилась приведенная Вами аналогия с Ноевым ковчегом, что и “чистые”, и “нечистые” заинтересованы в сохранении его на плаву. Какими бы разными мы ни были, наше тесное сотрудничество во имя сохранения мира не менее — если не более — важно, чем это требовалось для достижения победы в последней мировой войне»[645]. В связи с угрозами ядерного века американо-советское сотрудничество представляется еще более важным, чем во время Второй мировой войны. Что касается Берлина и Германии, то «сейчас там мир — и правительство должно выступать против любых действий, которые могут разрушить этот мир».

Кеннеди также просил Хрущева пойти ему навстречу по лаосскому вопросу. «Я не вижу, как мы можем достигнуть урегулирования по такой сложной проблеме, как Берлин, где под угрозой жизненно важные интересы и ваши, и мои, если не можем прийти к окончательному решению по Лаосу, хотя ранее договорились о том, что он должен быть нейтральным и независимым, как Бирма и Камбоджа». Теперь, когда ясно, что принц Суванна Фума будет премьер-министром, они с Хрущевым должны сделать так, чтобы принцу «оказывали помощь люди, которые, по нашему мнению, обязаны соблюдать нормы нейтралитета». Атаки коммунистов на Южный Вьетнам с территории Лаоса представляют «серьезную угрозу миру»[646].

Подарки к съезду

Письмо Кеннеди пришло в Москву в день открытия XXII съезда КПСС.

Съезд впервые проходил в новеньком Кремлевском дворце съездов, строительство которого только что завершилось в Кремле на месте корпусов, где раньше жили руководители партии и правительства.

Никогда еще не собиралось в одном месте так много делегатов — 4394 с правом решающего голоса и 405 с совещательным голосом, плюс делегации от восьмидесяти зарубежных компартий. Это был и самый продолжительный съезд — только его стенографический отчет занял три тома, более чем по 600 страниц каждый. Известному французскому историку Фернану Броделю XXII съезд — с его накалом страстей и списком обвинений — напомнил «Братьев Карамазовых» Достоевского[647].

Международные вопросы на съезде были отодвинуты на задний план. Хрущев стоял на трибуне два первых дня работы съезда по шесть часов. Первый — с отчетным докладом, второй — с докладом о новой Программе КПСС. Хрущев подтвердил:

— Естественно, что когда социализм победил в нашей стране полностью и окончательно и мы вступили в период развернутого строительства коммунизма, исчезли условия, которые вызывали необходимость в диктатуре пролетариата, ее внутренние задачи были выполнены.

Он обозначил «ясные пути светлого здания коммунизма» и уверил:

— За 20 лет мы построим в основном коммунистическое общество.

Перейдя наконец к международным делам, Хрущев подчеркнул сложность обстановки:

— Не раз империалисты пытались поставить мир на опасную грань войны, прощупать силу Советского Союза и мужество его народов. Они затевали против нас немало провокаций и диверсий. Партия, весь советский народ разоблачали козни врагов и с честью выходили из всех испытаний. Сегодня Советский Союз сильнее и крепче, чем когда бы то ни было!

Зал был в восторге.

— Ни для кого не секрет, что методы запугивания и угроз — не признак силы, а свидетельство ослабления капитализма, углубления его общего кризиса. Как говорится, за гриву не удержался — за хвост не удержишься! (Смех в зале.) Реакция еще в состоянии в нарушение конституции разогнать в той или другой стране парламент, бросить в тюрьму лучших представителей народа, послать для усмирения «непокорных» крейсеры и морскую пехоту. Все это может на какой-то срок отодвинуть приближение рокового часа для господства капитализма.

Для США Первый секретарь припас самые жесткие слова:

— Соединенные Штаты Америки с циничной откровенностью расходуют сотни миллионов долларов на шпионаж и диверсии против социалистических стран, организуют так называемые «партизанские отряды», отбирая в них уголовные элементы, головорезов.

Хрущев не скрывал, что имел в виду агрессию против Кубы.

— В грозный час, когда американские империалисты организовали вторжение на Кубу, весь народ стеной встал на защиту завоеваний своей революции. Под руководством мужественного патриота и революционера Фиделя Кастро кубинцы быстро разгромили американских наемников, сбросили их в залив Кочинос, что по-русски означает «Залив Свиней». Туда им и дорога!

(Смех в зале. Бурные аплодисменты.)

С трибуны съезда звучали грозные предостережения:

— Если ж вопреки рассудку империалисты осмелятся посягнуть на социалистические страны и ввергнуть человечество в пучину истребительной мировой войны, то этот их безумный шаг будет последним, это будет конец всей системы капитализма[648].

На съезде Хрущев, говоря об успехах в испытаниях ракет, «которые имеют дальность полета 12 с лишним тысяч километров, в шутливом тоне заметил, что и американские шпионские суда отслеживают дальность полета и точность советских ракет.

— Поскольку я уже отвлекся от текста доклада, то хочу сказать, что очень успешно идут у нас испытания и нового ядерного оружия. Скоро мы завершим эти испытания.

Делегаты, стоя и бурными аплодисментами приветствовали эту новость, которая, естественно, тут же стала мировой новостью.

— Мы говорили, что имеем бомбу в сто миллионов тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна у себя повыбить. Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать эту бомбу. Но, взорвав пятидесятимиллионную бомбу, мы тем самым испытаем устройство и для взрыва стомиллионной бомбы.

Тут уже в зале началась овация. Столь мощного оружия еще не испытывали.

— Однако, как говорили прежде, дай бог, чтобы эти бомбы нам никогда не пришлось взрывать ни над какой территорией, — продолжил Хрущев. — Это самая большая мечта нашей жизни[649].

Затем Хрущев открыл на съезде сюжет с очередным осуждением антипартийной группы Молотова, Кагановича, Маленкова и Ворошилова, которые совратили с пути истинного Булганина, Первухина, Сабурова и примкнувшего к ним Шепилова[650].

Хрущева понесло не вдруг. Дело в том, что 12 октября Молотов представил на рассмотрение Центрального Комитета свою очередную записку «Некоторые замечания по проекту Программы КПСС» с просьбой ознакомить с ней членов Президиума и выразил пожелание, чтобы с ней могли ознакомиться желающие делегаты XXII съезда. В записке содержалась разгромная критика проекта программы и предложение принять его лишь за основу для последующей серьезной доработки[651]. Хрущев, давно отвыкший от того, чтобы ему кто-то возражал, просто взорвался. На заседании Президиума ЦК был вынесен вопрос «О записке Молотова В. М.» Решение звучало так: «Не ссылаясь на записку, на съезде разделать его. М. б. отозвать его из Вены и, если будет упорствовать, м. б. исключить из партии (решения не надо)»[652]. Молотов в этот момент был представителем СССР в Международном агентстве по атомной энергии.

После этого на съезде начался многоактный спектакль с окончательным разоблачением антипартийной группы, в котором приняли участие почти все без исключения члены ЦК, все первые секретари республик и областей даже отдельные зарубежные гости. В качестве другого, менее значимого врага, рефреном проходила Албанская партия трудящихся, не согласившаяся с решениями ХХ съезда.

Естественно, при этом поливали помоями и Сталина, тело которого Хрущев твердо вознамерился вынести из Мавзолея.

Пока XXII съезд обсуждал и поддерживал программу партии, построение коммунизма к 1980 году, громил антипартийную группу и компартию Албании, через три дня после объявления Хрущева о предстоявшем взрыве «царь-бомбы» — 20 октября — Кеннеди собрал руководство СНБ, чтобы внести добавления в военные инструкции для НАТО. Заседание проходило тяжело.

Военные из ОКНШ ввязались в словесный бой между собой и с политиками по поводу достаточности запланированного увеличения обычных вооружений в Европе и возможного воздействия использования ядерного оружия на доверии к Соединенным Штатам. При этом ссылались на де Голля и Аденауэра, которые в те дни заявляли, что Кеннеди слишком доверяет переговорам с Хрущевым о будущем Западного Берлина, вместо того чтобы убедить его в готовности США применить ядерное оружие для отстаивания города.

Кеннеди поинтересовался мнением сохранявшего молчание Ачесона, после чего тот уже не закрывал рот. Прежде всего его раздражало, что в Вашингтоне тратят много времени, добиваясь согласия на что-то со стороны французов, британцев, западных немцев и других, хотя бремя их защиты от Советов лежит на США. Необходимо в ноябре отправить дополнительные дивизии в Европу, не интересуясь мнением союзников. Посылка войск поможет «с дипломатической и политической точек зрения», само по себе это уже «угрожающее событие», подчеркивающее «серьезность намерений американского правительства».

Спустя три дня документ под названием «Американская политика в отношении военных действий в берлинском конфликте» был утвержден президентом в качестве меморандума СНБ-109. Это был документ команды Нитце, сокращенный до размера «попоны для пуделя». В нем предусматривались четыре варианта военных ответов в случае закрытия доступа в Западный Берлин[653]. Первые три были связаны с массированным применением обычных войск и вооружений, четвертый сценарий предусматривал применение ядерного оружия:

«IV. Только если Советы будут по-прежнему не реагировать на использование союзниками обычных видов вооружений, столкновение перерастет в ядерную войну. Президент сможет выбрать одно или все из перечисленного: выборочные удары, чтобы продемонстрировать желание использовать ядерное оружие; ограниченное использование ядерного оружия, чтобы достигнуть тактического преимущества, и, наконец, всеобщую войну». Подчеркивалось, что «союзники только частично контролируют выбор времени и масштаб использования ядерного оружия. Советы могут приступить к его использованию в любой момент после начала незначительных военных действий. Ограниченное использование ядерного оружия союзниками может вызвать такой же ответ, также может вызвать неограниченный упреждающий удар»[654].

В новом «Едином оперативном плане» ОКНШ предусматривалось отделение военных объектов от городов, а также «дозированное» применение ядерных сил за счет обеспечения контролируемых военных действий и сохранения в руках американского командования стратегического резерва. Этот план теперь включал в себя пять основных вариантов ведения ядерной войны, начиная от нанесения ударов только по стратегическим ядерным силам другой стороны и кончая массированными ядерными атаками против ее населения и административно-промышленных центров. Именно эта военно-политическая доктрина, предусматривавшая различные уровни и масштабы применения как обычных, так и ядерных сил, получила наименование «гибкого реагирования». Исходя из того, что тотальный обмен ракетно-ядерными ударами не может быть первым и главным вариантом войны, авторы этой доктрины все же допускали сохранение такого обмена в качестве одного из вариантов[655].

Одновременно доктрина «гибкого реагирования» была призвана дать Соединенным Штатам больше возможностей выступить против противника, используя обычное оружие ограниченного диапазона применения. «Кеннеди в концепции “гибкого реагирования” прельщало то, что она, казалось бы, надежно исключает вариант случайного возникновения “большой войны” и в то же время отдает инициативу в руки США, которые по своему усмотрению смогут определять динамику и напряженность советско-американского противостояния»[656], — подчеркивают Печатнов и Маныкин.

Теперь это была уже не концепция, а официальный документ военного планирования. Кеннеди распланировал последовательность шагов, которые могли привести к ядерной войне из-за Западного Берлина. Причем, как подчеркивал Нитце, доктрина предусматривала нанесение ядерного удара первыми. «Это могло обеспечить нам победу, по крайней мере в военном смысле, в серии ядерных обменов, тогда как мы могли бы проиграть, если бы позволили Советам ударить первыми». Причем одна из обсуждавшихся альтернатив предусматривала установление полной морской блокады Советского Союза в масштабе всей Земли. Планированием такой операции Нитце займется позже, когда станет министром ВМФ[657].

В сопроводительном письме президента Главкому войск НАТО в Европе генералу Норстеду говорилось: «Это потребует энергии при подготовке, готовности к боевым действиям и осмотрительности — предупреждаю против необдуманных действий». Если Советы перебросят значительные силы, способные одержать победу, то ответ, относительно которого Норстед получит отдельное указание, будет ядерным. «У меня не вызывает сомнений, что наше ядерное оружие Советы не воспримут как средство устрашения до тех пор, пока не убедятся в готовности НАТО вступить в бой и не осознают, насколько велика вероятность того, что обычный конфликт перерастет в ядерную войну».

В конце ноября Макнамара и Нитце посетили Бонн и Париж, где вслух зачитали министрам обороны Францу-Джозефу Штраусу и Пьеру Мессмеру тексты «попоны для пуделя», но не оставили документ. Понадобится еще немало времени, чтобы доктрина гибкого реагирования была официально принята в НАТО. Европейских союзников больше устраивало «массированное возмездие» как гарантия обязательного применения американцами ядерного оружия против СССР. Только в 1967 году гибкое реагирование будет включено в новую стратегическую концепцию НАТО — МС 14/3[658].

А в субботу 21 октября, отдыхая в Хот-Спрингс в штате Виргиния, Кеннеди подготовил Хрущеву свой «подарок к съезду». Он решил именно сейчас — в ответ на хвастливые заявления советского лидера — обнародовать прежде секретные данные о размерах ракетно-ядерного арсенала США, чтобы продемонстрировать сравнительную ничтожность военных возможностей СССР.

С публичным заявлением на этот счет выступил заместитель министра обороны Гилпатрик. Он заверил, что, вопреки опасениям по поводу «ракетного отставания», Соединенные Штаты располагали заметно преобладающим количеством межконтинентальных баллистических ракет, стратегических бомбардировщиков и атомных подводных лодок с баллистическими ракетами на борту, чтобы нанести сокрушительный удар возмездия, если СССР попытается напасть. У США сотни межконтинентальных бомбардировщиков, в том числе более 600 тяжелых бомбардировщиков. Таким же превосходством США обладают по тактическому ядерному оружию.

— Наши силы так развернуты и защищены, что внезапное нападение не сможет в полной мере обезоружить нас, — заявил Гилпатрик.

Даже в случае внезапного нападения Соединенные Штаты сохранят мощь для ответного удара, который окажется намного сильнее советского.

— Американские войска лучше замаскированы, защищены и обладают большей мобильностью. Вкратце, мы обладаем потенциалом второго ответного удара, по крайней мере, ничуть не меньшим, чем советский потенциал первого удара. Хвастовство Советов и угрозы ракетных ударов против свободного мира — нацеленные в основном на европейских членов НАТО — против неопровержимого факта ядерного превосходства Соединенных Штатов. США не хотят решать споры насильственными методами. Но если вмешательство в наши права и обязательства приведут к серьезному конфликту, Соединенные Штаты не собираются быть побежденными. Вера в нашу способность предупредить все действия коммунистов и противостоять их шантажу основана на беспристрастном анализе военных возможностей обеих сторон. Наша страна обладает ядерными силами возмездия такой смертоносной мощи, что любой шаг противника, который заставит ввести их в действие, станет для него не чем иным, как актом самоуничтожения[659].

Воинственность Вашингтона всячески поддерживало западногерманское руководство, которое у себя подвергалось критике за недостаточный отпор коммунистическим посягательствам в Западном Берлине. 24 октября Кеннеди принял в Овальном кабинете, западногерманского посла Вильгельма Греве, которого в Вашингтоне недолюбливали: без чувства юмора, надменный. На сей раз Греве сообщил, что Аденауэр готов начать войну, чтобы защитить свободу Берлина. ФРГ увеличила военный бюджет, укрепляет армию. Однако канцлер обеспокоен американскими планами наращивания обычных сил в Европе.

— Это было бы убедительно только в том случае, если бы мы были готовы в случае необходимости к нанесению упреждающего ядерного удара. Мы опасаемся, что надежда на обычные вооружения в отсутствие угрозы применения ядерного оружия подвигнет советские войска перейти границу и занять значительные территории Западной Германии. Решение использовать ядерное оружие ясно даст понять советскому правительству, что целью будет Советский Союз.

Кеннеди спокойно выслушал требования союзника в отношении риска, которому ради него должна подвергнуться Америка. Президент даже солгал Греве, что хотел бы встретиться с Аденауэром в середине ноября, чтобы договориться, что делать с СССР,[660] хотя это вовсе не входило в его планы.

Не рассказал Кеннеди послу и о том, что он приготовил еще один «подарок к XXII съезду КПСС».

Американцы подготовили акцию по уничтожению заграждений у пропускного пункта, перегораживающего одну из центральных берлинских улиц — Фридрихштрассе. Они называли его Чекпойнт Чарли, в честь некогда дежурившего там американского офицера. Для проведения операции выделялись бульдозеры, несколько джипов с солдатами и группой журналистов. Бульдозеры должны были снести надолбы, шлагбаумы и ряды колючей проволоки. Прикрывал операцию десяток танков[661].

Олег Трояновский запомнил: «Инцидент у “Чекпойнт Чарли” произошел во время XXII съезда КПСС. Маршал Иван Конев, который в то время командовал советскими оккупационными войсками в Германии, постоянно докладывал Хрущеву о ситуации, причем в его голосе временами звучали очень тревожные ноты. Хрущев время от времени покидал президиум съезда и уходил в небольшой кабинет за кулисами, где просматривал различные материалы. Никакого особого беспокойства я у него не замечал, создавалось впечатление, что он не придавал большого значения этому инциденту»[662].

Молодой дипломат Валентин Михайлович Фалин тогда впервые соприкоснулся с миром высокой глобальной политики: «Срочный вызов в Кремль, где заседают делегаты XXII партийного съезда. Нас с Громыко и Ильичевым проводят в рабочую комнату Хрущева. Он уже там и беседует с маршалом И. С. Коневым. Присутствуют министр обороны Р. Я. Малиновский и первый замначальника Генерального штаба С. П. Иванов.

Хрущев повторяет для нас:

— Получены данные, что американцы затевают в Берлине пробу сил, они собрались пройтись танками, оснащенными бульдозерными ножами, по пограничным сооружениям ГДР. Вопрос стоит так: или мы дадим отпор, или утратим контроль над ситуацией… Если американцы выведут на исходные рубежи свои танки, наши выдвинутся навстречу в полной боевой готовности. Если американские машины начнут крушить погранзаслоны, приказываю стрелять по ним на поражение.

И, обращаясь к Малиновскому и Коневу, Хрущев добавил:

— Скрывать, что Конев берет на себя оперативное командование, не станем. Напротив, широко объявим об этом. Характер Конева хорошо известен, и его появление в ГДР охладит не одну горячую голову. А вы, готовьтесь к обоим вариантам развития. Надо постараться разъяснить общественности, что мы не искали конфликта, его нам навязывают. Еще. Друзья должны были уверены, что мы их не оставим один на один с США, и нервничать причин у них нет»[663].

Хрущев и сам хорошо помнил этот эпизод: «У нас шли заседания ХХII съезда партии. Конев присутствовал на съезде как делегат и доложил мне, что в такой-то час американцы двинутся. Мы решили в переулках Берлина замаскировать наши танки. Когда пехота перейдет границу, а бульдозеры будут на подходе, то, чтобы не допустить разрушения стены, танки должны будут вывернуться из переулков и двинуться навстречу бульдозерам. Так и было сделано. Потом Конев сообщил: как только джипы с пехотой прошли, наши танки развернулись и выехали навстречу бульдозерам и американским танкам. Те приостановили движение. Пехота же, которой нечего было делать, развернулась на джипах и вернулась в Западный Берлин. Наши танки приостановили свое движение, американские — свое. Уж не помню теперь, в каком положении остались бульдозеры, видимо, тоже были заморожены на месте. В таком положении все и остались на ночь»[664].

В этот критический момент было решено вновь задействовать канал связи через Большакова, чтобы найти выход из ситуации. По воспоминаниям Роберта Кеннеди, он встретился с советским разведчиком 27 октября в 23.30 по вашингтонскому времени, или 28 октября в 7.30 по московскому времени, когда в холодный предрассветный час ствол в ствол посреди Берлина стояли танки и солдаты двух сверхдержав[665].

Момент был действительно опасным. Один выстрел мог начать мировую войну. «Для меня последняя декада октября 1961 года — самое близкое прикосновение к горячей войне в Центральной Европе после 1945 года, которая почти автоматически могла бы перерасти в третью мировую. Двести метров и нервы отделяли Европу от непоправимого[666], — замечал Фалин.

Роберт Кеннеди передал через Большакова обеспокоенность брата по поводу возможности выхода ситуации из-под контроля и просьбу помочь разрядить обстановку, сделать первый шаг к деэскалации[667]. Большаков передал предложения в Москву. Стали ли они сразу же известны Хрущеву, не знаю. Но он действительно дал шаг назад.

После напряженной ночи Конев доложил Хрущеву, что положение на берлинской границе не изменилось. Никто не предпринимает никаких действий, «за исключением того, что танкисты с той и другой стороны вылезают из танков и ходят вокруг, чтобы согреться». Хрущев рассказывал: «Я понял, что надо искать какой-то выход, и сказал Коневу:

— Пусть наши танки развернутся и уйдут в те переулки, из которых они вышли, но станут так, чтобы не были видны американцам. Я уверен, что не больше, чем через 20 минут (потребуется время доложить наверх и получить соответствующее распоряжение) американцы уберут свои танки, потому что им неудобно убирать танки под дулами наших орудий. Они влезли в эту историю, а теперь не знают, как выпутаться. Раз они не действуют, значит, тоже ищут выход. Вот мы им его и предоставим, первыми уберем свои танки, а они последуют нашему примеру.

Конев так и сделал. Потом он сообщил:

— Действительно, как только наши танки ушли, через 20 минут американские танки тоже развернулись и скрылись из глаз.

Это явилось признанием де-факто закрытия границы и разделения Берлина на две части»[668].

Советские танки отошли где-то в половине одиннадцатого 28 октября, американские через полчаса. Так закончился до той поры самый опасный момент «холодной войны», ставший своего рода репетицией Карибского кризиса[669].

Возведение Берлинской стены и то, как разрешился Берлинский кризис, Хрущеву понравилось. «Появление такой границы сразу навело порядок, повысилась трудовая дисциплина в ГДР, заводы и сельские коллективы стали работать лучше. Между прочим, резко сократилось потребление продуктов “чужими”. Ульбрихт нам сообщал, что экономия выражалась миллионными суммами. Население Западной Германии покупало многие продукты в ГДР и пользовалось ее коммунальными услугами, которые в ГДР были дешевле… Без подписания мирного договора ГДР обрела суверенные права…

Американцы отозвали Клея. Как только это произошло, я предложил отозвать Конева. Если говорить образно, то мы сделали обратный ход конем и переставили его на московскую землю. Американские войска, мобилизованные для усиления гарнизона, тоже были отозваны из Западного Берлина. Таким образом восстановился статус-кво. Вот первые последствия нашей неудовлетворительной встречи с Кеннеди в Вене. Можно сказать, что он потерпел поражение»[670].

Берлинская стена на десятилетия стала зримым символом «холодной войны». И рассматривалась на Западе, и не только, как свидетельство закрытости советского строя и поражение Хрущева.

Но советский ответ на американские «подарки к съезду» был более чем впечатляющим. В 11.32 тридцатого октября 1961 года на полигоне Д-II «Сухой Нос» на Новой Земле была взорвана самая мощная бомба в истории человечества — термоядерная авиационная АН602. Энергия взрыва составила 58,6 мегатонны в тротиловом эквиваленте[671].

Андрей Дмитриевич Сахаров следил за испытанием своего детища издалека: «Испытания “мощного” изделия проходили в один из последних дней заседаний XXII съезда КПСС. Конечно, это было не случайно, а составляло часть психологической программы Хрущева. До этого на двух полигонах (в Казахстане и на Новой Земле) было произведено почти столько же разнообразных по назначению взрывов, сколько за все предыдущие испытания… В день испытания “мощного” я сидел в кабинете возле телефона, ожидая известий с полигона… Теоретики слонялись по коридору, входили в мой кабинет и выходили. В 12 часов позвонил Павлов. Торжествующим голосом он прокричал:

— Связи с полигоном и самолетом нет более часа! Поздравляю с победой!

Смысл фразы о связи заключался в том, что мощный взрыв создает радиопомехи, выбрасывая вверх огромное количество ионизированных частиц. Длительность нарушения связи качественно характеризует мощность взрыва»[672]. Прерывающаяся связь начала восстанавливаться на 81-й минуте. Вот это шарахнула!

Вспышку наблюдали на Аляске, в Норвегии, в Гренландии, по всему Советскому Северу. В брошенном поселке за 410 километров от эпицентра снесло крыши, разметало бревенчатые дома, покосило каменные. На острове Диксон за 780 километров от взрыва выбило все стекла. Взрыв зафиксировали все сейсмические станции планеты. Звук взрыва был слышен на расстоянии 800 км, грибовидное облако поднялось в стратосферу на 67 км и было видно за 900 км. Ударная волна трижды обогнула земной шар. Во всех учебниках физики и гражданской обороны помимо четырех ранее известных поражающих факторов ядерного оружия — световое излучение, проникающая радиация, ударная волна, радиоактивное заражение — появился пятый — электромагнитный импульс, нарушающий работу связи и выводящий из строя электронную аппаратуру. На Западе взрывное устройство получило название «царь-бомба». Ничего более мощного в мире не взрывали ни до ни после.

На следующий день — 31 октября — XXII съезд КПСС завершился традиционными и знаменитыми словами Хрущева:

— Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!

И «Интернационал» поднял зал с мест.

Вечером для делегатов съезда был организован большой концерт с выступлением советских звезд: Людмила Зыкина, Муслим Магомаев, Галина Уланова, ансамбль «Березка». И бессменные участники кремлевских концертов куплетисты Нечаев и Рудаков. Спев про пьяниц, бракоделов, бюрократов и нарушителей уличного движения, они завершили свое выступление куплетом:

Нечаев:

— Господа должны учесть,

Что у нас ракеты есть.

Рудаков:

— Сто мильонов тонн тротила,

Чтоб кондрашка их хватила.

Зал был в восторге[673].

Когда концерт закончился, было исполнено решение Хрущева о выносе тела Сталина из Мавзолея, где он покоился рядом с телом Ленина. В ночь с 31 октября на 1 ноября — когда на Красной площади репетировали парад — останки Сталина захоронили в земле у Кремлевской стены. Чжоу Эньлай в гневе досрочно покинул Москву, предварительно возложив цветы на свежую могилу Сталина.

«Мангуст»

За событиями в Вене и вокруг Берлин мы почти забыли о Кубе. Но о ней не забывали ни в Москве, ни в Вашингтоне.

Поражение в Заливе Свиней преследовало Кеннеди, как навязчивый кошмар, от которого надо было избавиться. Государственные органы и тайные агенты были нацелены на поиск путей избавления от режима Кастро. Позже Линдон Джонсон скажет, что Джон и Роберт Кеннеди «содержали в Карибском бассейне богом проклятую корпорацию „Убийство инкорпорейтед“»[674]. Вашингтону все меньше нравился крепнувший альянс Гаваны и Москвы.

После поражения в Заливе Свиней, замечал Феклисов, «Кеннеди не успокоился. Он жаждал реванша. По его указанию ЦРУ и Пентагон начали готовить новый план ликвидации режима Кастро, включавший экономическую блокаду, подготовку воинских формирований для вторжения из числа наемников, проведение разведывательно-диверсионных акций и организацию покушения на лидеров кубинской революции»[675]. Феклисов писал это со знанием дела: советская разведка заметно расширяла свои возможности на Кубе и вокруг нее.

В апреле 1961 года на Кубу были отправлены дополнительно восемь сотрудников КГБ с необходимыми техническими средствами «с целью налаживания сотрудничества разведывательных служб» с кубинскими коллегами. В советских разведшколах обучались 17 кубинцев, Гавана ставила целью увеличить их число до пятидесяти[676]. Укреплялись советские резидентуры и в соседних государствах. Так, Леонова отправили в Мексику. «США были определены для меня как основное направление разведывательной деятельности, — писал он. — В Мехико постоянно проживает большая колония американцев. Проникновение в секреты американцев стало целью моей работы на многие годы»[677].

В июне 1961 года ГРУ раздобыло копию плана операции «Кондор», одобренного в Коста-Рике президентом Гватемалы Мигелем Идигорасом, президентом Венесуэлы Ромуло Бетанкуром и бывшим президентом Коста-Рики Хосе Фигересом. План предусматривал убийство Фиделя, Рауля Кастро и Че Гевары. В качестве исполнителя покушения назывался живший в Гаване пуэрториканец Х. Негрете, хороший стрелок, человек, ранее работавший с Батистой. Покушение планировалось на 26 июня. Хрущев узнал об этом, и 24 июня предупредил Кастро.

В июле на Кубе была вскрыта подпольная сеть «Кандела», работавшая под руководством агента ЦРУ по кличке Цезарь. У Москвы были сведения, что они готовили убийство Фиделя Кастро в день национального праздника по случаю восьмой годовщины штурма казармы Монкада 26 июля. Тревога Москвы усилились, когда стало известно, что в списке предполагавшихся жертв покушения был и Юрий Гагарин, которого Фидель пригласил в Гавану в качестве почетного гостя. 19 июля группу «Кандела» из пяти человек арестовали. А затем и еще пару сотен человек, связанных с ними. Допросы агентов подтвердили наличие планов убийства Кастро. И не только. Выяснилось, что «Кандела» собиралась 26 июля обстрелять базу Гуантанамо, чтобы создать предлог для американского вторжения на Кубу[678].

Государственный департамент США 30 августа выступил со специальным заявлением о том, что Куба не может рассчитывать на участие в программах Союза ради прогресса, поскольку «разделяет коммунистические цели в Латинской Америке»[679].

В сентябре 1961 года советская внешняя разведка сообщала, что в ряде стран Центральной Америки вновь активизировалась подготовка «контрас» для вторжения на Кубу[680].

В самих Соединенных Штатах первую скрипку в разработке новой операции против Кубы Кеннеди решил доверить не разочаровавшему его ЦРУ, а Пентагону.

Грэм Аллисон и Филипп Зеликов пишут: «В ноябре 1961 года Соединенные Штаты дали добро на операцию “Мангуст” — тайный план по разжиганию внутренней революции на Кубе. “Мангуст” контролировался межведомственной группой, которую с энтузиазмом возглавлял Роберт Кеннеди»[681].

К «Операции Мангуст» Кеннеди во многом подтолкнул генерал Максвелл Тейлор, уверявший, что «нельзя мириться с перспективой долгосрочного соседства с Кастро… Реальную опасность представляет само продолжение его существования в Западном полушарии как действенного распространителя коммунистической и антиамериканской идеологии»[682].

Когда миновала гроза Берлинского кризиса, американская администрация вернулась к проблеме устранения Кастро.

— Мой план состоит в том, чтобы дестабилизировать ситуацию на острове с помощью шпионажа, саботажа, общего беспорядка, и сделать это руками самих кубинцев с помощью любых групп, кроме батистовцев и коммунистов. Не знаю, добьемся ли мы свержения Кастро, но, по-моему, нам нечего терять, — заявлял Роберт Кеннеди.

Когда занимавшийся этим делом сотрудник ЦРУ Сэм Хэлперн попросил уточнить задание, то в ответ услышал:

— Сэм, напряги свое воображение!

Воображение указывало самим Кеннеди, помимо прочего, на обращение к услугам проверенного босса мафии Сэма Джанканы, который имел к Кастро личные счеты, связанные с потерей своего игорного бизнеса на Кубе. Джудит Экснер позднее расскажет, как тогда помогала организовать тайную встречу президента Кеннеди с Джанканой в ее номере чикагского отеля (сама во время этой встречи принимала ванну в том же номере)[683].

В течение сентября и октября 1961 года американские разведслужбы продолжали обсуждать все новые тайные операции против Кубы и способы уничтожения ее экономики. А президент Кеннеди теперь лично рассматривал варианты устранения Фиделя Кастро, считая убийство самым надежным способом решения кубинской проблемы. Но об этом не должны были знать ни Госдепартамент, ни специалисты по Кубе в ЦРУ.

— Что бы вы подумали, если бы я отдал приказ убить Кастро? — неожиданно спросил Кеннеди опешившего репортера газеты «Нью-Йорк таймс» Тэда Шульца во время беседы с ним «не под запись» осенью 1961 года.

Тот отверг такой вариант как морально неприемлемый.

— Я с вами полностью согласен, — произнес президент.

Шульц написал для себя, что потом Кеннеди признал собственные моральные терзания относительно приказа на убийство, но жаловался, что на него оказывают «сильнейшее давление»[684].

Между тем забывшие об осторожности члены команды Кеннеди чуть ли не открыто обсуждали планы убийства кубинского лидера. Поддержал эту идею и Роберт Макнамара[685].

К этому времени Кеннеди созрел до реформ в разведывательном сообществе. Они коснулись и Пентагона. Еще в августе 1961 года было создано Разведывательное управление Министерства обороны (РУМО). Его первым директором стал генерал-лейтенант ВВС Джозеф Кэрролл[686].

Затем был уволен Аллен Даллес. О его отставке было объявлено 29 ноября. Все было сделано благопристойно. Накануне Кеннеди его принял, поблагодарил за самоотверженную службу. После чего объяснил Даллесу причины увольнения: обе комиссии по расследованию событий в Заливе Свиней нашли множество ошибок в планировании операции именно со стороны ЦРУ. Правда, в заявлении об отставке, которое директор ЦРУ вынужден был написать, он никак не мотивировал свой уход.

Кеннеди объявил о награждении Даллеса медалью Национальной безопасности. А затем они оба направились в новый, только что открывшийся комплекс зданий ЦРУ в Лэнгли, построенный усилиями именно Даллеса. Формально Даллеса не увольняли, он сам уходил в почетную отставку[687].

Двадцать девятого ноября 1961 года директором ЦРУ был назначен Джон Маккоун. Именно директором, а не исполняющим обязанности, как это было обычно принято, учитывая, что должность подлежала утверждению Сенатом. Он получил инженерное образование в Калифорнийском университете. Являясь крупным бизнесменом, одним из владельцев и исполнительным вице-президентом «Юнайтед стейтс стил корпорейшн», Маккоун не раз привлекался на государственную службу: в 1940-е был специальным помощником министра обороны Джеймса Форрестола (и принимал тогда участие в создании ЦРУ), заместителем министра обороны, министром военно-воздушных сил, председателем Комиссии по атомной энергии.

Хальберстам называл Маккоуна «крайним консерватором, почти реакционером»: «Назначение вызвало удивление в оставшейся части администрации, а либералы в группе Кеннеди были абсолютно шокированы этим». Хальберстам приписывал это назначение настойчивости Роберта Кеннеди, который хотел видеть во главе ЦРУ человека, способного ломать сопротивление косных бюрократических структур правоохранительных органов. Маккоун — с его энергией бульдозера — как раз и был таким человеком[688].

А уже 30 ноября президент Кеннеди официально одобрил проведение операции «Мангуст» и назначил исполнителем операции представителя военного ведомства генерала Эдварда Лансдейла[689]. Тот был живой легендой в кругу американских рыцарей «плаща и кинжала», прославившись успешным подавлением партизанского движения на Филиппинах в 1950-е годы. При этом работал «творчески» и плевал на любые законы, что импонировало братьям Кеннеди[690]. От ЦРУ ее реализацией занималась команда под руководством Кинга Харви, одного из немногих сотрудников ФБР, перешедших на работу в ЦРУ — директор ФБР Джон Эдгар Гувер уволил его за пьянство и после ухода в ЦРУ считал «предателем».

Тогда же, в конце 1961 года, Кеннеди принял важные решения, которые положат начало втягиванию Соединенных Штатов в войну во Вьетнаме и завяжут тем самым новый узел советско-американских противоречий.

Втягивание это началось, как мы знаем, с Лаоса. Человеком, сместившим фокус американской политики с Лаоса на Вьетнам, стал еще один из «лучших и ярчайших» — профессор Массачусетского технологического института Уолт Ростоу. Во время войны он работал в разведке, специализируясь на определении целей для бомбардировок в Германии, а теперь возглавил совет политического планирования в Госдепартаменте. Вскоре Ростоу удалось убедить президента в том, что Вьетнам гораздо более перспективен как поле борьбы с коммунизмом, а проамериканская диктатура Нго Динь Зьема в Южном Вьетнаме нуждается в срочной американской поддержке[691].

В мае Южный Вьетнам посетил вице-президент Линдон Джонсон, который пообещал режиму американскую поддержку и назвал Зьема азиатским Уинстоном Черчиллем. «Он дал слово, — замечал Хальберстам. — Это было не только обязательство от имени администрации Кеннеди, которое заставило Вашингтон еще более тесно связать себя с этим проклятым сыном Сайгона и эскалировать риторику, но и личным обязательством Линдона Джонсона, чему тот, человек слова, придавал большое значение»[692].

Тогда же в Южный Вьетнам приезжал и Макнамара. Принимающей стороной выступал генерал Пол Харкинс, который утверждал, что с американской помощью режим Зьема одерживал верх над коммунистическим партизанским движением. По итогам поездки министр обороны заявил:

— Все количественные данные указывают на то, что мы побеждаем[693].

Количественные данные окажутся плодом фантазий Харкинса, и в качество переходить было нечему.

В майском обращении к Конгрессу Кеннеди расценил конфликт Юга и Севера Вьетнама как битву «свободы против тирании» и предложил финансировать южный режим в рамках борьбы против мирового коммунизма[694]. Президент выделил 19 млн долларов дополнительно к уже ассигнованным 200 млн на обучение военных подразделений к боевым операциям нового типа во Вьетнаме.

«В Вашингтоне Объединенный комитет начальников штабов выступал за ввод наземных войск, — пишет Макс Хейстингс. — Но в мае 1961 года президент Кеннеди заявил, что предпочитает расширить тайные операции, к которым он питал романтическое пристрастие. По правде говоря, было бы лучше, если бы все иностранные державы убрались из Долины кувшинок восвояси и оставили Лаос в покое»[695].

Пока военное вмешательство носило ограниченный характер. В Южный Вьетнам было отправлено 400 «зеленых беретов, чуть позже — 40 боевых вертолетов с 400 членами экипажей и техническим персоналом. Неуклонно увеличивался и контингент американских военных советников и сотрудников спецслужб. Но в июне Кеннеди уже дал поручение изучить «проблему информирования населения о причинах принятия решения использовать военную силу» во Вьетнаме.

23 октября генерал Тейлор получил послание от Лансдейла: «Вьетнамцы — способный и энергичный народ. Сегодня они не похожи сами на себя. Они потеряют свою страну, если только не найдется некая искра, которая воспламенит их, заставив взяться за дело и выиграть эту войну. Этой искрой вполне может стать присутствие правильных американцев на правильных позициях во вьетнамском правительстве, чтобы обеспечить оперативное руководство»[696].

В ноябре президент направил Тейлора и Уолта Ростоу в Сайгон с заданием оценить боеспособность вьетнамских вооруженных сил. В «докладе Тейлора», как его стали вскоре называть, говорилось: «Южный Вьетнам переживает серьезные трудности, … но если Соединенные Штаты быстро и энергично возьмутся за их устранение, можно добиться победы без прямого участия США в войне». Доклад Тейлора завершался утверждением, что помимо американских служб технической поддержки «для обеспечения прикрытия операций по материально-техническому снабжению и защите районов расположения американских военных сил потребуются боевые подразделения» численностью до шести-восьми тысяч человек[697].

Заместитель госсекретаря Джордж Болл, прочтя доклад, пророчески предсказал Кеннеди:

— Тейлор ошибается. В течение следующих пяти лет мы разбросаем триста тысяч солдат по рисовым полям и джунглям и потом никогда их не соберем[698].

Раск и Макнамара также не соглашались с Тейлором. «По оценке Пентагона, для победы над южновьетнамскими коммунистами требовалось 205 000 американских солдат. Между тем многие молодые дипломаты, сопровождавшие Тейлора в поездке во Вьетнам, не просто выступали категорически против отправки войск, но и были убеждены, что режим Зьема стоит на пороге краха»[699].

Историк вьетнамской войны Грег Дэддис утверждал: «Одним из самых распространенных заблуждений большинства высокопоставленных военных и гражданских чинов была их вера в то, что подавляющей военной силой можно достичь любых политических целей в постколониальных государствах»[700].

Однако у Кеннеди уже не было сомнений относительно оказания помощи Южному Вьетнаму. 22 ноября, проигнорировав рекомендации многих советников и Объединенного комитета начальников штабов, президент все же отдал приказ на отправку большого количества военных советников и подразделений поддержки[701].

1962-й. Начало

Запись в дневнике секретаря ЦК Компартии Украины Шелеста: «24 декабря, воскресенье. Был в Залесье на охоте. Н. С. Хрущев был в хорошем настроении, много шутил, вел себя ровно, как старший товарищ. Охотник, конечно, он отличный. Убил несколько кабанов, оленя, зайцев, лису.

Из Москвы мне позвонил генерал Семенов — ракетные войска. Просил передать благодарность коллективам заводов “Большевик”, “Дормаш” за качественное и своевременное изготовление “столов” для запуска ракет “земля-воздух”. Благодарил обком партии за оказанную помощь.

Встреча Нового 1962 года проходила на даче у Н. В. Подгорного. Был узкий круг людей, никого, кроме членов Президиума с женами. Все прошло хорошо. Хочется, чтобы новый, 1962 год был бы отличным, хорошим, благополучным, с успехами в труде и личной жизни, мирным годом. Уверен, что так и будет»[702].

Надежды на изменения к лучшему в Новом году выражали и главные действующие лица советской и американской внешней политики.

«Я искренне надеюсь, что наступающий год укрепит основы мира во всем мире и улучшит отношения между нашими странами, от которых так многое зависит», — поздравлял Джон Кеннеди Хрущева 30 декабря 1961 года. Хрущев отвечал: «Советские люди с оптимизмом смотрят в будущее. Они надеются, что в наступающем новом году наши страны смогут найти пути к достижению более тесного сотрудничества на благо всего человечества»[703].

Дипломатический год начался без раскачки. Уже 2 января 1962 года — долгие новогодние праздники еще не вошли в обиход советских граждан — посол США в Москве Томпсон наведался в наш МИД. В направленной в ЦК записке говорилось: «Заявив, что США, Англия и Франция по-прежнему отрицательно относятся к заключению мирного договора с двумя германскими государствами, Томпсон подтвердил готовность западных держав искать вместе с Советским Союзом мирное решение вопроса о Берлине»[704].

Этот американский дипломатический заход стал поводом для Президиума ЦК КПСС собраться 8 января, чтобы обсудить вопрос о договоре, да и весь комплекс международных проблем. Хрущев, как обычно, солировал. Его выступление тянуло на то, чтобы назваться «доктриной Хрущева». Или «доктриной мениска». Речь многое объясняет в логике внешнеполитической деятельности Хрущева и в решении поставить ракеты на Кубе. Вчитаемся.

— Я думаю, — начал Хрущев, — вряд ли мы сейчас сможем получить максимум, потому что Запад к этому еще не подготовлен ни морально, ни материально. С точки зрения моральной, еще очень сильны реакционные силы, которые сопротивляются тому, чтобы создать условия снятия напряженности. Материальные — противник силен, не слабее нас, поэтому он может играть с нами на тех же картах, как и мы, то есть с позиции силы. И поэтому на вопрос, возможна ли война в результате этой игры или не возможна, никто не может сказать, что она невозможна, что война исключается.

Кто, собственно говоря, решает вопрос в этом — соглашение или не соглашение, и, если доводить до крайнего предела, — вопрос мира или войны? Решает Кеннеди. Но Кеннеди, конечно, это не авторитет ни в моральном, ни в политическом, ни в государственном отношении. Это человек, который мечется и выбирает такое направление, которое возможно, исходя из сегодняшнего дня. Сам человек очень малоавторитетный в кругах, которые решают и направляют политику Соединенных Штатов Америки. Он не авторитетен ни для Рокфеллера, ни для Дюпона, ни — как подбрасывает брат Кеннеди — для Моргана; он не авторитетен ни для Итона, хотя Итон вкладывал свои деньги при выборах президента Кеннеди. Это молодой человек, способный — этому надо отдать должное. Но чтобы пойти наперекор и повести за собой американскую общественность он не может. Тут говорить, кто лучше Эйзенхауэр или Кеннеди, — одно г… о…

Вот, собственно, политика США, потому что две партии представляют один и тот же класс — капиталистический класс. Они играют в две партии. И эта сейчас политика игры для них недостаточна, она сужается и переходит просто к личной диктатуре… Вот, собственно, идет процесс обострения классовой борьбы и сужение политики болтовни о демократизме, свободе и пр.

Что нам хотелось бы иметь сейчас? Самое лучшее — это то, что мы говорим: иметь мирный договор с двумя Германиями, нейтрализация Западного Берлина и пр. Возможно ли сейчас это? Невозможно… Значит, должно быть что-то промежуточное… Современное положение не нормальное, которое признано всем миром, оно должно быть ненормальным, и поэтому не нам создавать условия нормальности для ненормального.

— Пусть они чувствуют, что на острие, — заметил к чему-то Громыко.

— Они любят сейчас кричать, что Хрущев сказал, что это кость в горле. Это верно. Но чье это горло, в чьем горле эта кость? Кость эта перемещается, горло это, так сказать, переходит с одной на другую сторону. Поэтому, когда оно было у нас, эта кость беспокоила больше до 13 августа, чем сейчас, после 13 августа. Она уже беспокоит нас меньше, а их беспокоит больше. Поэтому пусть это и остается. Мы сейчас создаем трудности для Западного Берлина, и они сами говорят, что это может привести к вымиранию. А что это? Это — кость. Так не нам вырывать эту кость, чтобы оживлять жизнь Западного Берлина.

Но если говорить уже реально, то мы победу одержали сейчас на этом участке, моральную. Если взять раньше позицию США, которая выражалась устами Даллеса — позиция отбрасывания и пр., это сейчас снято. Сейчас они говорят о сосуществовании, сейчас они нас уговаривают устами Кеннеди, что вам нужно, у вас цветущая экономика, за вами будущее, зачем вам нужен Берлин? Этого раньше они не говорили. Они говорят, что силы наши равны. Это значит, при равных силах никогда умный противник не развяжет войны, потому что обязательно должно быть превосходство у наступающей стороны.

Какие у нас издержки, если мы уподобимся слону, или козлу. Или быку и будем переть и нажимать на свои рога? Это приведет к обострению. Мы же это обострение получили, и мы издержки определенные получили, потому что мы увеличили бюджет… Мы объявили первое увеличение — это не увеличение было, а легализация фактического бюджета, который у нас был, но мы его скрывали. На 1962 год это вытекает не из обстановки, а из принятого нашего решения о наращивании сил, — это ракеты, базы и прочее. Было бы это или не было бы, все равно, если мы и подпишем мирный договор, то на 1963 год все равно этот бюджет не уменьшится, потому что у нас есть программа и мы должны выполнять, и в 1962 году, и в 1963 году, и в 1965 году — покамест не закончим. И мы облегчение реальное почувствуем, видимо, в 1965–1967 годах.

— К концу семилетки, — подсчитал Ильичев.

— А сейчас идет процесс перевооружения на новой основе, поэтому мы будем наращивать вооружение, будем заменять некоторые устаревшие ракеты. Правда, и после 1965 года техника будет прогрессировать, будет меняться, но не в такой степени, потому что тогда будет только качественное изменение, а сейчас и количественное, и качественное. Так вот, такое положение. Я считаю, какой вывод? Лучше нам не иметь соглашения и сохранять за собой инициативу нажима в нужный момент и в нужном месте в вопросах о Западном Берлине, чем иметь соглашение, которое нас не удовлетворит. А сейчас соглашение, которое нас удовлетворяло бы, невозможно. Нам соглашение и не нужно, нам лучше иметь Западный Берлин для обострения с Западом, чем давать уступки, которые сразу понизят политическое настроение жителей ГДР, потому что эти уступки принципиального характера, за счет суверенитета ГДР. Этого никак нельзя делать.

Нам не надо этого, чтобы нам обязательно подписать мирный договор, если они не подпишут. Одним словом, доводить до такого состояния: или честь, или война. Не надо, товарищи, уподобляться офицеру, который громко испустил воздух на балу и из-за этого застрелился. Мы не такие люди, а государственные и за государство отвечаем. Поэтому что нам угрожает? У нас цветущее положение, наша экономика развивается, мы приняли программу, — и ставить все это в зависимость от Западного Берлина? И, кроме того, с каждым годом у нас продвижение вперед. Положение ухудшается чье? Не наше, а их. Так зачем же нам?

Мы должны усиливать нажим, мы не должны дремать, и в процессе нашего роста давать чувствовать этот рост противнику, но не доводите вы до переполнения каплей, когда образуется мениск по законам поверхностного натяжения жидкости, чтобы через край не перелилась эта жидкость. Вот наша политика: всегда иметь бокал с мениском. Потому что, если мениск не будем иметь, потому что мы врагу дадим спокойно жить, мы не должны давать, но и сами не должны провоцировать…

Хрущевская «стратегия мениска» — мало чем отличалась от даллесовской стратегии «балансирования на грани войны».

— Надо наступать, но надо наступать разумно, в этой игре не уподобляться игроку, который ставит последнее, что у него в кармане есть, а потом хвататься за пистолет и стреляться. Ваш голос должен потрясти уверенностью, а не страхом; громыхать и не бойтесь доводить до каления, потому что иначе ничего не получим, потому что последнее слово за нами…

У них положение не блестящее. Мы еще какие-то нажимы будем делать, у нас еще ходов много. Сейчас, шутка ли сказать, они настроили себе бомбоубежища. Это не от хорошей жизни. Если американцев мы заставили бомбоубежища строить, вы можете себе представить, что это за положение. А они говорят: «Мы проехали сколько по России и ничего этого не видели»[705]. Действительно, бомбоубежища в СССР были построены в основном еще раньше.

Постановление Президиума ЦК по итогам обсуждения гласило: «Согласиться с предложениями тов. Хрущева Н. С. по тактическим позициям правительства СССР в дальнейших переговорах с правительствами США, Англии и Франции по Западному Берлину и в целом по германскому вопросу»[706].

Лично довести до Кеннеди позицию советского руководства предстояло Алексею Аджубею. Через канал Роберт Кеннеди — Большаков он получил приглашение на встречу с президентом.

«В конце января в Вашингтон прибыл Аджубей, зять Хрущева, главный редактор газеты “Известия”, — писал Добрынин. — Громыко не любил острого на язык Аджубея, который открыто посмеивался над сухостью и предсказуемостью советского министра. Последний же всегда опасался, что увлекающийся Аджубей (особенно когда он был навеселе) мог от себя наговорить или нафантазировать вещи, которые не являлись советской официальной позицией, но воспринимались иностранными собеседниками со всем вниманием, учитывая его близость к Хрущеву. Аджубей, который дважды во время этой поездки встречался с Кеннеди в Белом доме, привез устное послание от Хрущева»[707].

Добрынин был не совсем точен. Аджубей встречался с Кеннеди не только в Белом доме, хотя и там тоже. «Мне приходилось уже встречаться с президентом. Кеннеди показался мне не только обаятельным, приветливым человеком, но и политиком, у которого есть собственное видение мира и стоявших перед Соединенными Штатами проблем, — напишет Аджубей в воспоминаниях. — …Я рассчитывал, что Кеннеди примет меня в Белом доме. Однако вышло по-другому. Затянулся визит в Вашингтон Конрада Аденауэра (три или четыре дня он грипповал), наступил конец недели. Брать интервью пришлось уже в Хайаннис-Порте, дачном местечке близ Бостона. Кеннеди проводил там уик-энд.

Погода в Бостоне была скверной. Лил дождь. Когда самолет пошел на посадку, подумалось, что летчики решили приземлить сухопутный лайнер в океане. Водяной вал захлестывал иллюминаторы.

Хайаннис-Порт в получасе езды от Бостона. Вокруг — совсем прибалтийский пейзаж. Белые песчаные дюны у кромки блеклой светло-зеленой океанской черты. Океан накатывал на берег тяжелые, упругие валы. Дождь ушел к горизонту. Небольшие сосенки причудливо изгибали свои ветви и кроны. Видно, ветра тут дули постоянно.

Белые дома загородного гнезда семейства Кеннеди построены в стиле Викторианской эпохи.

Джон Кеннеди приветливо встретил меня и сотрудника АПН Ю. Большакова в гостиной. Ситцевые занавеси, такая же обивка кресел, диванов делали широко застекленную комнату светлой и нарядной. Президент сидел в высоком кресле-качалке, опираясь на деревянную спинку. Перебитый во время войны позвоночник нуждался в опоре…

Главное, что определяло все его ответы на заданные вопросы, можно охарактеризовать одним словом: беспокойство. Беседу президента нельзя было назвать холодной. В конце концов, в ней содержались те конструктивные начала, которые Кеннеди, увы, не успел реализовать полностью.

— Я считаю, — говорил президент, — что Советский Союз и Соединенные Штаты Америки должны жить друг с другом в мире. Наши страны — большие страны, с энергичными народами, и мы неуклонно обеспечиваем повышение жизненного уровня населения. Если мы сумеем сохранить мир в течение 20 лет, жизнь народа Советского Союза и жизнь народа Соединенных Штатов будет значительно богаче и значительно счастливее по мере неуклонного подъема жизненного уровня»[708].

Обсудили весь комплекс проблем в советско-американских отношениях — Берлин, Лаос, ядерные испытания, Кубу.

Аджубей проинформировал Москву о беседе телеграммой от 31 января. Но уже по возвращении встретился с Хрущевым и поделился дополнительной информацией, которую он не доверил даже шифротелеграмме: Кеннеди сделал крайне жесткое заявление по Кубе, хотя начал разговор о ней довольно миролюбиво.

— Вопрос Кубы, — поведал президент Аджубею, — будет решен на Кубе, а не вмешательством извне.

— А как же Пунта-дель-Эсте? — спросил Аджубей, имея в виду принятое в этом городе решение стран континента во главе с США исключить Кубу из ОАГ.

— Народ Соединенных Штатов весьма озабочен тем, что Куба стала нашим врагом. Вас беспокоят враждебно настроенные соседи, нас тоже. Но повторяю, кубинский вопрос будет решен на Кубе.

— Но угроза Кубе сохраняется, — возразил Аджубей.

— Я уже говорил Хрущеву, что считаю вторжение, которое имело место, ошибкой. Однако мы не можем не следить за развитием событий на Кубе. Вам же не безразличен, например, курс Финляндии.

Аджубей отметил, что «разговор о Кубе был сложен для президента». Вдруг Кеннеди, потеряв самоконтроль, заявил, что отношения с Гаваной станут для него проблемой в избирательной кампании 1964 года:

— Если я выставлю свою кандидатуру на следующих выборах и кубинский вопрос останется в таком же положении, как сейчас, то придется что-то предпринять.

И дальше прямо сравнил кубинскую проблему с тем, с чем столкнулся Советский Союз в Венгрии в 1956 году.

— Но когда мы читаем, что США готовят вторжение на Кубу, нам думается, что это не в вашем праве, — возразил Аджубей.

— Мы сами не собираемся вторгаться на Кубу, — ответил президент, но редактор «Известий» настаивал.

— А наемники из Гватемалы и некоторых других стран? Вы уже изменили свое мнение насчет того, что одна высадка в апреле 1961 года была ошибкой Америки?

В этот момент Кеннеди «пристукнул кулаком по столу» и произнес: «В свое время я вызвал Аллена Даллеса и ругал его. Я сказал ему: „Учитесь у русских. Когда в Венгрии у них было тяжело, они ликвидировали конфликт за трое суток. Когда им не нравятся дела Финляндии, президент этой страны едет к советскому премьеру в Сибирь, и все устраивается. А вы, Даллес, ничего не смогли сделать“».

Послание Москве и Гаване было очевидным: США готовятся к вторжению.

Информация Аджубея подвигла Президиум ЦК 8 февраля специально обсудить проблемы обеспечения безопасности Кубы. Было пересмотрено решение о фактической заморозке ей с осени 1961 года военной помощи. Президиум одобрил выделение на эти цели 133 млн долларов[709].

Через два дня — знаковое событие в истории разведок и советско-американских отношений. 10 февраля, после длительных переговоров, Пауэрса — пилота американского разведывательного самолета U-2, сбитого 1 мая 1960 года и приговорённого советским судом за шпионаж к 10 годам заключения, обменяли на арестованного в США советского разведчика Рудольфа Абеля, также отбывавшего срок по приговору американского суда за шпионаж[710].

Кеннеди по-прежнему в первую очередь беспокоил Берлин. В середине февраля он вновь встретился с германским послом Греве и на сей раз не стал развеивать с порога его предложения об американских ядерных гарантиях безопасности Западного Берлина:

— Мы хотим убедить Советы, что в случае действительно серьезной конфронтации, США готовы идти до конца, и это должно привести их на крайние мысли. Никто не собирается вести обычную войну в Европе, в ней над нами возьмут верх. Если мы столкнемся с перспективой серьезного поражения в Европе, ядерное оружие будет применено. Но мы должны израсходовать целую батарею других возможностей, прежде чем нажмем на кнопку. США относятся к этому вопросу со всей серьезностью. Мы чувствуем, что наше выживание связано с выживанием Западной Европы[711].

Сэлинджер через Большакова передал Хрущеву очередное послание от Кеннеди. Президент предлагал «не угрожать друг другу, не обострять ситуацию, а признать общую ответственность за терпеливое продолжение поисков совместного решения вместо того, чтобы предпринять какие-либо опрометчивые односторонние действия, которые могли бы создать опасность миру, существующему ныне в Германии»[712].

В марте Кеннеди дал интервью видному журналисту Стюарту Альсопу, который, прямо не цитируя президента, написал: «Хрущев не должен быть уверен, что, когда наши жизненные интересы оказываются под угрозой, Соединенные Штаты никогда не нанесут первый удар»[713].

А 20 февраля 1962 года американцы дождались, наконец, своего собственного космического триумфа. По пути Гагарина и Титова проследовал Джон Гленн, летчик корпуса морской пехоты, воевавший и во Второй мировой, и в Корейской войнах.

Сто миллионов американцев следили по телевидению за запуском космического корабля с мыса Канаверал во Флориде. В 9 часов 47 минут «Меркурий», набирая скорость, начал подъем. Через несколько минут астронавт сообщил на Землю:

— Чувствую себя прекрасно. Зрелище великолепное!

За 4 часа 55 минут Гленн совершил три оборота вокруг Земли и приводнился в капсуле корабля в Атлантическом океане около Бермудских островов. К нему поспешил находившийся неподалеку эсминец «Мидуэй». Америка ликовала[714].

В тот же день Академия наук СССР направила в НАСА поздравительную телеграмму. А советское правительство послало Кеннеди приветствие, где расценило успешный полет Гленна как еще один шаг в освоении космоса, поздравило американский народ и астронавта и высказало пожелание, чтобы две страны объединили усилия для освоения космоса, а научные достижения использовались на благо человека, а не в целях «холодной войны» и гонки вооружений[715].

Но и СССР наращивал свои космические возможности. Носитель «Космос» 16 марта впервые вывел на орбиту искусственный спутник Земли ДС-2, получивший название «Космос-1», на многие годы открывший эту серию спутников в нашей стране[716].

Однако одновременно на Кремль обрушился буквально поток информации о военных приготовлениях США в отношении Кубы по линии разведки, неуклонно расширявшей свои возможности в Западном полушарии.

Историки и ветераны ГРУ Федор Иванович Ладыгин и Владимир Иванович Лота рассказывали: «В 1961–1962 годах советская военная разведка имела разведчиков в ряде стран Латинской Америки. На территориях некоторых из них инструкторы ЦРУ занимались формированием отрядов из кубинских беженцев и их военной подготовкой. Сведения об этих отрядах также поступали в штаб-квартиру ГРУ.

В этот же период времени командование Главного разведывательного управления наладило взаимодействие с военной разведкой кубинских вооруженных сил. Кубинские разведчики проходили ускоренную подготовку в учебных заведениях ГРУ и уже в начале 1962 года вполне профессионально, а главное, активно решали разведывательные задачи, связанные с добыванием сведений о тайных планах правительства США против Кубы. Военный атташе полковник В.И. Мещеряков, действовавший на Кубе, получал достоверные сведения от кубинских разведчиков, имевших своих агентов в США и странах Латинской Америки».

Не дремали наши разведчики и в самих США. 21 февраля 1962 года заместитель председателя КГБ генерал-полковник Петр Иванович Ивашутин направил руководству страны докладную записку: «По данным из кругов американского Конгресса, Соединенные Штаты планируют спровоцировать правительство Кубы на такие действия, которые позволили бы американцам осуществить против Кубинской Республики военную операцию и быстро, не более чем за одни сутки, покончить с правительством Ф. Кастро… Военные специалисты США разработали план операции против Кубы, который, по тем же данным, поддерживает президент Кеннеди. Согласно этому плану, основной удар по Кубе предполагается нанести с американской военной базы Гуантанамо при поддержке кораблей военно-морского флота, находящихся в Карибском море. Действия наземных сил будут поддерживаться военно-воздушными силами, базирующимися во Флориде и Техасе [717].

Начиная с февраля кубинская и советская разведки регистрировали резкую активизацию подрывной активности на самой Кубе, особенно в провинциях Матансас и Камагуэй. В КГБ пришли к заключению, что задачей контрреволюционеров являлось «укрепление контрреволюционных групп с целью поднять восстание по всей стране в случае новой интервенции».

Информация была довольно точной, хотя в Москве еще не догадывались о масштабах реальных военных приготовлений против Кубы.

В январе 1962 года Роберт Кеннеди заявил ответственным за «Мангуст» руководителям ЦРУ и Пентагона:

— Мы находимся в состоянии войны с Кубой. Второй провал на Кубе недопустим[718].

Уже в 1962 году операция «Мангуст» стала самым высокобюджетным проектом в истории американских подрывных операций[719].

На поверхности было такое знаковое и красноречивое дипломатическое событие, как январская конференция стран Западного полушария в уругвайском Пунта-дель-Эсте. На ней Куба под жестким давлением со стороны США была исключена из Организации американских государств. Дипломатические отношения с Гаваной разорвали все государства Латинской Америки за исключением Мексики. Конференция запретила государствам — членам ОАГ продавать Кубе оружие и приняла резолюции о коллективной обороне от коммунистического проникновения в Западное полушарие[720].

Во исполнение резолюции конференции ОАГ 3 февраля Кеннеди ввел эмбарго на любую торговлю между США и Кубой. Исключение было возможно — с разрешения министра финансов — только для продуктов питания и медицинских товаров[721].

Куба ответила принятием 4 февраля «Второй Гаванской декларации», где утверждалось, что «в современном мире нет силы, способной помешать освободительному движению народов». Во главу угла в своей внешней политике Куба поставила поддержку антиимпериалистических, национально-освободительных движений: «Наша победа в январе 1959 года вовсе не означала, что наступил конец вооруженной борьбе… Империалистическое вероломство, обострившееся с каждой мерой, направленной на благо народа или укрепление национальной независимости, вынудило нас не снимать армейских ботинок и рюкзаков… Они интернационализировали блокаду, мы — интернационализировали партизанскую войну»[722].

Новое руководство ЦРУ в начале года прямо заявило, что план генерала Лансдейла невозможно осуществить без участия вооруженных сил США. «Из-за нынешней жесткости коммунистов и установившегося на Кубе полицейского режима мы вряд ли сможем сделать так, чтобы группы сопротивления действовали самостоятельно»… Соединенные Штаты должны «быть готовы оказать соответствующую военную помощь, дабы гарантировать успех какого бы то ни было восстания».

Но президенту хотелось бы решить кубинский вопрос без прямой американской военной интервенции. Группа Роберта Кеннеди, действуя в этом русле, выпустила специальное распоряжение об активизации подрывной деятельности и разведывательной работы на острове. Но одновременно президент приказал Пентагону все-таки доработать чрезвычайные планы по ведению боевых действий на Кубе[723].

По приказу из министерства обороны штабы военно-воздушных, военно-морских и сухопутных сил США в Атлантике собрали представителей родов войск, чтобы оперативно пересмотреть оперативные планы (ОПЛАНЫ) вторжения на Кубу (ОПЛАН 314‐61 и ОПЛАН 316–61) с целью сокращения времени от получения приказа до фактического начала операции до двух-четырех дней. Удар должен быть стремительным и смертельным.

Куба на тот момент воспринималась уже в Вашингтоне как серьезная военная сила.

По оценкам американской разведки, кубинцы имели 275 тысяч человек под ружьем, включая регулярную армию, резервистов и милицию. Самолеты U-2 в соответствии с отданным Кеннеди в январе приказом производили регулярные облеты Кубы и уже зафиксировали на ней 45 боевых самолетов советского производства.

С марта началась активная подготовка американских сил вторжения. В районе Мексиканского залива и Карибского моря была сосредоточена сильная группировка войск. Военно-морские силы, предназначенные для операции, состояли из более чем 200 боевых кораблей и вспомогательных судов. Военно-воздушные силы — из 2000 самолетов и вертолетов. Для броска на остров планировалось использовать сухопутные войска в составе двух воздушно-десантных, двух пехотных дивизий и трех бригад морской пехоты. К вторжению активно готовился на базе Гуантанамо. Ее гарнизон был увеличен с 8 до 18 тысяч человек, дополнительно завозились самолеты, танки, артиллерийские орудия. Венесуэла, Гондурас, Гаити, Колумбия, Коста-Рика, Никарагуа, Перу и Эквадор предоставили своих военных, порты и аэродромы для участия в операции.

Согласно плану командования американских вооруженных сил в Атлантике, операция должна была начаться с удара силами двух армейских воздушно-десантных дивизий, постоянно базировавшихся на базах Форт-Кэмпбелл, штат Кентукки и Форт-Брэгг, штат Северная Каролина. Эти дивизии передислоцировались во Флориду. Планировалось в первый день удара совершить свыше 1000 самолето-вылетов аэродромной и палубной авиации. После массированной бомбардировки в дело должны были вступить войска воздушного и морского десанта. Соединения морской пехоты следуют за десантниками, произведя высадку с морских амфибий при поддержке военно-морского флота. Силы морской авиации и соединений тактической авиации обеспечивают прикрытие с воздуха. После первого удара вводятся в дело переброшенные по морю и по воздуху танковые части с баз Форт-Беннинг (штат Джорджия) и Форт-Худ (штат Техас), а также подразделения пехоты из Джорджии, Оклахомы и Кентукки.

Наземная группировка делилась на два эшелона. В первый день вторжения на Кубу — в день «Д» — в бой вводились три дивизии. 82-я воздушно-десантная и 2-я пехотная дивизии имели задачу захватить Гавану, 2-я дивизия морской пехоты — города Сантьяго-де-Куба и Ольгин.

Во втором эшелоне в день «Д+1» предполагалось ввести в бой части 101-й воздушно-десантной дивизии, которые овладеют городами Санта-Клара и Камагуэй, а на день «Д+7» — части 1-й пехотной дивизии — для поддержки сил, наступающих на Гавану. В резерве оставалась 1-я бронетанковая дивизия. Оценки возможных людских потерь сделано не было [724].

Зато 9 марта секретариат министра обороны США представил на рассмотрение Объединенного комитета начальников штабов проект документа с названием «Предлоги для оправдания военного вторжения Соединенных Штатов на Кубу». Когда документ много лет спустя рассекретили, Фидель Кастро в 1999 году не отказал себе в удовольствии озвучить фрагменты из него.

Аналитикам Пентагона не откажешь в изобретательности и предельном цинизме: «Можно было бы запланировать ряд хорошо скоординированных инцидентов в Гуантанамо, чтобы создать правдоподобное впечатление, будто это является делом рук враждебных кубинских сил… Можно взорвать американское судно в бухте Гуантанамо и обвинить Кубу. Можно взорвать судно без экипажа в любой точке кубинских вод… Мы могли бы разработать террористическую кампанию кубинских коммунистов в районе Майами, в других городах Флориды и в Вашингтоне… Можно было бы потопить судно с кубинцами (реальное или смоделированное) на пути во Флориду. Можно организовать покушения на кубинских эмигрантов в Соединенных Штатах… Можно смоделировать экспедицию с кубинской территории и поддержанную режимом Кастро против какой-либо соседней с Кубой карибской страны… Попытки угона гражданских самолетов или судов могут быть представлены как акции, которые продолжает поддерживать кубинское правительство. Можно подготовить инцидент, убедительно доказывающий, что кубинский самолет сбил гражданский самолет, следовавший из Соединенных Штатов на Ямайку, в Гватемалу, Панаму или Венесуэлу… Можно подготовить инцидент, представляющий, что самолеты МиГ кубинского коммунистического режима сбили самолет воздушных сил Соединенных Штатов»[725]. И так далее в том же привычном для США вплоть до сегодняшнего дня духе.

13 марта 1962 года ОКНШ утвердил большую часть из предложенного перечня возможных провокаций: «1. Диверсии вокруг и внутри военной базы в Гуантанамо (поджог американского самолета, потопление корабля с опубликованием списка несуществующих погибших). 2. Затопление судна с кубинскими беженцами. 3. Организация терактов в Майами, Флориде, Вашингтоне, в местах, где проживают кубинские беженцы. 4. Осуществление арестов «кубинских агентов» в США и опубликование захваченных у них документов подрывного характера. 5. Совершение авианалетов на территорию сопредельных с Кубой государств. 6. Имитация атаки на пассажирские самолеты и уничтожение беспилотного американского самолета или радиоуправляемого корабля. В этих целях предполагалось использовать перекрашенный под МиГ истребитель F-86 «Сейбр», опубликовать список погибших и вину за инцидент возложить на кубинское правительство[726].

В течение всей весны президент Кеннеди буквально мучился вопросом — начать военную агрессию против Кубы или нет. В успехе операции сомнений не было. Были не ясны возможные потери в личном составе и политические издержки, тем более что серьезной внутренней оппозиции правительству Фиделю Кастро создать не удавалось.

В апреле Ричард Хелмс, сменивший Ричарда Биссела на посту заместителя директора ЦРУ по оперативной работе, предупреждал Джона Маккоуна: «Мы не сможем организовать и поддерживать там деятельность больших групп». На Кубе и среди эмигрантов «нет сколько-нибудь авторитетного и жизнеспособного руководства», и вряд ли оно появится в обозримом будущем.

Но рассматривали ли американские творцы операции «Мангуст» возможность оказания помощи Кубе со стороны Советского Союза, что могло в корне поменять расклад сил?

Нельзя сказать, что об этом совсем не думали. Во время весенних дискуссий Роберт Кеннеди как-то задал вопрос:

— Что мы будем делать, если Советы построят там военную базу?

Аналитики ЦРУ сомневались даже в том, что СССР придет на помощь Кубе, если она подвергнется нападению со стороны Соединенных Штатов. «Практически наверняка можно сказать, — утверждали они, — что СССР не начнет широкомасштабную войну ради режима Кастро».

Президент Кеннеди и большинство его советников продолжали считать наращивание советского военного присутствия на Кубе несущественным и преследующим только оборонительные цели. Операцию «Мангуст» можно разрабатывать без оглядки на Москву[727]. Особую позицию занимал сам директор ЦРУ Маккоун, предупреждавший президента, что характер прибывающих из СССР грузов указывал на планы разместить на Кубе наступательное вооружение[728].

Когда проводить операцию? Зная, насколько для Кеннеди важны предстоявшие в ноябре промежуточные выборы в Конгресс и как полезен в этой связи был бы скальп Фиделя, генерал Лансдейл готовился выступить за несколько недель до второго вторника ноября, когда в США всегда проходят выборы.

Защитить Кубу

Москва и Гавана меж тем не теряли времени, наращивая оборонные возможности Острова Свободы. Помощь Советского Союза шла по множеству направлений — от поставки вооружений до отправки военных советников и инструкторов-методистов.

Раньше, еще в августе 1960 года, первая группа военных специалистов прибыла на Кубу, руководил ею генерал Алексей Алексеевич Дементьев.

В начале марта 1961 года Москву посетил член исполкома НСП Кубы Браво Флавио, который беседовал с Козловым и Сусловым по вопросам военной помощи:

— Особенно нужны нам ваши советы и советы советских военных специалистов при составлении генерального плана обороны страны. Без него нам невозможно преодолеть организационную неразбериху в кадрах, снабжении и самом ведении борьбы против контрреволюции. Мы до сих пор не создали генеральный штаб и не смогли преодолеть сопротивление Фиделя Кастро в этом отношении… Товарищ Рауль Кастро сказал нам перед отъездом: «Передайте советским товарищам, что при составлении плана они должны подходить к нему так, как если бы речь шла о части советской территории».

Просьбы падали на благодатную почву. Козлов отвечал:

— Для нас ясно, что помощь Кубе нужно оказать. Если нужно снаряжением — поможем снаряжением. Нужны специалисты — поищем и специалистов. А направить их можно под любым наименованием. Советские военные специалисты в состоянии оказать помощь в составлении планов обороны.

После Залива Свиней слова перешли в действия.

Министерство обороны СССР подобрало в мае 1961 года восемь военных советников из числа бывших офицеров испанской республиканской армии: пять советских граждан, двух лиц без гражданства, проживавших в Чехословакии, и одного сотрудника Всемирного совета мира, работавшего в Вене. Вместе с ними на Кубу отправили 15 переводчиков-испанцев из числа советских граждан.

В сентябре 1961 года по просьбе начальника генерального штаба кубинской армии Серхио дель Валье была дополнительно командирована группа из 15 человек «для обучения кубинских военных специалистов»[729].

Наши военспецы вместе с кубинскими военнослужащими сооружали оборонные объекты, создали системы противовоздушной и противодесантной обороны. Возникли военно-учебные заведения, в частях и на кораблях заработали центры обучения солдат, сержантов, матросов и старшин.

Учебный центр по подготовке танкистов, артиллеристов, зенитчиков располагался на базе воинской части в Манагуа. Учебные группы танкистов возглавлял П. А. Чулков, артиллеристов — А. А. Вяткин. За короткое время было подготовлено свыше тысячи восьмисот кубинских офицеров, сержантов, солдат для танковых, артиллерийских частей и подразделений ПВО. Немало кубинцев училось в советских военно-учебных заведениях, в том числе в академии имени М. В. Фрунзе и Академии Генерального штаба. Военные кадры для Кубы готовили и в Чехословакии.

Революционные Вооруженные Силы состояли из трех управлений полевых армий и четырех армейских корпусов, включавших в себя 14 пехотных дивизий (в том числе 5 полного состава и 9 кадрированных) и 1 танковую бригаду. В ВВС и ПВО входили 4 авиационных эскадрильи и несколько подразделений зенитных пулеметов и орудий. Военно-морской флот находился в стадии формирования. Всего в составе РВС насчитывалось около 100 тысяч военнослужащих. 6 тысяч из них служили в войсках ПВО, включая авиацию, и 5 тысяч во флоте. Резерв вооруженных сил составлял свыше 170 тысяч подготовленных военнослужащих (запасной состав). Работал собственный Генеральный штаб.

Вся территория Кубы была разделена на три военные зоны, в каждой из которых были созданы свои пункты управления (штабы). Западная зона включала в себя провинции Гавана, Пинар-дель Рио и Матансас. Командование в ней взял на себя сам Фидель. Центральную — провинции Санта-Клара и Камагуэй — с пунктом управления в Санта-Кларе возглавил Х. Альмейда. Восточную зону — провинция Ориенте — Рауль Кастро с пунктом управления в Сантьяго-де-Куба. Че Гевара возглавил корпус, входивший в Западную зону со штабом в Пинар-дель-Рио. В случае вторжения и расчленения острова каждая зона должна была вести военные действия самостоятельно[730].

В марте 1962 года Кастро направил в Москву министра внутренних дел Рамиро Вальдеса с предложением, которое оказалось для советского руководства неожиданным: «кубинское руководство предложило Советскому Союзу открыть на Кубе советский разведцентр для оказания активной поддержки революционным движениям в странах Латинской Америки». Вальдес докладывал — не только от своего имени — что настал подходящий момент для осуществления серии революций в Латинской Америке, следуя призыву Фиделя: «Долг каждого революционера — организовать революцию». Кубинцы полагали, что советские разведки могут оказать в этом деле неоценимую помощь[731].

Фидель и Вальдес не знали, что в феврале 1962 года ЦК КПСС посчитал необходимым прекратить работу внешней разведки с представителями левых и прогрессивных движений, течений и организаций. Опасались, что разоблачение в их рядах агентов советской разведки скомпрометирует прогрессивные силы. Но одновременно такое решение привело к сокращению возможностей как внешней разведки, так и братских и дружественных партий, движений и организаций[732].

В КГБ поэтому весьма сухо восприняли идею Вальдеса: «Мы не оказываем помощи национально-освободительным движениям. Мы лишь собираем информацию». Кубинец был в отчаянии:

— Я не могу вообразить, что советская разведка занимается только сбором информации. Если это так, то кто же поможет международному революционному движению?

И даже наступил на больную советскую мозоль:

— В то время, когда китайцы стремятся создать центры своего влияния на каждом континенте, русские тоже должны это делать.

Когда Вальдес вернулся на родину, Алексеев поспешил его успокоить:

— Неосторожность в отношении революционных движений в настоящее время спровоцирует агрессию США.

Вальдес оставался непреклонным:

— Ваше объяснение, что такой центр стал бы поводом для США, чтобы обвинить кубинцев в экспорте революции, не меняет положения, поскольку Куба уже обвиняется во всех грехах, связанных с советским влиянием[733].

Но, конечно, кубинцы и не думали отказываться от поддержки революционных движений, а сотрудничество по линии спецслужб было достаточно активным.

Представительство советского КГБ при МВД Кубы действовало с начала 1960-х. Кубинскую контрразведку возглавлял Орландо Лаче Чавес, помощь ему оказывал Андрей Андреевич Комлев из Высшей школы КГБ.

Заместителем Вальдеса и руководителем Главного управления разведки был Мануэль Пиньейро, который взаимодействовал не только с нашей разведкой, но и с чехословацкой резидентурой, которую последовательно возглавляли Зденек Квита, Бедржих Кубеш, Зденек Врана. Они играли заметную роль в начатой в 1962 году операции «Мануэль» (в честь самого Пиньейро) — секретной программе поддержки революционного движения в Латинской Америке. Прага стала важным перевалочным пунктом, куда приезжали граждане Кубы, а оттуда они же через Западную Европу с новыми лицами и паспортами отбывали в страны назначения уже как «аргентинские бизнесмены» или «уругвайские врачи» [734].

Куба стала оказывать поддержку борцам за свободу и на африканском континенте, начав с Алжира, сражавшегося за независимость от Франции. В январе 1962 года судно «Баиа-де-Нипе» доставило 1500 единиц оружия и вернулось с ранеными алжирцами и детьми-сиротами[735].

В середине марта 1962 года в Вашингтоне появился новый советский посол. Им стал Анатолий Добрынин. Надолго. Ему предстояло взаимодействовать с шестью президентами США — вплоть до Рональда Рейгана.

Добрынин рассказывал: «Побывал я перед отъездом, конечно, и у Хрущева. Его наказ был энергичен: твердо защищать и продвигать интересы Советского Союза и не “поддаваться на провокации”. Вместе с тем я услышал… необычный для него совет: “Не зарываться без нужды”. Он прямо сказал, что война с США недопустима и что я всегда должен исходить из этого… Резко критиковал он стремление американцев развивать свое стратегическое ядерное превосходство, что делало их, по его словам, “особенно нахальными”. В качестве примера он сослался на размещение американских ядерных ракет в Турции, “под самым носом у Советского Союза”.

— Надо постепенно укорачивать им руки, — заявил он».

Уже в Вашингтоне перед вручением верительных грамот президенту Кеннеди Добрынина принял госсекретарь.

— К сожалению, — сказал Раск, — так получилось, что у меня не установились личные контакты с вашим предшественником, послом Меньшиковым, которые позволили бы в неофициальном порядке время от времени обмениваться соображениями по различным вопросам. Однако я надеюсь на установление такой практики с вами. Эти встречи можно будет провести и вне Госдепартамента — вечером у меня дома или в выходной день на яхте. Это было бы полезным дополнением к официальным беседам…

Так началось наше активное и тесное взаимодействие с Раском, как официальное, так и неофициальное, которое продолжалось около семи лет…

Свои верительные грамоты я вручал президенту Кеннеди 31 марта… Все происходит в рабочем кабинете президента в Белом доме… Из-за болезни спины он сидел в кресле-качалке рядом с диваном, на который меня пригласил сесть. Затем за чашкой кофе начался разговор один на один. Должен сказать, что я нарушил давнюю традицию советских послов в Вашингтоне, придя на беседу без переводчиков и без советников…

В начале разговора я передал президенту привет и добрые пожелания от Хрущева. Он ответил тем же. Затем он стал живо вспоминать «об интересной встрече», которую имел с советским премьером год назад в Вене, где я тоже присутствовал. Президент сказал, что надеется в будущем на новую встречу с ним… Он выразил надежду на такую встречу в течение еще 1962 года…

В конце встречи президент провел меня по кабинетам своих основных помощников (Банди, Соренсена, Сэлинджера) и познакомил с ними, давая им краткие шутливые характеристики…

Президент, если сравнивать его с прежним Кеннеди (на встрече в Вене), смотрелся уже как человек, уверенно держащий в руках бразды правления… Я чувствовал, что он неплохо владел материалом, касающимся советско-американских отношений»[736].

Но вечером того же дня было опубликовано интервью Кеннеди, которое сильно насторожило и возмутило Хрущева. Президент, в частности, сказал:

— Я не думаю, что многие действительно осознают происходящие изменения. В 1954 году перевес в области ВВС, ядерного оружия был на нашей стороне. Перемены начались в 1958–1959 годах с появлением ракетного оружия. И сегодня мы должны понимать, что обе стороны обладают оружием массового поражения. И это все меняет. Конечно, при определенных обстоятельствах мы должны быть готовы использовать ядерное оружие с самого начала, и будь что будет — например, открытое нападение на страны Западной Европы. Здесь важно следующее: если вы используете такое оружие, вы должны контролировать его применение. Необходимы контроль, гибкость, умение делать выбор[737].

В Москве это интерпретировали как признак наличия в США планов нанесения первого ядерного удара, хотя, может быть, Кеннеди имел в виду что-то другое. Вот только мы знаем, что планы-то были…

И у Хрущева была свежа в памяти информация, предоставленная ему военной разведкой 9 и 11 марта: Пентагон осуществлял серьезные приготовления к ядерному нападению на Советский Союз. Согласно сообщению, Соединенные Штаты собирались нанести ядерный удар по территории СССР еще в сентябре 1961 года, и только лишь проведение новой серии ядерных испытаний заставило Вашингтон отменить или отложить свое решение. Испытания убедили США: советский военный потенциал мощнее, чем полагали ранее.

Хрущев предельно насторожился.

А американский президент только подливал масло в огонь. «9 апреля “Нью-Йорк таймс” сообщила, что Кеннеди и шах Ирана посетят Норфолк, чтобы наблюдать за крупнейшими из когда-либо проводившихся военных учений в Карибском бассейне. Около 40 тысяч человек на 84 кораблях проведут учения “Лант-фибекс-62”, в ходе которых предусматривалась высадка десанта на Онслоу-бич, что в Северной Каролине, а также на пуэрто-риканском острове Векьес, находящемся менее чем в 50 милях от Кубы»[738].

Ответом Хрущева стало решение расширить и ускорить военные поставки Кубе. В письме Малиновского и Захарова, направленном на этот счет в ЦК, были названы цифры поставок, уже осуществленных с середины 1960 до начала апреля 1962 года: 394 танка и самоходных орудия, 888 полевых и зенитных пушек, 41 боевой самолет, 13 кораблей, 12 наземных радиолокаторов, 308 радиостанций, 3619 автомобилей и тягачей, другая техника[739].

12 апреля Президиум ЦК КПСС утвердил план поставки четырех дивизионов пусковых установок ПВО С-75 (SA-2 по классификации НАТО) и двух дивизионов технической поддержки, а также 180 ракет к ним. Кроме того, пересмотрев прежнее решение, Президиум постановил удовлетворить просьбу Гаваны об отправке ей самых современных крылатых ракет береговой охраны «Сопка». А плюс к этому — десять бомбардировщиков Ил-28 и четыре пусковые установки для крылатых ракет Р-15. Для охраны поставляемого вооружения и обучения кубинцев его применению на остров направлялись 650 советских военнослужащих.

Дополнительные потребности Кубы в вооружениях должна была установить направляемая туда военная делегация во главе с генерал-полковником Николаем Ивановичем Гусевым, который командовал армией в годы Великой Отечественной войны.

В конце апреля Алексеев в Гаване получил телеграмму: «Вы должны немедленно вернуться в Москву».

Недоумевающего Алексеева в Москве ждал немалый сюрприз. Уже в аэропорту начальник отдела КГБ, в котором он проходил службу, прошептал на ухо:

— Знаешь, зачем тебя вызвали?

— Если говорить честно, то я дрожал.

— Твою кандидатуру примеряют на должность посла. Но держи язык за зубами.

Так и оказалось. Алексеева пригласили 7 мая в Кремль на встречу с Хрущевым. «Я шел по коридору, который вел к кабинету Хрущева на втором этаже, — вспоминал Алексеев. — Это был длинный коридор, и из кабинета Хрущева вышли трое: Суслов, Микоян, Громыко. Я знал Суслова и Громыко по фотографиям, а Микояна — потому что он приезжал на Кубу. Увидев меня, Микоян обернулся к Громыко:

— Андрей Андреевич, а вот и наш новый посол на Кубе, Александр Иванович Алексеев»[740].

Громыко раньше в глаза не видел будущего посла.

Алексеев отправился к Хрущеву. «Он интересовался Кубой, Фиделем, кубинским правительством, их заботами, чем они занимаются. В ходе разговора я сказал ему, насколько меня захватило обаяние кубинской революции и лично Фиделя». Хрущев отмахнулся от слов Алексеева, что послом должен стать человек, разбирающийся в экономике.

— Нет, я больше не хочу двоевластия. Мы признаем одного посла, а кубинцы признают другого. А что касается экономики, то мы пошлем вам столько советников, сколько сочтете нужным.

Хрущев вспоминал причины отзыва Кудрявцева: «Такой человек не годился для революционной Кубы. Новым послом решили утвердить Алексеева, к которому кубинские товарищи уже привыкли, хорошо его узнали и которому доверяли. Он в их глазах был “своим”. Значит, выбор окажется удачным» [741].

Хрущев намеревался направить обширное личное послание Фиделю Кастро с делегацией генерал-полковника Гусева. Но она отбыла 6 мая, а письмо еще не было готово.

Кроме того, с Гусевым случилось несчастье. По прибытии на Кубу в первый же день он скончался: после встречи с кубинскими руководителями пошел купаться, и в воде у него случился сердечный приступ[742].

Руководство делегацией перешло к генерал-лейтенанту авиации Сергею Федоровичу Ушакову. Фидель Кастро выскажет ему 18 мая просьбу о дополнительных поставках. Кубе необходимы три береговые батареи «Сопка», а не одна. Батареи «Сопка» нужны для уничтожения американских самолетов, поддерживающих с воздуха высадку десанта, а таких основных мест возможной высадки на острове было три. Куба нуждалась также в десяти тысячах советских солдат для поддержки кубинской армии, тогда как по плану от 11 мая предусматривалась отправка только одного моторизованного полка в 2500 человек.

Фидель даже не мог подозревать, насколько его запрос будет перевыполнен. Но это будет чуть позже. А пока Алексеева попросили принять участие в подготовке письма Фиделю.

Хрущев направил Алексеева к Козлову, чтобы обсудить детали планов помощи Кастро и направления советников по экономике. Козлов был полон идей.

— Скажите им, — говорил он Алексееву, — что мы пошлем им специалиста по лесному хозяйству, по рыболовству, по металлургии, по любой отрасли. И даже по выращиванию сахарного тростника!

На недоуменный взгляд Алексеева второй человек в стране ответил:

— Вы не понимаете — возможно, вам интересно будет узнать, но в Узбекистане мы можем это делать. Пусть кубинцы попробуют нашего сахара.

Президиум ЦК 11 мая одобрил отредактированное Хрущевым письмо, адресованное Кастро, где говорилось: «К сожалению, в прошлом году международная обстановка не позволила Вам приехать в СССР. Надеюсь, что для Вас окажется возможным осуществить эту поездку в нынешнем году в удобное для Вас время». Помимо приглашения письмо содержало план помощи Кубе: «В пределах наших возможностей ЦК КПСС и Советское правительство решили: “Принять за счет нашего государства и полностью списать все кубинские долги. Поставлять в течение двух лет безвозмездно за счет Советского Союза вооружение и боеприпасы для кубинской армии, включая ракетное и другое вооружение, о поставках которого в настоящее время ведет обсуждение наша делегация в Гаване”.

По просьбе кубинского правительства нами рассмотрен вопрос об оказании помощи в осуществлении ирригации в Республике Куба… Принято решение направить к вам группу ирригаторов и мелиораторов. Эту группу возглавит кандидат в члены Президиума ЦК, первый секретарь КП Узбекистана Ш. Р. Рашидов»[743]. Понятно, что никаких ирригаторов и мелиораторов никто посылать на Кубу не собирался.

Президиум ЦК в тот день принял и решения о расширении программы создания межконтинентальных баллистических ракет, в первую очередь — шахтного базирования, как можно судить по краткой и понятной, вероятно, только ее авторам протокольной записи: «По ракетам — пересмотреть программу. Поручить т. Малиновскому более глубоко изучить и обсудить. Взвесить соотношение. Разумно подойти и подсчитать. Экономнее расходовать средства. О количестве целей: 10, 25, 250 — а если будет вопрос — Малиновск [ому]. Крен взять на ст [роительст] во подземных стартов, под 200 приспосабливать 36‐16 один старт»[744].

Полагаю, это была реакция на возобновление Соединенными Штатами наземных ядерных испытаний.

25 апреля Роберт Кеннеди передал через Большакова очередное доверительное сообщение президента Хрущеву: США начинают ядерные испытания в атмосфере. Чтобы сгладить остроту восприятия этой новости, Кеннеди уверил, что как только США и СССР закончат программу испытаний, он будет готов подписать договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере без каких-либо инспекций, контроль будет осуществляться национальными средствами обнаружения. Впрочем, союзники США — Англия и Франция — об этом предложении еще не были осведомлены[745]. В тот же день Соединенные Штаты начали первую серию из 24 ядерных испытаний в южной части Тихого океана[746].

Одновременно Белый дом поставил вопрос о визите в Москву кого-то из приближенных к президенту лиц. Выбор пал на пресс-секретаря Кеннеди тридцатилетнего Пьера Сэлинджера, чтобы придать визиту максимально неофициальный характер.

Добрынин вспоминал: «Я помог организовать эту поездку в начале мая. Сэлинджер перечислил мне тех лиц в ближайшем окружении президента, с которыми полезно установить деловые связи. Он, в частности, рекомендовал мне встречаться с помощником президента Банди, единственным человеком в Белом доме, который читал основные телеграммы всех послов и ежедневно обсуждал вдвоем с президентом важнейшие вопросы внешней политики США. Раск также имел неограниченный доступ к президенту, но большой объем работы в Госдепартаменте не позволял ему, в отличие от Банди, так часто встречаться с президентом. Человеком номер 2 по близости к президенту Сэлинджер назвал Соренсена…

3 мая президент устроил в Белом доме большой прием в честь дипломатического корпуса… На этом приеме президент подвел ко мне своего брата Роберта, представив его в шутку как “специалиста по конфиденциальным контактам с Советским Союзом”, с которым мне “следует поближе познакомиться”. В том же духе я ответил президенту, что обязательно учту его совет.

Через неделю Роберт Кеннеди пригласил меня с женой “на семейный обед”. Он явно хотел установить неформальные личные отношения. Обед прошел в непринужденной обстановке в красивом богатом пригороде Вашингтона — Маклейне. Политические вопросы практически не обсуждались»[747].

А Сэлинджера ждала встреча с Хрущевым. Пресс-секретарь Кеннеди прибыл в Москву 11 мая, и его поселили на правительственной даче на Рублевке. Хрущев появился там на следующий день около полудня и сразу пригласил гостя прокатиться на катере по Москве-реке.

Они провели вместе 14 часов. «Это был самый непредсказуемый человек, которого я когда-либо встречал. Его настроение могло измениться в секунду — от ярости и гнева до мягкого юмора»[748], — напишет Сэлинджер. В его глазах Хрущев старался, с одной стороны, показать себя рациональным политиком, а с другой — выразить свое разочарование тем, как Соединенные Штаты с ним обращаются. Отозвавшись с крайним возмущением о том интервью, которое Кеннеди дал 31 марта, Хрущев заявил Сэлинджеру, что ни Эйзенхауэр, ни Даллес никогда бы не сделали подобного заявления. Это было «очень плохое заявление… за которое Кеннеди придется расплачиваться». Не слушая объяснений Сэлинджера, он добавил:

— Возможно, Советскому Союзу придется пересмотреть свою позицию»[749].

На следующий день Хрущев улетел с официальным визитом в Болгарию.

Глава 5

«Анадырь»

Решение

Как и все зарубежные турне Хрущева, официальный визит партийно-правительственной делегации СССР во главе с ним в Народную Республику Болгарию был весьма продолжительным — он длился с 12 до 20 мая.

Он вспоминал: «Там проходили хорошие, дружеские беседы, встречи с народом. Какие еще могли быть встречи в Болгарии?». Хрущев разговаривал, выступал, осматривал, приветствовал, махал рукой многочисленным встречающим. «С руководителями Болгарии, Живковым и другими членами Политбюро и правительства разговоры велись откровенные, прямые, без всяких там задних мыслей. Каждый определял сразу свою позицию, и этот наш взаимный обмен мнениями выливался в единое понимание дела»[750]. Но, похоже, мысли Хрущева были совсем о другом: он решал, что делать для защиты социалистических завоеваний на Кубе. Во всяком случае, в воспоминаниях Никиты Сергеевича об этой поездке почти ничего не говорится о Болгарии и очень много об Острове свободы.

Судя по всему, именно в ходе этой поездки он и принял решение о размещении на острове ракетно-ядерного оружия. И сделал это именно он сам, без чьей-либо подсказки. «Нет свидетельств того, что Хрущев анализировал варианты защиты Кубы тщательно и систематически, — справедливо замечали Аллисон и Зеликов. — Не делали этого и его военные эксперты. Для советского Генерального штаба план Хрущева был подобен “грому среди ясного неба”»[751]. Никаких аналитических материалов и предложений на эту тему, которые вышли бы из стен военного ведомства, спецслужб, партии, правительства, МИДа, академических институтов никто так и не обнаружил. Их и не было.

Так что в отношении авторства идеи сомнений нет — это Хрущев, и только он. В отношении времени, когда идея его посетила, современники и историки высказывают немного отличающиеся мнения.

Серго Анастасович Микоян, сын члена Президиума ЦК, известный латиноамериканист и историк Карибского кризиса, основываясь на разговорах с отцом, называл конец апреля 1962 года. Именно тогда Хрущев поднял этот вопрос в приватной беседе с Микояном. «Мой отец рассматривался как специалист по Кубе, и, когда Хрущев стал обсуждать с ним вопрос о посылке ракет, отец выступил против идеи». Почему? И американцы узнают, и Фидель побоится их принять[752].

Сам Анастас Иванович в своих воспоминаниях подтверждал факт возражений Хрущеву. «Я много спорил, говорил, что американцы обязательно обнаружат завозимые ракеты в момент строительства стартовых площадок. “Кубу защищать надо, — убеждал я, — но таким путем мы рискуем вызвать удар по ней и только все потеряем”»[753]. Но о дате разговора Микоян ничего не упоминал. Возражения могли быть и позднее.

Апрельской версии придерживался генерал и историк Дмитрий Волкогонов. На одном из заседаний Президиума именно в апреле обсуждалось будущее ракет Р-16. «Почему бы не запустить ежа дяде Сэму в штаны?» — спросил Хрущев. Утверждая, что Советскому Союзу понадобится по меньшей мере 10 лет, чтобы уравняться в ядерной мощи с США, он предположил, что на это время Куба могла бы стать ценной базой для советских ракет средней дальности, которыми Москва располагала в большем количестве[754]. Правда, как и во многих других случаях, Волкогонов не приводил ссылок на источник.

Бурлацкий передавал такой рассказ со слов самого Первого секретаря: «Хрущев и тогдашний министр обороны СССР Р. Я. Малиновский прогуливались по берегу Черного моря. И вот Малиновский сказал Хрущеву, показывая в сторону моря: на другой стороне, в Турции, находится американская ракетно-ядерная база. Пущенные с этой базы ракеты могут в течение шести-семи минут уничтожить крупнейшие центры Украины и России, расположенные на юге страны, включая Киев, Харьков, Чернигов, Краснодар, не говоря уже о Севастополе — важной военно-морской базе Советского Союза.

Хрущев спросил тогда у Малиновского: почему Советский Союз не имеет права сделать то, что делает Америка? Почему нельзя, например, разместить наши ракеты на Кубе? Америка окружила СССР своими базами со всех сторон и держит его в клещах. Между тем советские ракеты и атомные бомбы расположены только на территории СССР. Получается двойное неравенство. Неравенство количества и сроков доставки.

Так он задумал и обсудил эту операцию вначале с Малиновским, затем — с более широкой группой руководителей и, наконец, получил согласие Президиума ЦК КПСС»[755].

Есть еще и рассказ Громыко из его воспоминаний: «20 мая 1962 года Н. С. Хрущев возвращался в Москву из Болгарии, где находился с дружественным визитом. Я сопровождал его в поездке и летел с ним обратно в том же самолете. Когда мы уже некоторое время находились в полете, Хрущев вдруг обратился ко мне:

— Я хотел бы поговорить с вами наедине по важному вопросу.

Никого рядом не было. И я понял, что речь пойдет о чем-то действительно важном. Хрущев не любил “узких бесед на политические темы” и не часто их проводил… Разместились мы в салоне самолета за столом. Рядом никого не было. Через ряд кресел от нас находился сын Хрущева — Сергей.

Говорили мы тогда в самолете о Кубе. Хрущев сделал важное сообщение:

— Ситуация, сложившаяся сейчас вокруг Кубы, является опасной. Для обороны ее как независимого государства необходимо разместить там некоторое количество наших ядерных ракет. Только это, по-моему, может спасти страну. Вашингтон не остановит прошлогодняя неудача вторжения на Плайя-Хирон. Что вы думаете на этот счет?

Он ожидал ответа. Вопрос был неожиданным и нелегким. Подумав, я сказал:

— Операция на Плайя-Хироне, конечно, представляла собой агрессивную, организованную США акцию против Кубы. Но я знаком с обстановкой в США, где провел восемь лет. В том числе был там, как вы знаете, и послом. Должен откровенно сказать, что завоз на Кубу наших ядерных ракет вызовет в Соединенных Штатах политический взрыв. В этом я абсолютно уверен, и это следует учитывать.

Не скажу, что мое мнение понравилось Хрущеву. Ожидал я, что выслушав такие слова, он может вспылить. Однако этого не случилось. Вместе с тем я ощутил определенно, что свою позицию он не собирается менять.

Помолчали. А потом он вдруг сказал:

— Ядерная война нам не нужна, и мы воевать не собираемся.

Сказал твердым тоном, и я почувствовал, что эта формулировка, как и первая, была обдуманной. Обратил я только внимание на то, что высказал он ее не сразу вслед за первой. Но как только я ее услышал, то на сердце стало легче. Даже голос Хрущева, мне показалось, стал помягче.

Я молчал. К уже сказанному добавлять ничего не хотелось. А Хрущев после некоторого раздумья в заключение разговора сказал:

— Вопрос о завозе советских ракет на Кубу я поставлю в ближайшие дни на заседании ЦК КПСС.

Он это вскорости и сделал»[756].

История правдоподобная, но не проверяемая. Безусловно, Громыко не мог не понимать, какую реакцию в США вызовет размещение ракет на Кубе, он слишком хорошо знал Америку. Но возражал ли он Хрущеву, большой вопрос. «Громыко боялся Хрущева до неприличия, — вспоминает Фалин. — Когда последний повышал тон, у министра пропадал дар речи. В ответ на тирады главы правительства слышалось дробное “да-да-да”, “понял”, “будет исполнено”. Даже если разговор велся по телефону, лоб министра покрывался испариной, а положив трубку на рычаг, он еще минуту-другую сидел неподвижно. Глаза устремлены в какую-то точку, неизбывная тоска и потерянность во всем облике»[757].

Как бы то ни было, Громыко подтверждает майскую версию решения Хрущева.

Впрочем, здесь мы можем спросить у него самого. Хрущев не поскупился на воспоминания и размышления.

«Ездил я по Болгарии, а мой мозг неотвязно сверлила мысль: “Что будет с Кубой? Кубу мы потеряем!”. Это был бы большой удар по марксистско-ленинскому учению, и это отбросит нас от латиноамериканских стран, понизит наш престиж. И как на нас потом будут смотреть? Советский Союз — такая мощная держава, а ничего не смог сделать, кроме пустых заявлений, кроме протестов и вынесения вопроса на обсуждение ООН, как это случается…[758]

Они не смирятся, обязательно найдут возможность и оправдание для новой агрессии. Всегда прав тот, кто силен. Иди потом, разбирайся, кто прав, а кто виноват, когда уже Кубы не будет, Фиделя не будет, а сядет в Гаване какой-то новый Батиста, который начнет разговаривать со всем миром от имени кубинского народа. Каждому мало-мальски опытному человеку будет ясно, что это ложь и клевета. Но дело-то сделано, и судить некого. А главное, что некому судить, пока империализм в целом еще сохранился. Судить, собственно, будет и некому, потому что судит ООН. А где этот суд ООН? Мы уже знали много примеров, как судят в ООН США и какой результат от такого суда. Остается моральный суд. Но, когда вопрос решается оружием, мораль отбрасывается.

Потеря революционной Кубы, которая первой из латиноамериканских стран, ограбленных США, встала на революционный путь, понизит у народов других стран волю к революционной борьбе. Наоборот, сохранение революционной Кубы, которая идет по пути строительства социализма, в случае успешного развития ее в этом направлении и повышения жизненного уровня кубинского народа до такой степени, чтобы он стал как бы прожектором, желанным маяком для всех обездоленных и ограбленных народов латиноамериканских стран, оказалось бы в интересах марксистско-ленинского учения. Это соответствовало стремлению народов СССР освободить мир от капиталистического рабства для перестройки общественной жизни на марксистско-ленинских, социалистических, коммунистических началах…

Надо было что-то придумать. Что? Очень сложно найти вот это что-то, что можно было противопоставить США. Естественно, сразу напрашивалось такое решение: США окружили Советский Союз своими базами, расположили вокруг нас ракеты. Мы знали, что ракетные войска США стоят в Турции и Италии, а про Западную Германию и говорить нечего! Мы допускали, что, возможно, есть они и в других странах. Они нас окружили военно-воздушными базами, и их самолеты находятся на расстоянии радиуса действия от наших жизненных промышленных и государственных центров. А самолеты эти вооружены атомными бомбами. Нельзя ли противопоставить им то же самое? Однако все это не так просто!

Я, как Председатель Совета Министров СССР и Первый секретарь ЦК партии, должен был так решить вопрос, чтобы не вползти в войну…

И я подумал: а что, если мы, договорившись с правительством Кубы, тоже поставим там свои ракеты с атомными зарядами, но скрытно, чтобы от США это было сохранено в тайне? Надо будет поговорить с Фиделем Кастро, обсудить нашу тактику и цели, которые мы преследуем. Когда все будет обговорено, можно начинать такую операцию. Я пришел к выводу, что если мы все сделаем тайно и если американцы узнают про это, когда ракеты уже будут стоять на месте, готовыми к бою, то перед тем, как принять решение ликвидировать их военными средствами, они должны будут призадуматься.

Эти средства могут быть уничтожены США, но не все. Достаточно четверти, даже одной десятой того, что было бы поставлено, чтобы бросить на Нью-Йорк одну-две ядерные ракеты, и там мало что останется. Атомная бомба, сброшенная США на Хиросиму, имела мощность в 20 тысяч тонн взрывчатки. А нашу бомбу в миллион тонн еще никто не проверил на себе… Думалось, что это сможет удержать США от военных действий. Если бы сложилось так, то было бы неплохо: получилось бы в какой-то степени “равновесие страха”, как Запад это сформулировал…

Я ходил, думал, и все это постепенно созревало во мне. Никому я свои мысли не высказывал, потому что это было мое личное мнение, мои душевные страдания. Я тогда просто ни с кем не мог поделиться ими. В Болгарии с Живковым я поделиться ими тоже не мог, потому что я со своими товарищами по партии еще ничего не обсуждал»[759].

На обратном пути из Софии, как мы уже знаем, 20 мая Хрущев обсудил свою идею размещения на Кубе ракет с Андреем Громыко. А уже в Москве советский лидер приступил к совещаниям, которые очень быстро привели и к принятию решения.

Уже 21 мая предложение было вынесено на заседание Президиума ЦК, в котором помимо Хрущева участвовали: Брежнев, Воронов, Козлов, Кириленко, Косыгин, Куусинен, Микоян, Полянский, Суслов, Шверник, Гришин, Ильичев, Пономарев, Шелепин, Громыко, Малиновский, Бирюзов.

Первым пунктом шел вопрос «О поездке делегации в Болгарию» с информацией Хрущева. Было принято дежурное решение: «Одобрить деятельность делегации»[760].

Второй вопрос даже звучал совсем необычно для партийных документов: «О помощи Кубе. Как помочь Кубе, чтобы она удержалась». Хрущев доложил свои соображения.

«Сказал, что иначе Куба будет разгромлена, что нельзя надеяться на то, что во второй раз вторжение будет организовано так же плохо… Нам надо так сделать, чтобы сохранить свою страну, не допустить войны, но и не допустить, чтобы Куба была разгромлена войсками США… Нужно сделать Кубу факелом, притягательным магнитом для всех обездоленных народов латиноамериканских стран, которые ведут борьбу против эксплуатации их американскими монополиями. А я сразу же, как закончил изложение своей точки зрения, сказал:

— Давайте сейчас этого не решать. Я только высказал вам свои соображения. Вы не подготовлены к решению такого вопроса, должны все обдумать. И я тоже еще подумаю с тем, чтобы через неделю нам снова собраться и еще раз все обсудить»[761].

Громыко вспоминал это заседание (или следующее): «Обращало на себя внимание то, что Хрущев свои мысли высказывал мне, а затем и на заседании Президиума без признаков какого-либо колебания. Из этого я сделал вывод, что по крайней мере с военным руководством страны он этот вопрос согласовал заранее. По тому, как держался на заседании министр обороны СССР маршал Р. Я. Малиновский, чувствовалось, что он поддерживает предложение Хрущева безоговорочно»[762].

Постановление президиума ЦК было довольно коротким: «Договориться с Ф. Кастро, заключить военный договор о совместной обороне.

Расположить ракет [но] — ядерное оружие. Закрыто провести. Потом объявить. Ракеты под нашим командованием. Это будет наступательная политика.

Тт. Малиновскому и Бирюзову подсчитать, во времени посмотреть.

Письмо Кастро составить»[763].

Малиновский приступил к исполнению поручения немедленно. Все военное руководство СССР имело богатейший военный опыт. Они отбивали гитлеровские полчища, освобождали Европу, брали Берлин и Прагу. Для этого поколения советских военачальников, генералов и старших офицеров не было ничего невозможного. Куба так Куба.

Готовить план операции было поручено Семену Павловичу Иванову, который возглавлял Главное оперативное управление Генштаба Вооруженных Сил и был секретарем Совета обороны. А составляла план операции небольшая команда в Генштабе во главе с генерал-майором Анатолием Ивановичем Грибковым.

Опытный военный, он начал боевой путь еще в Зимней войне с Финляндией, а затем получил большой опыт в оперативном управлении Генерального штаба в годы Великой Отечественной. Грибков ярко и детально опишет события 1962 года. «В один из майских дней 1962 года в мой кабинет в Генеральном штабе буквально влетел генерал-полковник С. П. Иванов. Своего непосредственного начальника я знал давно, но таким взволнованным видел впервые. Понял, что-то случилось. И не ошибся. Начальник Главного оперативного управления приказал срочно подготовить один документ.

— Машинистку не задействовать, — подчеркнул Иванов, протягивая мне стопку листков. — Разрешаю к работе привлечь генерала Елисеева Г. Г. и полковника Котова В. Н. Запомните, кроме вас троих о документе никто не должен знать.

Знакомство с загадочными листками заняло несколько минут. Это были рабочие записи С. П. Иванова. Будучи секретарем Совета Обороны СССР, он сделал их на только что закончившемся очередном заседании в Кремле. Так я впервые узнал о решении руководства страны направить наши войска на далекую Кубу, о планировании операции, получившей впоследствии кодовое название “Анадырь”.

Задача нашей “троицы” состояла в том, чтобы на основе записей генерала Иванова срочно подготовить для Председателя Совета Обороны Н. С. Хрущева предложения Генерального штаба о создании на острове Куба Группы советских войск. Что и говорить, поручение было ответственное, да и сроки поджимали. Забыв о времени, мы принялись за дело. Разумеется, мне не раз приходилось советоваться с генералом Ивановым, прежде чем окончательно сформулировать то или иное предложение: как-никак, а речь шла о документе особой государственной важности. И надо сказать, Семен Павлович показал себя не только крупным штабистом, но и умелым организатором: советы давал ценные. Во многом благодаря ему мы закончили работу за двое суток».

Результатом работы группы Грибкова стал проект документа, который лег в основу военного планирования. Начинался он так: «На о. Куба разместить Группу советских войск, состоящую из всех видов Вооруженных Сил, под единым руководством штаба Группы во главе с главнокомандующим советскими войсками на о. Куба…»

Грибков объяснял: «Скажу честно, и сегодня не могу понять, что побудило нас вместо должности командующего предложить должность главнокомандующего. Замечу лишь, что тем не менее во время пребывания наших войск на Кубе их возглавлял просто командующий…

Перед Группой советских войск на о. Куба была поставлена задача во взаимодействии с кубинскими Революционными Вооруженными силами не допустить высадки противника на территорию острова ни с моря, ни с воздуха, словом, превратить остров в неприступную крепость.

Ракетным войскам Группы (ракетная дивизия) предписывалось быть в готовности в случае развязывания войны, только по сигналу из Москвы нанести удары по важнейшим объектам на территории США. Для выполнения указанной задачи было намечено разместить на Кубе три полка ракет средней дальности Р-12 (24 пусковые установки) и два полка ракет Р-14 (16 пусковых установок). Всего 40 ракетных установок с дальностью действия ракет от 2,5 до 4,5 тыс. км. Дальность полета ракет обеспечивала надежное поражение важнейших объектов на территории агрессора.

Сухопутные войска Группы (четыре отдельных мотострелковых полка) имели задачу прикрывать ракетные и другие технические части, управление Группы и быть готовыми оказать помощь кубинским РВС в уничтожении морских и воздушных десантов противника и контрреволюционных групп, если они высадятся на остров.

Для непосредственной обороны ракетных частей от нападения диверсионно-разведывательных и контрреволюционных групп, а также небольших воздушных десантов было предусмотрено выделение по одному мотострелковому батальону на каждый ракетный полк.

При выполнении второй задачи — оказании помощи кубинским РВС в уничтожении морских и воздушных десантов противника — намечалось использовать мотострелковые полки как высокоподвижную маневренную силу для нанесения контрударов по десантам противника в составе контрударных группировок кубинских войск, на которые возлагалась задача непосредственной обороны побережья.

Мотострелковые полки должны были располагаться отдельно и на большом расстоянии друг от друга (70, 350, 400 км), ведение ими совместных боевых действий не предусматривалось. Для каждого полка назначалась зона боевых действий шириной до 200 км по фронту и глубиной 30–150 км, т. е. от северного до южного побережья острова.

Отдельные дивизионы тактических ракет “Луна” планировалось применять совместно с мотострелковыми полками, в связи с чем их решено было оперативно подчинить командирам мотострелковых полков и расположить в районах дислокации последних.

Военно-воздушным силам Группы войск надлежало во взаимодействии с сухопутными войсками, силами ВМФ и с соединениями кубинских РВС уничтожать морские и воздушные десанты противника, а также нанести удары по военно-морской базе США Гуантанамо.

Частям Военно-Морского Флота ставилась задача совместно с ВВС и сухопутными войсками Группы, во взаимодействии с кубинскими РВС уничтожать боевые корабли и десантно-высадочные средства противника, не допускать высадки морских десантов. Кроме того, флот обязан был охранять наши транспортные суда на близлежащих к острову коммуникациях, блокировать минами военно-морскую базу Гуантанамо, а также вести разведку в западных и восточных районах Кубы с целью выявления боевых кораблей и десантно-высадочных средств противника.

Войска противовоздушной обороны (две дивизии ПВО) должны были не допустить вторжения в воздушное пространство Республики Куба иностранных самолетов-нарушителей и нанесения ими ударов по войскам Группы, кубинским РВС, важнейшим политическим, административным и промышленным центрам, военно-морским базам, портам и аэродромам Кубы. Более плотная группировка зенитно-ракетных войск планировалась в западной и центральной частях острова, где дислоцировались полки ракет средней дальности и основная масса других войск Группы.

Из-за большого расстояния между зенитно-ракетными дивизионами, не обеспечивавшими сплошной зоны поражения над всей территорией острова, задача уничтожения целей в воздушном пространстве между зонами поражения дивизионов возлагалась на истребительную авиацию наших войск и кубинских ВВС.

Радиолокационное обеспечение боевых действий истребительной авиации и зенитно-ракетных войск возлагалось на радиотехнические войска Группы и кубинских РВС. Создание единой радиолокационной системы могло обеспечить ведение радиолокационной разведки над всей территорией Кубы с высот от 50 м до практического потолка действий РЛС, а также позволяло обнаружить воздушные цели на средних высотах на удалении до 200 км…

Тыловым частям ставилась задача обеспечивать боевую деятельность войск Группы всем необходимым, содержать трехмесячные запасы продовольствия и горючего. Солдаты, сержанты и офицеры (кроме моряков) должны были иметь два комплекта одежды: гражданский — для маскировки и военный, так называемый “южный”, который предполагалось носить только после особого распоряжения.

Общая численность Группы войск должна была составить 44 тыс. человек. Для перевозки личного состава с вооружением и техникой требовалось 70–80 судов Морского флота СССР»[764].

Докладная записка заканчивалась фразой: «Просим рассмотреть», за ней следовали подписи Малиновского и Захарова.

Как покажут дальнейшие события, этот план развертывания группировки советских войск на Кубе в значительной мере, хотя не полностью, был реализован[765]. «С целью дезинформации он получил название операция “Анадырь”, не имеющее к северной реке никакого отношения»[766], — свидетельствовал Грибков.

Генерал-полковник Иванов доложил план операции начальнику Генерального штаба и министру обороны СССР. 24 мая план был представлен руководству страны.

Хрущев созвал совещание Совета обороны, куда входили представители Президиума ЦК, секретари Центрального Комитета и руководители Министерства обороны. Хрущев так вспоминал это заседание: «Прошла неделя (на самом деле, три дня. — В. Н.). И я опять поставил этот вопрос. Спрашиваю:

— Ну, как, товарищи, подумали?

— Да, подумали.

— Ну и как?

Первым слово взял товарищ Куусинен. Он сказал:

— Товарищ Хрущев, я думаю так. Если вы вносите теперь такое предложение и считаете, что нужно принять такое решение, то я вам верю и я голосую вместе с вами. Давайте делать дело.

Мне, с одной стороны, было лестно слышать это, а с другой — и слишком тяжело. Его ответ возлагал всю ответственность на меня… Товарищ Микоян выступил с оговорками. В таких вопросах без оговорок, конечно, нельзя. Но его оговорки заключались в том, что мы решаемся на опасный шаг. Однако это я и сам сразу высказал. Я даже так заявил, что этот шаг, если грубо сформулировать, стоит на грани авантюры. Авантюризм заключается в том, что мы, желая спасти Кубу, сами можем ввязаться в тяжелейшую, невиданнейшую ракетно-ядерную войну. Этого надо всеми силами избежать, а сознательный вызов такой войны есть действительно авантюризм

Я-то был против войны. Но если жить только под давлением боязни и в том смысле, что всякая наша акция в защиту себя или в защиту наших друзей вызовет ракетно-ядерную войну, — это, следовательно, означает парализовать себя страхом. В таком случае война возникнет наверняка. Враг сразу почувствует, что ты боишься, если он придет с войной…

Я предлагал не форсировать это решение, чтобы оно выкристаллизовалось в сознании каждого и каждый бы, понимая его последствия, знал, что оно может привести нас к войне с США. Решение было принято единодушно»[767].

«Обсуждение шло долго», вспоминал Иванов, подтверждая, что Микоян «возражал против размещения наших ракет и войск на Кубе»[768]. А вот запись, сделанная генерал-полковником на заседании. «24.5.62 г. Вопрос о помощи Кубе обсуждался на Президиуме ЦК КПСС. С чтением записки выступил т. Малиновский. С соображением выступил Н. С. Хрущев. Выступили: тт. Козлов Ф. Р., Брежнев Л. И., Косыгин А. Н., Микоян А. И., Воронов Г. И., Полянский В.С, Куусинен О. В. Все остальные члены Президиума и выступавшие согласились и одобрили решение.

Решение — мероприятие “Анадырь” одобрить целиком и единогласно. Документ хранить в МО. По получении согласия Ф. Кастро его утвердить. Направить делегацию к Ф. Кастро для переговоров в составе тт. Рашидова Ш. Р., Бирюзова С.С, Иванова С. П. и с ними группу товарищей. Лететь в понедельник-вторник 28–29 мая»[769].

Совет обороны принял решение дать поручение Министерству иностранных дел, Министерству обороны и Министерству военно-морского флота «организовать скрытное перемещение войск и военной техники по морю на Кубу»[770].

Объявив перерыв в заседании, Хрущев приказал Иванову подготовить протокол и получить подписи участников совещания. Все члены Президиума подписались, но возникла проблема с подписями секретарей ЦК, которые полагали, что не имеют полномочий решать этот вопрос. Иванов доложил об этом Хрущеву, тот слегка удивился и произнес:

— Ничего, сейчас они подпишут.

Естественно, подписали. Решение было одобрено единогласно[771].

Тем же числом — 24 мая — датировано принятое по результатам заседания Совета обороны постановление Президиума ЦК, который формально в тот день не собирался. Оформили опросом как продолжение заседания 21 мая с пунктом повестки дня «Вопросы по Кубе»: «Согласиться с предложением тов. Хрущева Н. С. по вопросам Кубы. Принять план». Подписали постановление: Хрущев, Козлов, Брежнев, Микоян, Суслов, Куусинен, Косыгин, Полянский, Воронов. Кириленко, Шверник, Громыко, Малиновский[772].

26 мая Малиновский утвердил список лиц, допускаемых к работе над планом операции «Анадырь». В рабочую группу вошли 54 человека — маршалы, генералы и офицеры.

28 мая министр обороны провел персональный инструктаж с руководящим составом видов Вооруженных Сил, центральных управлений МО и управлений Генерального штаба[773].

Соединения и части, направляемые на Кубу, планировалось формировать из войск различных военных округов. Так, мотострелковые полки должен был выделить Ленинградский военный округ (одним из полков командовал будущий министр обороны, полковник Дмитрий Тимофеевич Язов), танковые подразделения — Киевский. То же самое относилось и к частям других видов Вооруженных Сил и родов войск.

Но обсуждения продолжались. И все еще был неясен вопрос: как отнесется к предложенному плану Фидель Кастро. Одно его слово, и никаких ракет на Кубе бы не было.

Алексеев рассказывал о встрече в 20-х числах мая, в которой помимо Хрущева «участвовали Ф. Р. Козлов, А. И. Микоян, Ш. Р. Рашидов, А. А. Громыко, Р. Я. Малиновский и Главнокомандующий Ракетными войсками маршал Бирюзов С. С. Я впервые услышал о намерении разместить советские ракеты на Кубе.

Н. С. Хрущев спросил меня, как отнесется Кастро к тому, что мы предложим ему такое решение. Не скрою, этот вопрос поверг меня в оцепенение. Я отметил, что Кастро вряд ли согласится, поскольку он строит стратегию защиты Революции на укреплении солидарности мирового и особенно латиноамериканского общественного мнения, а установка ракет неминуемо лишит Кубу этой поддержки и приведет ее к политическому проигрышу на мировой арене. Против моего заявления довольно резко выступил маршал Малиновский Р. Я., явно показав, что установка ракет на Кубе служит не только защите Кубы, а прежде всего интересам обороноспособности СССР.

Н. С. Хрущев тогда говорил, что для предотвращения американского вторжения на Кубу надо найти такое средство устрашения, которое поставило бы Кубу в фокус мировой политики. Американцы должны поверить, что, нападая на Кубу, они будут иметь дело не только с одной непокорной страной, но и с военной мощью Советского Союза. Логически таким средством устрашения, сказал Хрущев, может быть только ядерное оружие. Он подчеркнул, что такая операция не преследует цель развязывания ядерной войны, а является лишь средством сдерживания агрессора. Он высказал уверенность, что прагматичные американцы не отважатся на безрассудный риск, так же как и мы сейчас ничего не можем предпринять против нацеленных на СССР американских ракет из Турции, Италии и ФРГ.

— Установка ракет на Кубе восстановит паритет между США и СССР, и мы сможем разговаривать с американцами как равноправные партнеры. Успех такой операции будет зависеть от сохранения секрета по размещению ракет до приведения их в полную боевую готовность, — говорил Хрущев.

Никто из советских руководителей ни в этой беседе, ни на других встречах (в том числе и А. И. Микоян) не возражал против планов Хрущева, так как все считали, что для СССР, окруженного американскими базами, появление советских ракет на Кубе практически уравновешивало степень ядерного риска обеих сторон. Только А. А. Громыко в личной беседе со мной уже после совещания перед моим выездом в Гавану высказал обеспокоенность и сомнения в успехе операции, имея в виду невозможность сохранения в тайне переброски ракет и войск через океан»[774].

Все политические вопросы должна была обсудить в Гаване специально сформированная делегация. Помимо Алексеева, который возвращался в Гавану в качестве вновь назначенного посла, хоть и не получившего еще агремана, и Шарафа Рашидовича Рашидова, чья сельскохозяйственная миссия стала прикрытием всей операции, Президиум ЦК послал маршала Бирюзова, командующего советскими стратегическими ракетными силами.

Перед отбытием делегации на Кубу ее членов пригласили на дачу к Хрущеву, где их ждали все члены Президиума ЦК. Было 27 мая, воскресенье. Пили чай с сушками, и на встрече, как замечал Алексеев, «царил дух единства. Не было и тени сомнений или затаенного недовольства тем, как Хрущев и Малиновский добились своего». Хрущев произнес напутственную речь.

— Нападение на Кубу подготовлено, — сказал он. — Соотношение сил неблагоприятно для нас, и единственный путь спасти Кубу — разместить там ракеты. Кеннеди умен. Он не начнет термоядерную войну, если там будут наши боевые ракеты, подобные тем, что американцы разместили в Турции. Эти ракеты нацелены на нас и пугают нас. Наши ракеты тоже будут нацелены на США, даже если их у нас меньше. Но если ракеты будут размещены вблизи от Соединенных Штатов, они будут напуганы гораздо сильнее.

При этом Хрущев подчеркнул, что советские ракеты на Кубе ни в коем случае не должны быть задействованы.

— Любой идиот может начать войну, но выиграть эту войну невозможно. Поэтому у ракет только одна цель — напугать их, сдержать их, чтобы они правильно оценили ситуацию. Пусть попробуют то лекарство, которым они потчуют нас.

Хрущев считал важным, чтобы ракеты не были обнаружены американцами до промежуточных выборов 6 ноября. После них он собирался приехать в Вашингтон и объясниться с Кеннеди.

— Будучи поставлен перед фактом, Кеннеди не будет иметь альтернативы, и ему придется примириться с ракетами.

А уже 25–27 ноября Хрущев намеревался заехать в Гавану и подписать договор с Кастро.

— Скажите Фиделю, что другого выхода нет. Скажите ему, что сделаем все, чтобы обезопасить его, — поддержка вооруженных сил, ракеты и оборудование. Но и в случае, если Кастро не согласится принять «спецтехнику», мы поможем другими способами[775].

Сам Хрущев в мемуарах так описывал процесс принятия решения о развертывании войск на Кубе: «Разработка операции была поручена товарищу Малиновскому, к этому делу был допущен узкий круг людей. Подсчитали мы наши ресурсы и пришли к выводу, что можем послать туда ракеты с миллионным по мощности зарядом каждая. Дальность полета этих ракет была, по-моему, у большинства из них две тысячи километров, а 4 или 5 ракет могли лететь и четыре тысячи километров. Были выбраны точки размещения стартовых позиций; примерились, с какой точки могут быть поражены какие объекты. То есть была проведена проработка использования ракет в целях нанесения максимального урона противнику. Получалось грозное оружие, очень грозное! Но этого было мало.

Мы считали, что если уж ракеты ставить, то их следует охранять, защищать. Для этого нужна пехота. Поэтому решили послать туда также пехоту, что-то около нескольких тысяч человек. Кроме того, были необходимы зенитные средства. Потом решили, что нужны еще и танки, и артиллерия для защиты ракет в случае высадки врагом десанта. Мы решили направить туда зенитные ракеты класса “земля — воздух”, хорошие ракеты по тому времени. У нас имелись зенитные ракеты разных калибров и образцов. Первые из них уже устарели, и мы решили послать самые последние модели, которые были запущены в производство и поступали на вооружение Советской Армии.

Естественно, с этим оружием мы посылали туда и свой командный состав, и обслугу. Мы не могли привлекать кубинцев к этому делу потому, что они еще не были подготовлены к эксплуатации ракет…

Это было поручено работникам армейского и флотского тыла в Министерстве обороны и Министерстве морского флота. Они должны были обеспечить выполнение операции. Затем мы решили направить на Кубу нашу военную делегацию. Основная ее задача — проинформировать Фиделя о наших предложениях и заручиться его согласием. При наличии его согласия наши люди должны были осмотреть местность, выбрать точки для расположения ракет и изучить места расположения остальных войск…

Больше всего нас беспокоило, чтобы наша операция не была раньше времени раскрыта с воздуха. Американцы непрерывно летали над Кубой. А Кубу можно разведывать не только прямыми полетами, но и летать параллельно берегу над нейтральными водами, делая снимки почти всей территории острова… Разработали план: что надо сделать, чтобы не допустить преждевременного выявления с воздуха наших замыслов. Послали туда для переговоров маршала Советского Союза Бирюзова»[776].

Итак, 28 мая из Москвы вылетела советская партийно-правительственная делегация в составе кандидата в члены Президиума ЦК, Первого секретаря ЦК КП Узбекистана Рашидова, заместителя министра обороны и главкома РВСН Бирюзова, заместителя начальника Главного штаба ВВС, генерал-лейтенанта Сергея Федоровича Ушакова и сотрудника Главного Оперативного управления Генштаба генерал-майора Петра Алексеевича Агеева. Военные летели под вымышленными фамилиями, все-таки основной целью визита заявлялись вопросы мелиорации и сотрудничества в сфере сельского хозяйства. Вместе с ними вылетел и Алексеев[777].

Спецрейс самолета Ту-114 следовал через Конакри в Гвинее — в Гавану. В дальнейшем весь командный и высший офицерский состав, командированный на Кубу, использовал тот же маршрут и те же самолеты.

Кубинское руководство и посольство СССР в Гаване были предупреждены о прибытии делегации во главе с Рашидовым, но недоумевали по поводу цели визита. 29 мая в аэропорту у трапа встречали все еще посол Кудрявцев и министр иностранных дел Кубы Рауль Роа. Оба были крайне удивлены, когда вслед за Рашидовым и солидными людьми в штатском из самолета появился Алексеев — на него уже был запрошен агреман, но согласия еще не последовало. Кубинский министр поинтересовался:

— Алехандро, вы же агремана не получили. Зачем вы приехали?

Алексеев ответил:

— Надо было приехать.

Делегацию разместили в особняке, и Алексеев немедленно отправился разыскивать Рауля Кастро. Встретившись с ним, объяснил, что входивший в состав делегации «инженер Петров» — это маршал и Главнокомандующий Ракетными войсками Бирюзов. Ему необходимо срочно встретиться с Фиделем Кастро. Через 2–3 часа делегацию пригласили в здание правительства[778].

Кубинская сторона прочувствовала важность момента. «Впервые за восемь лет я видел, что кубинцы что-то записывают», — изумился Алексеев. Бирюзов по-военному разъяснил суть вопроса. Алексеев утверждал: «Мы были уверены в том, что Кастро не даст согласия». По его воспоминаниям, «Фидель на минуту задумался, а затем сказал, что если такое решение послужит делу мирового социализма и угнетенным народам в противоборстве с американским империализмом, то Куба пойдет на риск и готова взять на себя долю ответственности.

Я тогда свято верил Н. С. Хрущеву, что установка советских ракет на Кубе служит только делу спасения кубинской революции, но задним числом понял, как тогда понял и Фидель, что в планы Хрущева входило, прежде всего, обеспечение безопасности СССР и стран социалистического содружества, включая Кубу. И результатом было не только спасение кубинской революции, но и ликвидация американских ядерных баз в Турции, Италии и ФРГ.

К сожалению, мы тогда не предусмотрели никаких альтернативных вариантов в случае обнаружения американцами ракет до того, как они будут приведены в боевую готовность»[779].

А вот какие воспоминания об этой встрече отложились у самого Фиделя (его рассказ 1999 года): «Они задавали мне вопросы. Мне задали следующий вопрос:

— Как вы думаете, что позволило бы избежать вторжения?

Я ответил — я был абсолютно уверен в этом:

— Заявление Советского Союза о том, что нападение на Кубу будет рассматриваться как нападение на Советский Союз.

— Да-да, но как сделать, чтобы это выглядело реально?

Тогда возникла идея о размещении ракет»[780].

Как бы то ни было, на первой встрече Фидель Кастро не дал прямого ответа. Он согласился, что существует очень высокая вероятность вооруженного нападения американцев на Кубу. Но окончательное решение Кастро обещал сообщить после обсуждения советских предложений с ближайшими соратниками[781].

Фидель 30 мая собрал руководителей страны. Здесь были Рауль Кастро, Блас Рока, Че Гевара, Освальдо Дортикос и Карлос Рафаэль Родригес. Фидель вспоминал: «Я доказал товарищам, что было бы противоречиво с нашей стороны ждать максимальной поддержки СССР и стран социалистического лагеря в случае атаки нашей страны Соединенными Штатами и отказываться от политического риска, когда они в нас нуждались. И с этической точки зрения эта проблема была единогласно решена собранием руководства.

Мы встретились с советскими представителями, которые нас ждали, и вот что мы им сказали дословно:

— Если СССР защитит Кубу от удара США и укрепит свои позиции и позиции социалистического лагеря, мы соглашаемся с установкой ядерных боеголовок со средним радиусом действия»[782].

При этом Кастро подчеркнул важность того, чтобы предложение Москвы не оскорбляло достоинства кубинцев. Он не хотел, чтобы кто-то думал, будто Куба не в состоянии сама защитить себя. Дальше разговор шел уже о деталях. В ходе переговоров Кастро сообщил о своем намерении отправить в Москву для выработки практических деталей соглашения своего брата Рауля[783].

Замысел Хрущева

Вопрос о том, какова была подлинная логика решения Хрущева отправить на Кубу ракеты с ядерным оружием, был в те годы и остается до настоящего времени предметом споров.

Млечин уверен, что целью Хрущева было «потешить свое самолюбие, показать американцам, что Советский Союз тоже может доставить им неприятности. СССР вынужден был жить в окружении военных баз США. Пусть теперь американцы лишатся привычного чувства безопасности и осознают, каково находиться под прицелом чужих ракет»[784].

Кокошин полагает, что «по замыслу советского руководства это были средства сдерживания в отношении представлявшегося тогда вполне возможным крупномасштабного американского вторжения на Кубу в целях свержения власти Фиделя Кастро, кубинской Коммунистической партии. С этой точки зрения поставляемые на Кубу советские ядерные боеприпасы и средства их доставки считались советским руководством “оборонительным оружием”»[785].

Авторы современной «Всемирной истории» под редакцией Александра Огановича Чубарьяна полагают, что «решение о размещении на Кубе советских ракетно-ядерных систем было обусловлено в первую очередь тем, что «с защитой Кубинской революции от интервенционистских планов США и с успехами социалистического строительства на острове Свободы советское руководство связывало престиж и лидерство СССР в мировом коммунистическом и национально-освободительном движениях, где в качестве основного советского соперника выступал Китай»[786].

Сергей Хрущев уверен, что стремление защитить Кубу от американской агрессии было единственным мотивом его отца, а военно-стратегические соображения не имели никакого значения. «Утверждение, что доставка советских ракет на Кубу происходила с целью сокращения разрыва с США в ядерных стратегических вооружениях, вообще не выдерживает никакой критики… Размещение ракетно-ядерных сил вблизи территории потенциального противника изначально нерационально. Ракеты несравненно труднее оборонять и много легче уничтожить в Турции и на Кубе, чем в Сибири или в штате Айдахо»[787]. Правда, из этой логики невозможно понять, почему в таком случае Кубу нельзя было защитить, не ставя ракеты на ее земле, а ограничившись арсеналом в Сибири.

Аллисон и Зеликов, напротив, выдвигают на первый план военно-политические мотивы, утверждая, что «именно относительная слабость стратегических ядерных сил Советского Союза в целом побудило советское руководство разместить ядерное оружие на Кубе дабы выправить стратегический баланс и таким образом сдержать американскую угрозу, например, применения ядерного оружия для защиты Берлина». Кроме того, считают эти авторитетные исследователи, Хрущев намеревался подорвать международный престиж США. «Столкнувшись с поставленными на боевое дежурство ракетами, Соединенные Штаты могли отреагировать нерешительно. Дипломатические протесты раструбили бы о слабости Вашингтона и никчемности угроз со стороны Кеннеди. Разоблачив колеблющуюся Америку, Советский Союз мог резко снизить доверие к обязательствам США по отношению к другим странам»[788].

Киссинджер рассматривал решение советского лидера исключительно в контексте Берлинского кризиса: «Очевидно, Хрущев рассчитывал, что если ему удастся эта авантюра, его позиции на возможных переговорах по Берлину будут подавляющими. По той же самой причине Кеннеди не мог допустить распространения советской стратегической мощи на Западное полушарие»[789].

Суворов (Резун) также полагал, что ракеты на Кубе размещались «для решения проблемы Берлина и Германии в целом. Замысел заключался в том, чтобы в сентябре и октябре 1962 года тайно развернуть мощную группировку советских войск на Кубе, перенасыщенную ядерными боеприпасами… А в Советском Союзе — и того больше! Если у вас, господа, такое соседство вызывает беспокойство, давайте меняться: вы выводите американские войска из Западной Германии (а заодно — британские и французские), мы выводим свои с Кубы»[790].

Историк Джон Гэддис сводил вопрос к личности Хрущева — революционного идеалиста, а в размещении ракет на Кубе видел «прежде всего попытку, сколь бы невозможной она ни казалась, распространить революцию на всю Латинскую Америку… Наилучшее объяснение в конце концов таково: Хрущев позволил своему идеологическому романтизму взять верх над какой-либо способностью к стратегическому анализу. Он был настолько эмоционально привержен революции Кастро, что рисковал ради нее своей собственной революцией, собственной страной, а может, и всем миром… Ленин и Сталин редко позволяли эмоциям определять их революционные приоритеты. Хрущев располагал гораздо более мощными средствами уничтожения, чем они, но его поведение было более безответственным. Он был как капризный ребенок, играющий с заряженным ружьем»[791].

Немало догадок о мотивах Хрущева прозвучало еще от ключевых фигур внешнеполитического блока администрации Кеннеди.

В одной из первых записок ЦРУ, вышедшей после того, как ракеты на Кубе были обнаружены, содержалось такое объяснение: «Решение советских лидеров развернуть баллистические ракеты на Кубе подтверждает их решимость сдерживать любое активное вмешательство со стороны США с целью свержения режима Кастро, которое они, очевидно, считают вероятным и неизбежным»[792].

Дин Раск утверждал: «Мы никогда не знали, почему Хрущев думал, будто он мог разместить ракеты на Кубе, не вызвав сильную американскую реакцию. Провал Кеннеди в Заливе Свиней, вероятно, дал Хрущеву основания думать, что молодой президент не сможет выстоять в суровом кризисе… Возможно, Хрущев поставил ракеты на Кубе, стремясь скорее добиться ядерного паритета с Соединенными Штатами. У нас в этот момент было превосходство в ракетах над русскими. Я полагаю, Хрущев думал не только о Кубе — возможно, и о Берлине тоже»[793].

Рациональными расчетами ядерного баланса и страха перед американским военным превосходством объяснял советские мотивы Макнамара: «Движимые страхом, они, возможно, стремились увеличить размеры своих сил сдерживания, переместив ракеты относительно короткого радиуса действия с советской земли на Кубу, тем самым увеличивая количество вооружений, угрожавших нашим берегам»[794].

Макджордж Банди в мемуарах, вышедших с 1988 году, замечал: «Большинство американских ученых сейчас думает, что Хрущевым больше всего двигала вера в то, что ракеты на Кубе предлагали ему средство одним махом изменить крайне неблагоприятный, по его мнению, стратегический ядерный баланс сил… Но он десятилетиями имел возможность неоднократно убеждаться, что соотношение сил является определяющим в международных вопросах, так что теперь ему приходилось рассматривать вероятность, что американцы могут попытаться использовать свою вновь обретенную мощь»[795].

Генерал Тейлор полагал, что Хрущев хотел «задешево увеличить количество американских целей для своего стратегического оружия». И советский лидер надеялся, что молодой американский президент это спокойно проглотит, как проглотил провал в Заливе Свиней или Берлинскую стену[796].

Хрущев, как мы уже видели, делал упор на необходимости обеспечить безопасность Кубы. 20 апреля 1963 года он направит в ЦК записку о советско-американских отношениях, где вначале даст некоторый анализ по горячим следам: «Вспомним, как развивался Карибский кризис. Нам стало известно, что американцы активно готовили широкое вторжение на Кубу. Надо было использовать все возможные средства, чтобы предотвратить такое нападение, сохранить революционные завоевания кубинского народа. Этого можно было добиться, только поставив США перед угрозой страшной катастрофы, перед опасностью ядерной войны на территории самих Соединенных Штатов и превращения в руины американских промышленно-административных центров. Американцы должны были почувствовать, что средства возмездия находятся в непосредственной близости от них, у порога их дома. Именно это побудило нас разместить советские ракеты на Кубе. Защитить Кубу — было единственной целью, которую мы ставили перед собою»[797].

В мемуарах он придерживался той же линии, подчеркивая, что «цель установки ракет с ядерным оружием, как я уже говорил, заключалась не в нападении на США, а исключительно ради обороны Кубы. Мы хотели, чтобы США не напали на Кубу, вот и все»[798].

Некоторые соображения по вопросу о логике Хрущева оставили его соратники, занимавшие, правда, в то время не самые высокие должности в советской иерархии, но хорошо информированные.

Трояновский, неплохо разбиравшийся в мотивах своего шефа, утверждал: «Вряд ли есть основания сомневаться в том, что защита Кубы была действительно одной из главных причин размещения на острове ракет с ядерными боеголовками… Не раз он вспоминал слова, сказанные Сталиным незадолго до смерти: “Когда меня не будет, вас передушат, как котят”. В последние годы это чувство обострилось под влиянием постоянных нападок Пекина, обвинявшего советского лидера в капитулянтстве перед империализмом.

Но было и другое. Хрущев усмотрел возможность, разместив ракеты в непосредственной близости к США, скорректировать в пользу Советского Союза соотношение сил в области ракетно-ядерного оружия, где большой перевес в то время был на стороне Соединенных Штатов… Могу сослаться на состоявшуюся в тот период беседу между Хрущевым и Андроповым, на которой мне случилось присутствовать… В данном случае речь шла о предстоящей установке на острове советских ракет. Андропов сказал в этой связи:

— Тогда мы сможем держать под прицелом мягкое подбрюшье американцев»[799].

Добрынин, тоже не отрицая мотив Хрущева, связанный с защитой Кубы, писал: «Могу, однако, засвидетельствовать, что у него вызывал тревогу стратегический паритет с США, который в ту пору явно складывался в пользу американской стороны, ввиду ее большого преимущества в ракетно-ядерном потенциале… Установкой ядерных ракет на Кубе, которые могли бы поразить значительную часть территории США, Хрущев рассчитывал определенным образом выправить военно-стратегический паритет с США. При этом он, разумеется, думал не о ракетно-ядерной войне, а о получении дополнительного политического статуса в отношениях с США, дополнительного веса в переговорах с ними по разным сложным вопросам, в том числе и по Западному Берлину…

Надо сказать, что Хрущев сильно надеялся на то, что Кеннеди проглотит, как он говорил, „горькую пилюлю», когда узнает о советских ракетах. Ведь сами американцы уже разместили свои аналогичные по дальности ракеты в Турции, Италии и Англии. И Москве пришлось это стерпеть, так как с международно-правовой точки зрения ничто не препятствовало США сделать это с согласия правительств стран, где такие ракеты размещались. А теперь Куба давала такое же согласие Москве. Почему не поступить так же, как американцы? — так примерно рассуждал Хрущев… Хрущеву, судя по всему, очень хотелось, чтобы с ним во всем мире больше считались, может быть, даже так, как в свое время со Сталиным»[800].

Аджубей так рассказывал о мотивах своего тестя: «Когда в Крыму, на даче, Хрущеву приходилось принимать американских журналистов или если его посещали “гости из НАТО”, он старался посадить их за стол так, чтобы открывался вид на море. Через какое-то время спрашивал гостя, не видит ли тот противоположный, турецкий берег. Гость вглядывался в горизонт, не понимая, к чему клонит хозяин, и отвечал отрицательно. Хрущев разводил руками: “Ну, это у вас близорукость. Я прекрасно вижу не только турецкий берег, но даже наблюдаю за сменой караулов у ракетных установок, направленных в сторону СССР. Наверное, на карту нанесена и эта дача. Как вы думаете?”

Шутки шутками, но ракеты стояли слишком близко. Отчего американцы узурпировали право ставить ракеты так близко к нашим границам? Эта мысль заставляла Хрущева искать ответное решение… Отчего США могут держать своего соперника, мир в постоянном страхе, а мы не можем?»[801]

А вот мнение председателя КГБ в тот период Владимира Семичастного: «Хотя и до этого боеголовки советских межконтинентальных баллистических ракет сориентированы были на американские цели, теперь американцам пришлось быть на прицеле ядерных ракет среднего радиуса действия, установленных к тому же на близких к США стартовых площадках, — а это совсем иное дело. Кроме военных выгод, такое положение вещей должно было усилить влияние на политическое сознание американцев, заставить их почувствовать, какими страшными последствиями грозила бы возможная война, и предотвратить вторжение США на Кубу»[802].

Наконец, Бурлацкий полагал: «Размещение ракет на Кубе преследовало, по меньшей мере, две цели. Об одной из них справедливо и настойчиво говорил Хрущев — это защита Кубы…

Думается, что, идя на такой риск, Хрущев одновременно преследовал и иную цель. А именно — изменить стратегический баланс сил между СССР и США. Дать Соединенным Штатам почувствовать то, что испытывали советские люди на протяжении многих лет “холодной войны”, будучи окруженными со всех сторон американскими базами; продемонстрировать советскую мощь и создать условия если не военного, то политического паритета. Конечно, Хрущев и в мыслях не имел нанести ядерный удар по Соединенным Штатам…

По моему мнению, у Хрущева было совсем другое на уме: добиться новых условий переговоров с Соединенными Штатами, создать возможность для достижения равноправного компромисса. Он хотел таким путем получить то, к чему стремился на протяжении 1960–1962 годов: признание ГДР, закрепление нового статуса Западного Берлина, послевоенных границ, а также серьезные изменения в советско-американских отношениях на основе разрядки и ограничения гонки вооружений.

Хрущев рассуждал точно так же, как американцы рассуждали по поводу Советского Союза. Известно, что на протяжении всего послевоенного периода и даже сейчас многие американцы верят в то, что с Советским Союзом можно вести переговоры только с позиции силы, что русские другого языка не понимают. То же самое думал Хрущев об американцах. Он считал, что они слишком сильны и слишком уверены в себе. С ними невозможно разговаривать на равных, не продемонстрировав до этого своей мощи»[803].

Так какова же была логика принятия решения Хрущевым? Уверен, здесь мы имеем дело с целым спектром мотивов.

Конечно, на первом месте стояло очевидное нежелание Хрущева сдавать только что обретенные и уже закрепленные позиции на единственном советском плацдарме в Западном полушарии. Потеря Кубы стала бы серьезным стратегическим поражением Москвы и всего социалистического содружества, подрывом престижа Советского Союза и коммунистического движения. Обеспечить гарантии предотвращения американской агрессии против Кубы было основным мотивом.

Безусловно, у Хрущева присутствовали еще и остаточные элементы революционного большевистского идеализма, которые уже испарялись в СССР, в том числе усилиями того же Хрущева. «Форма не имела значения, нас интересовала суть: чтобы Куба оставалась при своих революционных завоеваниях и чтобы стала флагманом социалистических стран на американском континенте, вела бы свое развитие под марксистско-ленинским знаменем. Вот наше желание»[804], — утверждал он.

Имели ли для Хрущева значение военно-стратегические соображения? Конечно. Советский лидер придавал повышенное значение обеспечению военного паритета, «равенства» с Соединенными Штатами. Ракеты на Кубе были решительным шагом к такому паритету. По оценке видного военного эксперта Раймонда Гартоффа, которую он представил в «Экском», размещение ракет, если бы оно было доведено до конца, увеличило бы потенциал советского ракетного-ядерного удара примерно на восемьдесят процентов.[805] Если бы все советские РСД были применены в первом ударе, уцелело бы не более 15 % американского потенциала сдерживания, размещенного на территории США. Установка ракет на острове сокращала подлетное время до Вашингтона до 10–15 минут и позволяла покрыть и основные базы, где размещалось ядерное оружие США[806].

Наконец, натуре Хрущева была весьма органична идея «подсунуть ежа» под американский тыл. Создать американцам имиджевые проблемы в мире, отомстить за размещение их ракет у советских границ, продемонстрировать размах и лихость. И укрепить переговорные позиции СССР по всем текущим международным вопросам. Недаром же американцы полагают: «Кольт и доброе слово более убедительны, чем просто доброе слово».

Волновали ли Хрущева при принятии решения вопросы морали? Если да, то не сильно. «Всякая мораль только тогда учитывается империалистической буржуазией, империалистическим лагерем и лишь тогда они придерживаются морали, если мораль подкрепляется силой, возможностью противостоять, — писал он. — Если такой силы нет, то мораль не принимается во внимание. Американцы опирались не на мораль и не искали аналогий в оправдание своих акций. Они это делали и продолжают делать сейчас, но сами никогда за свою историю не переживали подобного, страшно были взволнованы и напуганы»[807].

Но вопросы соблюдения правовых рамок советскую сторону, безусловно, беспокоили.

Следует заметить, что, размещая ракеты на Кубе, СССР не нарушал ни одной действовавшей тогда нормы международного права или свои международные обязательства. Ничто не запрещало поставлять вооружения другой стране или размещать в ней войска при наличии на то согласия этой страны. Вот рассуждения на этот счет Андрея Громыко: «Иногда в печати проскальзывает сообщение, будто Советский Союз, решив разместить на Кубе ядерные ракеты, нарушил какие-то обещания о неразмещении своего ядерного оружия на Кубе. Это выдумка. Никакого обещания он не давал и, следовательно, не нарушал… Когда в разговоре с государственным секретарем США Даллесом я ему сказал, что США втихую создают многие военные базы, особенно в районах, находящихся недалеко от границ Советского Союза, то он выразил по поводу этого представления даже удивление.

— Вопросы создания американских военных баз, — ответил он, — решают сами США, и только США, по своему усмотрению и по согласованию с теми соответствующими странами, на территории которых эти базы создаются»[808].

Но Советский Союз грубо нарушал американские понятия. Например, принципы доктрины Монро 1823 года, провозгласившей, что Америка принадлежит исключительно американцам. Или претензии США на собственную исключительность и право только самих США делать то, что они считали нужным, включая размещение ядерных ракет. «Что положено Юпитеру, не положено быку». И, конечно, совершенно неприемлемо всё, что способно создать угрозу безопасности самих США или проблемы президенту на следующих выборах. Американские понятия неизменны и незыблемы.

Хрущев, без сомнений, сильно рисковал нарваться на самый жесткий американский ответ. И не случайно, что вся операция проводилась в глубокой тайне. Круг посвященных был весьма ограничен: высшее партийное и государственное руководство, непосредственно привлеченные к ее планированию военные.

В число посвященных не входил даже начальник ГРУ генерал армии Серов[809]. А руководство КГБ? Семичастный признавался: «Решение о том, что советские ракеты с атомными боеголовками будут отправлены на Кубу, принимала очень небольшая группа людей. Вся операция была строго секретной. Я не был в нее посвящен и узнал об этом позже, причем не официальным путем, а через каналы военной контрразведки»[810].

Млечин имел возможность переговорить на эту тему с Семичастным, который рассказывал, что «об отправке ядерных боеголовок на Кубу он узнал от своего начальника разведки Александра Михайловича Сахаровского, и то когда это уже стало известно американцам.

— Разумеется, органы КГБ обеспечивали доставку на Кубу ракет и другого оружия. Но относительно ядерного оружия нас не поставили в известность…»[811].

Даже Трояновский, помощник Хрущева по внешнеполитическим вопроса долго не был информирован: «И хотя я был в курсе более или менее всех наших внешнеполитических дел, об этом намерении я узнал далеко не сразу. Помню, где-то в конце мая мне позвонил со Старой площади мой коллега В. С. Лебедев и сказал:

— Олег Александрович, если вы стоите, лучше вам сесть. — И после небольшой паузы добавил: — Обсуждается вопрос о размещении наших баллистических ракет на Кубе.

Я действительно был ошеломлен… К тому времени, когда мне позвонил Лебедев, эта идея уже получила одобрение членов Президиума ЦК… Для меня лично авантюризм с ракетами был очевиден с самого начала… Такого же мнения были и мои коллеги по секретариату Шуйский и Лебедев. Помню, Лебедев сказал тогда, что Никите Сергеевичу очень дорого это, пожалуй, самое серьезное в его жизни внешнеполитическое решение и отговаривать его бесполезно, он не отступит…

И все же я собрался с духом и. улучив момент, когда не было посторонних, высказал шефу свои доводы против размещения ракет. Этот договор, состоявшийся где-то в самом начале июня… Он выслушал мои доводы вполне спокойно и в ответ лишь сказал, что не видит, почему мы должны воздерживаться от действий, не идущих дальше тех, которые предпринимали сами американцы, окружив Советский Союз ядерным оружием фактически по всему периметру»[812].

Подготовка

В начале июня 1962 года в подготовку операции «Анадырь» неожиданно ворвались внутриполитические события.

Еще в начале 1962 года как результат хрущевских аграрных начинаний возник дефицит продуктов питания, в ряде регионов вводились карточки на продовольственные товары. Теперь же руководство страны пошло на повышение розничных цен на основные виды продовольствия, чтобы сгладить возникший дисбаланс потребительского рынка…

В последний день мая в центральных газетах опубликовали Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О повышении цен на мясомолочные продукты». Немедленно в Москве, Ленинграде, Киеве, Донецке, Днепропетровске и некоторых других городах спецслужбы стали обнаруживать и изымать первые листовки с призывами к свержению «антинародной советской власти».

Утром 1 июня в сталелитейном цехе Новочеркасского электровозостроительного завода им. С. М. Буденного было объявлено о снижении расценок за изготавливаемую продукцию на 30 %. Одновременно по радио передали о повышении цен на мясо на 30 % и на масло — на 25 %. Завод работал в три смены, в каждой по четыре тысячи рабочих.

Новочеркасск — столица донского казачества, люди смелые, гордые, твердые. После перерыва собрался стихийный митинг. Директор завода Борис Николаевич Курочкин не от большого ума заявил:

— Если вам не хватает денег на мясо, жрите ливерную колбасу.

Эта реплика в духе Марии-Антуанетты вызвала взрыв недовольства, став детонатором дальнейших событий. Нецензурная перепалка между директором и рабочими кончилась его бегством и бурным разрастанием конфликта[813].

Рабочие перекрыли проходившую рядом железнодорожную ветку. На остановленном паровозе написали: «Хрущева на мясо». Взревели гудки завода и паровоза. Подтянувшийся отряд из двухсот милиционеров был встречен камнями.

Местное руководство почувствовало, что дело серьезно и запросило помощь Москвы. В тот же день в Новочеркасск прилетели Козлов, Микоян, Кириленко, Шелепин, Полянский, Ильичев и зампред КГБ генерал-полковник Ивашутин. Вслед за ними приземлились два самолета с оперативниками КГБ, которые быстро смешались с толпой, выявляя зачинщиков.

«Прибыв в Новочеркасск и выяснив обстановку, я понял, что претензии рабочих были вполне справедливы и недовольство оправданно, — вспоминал Микоян. — Как раз вышло постановление о повышении цен на мясо и масло, а дурак директор одновременно повысил нормы, на недовольство рабочих реагировал по-хамски, не желая с ними даже разговаривать… Город оказался в руках бастующих»[814].

Ночью войскам при поддержке бронетехники удалось вытеснить протестовавших с территории завода. Выявленных организаторов арестовали.

Однако с утра вновь собралась толпа, двинувшаяся к зданию горкома партии. Мост через реку Тузла был блокирован танками, но люди пробрались вброд и перелезая через танки. Партийные руководители предпочли переместиться из горкома в военный городок.

«Толпа прорвала оцепление, прошла к центру города, ворвалась в здание горкома партии, разгромила помещение, и всех, кто в это время находился в здании, стали выбрасывать со второго этажа в окна на тротуар… Некоторые горячие головы напали на бронетранспортеры, выбросив оттуда экипажи, сели за рычаги управления, прорвали оцепление и двинулись к зданию милиции и КГБ, собирались, видимо, вызволять арестованных»[815], — сообщал Семичастный.

И здесь в людей стали стрелять.

Микоян, написавший мемуары, возлагал ответственность за расстрел на Козлова, который мемуаров оставить не успел: «Пока я ходил говорить с забастовщиками и выступал по радио, он названивал в Москву и сеял панику, требуя решения на применение оружия, и через Хрущева получил санкцию на это “в случае крайней необходимости”. “Крайность” определял, конечно, Козлов… Почему Хрущев разрешил применить оружие? Он был крайне напуган тем, что, как сообщил КГБ, забастовщики послали своих людей в соседние промышленные центры. Да еще Козлов сгущал краски»[816].

Семичастный уверял, что Хрущев не давал команды на применение оружия. «Когда и почему начали стрелять? Возможно, при осаде толпой здания милиции кто-то из милиционеров не выдержал и выстрелил. Началась пальба»[817].

Порядок восстановили войска Северо-Кавказского военного округа под командованием генерала Иссы Плиева. В результате, по официальным данным, 24 человека были убиты на месте и около 70 человек получили тяжелые огнестрельные ранения.

Потом уже будет суд. Семерых «зачинщиков» приговорят к смертной казни и расстреляют. 103 человека получат от 2 до 15 лет заключения с отбыванием в колонии строгого режима[818].

Полагаю, в это момент фигура Плиева всплыла в голове Хрущева в качестве возможного командующего нашими войсками на Кубе.

4 июня Малиновский утвердил календарный план подготовки операции «Анадырь». В нем был перечислены десятки оргмероприятий с указанием ответственных министерств и ведомств, включая Совет Министров СССР, штабы видов Вооруженных Сил, Главные и Центральные управления Министерства обороны.

Ответственность за исполнение плана была возложена на маршала Захарова и оперативную группу Генштаба, в которую включили генерал-полковника Иванова, генерал-лейтенанта М. И. Повалия, Грибкова, Елисеева, Котова. Де-факто подготовительную работу возглавил Иванов, обладавший, по словам Грибкова, «широким оперативным кругозором, настойчивостью и решительностью в выработке и принятии решений»[819].

«Семен Павлович лично докладывал Президиуму ЦК КПСС и правительству по всем вопросам реализации плана. Вся техническая сторона дела переброски войск на Кубу была поручена опять же генералам и офицерам нашего Главного управления.

Правда, в связи с резким увеличением объема работы летом 1962 года приказом министра обороны в управлении был создан специальный отдел по операции “Анадырь”. В его состав вошли генералы и офицеры других управлений Генерального штаба, а также Главного управления кадров, центральных управлений — военных сообщений и финансового»[820].

На заседании Президиума ЦК 10 июня соседствовали два вопроса: «Информация т. Козлова о событиях в Новочеркасске» и «Информация т. Рашидова о поездке на Кубу».

По первому вопросу выступающими были Козлов, Микоян, Ильичев. Завершал Хрущев. Стенограмма скупа, но красноречива: «Хорошо провели акцию. Другого выхода у нас не было. Большинство поддерживает. Разгромит сектантские организации. Слабость нашей работы выявилась. Т. Басов (первый секретарь Ростовского обкома. — В. Н.) слабый оказался работник. Вывод сделать — улучшить нашу работу. Усилить работу орг [анов] КГБ. Тт. Шелепину, Семичастному и Ивашутину подготовить»[821].

По второму вопросу выступали Рашидов и Бирюзов. Важнейшим был доклад Бирюзова, который сообщил о согласии Кастро и о принципиальной возможности скрытного размещения на острове ракет. За этот доклад ему в воспоминаниях пеняли и Микоян, и Хрущев.

Микоян замечал: «Все решила поездка маршала Бирюзова в Гавану. Во-первых, Фидель Кастро, вопреки моим ожиданиям, согласился. Во-вторых, чтобы угодить Хрущеву, Бирюзов, видимо, не очень умный человек, сказал, что “местность позволяет скрыть все работы”, под пальмами, мол, их будет не видно. Я-то видел эти пальмы — под ними ракетную площадку никак не укроешь. Бирюзов заменил на посту командующего стратегическими Ракетными войсками погибшего в авиакатастрофе маршала Неделина, очень умного человека, прекрасного командующего, умеющего отстаивать свое мнение, трезво мыслящего. Тот, конечно, никогда такого бы не сказал»[822].

А вот Никита Сергеевич: «Итак, мы послали туда Бирюзова с соответствующим штатом штабных работников ракетных войск, чтобы они смогли оценить, как лучше расположить ракеты. Они приехали оттуда и доложили нам, что, по их мнению, размещение ракет можно скрыть. Тут проявились невысокие качества этих разведчиков: они наивно считали, что пальмы будут маскировать установку ракет. Дело в том, что мы имели в виду установку ракет только в наземном варианте. Чтобы сделать для них шахты и лучше замаскировать, а самое главное — повысить их устойчивость в боевом отношении, чтобы взрыв бомбы вблизи поставленной ракеты не разрушил бы ее, такого мы, конечно, и в мыслях не имели. Для этого требовалось большое время, а времени у нас не было. Поэтому решили провести работу в два этапа. Сначала поставить ракеты в наземном варианте. Это — простая вещь, потому что все оборудование уже было изготовлено. Надо было только перевезти ракеты и средства установки, а там их, буквально за несколько дней, можно будет поставить. Даже сами ракетные команды могли это сделать.

И вот привезли посланцы такие ободряющие впечатления, что тогда же мы приняли решение о реализации замысла»[823].

Завершал обсуждение, как всегда, Хрущев. Стенографическое изложение его слов: «Идти на решение вопроса. Думаю, что мы выиграем эту операцию. Т. Малиновскому готовить проект решения. Утвердить проект постановления. Тт. Косыгину, Устинову практически рассмотреть предложения»[824].

Текст постановления выглядел так: «П 35/I 10 июня 1962 г. Строго секретно. Решение — особая папка».[825] Что было в этой папке, мне точно не известно. Хотя, уверен, ничего такого, что не было бы известно из других источников или из последующих событий.

Это и было решающее и финальное решение о практическом начале операции «Анадырь».

Предложенное Малиновским решение выглядело так. На Кубе создавалась новая Группа советских войск (ГСВК) численностью 50 870 человек. В состав этой группы вошли 51-я сводная ракетная дивизия генерал-майора И. Д. Стаценко, на вооружении которой находились 24 баллистические ракеты — Р-12 с радиусом действия 2000 км и 16 ракет Р-14–4500 км, оснащенные ядерными боеголовками мощностью в 1 мегатонну. В резерве планировалось иметь еще половину от числа ракет каждого типа. Эти сорок ракет надо было снять с объектов на Украине и в европейской части РСФСР. В дополнение к ним направлялись 561-й и 584-й полки крылатых фронтовых ракет и 80 ракет со спецбоеприпасами для ФКР-1. Эти ракеты дальностью до 160 км с ядерными боеголовками от 5,6 до 12 килотонн предназначались для защиты побережья Кубы и района, прилегающего к базе Гуантанамо.

В ГСВК входили также четыре отдельных мотострелковых полка — 302-й, 314-й, 400-й и 496-й; 10-я зенитная и 11-я зенитно-ракетная дивизии ПВО, в составе последней было 12 ЗРК С-75 со 144 тактическими ракетами; 32-й гвардейский истребительный авиационный полк в составе 42 фронтовых истребителей МиГ-21; 134-я отдельная авиационная эскадрилья (11 самолетов); 437-й отдельный вертолетный полк в составе 33 вертолетов Ми-4.

Кроме того, предполагалось сформировать в морской акватории Кубы 5-й флот ВМФ под командованием вице-адмирала Георгия Семеновича Абашвили. В состав этого флота предполагалось включить 36 надводных и подводных кораблей, в том числе 2 крейсера — «Михаил Кутузов» и «Свердлов», 4 ракетных эсминца — «Гневный», «Бойкий», «Светлый» и «Справедливый», бригаду из 12 скоростных ракетных катеров проекта «Комар», 7 дизельных ракетных подлодок проекта 641, а также минно-торпедный авиационный полк в составе 33 бомбардировщиков Ил-28[826].

«Для Генерального штаба планирование такой операции не являлось каким-то новаторством, — замечал Грибков. — Любые военные действия в ходе войны планируются скрытно, с введением в заблуждение противника с применением целого ряда отвлекающих мероприятий… В штабах видов вооруженных сил и подчиненных им войск, предназначенных для переброски на Кубу, было известно, что они выделены для участия в стратегическом учении в северных районах Советского Союза.

Кодовое название “Анадырь” маскировало район действий, поэтому вся подготовка войск осуществлялась по плану этого учения».

Уже на следующий день — 11 июня — во исполнение решений Президиума ЦК Алексей Николаевич Косыгин собрал в своем кабинете руководство Вооруженных Сил, чтобы обсудить практические вопросы переброски войск на Кубу: сколько, чего, когда и как перевозить, какие для этого необходимо предпринять меры по обеспечению плана операции и скрытности всех мероприятий.

Ну, а 13 июня Малиновский направил директивы в Ракетные войска стратегического назначения, войска ПВО и в Сухопутные войска. В них излагались конкретные задачи для каждого вида Вооруженных Сил, определялся количественный состав специалистов, вооружения и боевой техники, сроки готовности к отправке, объемы материально-технического снабжения[827].

Хрущев 12 июня отправил письмо Фиделю Кастро: «Группа наших товарищей возвратилась из Кубы в Москву. Они подробно доложили о беседах с Вами… Мы обсудили их сообщения, и я должен Вам прямо сказать, что мы довольны результатами поездки наших товарищей к Вам… Осуществление этой договоренности будет означать дальнейшее укрепление победы кубинской революции и большой успех нашего общего дела». Хрущев выразил надежду, что в ближайшее время в Москву прибудет представитель, пользующийся полным доверием Кастро, для выработки проекта соглашения, которое должны подписать оба руководителя. Пока же, чтобы не терять времени, Москва предприняла «определенные практические шаги», в частности, «посылку в ближайшее время группы подобранных нами специалистов для проведения подготовительных работ». Хрущев просил на это согласия Кастро.

Письмо было доставлено Фиделю на следующий день советским военным представителем на Кубе генерал-майором Дементьевым. Ознакомившись с посланием, Кастро заявил:

— Очень хорошо. Мы согласны, чтобы советские специалисты быстро приехали для проведения подготовительных работ.

С еще большим энтузиазмом воспринял послание Рауль Кастро. «После прочтения письма Раулем Кастро последний обнял меня и поцеловал, выражая радость содержанием письма»[828], — сообщал Дементьев.

Оставшаяся часть июня прошла в подготовке к началу операции.

Создатели советской ракетной техники зафиксировали визит Хрущева в их конструкторское бюро и сборочные цеха в Днепропетровске (в официальной биохронике Хрущева он не отмечен): «В июне 1962 г. КБЮ и ЮМЗ посетил Н. С. Хрущев. Он познакомился с производством, вручил правительственные награды. На него большое впечатление произвел завод, цех сборки. Остался в памяти курьезный случай. М. К. Янгель попросил В. В. Грачева, который в это время находился на полигоне, прислать киноленту по пуску ракеты и обратил внимание на то, чтобы тот проверил все лично, ибо эта пленка будет показана Н. С. Хрущеву. На заседании М. К. Янгель сделал обстоятельный доклад, в завершение был намечен показ снятого пуска ракеты. Надо сказать, что в ту пору еще мало было таких показов. Вдруг мы все увидели, что на пленке кадры повернуты на 90 градусов и ракета из шахты выходит в горизонтальном направлении. Наступила глубокая тишина и Никита Сергеевич спросил Янгеля:

— Михаил Кузьмич, а что — надо лечь, чтобы увидеть нормальный пуск?

Это шутливое замечание разрядило обстановку. Как потом рассказывал В. В. Грачев, он лично все проверил, отложил коробки с пленками, но в последний момент, при укладке, взяли коробки с другого конца стола, чисто специальные телеметрические фильмы. Сработал “закон подлости”»[829].

В конце июня в Москву прилетел Рауль Кастро — для переговоров с советским руководством и выработки соглашения о размещении на территории Кубы советских ракет.

В коротком протоколе заседания Президиума ЦК, прошедшего на даче в Огарево 1 июля в пункте повестки «О переговорах с Р. Кастро» значится решение по докладу Хрущева: «Поручить вести переговоры тт. Хрущеву, Малиновскому, Громыко». Еще одним пунктом повестки значился вопрос «По Кубе». «График перевозок до 1 ноября 1962 г. По облетам наших судов — сказать, что мешает судоходству. О проекте договора с Кубой. Читает т. Громыко. Проект одобряется»[830].

Хрущев встречался с Раулем Кастро. Подробности двух бесед Кастро с Хрущевым, проходившим 3 и 8 июля 1962 года, по-прежнему неясны. Если их и стенографировали, обнаружить эти записи исследователям не удалось[831]. В литературе ходит такая история. На резонный вопрос кубинского гостя о том, «что будет, если американцы раскроют операцию до того момента, как ракеты прибудут на Кубу», Хрущев ответил витиевато. Дескать, эти опасения беспочвенны. И добавил, что в случае раскрытия деталей операции со стороны янки на помощь братской Кубе прибудет Балтийский флот [832].

Конкретная работа над соглашением шла в Генштабе, и ее описывал Грибков: «Наша первая встреча с Р. Кастро произошла в стенах Генерального штаба при обсуждении плана операции “Анадырь”. Рауль Кастро произвел на меня сильное впечатление. Несмотря на свою молодость, этот красивый смуглый человек отличался зрелостью суждений в чисто военных вопросах…

Наконец-то нам разрешили привлечь к работе машинистку. И то, очевидно, из-за того, что документы нужно было печатать на машинке с латинским шрифтом. Прежде чем взяться за составление проекта договора, мы вооружились различными справочниками и другими документами, регламентирующими международно-правовые нормы: проконсультироваться у юристов-международников было нельзя…

В подготовленном нами проекте договора речь шла не только о защите территории Кубы, но и о военном сотрудничестве и взаимной обороне. Советскому воинскому контингенту надлежало вместе с кубинскими войсками защищать территорию Кубы от внешней агрессии, но при этом войска каждой страны должны были оставаться в подчинении своих правительств».

В результате этой работы было подготовлены проекты сразу нескольких документов: «Договор между Правительством Республики Куба и Правительством Союза Советских Социалистических Республик о размещении Советских Вооруженных Сил на территории Республики Куба», «Договор между Правительством Республики Куба и Правительством Союза Советских Социалистических Республик о военном сотрудничестве для защиты национальной территории Кубы в случае агрессии», а также Протокол к нему. Проекты был парафированы Малиновским и Раулем Кастро, то есть официально в силу не вступили, дожидаясь подписей Хрущева и Фиделя[833].

Меж тем у Группы советских войск на Кубе появился командующий.

Хрущев рассказывал: «Малиновский как министр обороны предложил утвердить руководителем генерала армии Плиева, осетина по национальности. Вызвали генерала Плиева, и я с ним побеседовал. Он был человек уже в летах, больной, но знающий свое дело. Прошел Отечественную войну, да, по-моему, и в Гражданской войне поучаствовал. Я его более или менее знал по Второй мировой войне в качестве командира кавалерийского корпуса. Умный человек. Плиев сказал, что если будет утвержден, то посчитает для себя за честь поехать на Кубу и выполнить задание, которое на него возлагается»[834].

Генерал армии Исса Александрович Плиев являлся уже к тому времени легендарным военачальником. Ему было 59 лет. В Гражданской войне он, конечно, еще не участвовал, в армию пришел сразу после ее завершения — в 1922 году. Кавалерист по воинской специальности и призванию, в 1941 году он окончил Академию Генерального штаба. Во время Великой Отечественной прошел славный боевой путь, начав с командира полка, и закончил войну командующим конно-механизированной группой. Сражался на Западном, Южном, Юго-Западном, Степном, 3-м Украинском, 1-м Белорусском, 2-м Украинском фронтах. Плиев участвовал в Московской и Сталинградской битвах, в Одесской, Белорусской, Будапештской, Пражской операциях. В войне с Японией именно он командовал войсками, которые прорывались через пустыню Гоби и Хинганский хребет в Китай в ходе Хингано-Мукденской операции. После войны командовал 9-й механизированной армией, был первым заместителем командующего, а с 1958 года — командующий войсками Северо-Кавказского военного округа. Жестко разобравшись с восставшим Новочеркасском, Плиев громко напомнил о себе Хрущеву и Президиуму ЦК.

Плиев был выбором не военного, а именно политического руководства страны. На заседании Президиума ЦК 6 июля «Вопросы по Кубе» докладывали Хрущев и Брежнев. И состоялось решение: «Т. Плиева — командующим».

Грибков рассказывал историю с назначением. «Так как основу Группы войск должны были составить ракетные части, управление ее первоначально было решено сформировать на базе штаба одной из ракетных армий. Командование Группой намечалось поручить командующему одной из ракетных армий генерал-лейтенанту П. Б. Данкевичу. Однако штаб ракетной армии по своему организационному составу не мог в полной мере осуществлять управление группировкой войск разнородного состава, поэтому в штаб были включены отделы Сухопутных войск, ПВО, ВВС и морской отдел. Ошибка была исправлена, и непосредственно перед отправкой войск на Кубу командующим был назначен генерал армии Плиев И. А.» [835].

Генерал-лейтенант Павел Борисович Данкевич, который до этого командовал 43-й (Винницкой) ракетной армией, стал его заместителем.

Седьмого июля Хрущев пригласил к себе руководство Министерства обороны и кандидатов на командные должности в РГВК. Наиболее подробный отчет о встрече оставил генерал-майор Леонид Стефанович Гарбуз. «Перед вылетом группы рекогносцировки на Кубу состоялась встреча всех заместителей командующего ГСВК с министром обороны. Родион Яковлевич Малиновский кратко изложил суть военно-политической обстановки и внес уточнения в план ближайшей операции, в заключение оповестил присутствующих о предстоящей встрече в Кремле с Н. С. Хрущевым. 7 июня 1962 года мы собрались в одном из кремлевских залов в ожидании встречи с первым лицом нашей страны — Первым секретарем ЦК КПСС, Председателем Совета Министров СССР, Верховным Главнокомандующим. В зал быстрой энергичной походкой вошел Хрущев.

Речь Хрущев начал с фразы:

— Мы в ЦК решили подкинуть Америке «ежа»: разместить на Кубе наши ракеты, чтобы Америка не смогла проглотить Остров свободы. Согласие кубинской стороны имеется. Цель этой операции одна — помочь выстоять кубинской революции от агрессии США. Политическое и военное руководство нашей страны, всесторонне взвесив все обстоятельства, не видит другого пути предотвращения нападения со стороны Америки, которая, по нашим сведениям, интенсивно к нему готовится. Когда ракеты будут размещены, Америка почувствует, что если она захочет расправиться с Кубой, ей придется иметь дело с нами.

После этих слов Никита Сергеевич стал объяснять нам, почему всю операцию решено осуществить тайно.

— Если нам удастся зацепиться за Кубу, — сказал он, — то американцы будут вынуждены примириться со случившимся, а с кубинцами мы заключим по этому вопросу договор, подготовка которого завершается.

Видно было, что у Хрущева еще остались сомнения относительно возможности “утаить шило в мешке”. Поэтому, обращаясь к участникам совещания, Никита Сергеевич спросил:

— Кто у нас работает главным военным советником у Фиделя?

Поднялся генерал-майор танковых войск Дементьев. Хрущев задал вопрос генералу:

— Как вы считаете, можно ли сохранить в секрете размещение наших ракет на Кубе?

Ответ последовал не сразу:

— Нет, Никита Сергеевич, это невозможно.

Последовал следующий вопрос:

— Почему?

Дементьев аргументировал тем, что кубинский ландшафт не сможет служить укрытием для ракетной техники. Намеченные позиционные районы представляют собой плоские безлесные равнины.

— Там не то что ракету, курицу спрятать негде, — сказал Дементьев[836].

Хрущев был явно недоволен таким ответом, который прямо противоречил тому, что ему докладывал Бирюзов после визита на Кубу. И премьер тут же предложил додумать план развертывания.

Грибков свидетельствовал: «В результате “додумывания” первоначальная схема оперативного развертывания группировки войск на Кубе была существенно изменена. Теперь по новому варианту плана вначале должны были развернуться части прикрытия и только после них ракетная группировка. Такое решение впоследствии сыграло немаловажную роль…

В портах выгрузки и в районах размещения стартовых позиций ракетчики окажутся беззащитными перед авиацией и диверсионными группами возможного противника. По этой причине было решено сначала перебросить на остров зенитно-ракетные и мотострелковые части и только затем части, оснащенные ракетами Р-12 и Р-14. Р. Я. Малиновский доложил об этом Н. С. Хрущеву и получил одобрение».

Список руководящего состава Группы войск был утвержден лично Хрущевым. «Изменения вносились по ходу доклада, — рассказывал Грибков. — Генерал-лейтенант П. Б. Данкевич назначался первым заместителем командующего, за ним следовали генерал-майор П. М. Петренко — член Военного совета, начальник политуправления, генерал-лейтенант П. В. Акиндинов — начальник штаба, генерал-лейтенант авиации С. Н. Гречко — заместитель командующего по противовоздушной обороне, вице-адмирал Г. С. Абашвили — заместитель по военно-морскому флоту, генерал-майор Н. Р. Пилипенко — заместитель по тылу, генерал-майор Л. С. Гарбуз — заместитель по боевой подготовке, генерал-майор танковых войск А. А. Дементьев — заместитель командующего и старший группы советских военных специалистов на Кубе»[837].

Делился своими ощущениями ставший заместителем командующего генерал Гарбуз: «Мы покидали стены исторического Кремля со сложным чувством и глубокими душевными переживаниями. Совещание длилось всего около сорока минут, но как много оно вместило в себя: военная защита кубинской революции; вероятный противник — могущественная Америка; совсем незнакомый театр военных действий; осторожность в выборе решения, чтобы успешно выполнить боевую задачу и не спровоцировать военного конфликта; удаленность от Родины, от основных военно-стратегических сил страны и многие другие военно-профессиональные вопросы. Но настрой был боевой. Ведь поручалось историческое задание от имени Родины, в интересах мира и безопасности свободолюбивого народа, попавшего в беду. Все мы к этому времени прошли немалую школу армейской жизни, испытали горечь неудач и радость побед, являлись участниками Великой Отечественной войны. Без преувеличения можно сказать: патриотизм и воинский долг глушили все другие негативные чувства»[838].

Назначение Плиева командующим ГСВК вызвало различные эмоции. Язов, тогда командовавший полком, был в восторге: «Исса Александрович Плиев жил так, как будто ему вовсе не придется умирать. Но главное его достоинство — он никогда не уверял других в том, во что сам не верил. Он часто любил повторять: “Военная присяга — это узы, а не узда”»[839].

Посол Алексеев был осторожен в оценке выбора Хрущева: «Назначение командующим волевого генерала от кавалерии, а не специалиста-ракетчика, по мысли Хрущева, должно было подчеркнуть, что Советский Союз не собирается применять на Кубе ядерное оружие, а лишь использует его как средство устрашения. Но в случае агрессии такой командующий, по его мнению, решительно защищал бы Кубу, используя традиционные боевые средства»[840].

Но вот Грибков не скрывал свое разочарование от кандидатуры Плиева: «Скажу прямо, при всех заслугах И. А. Плиева его назначение командующим Группой войск на Кубе не было хорошо продуманным. И дело не в сетовании ракетчиков на то, что командующий якобы иногда называл “дивизион” “эскадроном”, а в том, что Плиев не обладал качествами дипломата, так необходимыми в тех сложных условиях, в которых оказалась Группа войск, особенно при установлении тесного и постоянного контакта с Фиделем Кастро»[841].

При вылете на Кубу Плиева заставили взять псевдоним — «Павлов», — что его сильно оскорбило. Язов вспоминал: «Исса Александрович ходил по высоким инстанциям и все сокрушался:

— Дали особистам волю, отблагодарили: генералу всучили псевдоним. Даже в драматические для Отечества дни я не прятался за псевдонимом. Вы что, спутали меня с деятелем культуры?[842]

Грибков подтверждал: «Перед вылетом на Кубу Иссе Александровичу выписали паспорт на имя Павлова Ивана Александровича, что привело его в недоумение. Резко возражал он и против того, чтобы оставить свое удостоверение личности в Генштабе. Стоило немалого труда убедить его отныне работать и жить под псевдонимом»[843].

Но сопротивляться было уже поздно. 10 июля передовая рекогносцировочная группа генералов и офицеров во главе с Плиевым вылетела из аэропорта «Внуково» в 2.17 ночи на самолете Ту-114, рейсом, который был объявлен первым техническим полетом по новому регулярному маршруту «Аэрофлота» Москва — Конакри — Гавана.[844]

Между тем подготовка войск к отправке закончилась, и Хрущеву было доложено о готовности Министерства обороны к реализации плана «Анадырь»: «Все войска, предусмотренные по перечню боевого состава, отобраны, укомплектованы и готовы к отправке. Произведено планирование всех мероприятий по доставке советских войск на остров Куба в течение четырех месяцев (июль, август, сентябрь, октябрь). Первым днем погрузки назначить 12 июля 1962 года»[845].

Впрочем, вопрос о направлении на Кубу советников и по вполне мирным проблемам не снимался с повестки дня. 12 июля Президиум ЦК рассматривал вопрос «О командировании на Кубу специалистов по экономическим вопросам» с докладами Хрущева, Микояна и Суслова и решением: «Дать группу экономических советников, которые не подчинялись бы послу, взять из Ср[едней] Азии… Пригласить их в ЦК поговорить. Возмутительно — дали трактор кубинцам, не даем сельскохозяйственные машины. Включить и других советников и тех, кто были — вернуть как организаторов. Пять кораблей послали. Может быть, сотню-две послать лучших кораблей для ловли рыбы. Тт. Микояну, Рашидову, Шелепину подготовить»[846].

16 июля вылетел основной состав передовой рекогносцировочной группы самолетом Ил-18 по маршруту аэропорт Шереметьево — Канада — Гавана. Они направлялась под видом специалистов сельского хозяйства, инженеров и техников по ирригации и мелиорации как бы для продолжения работы, начатой Рашидовым. В аэропорту Гаваны самолет приземлился 18 июля в 22.30 местного времени. Передовая рекогносцировочная группа должна была в течение 10–12 дней подготовиться к встрече прибывающих на Кубу войск и боевой техники[847].

Через океан

Итоговый документ — «План подготовки и проведения мероприятия «Анадырь» — был подписан начальником Генерального штаба и начальником Главного оперативного управления Генштаба и утвержден министром обороны. Этим планом определялись цель операции, состав войск, порядок их подготовки, организация погрузки и особенно обеспечение скрытности и сохранения в тайне самой переброски, а также план оперативной маскировки, разработанный совместно с представителями КГБ и Министерством иностранных дел. Сама операция была легендирована под стратегические учения с перебазированием войск и военной техники морем в различные районы Советского Союза[848].

Анадырь — река на Чукотке. Оттуда советские бомбардировщики могли достать территорию США, прежде всего — Аляску. Разработчики операции прикрытия стремились создать впечатление, что речь шла о Сибири. Военнослужащим, медсестрам и инженерам, привлеченным к экспедиции на Кубу, говорили, что они направляются на учения в район с холодным климатом. По советским железным дорогам к портам погрузки шли целые вагоны овчинных полушубков, валенок и меховых шапок.[849] Впрочем, сложно было отвечать на вопрос командируемых: «Если это просто учения, зачем тогда отбирают партийные и комсомольские билеты, удостоверения личности?».

Главная на первом этапе проблема состояла в том, каким образом перевезти на Кубу всю эту уйму грузов и людей. Решать её пришлось министру морского транспорта Виктору Георгиевичу Бакаеву. Он оставил воспоминания: «11 июня 1962 года в 17.00 меня вызвали в Кремль к заместителю Председателя Совета Министров СССР А. Н. Косыгину. В кабинете, куда меня пригласили, находились Л. И. Брежнев и генерал-полковник Иванов С. П. — начальник Главного оперативного управления Генерального штаба ВС СССР. Мне сообщили, что предстоит крупная военная операция по переброске военнослужащих и техники на Кубу, которая потребует обеспечения судами морского флота. А. Н. Косыгин заявил, что С. П. Иванов даст необходимые исходные данные об объемах и сроках перевозок войск морем. План перевозок предстоит доложить в ЦК КПСС к 15 июня. При этом я был предупрежден, что к разработке плана операции в полном объеме можно будет привлечь только одного сотрудника Министерства морского флота.

Таким сотрудником стал заместитель начальника Главфлота Е. В. Карамзин. Возвратившись из Кремля, я позвонил Р. Я. Малиновскому и спросил его о деталях предстоящей операции. Министр обороны СССР посоветовал связаться с С. П. Ивановым и И. X. Баграмяном, которые отвечали за разработку плана операции.

С Ивановым С. П. мы договорились о первом этапе подготовительной работы. В дальнейшем Е. В. Карамзин совместно с генерал-лейтенантом Грибковым А. И. и генерал-полковником Повалием М. И. (заместителем начальника ГОУ ГШ ВС СССР) уточнили объемы, характер и сроки перевозок морем грузов.

На следующий день, 12 июня 1962 года, в Министерстве морского флота изучили оперативную обстановку на морских трассах к Кубе и установили: в пути на Кубу находились восемь сухогрузов с мукой, зерном, лесом и серой, семь танкеров с нефтепродуктами и аммиаком; в кубинских портах стояли под разгрузкой пятнадцать судов, на три транспорта грузили сахар; на пути в советские порты двигались шестнадцать транспортов. Однако значительная часть транспортных судов оставалась в морских портах Советского Союза.

По данным Генерального штаба ВС СССР, Министерству морского флота предстояло перевезти морем 230 тысяч тонн грузов и 40 тысяч пассажиров в периоде с 15 июля по 15 ноября 1962 года. Это можно было выполнить 70-ю крупнотоннажными судами за 115–120 рейсов. По мере готовности грузов и пассажиров доставка их в кубинские порты могла быть осуществлена первой группой судов в период 1–5 августа 1962 года. Об этом и было доложено А. Н. Косыгину. В последующем эти планы уточнялись и корректировались. Морские суда в этот период сосредоточивались в портах погрузки и дооборудовались»[850].

Грибков описывал алгоритм работы с Карамзиным, который сказал:

— Сделаем так. Здесь у меня планы всех судов тех классов, которые будут поданы вам под погрузку войск и техники. Вы будете называть количество людей и военной техники с указанием ее габаритов, а я буду их “размещать” на судах. Скажу, где и что ставить, сколько ставить, куда поместим ваших воинов со всем их добром и т. д.

— Согласен, — ответил я. — Начнем с размещения зенитно-ракетных комплексов и радиолокационных станций…

Это была изнурительная работа. Все данные по каждому судну сразу же отправлялись в порты погрузки находившимся там начальникам оперативных групп Генерального штаба. Одновременно главнокомандующими видами Вооруженных Сил отдавались распоряжения, какие подчиненные им части и когда направлять в порты погрузки»[851].

По факту с 15 июля по 30 октября потребовалось 183 рейса 85 судами. Отвлечение столь большого количества транспортов нарушало все планы морских перевозок Советского Союза. Поэтому Совет Министров СССР в июле дал разрешение фрахтовать дополнительно иностранные суда.

Бакаев писал: «Наконец 4 июля были уточнены планы и закончены все подготовительные работы на судах первого эшелона. В этот же день планы на операцию были подписаны и представлены на утверждение».

Портами отправки судов на Кубу определялись в Черноморском пароходстве — Одесса, Поти, Севастополь, Феодосия, Николаев; в Балтийском — Лиепая, Балтийск, Кронштадт; в Североморском пароходстве — Мурманск.

По согласованию с кубинской стороной основными портами разгрузки были определены Гавана, Мариэль, Матансас, Нуэвитас, Ла-Изабелла, Касильда, Сьенфуэгос, Сантьяго-де Куба[852].

Хрущев окажется в восторге от того, как сработал наш морской флот: «Нужно было мобилизовать флот, и только собственный, советский флот. У нас имелись обязательства, как внутренние, так и договорные, по торговым соглашениям о перевозке грузов. Нужно было помимо этого выделить флот, который обеспечил бы своевременную перевозку ракет. Установили сроки (сейчас не помню, какие), то были максимально короткие сроки. Следовало договориться и с иностранными судовладельцами, чтобы частично зафрахтовать их корабли для перевозки наших обычных грузов. В общем, сложная работа, и эта работа была блестяще выполнена. Все мы заслуженно хвалили за нее министра морского флота» [853].

Гораздо меньше Хрущев был доволен тем, как складывалось положение дел с формированием группировки Военно-Морского Флота. Впрочем, в этом была большая доля его собственной вины. Он прямо приложил руку к тому, чтобы у Советского Союза не оказалось полноценного военного флота.

До 1962 года советские военно-морские силы редко разворачивались вдали от своих вод. Командовал ВМФ Сергей Георгиевич Горшков, адмирал флота и дважды Герой Советского Союза, которого справедливо называли отцом современного советского флота.

В октябре 1955 года в севастопольской бухте взорвался и затонул флагман советского Черноморского флота линкор «Новороссийск», вместе с ним погибли 608 моряков. Единой точки зрения на причины гибели корабля нет до сих пор, но тогда Хрущев быстро снял с должности и разжаловал Главкома ВМФ Кузнецова, поставил на его место Горшкова и… свернул запущенную при Сталине программу развития флота. Более того, Хрущев распорядился избавиться от большинства крупных надводных кораблей и прекратить их дальнейшее строительство, следуя понятной одному ему логике:

— Надводные корабли ВМФ годятся только для перевозки глав государств во время официальных визитов; они пережили свое время. Они хороши только как платформы под ракеты. На сегодняшний день мы отправили практически все крейсера на слом.

В результате было законсервировано более 350 кораблей, численность личного состава ВМФ составляла менее полумиллиона человек. В 1962 году, когда командование ВМФ спешно подыскивало военные корабли для отправки на Кубу, Хрущев в Ленинграде распекал Горшкова:

— В качестве сопровождения нам нужны корабли, способные действовать автономно на большом удалении. Почему у вас нет ни одного такого корабля?

— Но, товарищ Хрущев, — отвечал Горшков, — вы же приказали их уничтожить.

— Я такого не приказывал[854].

Командование ВМФ вырабатывало свой план действий по скрытному перебазированию на Кубу сил и войск флота и обеспечению переброски на остров формирований других видов Вооруженных Сил. В этом участвовали силы и средства трех флотов: Северного (командующий адмирал А. Т. Чабаненко), Балтийского (адмирал А. Е. Орел) и Черноморского (адмирал С. Е. Чурсин).

Предназначенная для Кубы группировка включала в себя два артиллерийских крейсера проекта 68-бис (по классификации НАТО — «Свердлов»), два ракетных эсминца, два дивизиона тральщиков и подводные лодки.

Проблемы были не только с надводным флотом, но и с подводным, который Хрущев как раз жаловал. Сам он сознавал слабость СССР в этом компоненте вооружений: «Мы тогда почти не имели подводных лодок с атомными двигателями, да и вообще 11 тысяч километров удаления — это такое расстояние, с которым надо считаться. Кроме того, подплыв наших подводных лодок к острову Куба, как нам докладывали, затруднен. Там множество островов, подводных мелей, рифов, где подводным лодкам трудно проходить. Им надо было плыть в довольно узком пространстве, так что американцы могли, имея сильный надводный и подводный флот, хорошо организовать контроль. Это не такое простое дело, вести военное сражение против США у берегов Кубы»[855].

Тем более, что и подлодок было мало, а 1961 год оказался для них крайне неудачным. 27 января 1961 года пропала многоцелевая дизельная подводная лодка «С-80» вместе с экипажем в 68 человек. Потом настала очередь знаменитой «К-19», первой подлодки с ядерной энергетической установкой, оснащенной стратегическими ракетами, базировавшейся в Полярном. В июле в ходе первых учений с ракетными стрельбами, на ней произошла авария реактора. Неисправность удалось устранить, но когда «К-19» возвращалась из северной Атлантики в свой порт, на одном из ее реакторов произошла разгерметизация первого контура охлаждения. Топливные урановые элементы перегревались, грозя неминуемой гибелью 128 членам экипажа. Восемь человек вошли внутрь ядерного отсека, имея на себе только костюмы химической защиты и кислородные маски. Все они получили смертельную дозу радиации.

В январе 1962 года на подлодке «Б-37», пришвартованной у пирса в Полярном, произошел взрыв торпеды, который уничтожил весь экипаж в составе 122 человек и потопил подлодку, стоявшую по соседству.

Таким образом, когда в середине 1962 года возникла потребность в атомных подлодках дальнего действия, их не оказалось ни одной: все они были на верфях или проходили конструкторскую доработку.[856]

Первоначальный план операции предусматривал скрытную переброску семи подводных лодок, вооруженных баллистическими ракетами, в порт Мариэль, который стал бы пунктом их постоянного базирования. Начаться операция (кодовое название «Кама») должна была 1 октября отправкой туда четырех многоцелевых дизельных подводных лодок дальнего действия.

Для участия в операции была сформирована 20-я оперативная эскадра в составе четырех подлодок проекта 641 («Б-4», «Б-36», «Б-59», «Б-130»), четырех подлодок проекта 629 и береговой базы подводных лодок под командованием контр-адмирала Л. Ф. Рыбалко[857]. Только в середине 1990-х американцы узнают, что задействованные во время Карибского кризиса подлодки — названные на Западе лодками класса «Фокстрот», — получили на вооружение в бухте Сайда по одной торпеде с ядерной боеголовкой. Если бы они это знали в 1962-м, их флот вел бы себя более осмотрительно.

Рейд четырех подлодок рассматривался как разведывательно-подготовительная акция, предваряющая переход семи лодок с баллистическими ракетами и кораблей поддержки[858].

В июне 1962 года начал подготовку ракетной дивизии, направляемой на Кубу, Главный штаб РВСН.

Это была 51-я дивизия, которая создавалась специально для выполнения операции «Анадырь» на базе Роменской ракетной дивизии под командованием генерал-майора Игоря Демьяновича Стаценко. Директивой ГШ РВСН дивизии ставилась задача перейти на новые штаты, полностью укомплектовать части и подразделения личным составом и техникой, принять в свой состав ракетные полки полковников Н. Ф. Бандиловского и И. С. Сидорова. Из штатных частей к участию в операции привлекались полки полковников А. А. Коваленко и Н. А. Черкесова, подполковника Ю. А. Соловьева. Указывалась и цель мероприятий — дивизии быть готовой к переброске за границу.

Соединение насчитывало около 11 тысяч человек. Боевой запас состоял из 60 ракет: 36 Р-12 и 24 Р-14. Каждой воинской части и подразделению были присвоены новые истинные и условные наименования[859].

Тщательно подбирался личный состав, что имело и положительные (профессионализм) и отрицательные стороны. В дивизии из прежнего состава заменили пятьсот офицеров и тысячу сержантов и солдат. Командир дивизии раньше был знаком только с одним командиром полка из пяти. Все это не способствовало слаженности подразделений[860].

Борис Черток, работавший у Королева, не без зависти писал: «Впервые на чашу весов “мир — война” были положены ракеты только Днепропетровского КБ Янгеля. Знал ли сам Янгель об этом? Он знал и был горд тем, что не только его еще “сырая” Р-16, но и ракеты средней дальности, предназначенные для Европы, оказались способны устрашить американцев. Впоследствии военные ракетчики в укор нам, королевцам, говорили: “Вот Янгель работает на нас, а Королев — на ТАСС”.

Ракетная дивизия, если выпустит все свои ракеты первой (второго пуска уже быть не может), способна уничтожить по крайней мере 40 важнейших военно-стратегических объектов почти на всей территории США (конечно, кроме Аляски). Общий ядерный потенциал всей дивизии в первом и единственном пуске, если каждая ракета будет обеспечена стартовой позицией и дойдет до цели, составлял в зависимости от типа головной части до 70 мегатонн.

Операция “Анадырь” по отправке и подготовке ракетно-ядерной экспедиции на “Остров свободы”, как тогда называли Кубу, проводилась столь секретно, что никто из нас, общавшихся с ракетно-космической элитой, не подозревал, к чему готовят ракеты, разработанные нашими друзьями в Днепропетровске»[861].

По плану «Анадырь» в составе ГСВК были сформированы две дивизии противовоздушной обороны. В состав 10-й дивизии ПВО под командованием полковника Георгия Алексеевича Воронкова были включены 294-й, 318-й и 446-й зенитные ракетные полки, отдельная подвижная ракетно-техническая база. 11-я дивизия ПВО Героя Советского Союза генерал-майора авиации М. К. Токаренко также состояла из трех зенитных ракетных полков (16, 276 и 500-й) по четыре дивизиона в каждом.

Авиационные части из состава дивизий ПВО были исключены. Предполагалось, что на Кубе они будут действовать самостоятельно. Поэтому 32-й истребительный авиационный полк ПВО из сорока самолетов МиГ-21 был отправлен на Кубу вне общей численности соединений ПВО.

От Военно-Воздушных сил в состав Группы советских войск вошли: 134-я отдельная авиационная эскадрилья в составе 11 самолетов, 437-й отдельный вертолетный полк, имевший на вооружении 33 вертолета Ми-4, а также 561-й и 584-й полки фронтовых крылатых ракет по восемь пусковых установок в каждом полку». Общее руководство войсками ПВО и ВВС осуществлял генерал-лейтенант авиации С. Н. Гречко[862].

Лучший рассказ о том, как развертывались и действовали наши сухопутные силы, оставил, безусловно, маршал Язов, тогда полковник.

В далекий северный гарнизон Саперное неожиданно приехал сам легендарный Василий Иванович Чуйков, Главнокомандующий Сухопутными войсками. Язов доложил о состоянии полка, укомплектованности техникой и личным составом. Прогуливаясь по гаревой дорожке, Чуйков «заговорил о больших учениях, на которые предполагалось направить наш полк».

— Вам придется действовать самостоятельно, а возможно, и воевать. На войне, как на войне — сам принимаешь решение, сам его выполняешь. Не напугал я вас?

Мне хотелось ответить с достоинством, а получилось как-то академически:

— Оказанное доверие оправдаю!»

Его вызвали в Москву. «Через несколько минут меня пригласили в кабинет. Василий Иванович объяснил присутствующим:

— Новые части будут формироваться на базе гвардейской дивизии. В первую очередь предстоит подобрать командный состав отдельных мотострелковых полков. На должность командира 400-го отдельного мотострелкового полка предлагается полковник Язов. Я с ним разговаривал и считаю назначение продуманным. Есть ли у присутствующих вопросы?..

В течение двух часов рассмотрели всех кандидатов, от командира полка до командиров рот».

Язов вернулся в полк.

«Ну что? Куда? — последовали вопросы.

Я пожал плечами: мол, плановые учения. Хотя появились кое-какие мысли о необычности “учений”. Но догадки для командира так же неприемлемы, как и распространение ложных слухов. Мы склонялись к мысли, что где-то на Севере намечается испытать термоядерное оружие. Не зря нам приказали взять с собой шапки-ушанки, теплые палатки, лыжи».

Командирам полков под расписку вручили директиву, началась быстрая работа по формированию отдельного мотострелкового полка. «Офицеры и личный состав подбирались со всего округа, но костяк составлял полк, которым я командовал. Техника поставлялась только новая, непосредственно с заводов-изготовителей. Автомобили ЗИЛ своим ходом шли из Москвы, ГАЗ-66 поступали эшелонами с ленинградской базы хранения, самоходные артиллерийские установки (САУ) также поставлял округ».

В конце июня Язова вызвал к себе начальник штаба округа генерал-лейтенант Алексей Михайлович Паршиков: «Вылетайте в Лиепаю. Сегодня туда прибывает танковый батальон, танки Т-55А, командир батальона подполковник Анатолий Сергеевич Ширяев из Киевского военного округа. Из Московского военного округа туда прибывает отдельным эшелоном батарея ПТУ PC “Малютка”. Командир батареи капитан Г. С. Дихтяр. Проведите строевой смотр. Составьте акты приема техники и личного состава в шести экземплярах. Погрузкой и отправкой в район учения занимается Главный штаб Сухопутных войск и Генеральный штаб. Все ясно?

— Ясно!

— Вот документы: командировочные предписания, пропуска на военно-морскую базу и билеты на рейс. Вылет в 11.00 с Пулковского аэропорта. Вашу машину оставьте в комендатуре. Вас отправят на гостевой “Волге”.

Строевой смотр провели на следующий день на строевом плацу базы. Позвучал единственный вопрос:

— Куда отправляемся?

Я отвечал, что на учения, в какой район — узнаете позднее…

Вместе с командиром базы и капитаном теплохода “Красноград” мы осмотрели корабль. Пришли к выводу, что необходимо провести большие работы по подготовке помещений, чтобы личный состав мог в пути учиться и отдыхать…

В начале июля формирование нового полка было закончено. Солдаты были как на подбор, второго и третьего годов службы…

В конце июля — начале августа началась погрузка в железнодорожные эшелоны. Провожающих было много: жены, дети, сослуживцы, родители, друзья и конечно же начальники. Был какой-то особый настрой, играл оркестр, все шутили, и тени уныния не было на лицах».

Сам Язов уехал из Саперного 18 августа.

Отплывали из Лиепаи. Провожать приехал командующий Ленинградским военным округом Михаил Ильич Казаков. «Я отдал команду “Смирно!”, доложил о прибытии на погрузку. …Командующий побеседовал с офицерами и солдатами, и затем подразделения прошли торжественным маршем с песней. Пели так, что у Михаила Ильича проступили слезы на глазах…

На переодевание ушли сутки, солдаты, да и офицеры не узнавали друг друга. В шутку стали называть себя “аграриями”, специалистами по сахару.

Я до самого последнего момента ходил в форме, переоделся в гражданское только на “Победе”. Многие засели за письма. Писали, не зная того, что все письма будут уничтожены…

Утром военный городок моряков мне показался муравейником: все куда-то спешили в гражданском платье, было много женщин. “Аграрии” расспрашивали моряков: укачивает ли на корабле? Бывалые мичманы только посмеивались». Отплыли 23 августа[863].

Погрузка такого количества вооружений и людей, к тому же скрытная, сама была сродни военной операции.

Время на погрузку одного морского транспорта — с использованием портальных и судовых кранов — составляло по нормативам двое-трое суток. Грузили на отдаленных и закрытых причалах, стараясь максимально использовать темное время суток. Тяжелая техника — танки, самоходные артиллерийские установки — грузилась в нижние трюмы, а автомобили, тракторы — на верхнюю палубу, чтобы создать видимость перевозки сельскохозяйственных машин. Ракетные катера, размещенные на палубе, обшивались досками и в дополнение обивались металлическими листами, чтобы невозможно было их выявить инфракрасной аппаратурой. Солдаты и экипаж строили в твиндеках многоярусные нары для размещения личного состава.

Для перевозки дивизии ПВО требовалось 12 судов водоизмещением 15–17 тысяч тонн, мотострелкового полка (три мотострелковых и танковый батальоны) — 3 грузовых и 2 пассажирских судна.

Для отражения возможного нападения самолетов или катеров на гражданские суда устанавливали несколько счетверенных крупнокалиберных зенитных пулеметов, накрытых деревянными колпаками, которые при необходимости можно было легко разобрать. Была сформированы специальные роты, вооруженные автоматами и ручными пулеметами, готовые защищать корабль в случае нападения на него неприятеля[864].

Особенно много хлопот вызвала транспортировка ракет. Для доставки личного состава и техники до портов отправления — Николаев, Севастополь, Балтийск — потребовалось 111 железнодорожных эшелонов, 7171 вагон. Грузили на 35 судов, первым из которых стал «Омск».

В принципе, опыт перевозки ракет морским транспортом уже имелся. В 1959 году, когда приняли на вооружение Р-12, в Севастопольском порту отрабатывалась их погрузка и транспортировка. Испытания прошли успешно, что позволило в 1960 году разработать «Временную инструкцию по перевозке ракет Р-12 и оборудования к ним морским транспортом».

В соответствии с инструкцией, ракетное вооружение при перевозке должно было размещаться исключительно на верхней палубе, что в конкретном случае было невозможно из-за соображений конспирации. Ракеты грузили в трюмы. Причем размеры люков не позволяли подавать их в горизонтальном или вертикальном положении: грузили по диагонали, под определенным углом, предварительно рассчитанным и отработанным на макетах[865].

Но как погрузить и переправить три полка ракетной дивизии в строжайшей секретности? ВМФ предложил загрузить суда ракетами в закрытом от посторонних глаз порту Севастополя. Первая партия ракет средней дальности (длина каждой около 20 метров) была размещена на борту торгового судна «Полтава» в закрытом районе погрузки вне основной бухты Севастополя. После того как кран аккуратно загрузил ракеты в трюмы, туда же опустили большие плоские бетонные отливки весом пять тонн каждая. Это были пусковые столы, которые должны были отправиться вместе с ракетами, чтобы не заливать бетон на стартовой площадке на Кубе[866]. Погруженные на палубы станции наведения ракет обшивались для маскировки досками.

«Наши грузы потекли на Кубу, — вспоминал Хрущев. — Корабли шли без военно-морского сопровождения. Все размещалось на тех же кораблях. Когда грузили ракеты, то грузилась и команда в штатском, никто в военной форме туда нами не посылался…[867]

Страсти разгорелись вокруг ядерных зарядов. Само их наличие на судах, которые можно остановить, захватить, интернировать, противоречило принятым в стране требованиям обеспечения секретности и сохранности…[868]

«Они шли не вместе с ракетами, потому что атомные заряды, как заявили нам атомщики, нуждаются в особых условиях транспортировки. Мы их отправили на последнем этапе операции… Мы даже думали сопровождать корабли, перевозящие атомные заряды, подводными лодками, но все же в конце концов от этого отказались: посчитали, что корабли пойдут под нашим флагом, а этот флаг гарантирует их неприкосновенность. Действительно, такую неприкосновенность американцы соблюдали все время»[869].

В середине июля, похоже, 12-го, сухогруз «Мария Ульянова» снялся со швартовых в Мурманске. Он был первым из тех 85 транспортных и грузовых судов, которым предстояло пересечь океан с военными грузами. Операция началась. Потянулся караван грузовых и транспортных судов.

Полку Язова повезло. Он пересекали океан на пассажирском пароходе «Победа». «Генерал-полковник, два полковника и я поднялись в капитанскую каюту. Капитан представился: “Иван Михайлович Письменный”. Ему показали телеграмму, подписанную министром гражданского торгового флота и министром обороны.

Генерал вручил два пакета:

— Первый откроете после прохода проливов, второй… Впрочем, об этом узнаете из первого пакета.

Пригласили в каюту офицера КГБ, и в его присутствии в сейф капитана положили пакеты, опечатав их тремя печатями.

— Все ясно, — сказали мы…

— На корабле у нас строгий порядок. Прошу вас предупредить пассажиров, что мы не “вольные птицы”, нас может проверить международная санитарная инспекция, мы подчиняемся международным правилам судоходства. В машинное отделение, на капитанский мостик никто не имеет права заходить. И учтите: обычно мы возим 330 человек, а вас в несколько раз больше! Поэтому прошу дать соответствующие указания.

Я собрал командиров всех частей и подразделений, пригласил первого помощника капитана, директора ресторана, и мы вместе решили все бытовые вопросы, определили, в какое время и какое количество “аграриев” может быть на прогулке. Категорически запрещалось что-либо выбрасывать за борт корабля, особенно газеты и пачки от сигарет. Мы должны были играть роль туристов, совершающих круиз»[870].

На этапе погрузки никто из капитанов не знал, куда направлялся его корабль. Когда корабль снимался со швартовых и отваливал от причальной стенки, он отходил на 500 м и останавливался. После этого к борту судна подходил катер, с которого на палубу поднимался офицер штаба флота и вручал капитану три пакета под номерами 1, 2, 3. На первом пакете была надпись: «Вскрыть после оставления территориальных вод СССР». На двух других надписей не было. Прочитав надпись на первом пакете, капитан отдавал команду: «Полный вперед!». Если судно выходило, скажем, из черноморского порта, после прохождения 12-мильной зоны внутренних вод капитан под присмотром представителя спецслужб вскрывал первый пакет и читал: «Пройдите Босфор и Дарданеллы, откройте пакет № 2». В последнем значилось: «Пройдите Гибралтар, откройте пакет № 3». И только в нем указывался пункт назначения — Куба[871].

Проходя через Босфор, наши моряки принципиально не пользовались услугами турецких лоцманов. Им на веревках спускались заранее приготовленные подарки, и капитаны получали «добро» на проход[872].

Инструкция предписывала капитанам предпринять все возможные меры, чтобы увести корабль при попытке его атаковать или высадиться на борт. Если не получится, то нужно было «уничтожить всю документацию, содержащую государственную и военную тайну», а при попытке захвата судна и его груза вместе с находившимися на борту военными «принять меры, чтобы обеспечить безопасность людей»[873].

Грибков утверждал: «В американской и отечественной печати прошли публикации о том, что все корабли, которые перевозили ракеты Р-12 и Р-14, были подготовлены к затоплению. Эта информация неправильная…

Существовала специальная инструкция для капитанов кораблей “Индигирка” и “Александровск”, которые шли из Североморска и везли ядерные боеприпасы, о действиях в чрезвычайных ситуациях. Эти два корабля действительно было подготовлены к затоплению. Корабли были оснащены башнями со спаренными 23-мм автоматическими пушками для самообороны. В документе говорилось, что в случае невозможности отбиться или явной угрозы захвата корабля, его командиру разрешалось затопить корабль. При этом оговаривалось, что команды кораблей перед затоплением должны быть эвакуированы на штатных и подручных плавсредствах. Те же инструкции действовали и на период вывоза ядерного оружия с территории Кубы»[874].

Хотя, как и предполагали в Москве, американцы не проявили особого интереса к первым судам, совершавшим переход. Осуществлялась якобы программа гуманитарной и экономической помощи Кубе[875].

Прямой связи ни с Кубой, ни с судами в море Генеральный штаб не имел. Ее имел Морфлот, именно он поставлял каждое утро сводки о прохождении судов, которые в 9.00 докладывали министру обороны[876].

Путешествие по морю личного состава было испытанием непростым. Многие участники морского перехода сочли его ужасным, но воспоминания других были весьма и весьма позитивными.

Различие в восприятии путешествия во многом зависело от того, каким образом людей везли — в твиндеках грузовых кораблей с военным оборудованием, либо на пассажирских лайнерах, пусть и переполненных. Или просто от того, как люди воспринимали реальность.

Испытания таили в себе и океан, и тропики, и строжайшая скрытность.

Остро стояла проблема размещения личного состава на корабле. Твиндеки набивались людьми, как бочки селедкой. Почти месяц солдатам, сержантам, офицерам пришлось жить в раскаленной солнцем полузакупоренной стальной коробке. Люки твиндеков покрывались брезентовыми чехлами, воздух тогда подавался только по вентиляционным устройствам.

Условия в твиндеках были далеко не самые комфортные, температура воздуха, особенно при приближении к Кубе, достигала +50 °C. На свежий воздух из грузовых отсеков выпускали в ночное время по 20–25 человек.

Питались два раза в сутки и только в темное время.

Экономили пресную воду. У питьевых бачков и кранов вывешивали листовки: «Товарищ солдат! Если захочешь пить, то делай не более трех-пяти глотков. Чтобы благополучно дойти до места, нам крайне необходимо экономить воду для приготовления пищи. Ни одной капли лишнего расхода воды!»[877] С выходом в Атлантический океан начало штормить. Морская болезнь свалила очень многих солдат и офицеров.

На некоторых кораблях даже устанавливалась очередность посещения уборных.

При подходе к Багамским островам, когда начались облеты морских транспортов самолетами американских ВВС и сопровождение кораблями США, выход личного состава на палубу вообще запрещался.

Не каждому был под силу этот долгий путь. В справках-докладах министру обороны стали появляться сообщения о болезнях и даже смерти военнослужащих во время перехода. Хоронили по морскому обычаю: зашивали в брезент и опускали в море[878].

Однако, несмотря ни на что, повседневная жизнь на кораблях шла своим ходом: проводились занятия, беседы и учебные тревоги, демонстрировались лучшие советские кинофильмы и даже организовывались концерты художественной самодеятельности.

Воспоминания ракетчика Комиссарова: «Если на суше солдат всегда чем-то занят и время идет быстро и незаметно, то на корабле каюта, ресторан, столовая, прогулка по палубе, отдых, и все сначала. При встречах на палубах, в беседах — никаких званий. Да и какие звания, когда на плечах нет погон и не надо стоять по стойке “смирно” и говорить “Здравия желаю, товарищ полковник”»[879].

Фрагмент из воспоминаний полковника А. Ф. Шорохова, который исполнял обязанность начальника эшелона на судне «Хабаровск»: «20 августа. Приближаемся к Азорским островам. Штормит. Качка сильная. Морская болезнь свалила всех наших солдат и офицеров. Ночью предприимчивые воины вскрыли две бочки с солеными огурцами. Огурцы облегчили страдания людей от качки. Старшему врачу полка майору А. И. Жирнову вместе с судовым врачом пришлось оперировать сержанта — приступ острого аппендицита.

…Идем десятые сутки. Кругом океан. Жара. Раздеваемся до трусов. Ночью все ищут укромное местечко на палубах. Днем американские самолеты делают облет нашего сухогруза. Какой-то военный корабль увязался за нами и требует досмотра. Мы только слушаем, но в эфир не выходим. Утром мы просыпаемся от гула самолета. Американский истребитель пронесся над теплоходом, чуть ли не цепляясь за палубные надстройки и мачты. Виден берег Кубы»[880].

А вот описание, который оставил рядовой Аушев из Ингушетии, привыкший к жаркой погоде и впервые, как и подавляющее число военнослужащих, прикоснувшийся к настоящей экзотике: «Все как-то было эффектно, живописно и запоминающе. Я воочию любовался всем, что творилось за бортом. Я впервые видел живых акул, которые носились за кораблем, и многие другие неведомые до сих пор диковинки. А в воздухе за кораблем постоянно сопровождали нас галдящие чайки. А как незабываемы лунные ночи над океаном! Небо густо усыпано яркими звездами на кромешном черном фоне Вселенной. Не менее впечатляюще заходящее солнце при совершенно безоблачном небе. Поразительны и утренние восходы, когда, казалось, просыпается ото сна и сам океан. У меня не хватает слов описать все, что видел.

Очень редко трюмы открывались и в дневное время, но в обоих случаях при приближении встречного иностранного корабля или когда пролетал самолет, трюмы немедленно закрывались. По ночам трюмы открывали, и было такое ощущение, что ты лежишь под открытым небом под вселенской красотой. Казалось, как будто небо опускалось к нам так близко, что — протяни руку и достанешь звезду… Красота была неописуемая, и сейчас, вспоминая, не верится, что это было со мной.

Сравнивая быт, созданный руководством корабля и руководством военного эшелона для нас, солдат, которые находились в трюме, все дни путешествия не так уж было и плохо. Не так жарко было и на океане, вода все-таки положительно влияла на погоду. Мы считали, что и с погодой было нормально. После изнурительных тренировок на военных учениях мы просто отдыхали»[881].

У Язова воспоминания о плавании тоже были скорее позитивными. Если бы не качка.

«…“Победа” подходила к проливам. Предрассветная мгла улетучилась, первые лучи солнца осветили острова слева по курсу корабля. Ясно просматривался город, набережная, зеленели островерхие кирхи. Это явился нашим взорам Копенгаген. Старпом на карте-схеме показывал: “Видите русалку?” Справа от нас остался Гетеборг. В сторону моря со свистом на форсаже взлетали реактивные самолеты, проходили учебные полеты. Но вот проливы остались позади, и мы вышли в Северное море…

Пригласил капитана госбезопасности Е. П. Топорова. Вместе пошли к капитану вскрывать пакет. Вскрыли. В пакете оказалась “Историческая справка о Кубе” и указание распечатать второй пакет после прохода через Ла-Манш. Все стало ясно: идем на Кубу!

Иван Михайлович заметил, что в следующем пакете будет указан пункт назначения. Я собрал командиров частей и определил очередность изучения “исторической справки”. Справка объемом 28 страниц машинописного текста содержала краткий политико-экономический обзор стран Латинской Америки…

…Неприветливо нас встретило Северное море. Ветер с каждым часом усиливался, непроницаемая мглистая муть окутала все вокруг, корабль раскачивало, в бушующем море за гребнем волны следовала впадина, и нашу “Победу” бросало то на гребень, то в яму…

Палубы опустели. Шикарные “путешественницы” и их кавалеры разбрелись по каютам, матросы укрепляли шлюпки, спасательные плотики. Еще вчера выходили на палубы в порядке строгой очереди, сейчас же ни одной души, морская болезнь сковала движение. Врач предлагал “туристам” валидол, но Иван Михайлович посоветовал выдать всему личному составу воблу и сухари…

Море бушевало, штурман объявил: “Шторм 12 баллов”. Для многих из нас, пехотинцев, связистов, врачей, сестер, не особенно было ясно, что такое 10 или 12 баллов, мы только видели величественно-грозные гребни волн, падающий в пропасть корабль. Все скрежетало и свистело, кружилась голова, и выхода не было. Дано одно — выжить!..

Пока нас штормило в Бискайском заливе, вскрыли второй секретный пакет. “Следовать в порт Никаро”, — прочитали мы в ориентировке. Разложили с Иваном Михайловичем карту и, не сговариваясь, начали искать порт Никаро на Острове свободы.

— Нашел! — воскликнул капитан. — Поздравляю вас с кубинской пропиской! Порт Никаро расположен в бухте Нипе провинции Ориенте в восточной части Кубы. Ананасный рай!..

Шторм продолжался. Врач доложил, что “аграрии” уже не встают. Кое-кого уже подкармливают через капельницу.

Когда изучили справку об экономике Кубы, наступила очередь изучать испанский язык. Спустя час, как я разрешил познакомиться с разговорником, ко мне пришла делегация “аграриев” из Молдавии. Они утверждали, что в корневой основе испанского и молдавского языков много общего…

На шестнадцатые сутки на рассвете в бинокль мы увидели восточную часть острова Куба. Подходили все ближе и ближе, и вот уже в приборы просматривается бухта Нипе. Было видно, как бились о берег волны и зеленели вдали стройные пальмы».

Язов сел за письмо домой: «10.9.62 года — прибыли. Мороз нас встретил, дошли все благополучно. Жара. Письма будете получать после ноябрьских праздников. Все в порядке. Крепко целую. Ваш папа»[882].

Наши на Кубе

Доставить грузы и войска на Кубу оказалось только половиной дела. Все еще надо было разгрузить, разместить, обустроить, поставить на боевое дежурство.

Прибытие транспортов с войсками и техникой началось 26 июля. Первым в порт Гаваны прибыл теплоход «Мария Ульянова», а с 27 по 31 июля — еще девять судов.

Их встречу, организацию разгрузки и размещения войск в местах дислокации проводили офицеры передовой оперативной группы. 29 июля на теплоходе «Латвия» прибыл основной состав управления Группы войск, который и взял на себя основное бремя по организации встречи и сосредоточению прибывающих войск.

Кубинские порты не были приспособлены для приема тяжелой техники. Выгрузка грузов в основном производилась судовыми механизмами, только в нескольких портах — Гавана, Мариэль, Касильда — были плавучие и береговые краны. Техника и грузы, которые можно было выдать за народно-хозяйственные, разгружались круглосуточно, а танки, ракетная и специальная техника — только в ночное время. Одно судно разгружалось 2–4 суток[883]. «Разгрузка проходила медленно, пирс был очень узкий, крановое хозяйство отсутствовало, разгрузку проводили корабельными кранами, — вспоминал Язов. — На пирс нельзя было загнать более пяти машин, поэтому разгружались почти всю ночь»[884].

Существенные проблемы, а для кого-то и основание для радостного настроения, создавали непривычные погодно-климатические условия. «Расположение войск в лесах в условиях Кубы было связано с многочисленными осложнениями, — писал Грибков. — Лесные массивы здесь небольшие, как правило, состоящие из редких пальмовых рощ или сплошных зарослей кустарника, в которых нет свободного движения воздуха, а в результате нестерпимая духота и зной. Повышенная влажность воздуха отрицательно сказывалась на содержании, сбережении техники и физическом состоянии личного состава»[885]. До 15 часов — жаркое солнце, а в 16 как по заказу — дождь. Душно, высокая влажность.

Военнослужащие жили в военных городках и лагерях. Охрана была организована по двойному периметру. На внутреннем периметре — советские посты, по внешнему — кубинские[886].

Жилой городок советских войск состоял, как правило, из палаток и машин с металлическими фургонами. Ни те ни другие на тропический климат не были рассчитаны. К утру палатки покрывались зеленой плесенью. Еще хуже обстояло дело с фургонами. Они накалялись за день так, что и ночью находиться в них было невозможно. С наступлением темноты набрасывалась мошкара, не дававшая спать[887].

Как обращаться с непривычной окружающей флорой и фауной, солдаты и офицеры поначалу представления не имели.

Весьма нетривиальные задачи выпали на долю тыловых служб. Сложности возникали с питьевой водой, хранением запасов продуктов питания, обустройством быта, организацией питания, медико-санитарным обслуживанием.

Хранить продукты на открытом воздухе было немыслимо: консервные банки немедленно вздувались, мука, крупы и макароны слипалась, хлеб и квашеная капуста зацветали плесенью. Но солдатская смекалка и советы опытного местного населения помогли наладить сносный быт и питание[888].

Язов рассказывал: «В районе дислокации полка не было никаких навесов. Все складировали под открытым небом. Стояли только палатки для личного состава. В этих палатках при тропической жаре, повышенной влажности бактерии размножались в идеальных условиях. Уже через несколько дней консервы начинали вздуваться, “бомбажить”…

Сопровождающий нас кубинец показал ядовитые деревья. Гуава с небольшими листьями, лимоны ярко-зеленого цвета. Капли с листьев этого дерева, попадая на кожу, вызывают незаживающие язвы. Чем ближе подъезжали к лагерю, тем больше было ядовитых деревьев…

Приходилось читать в романах, что туземцы некоторых племен на островах ядовитыми стрелами отражали нападение противника. Мы же оказались беззащитными от этих “даров природы”, уже заболело несколько десятков человек. Какова причина? Некомпетентность. Расчищая для палаток место, вырубали деревья, последние использовали и для нар. Вот этот “строительный материал” и был причиной тяжких заболеваний…

Уже на другой день мы начали перевозить муку, сахар, масло, консервы и крупы, весь годовой запас продовольствия. Приехал и армейский врач из Сантьяго-де-Куба, он прописал лечением хлористым кальцием.

Иван Павлов (Плиев. — В.Н.) прилетел на аэродром в Ольгин без предупреждения. Стояла жара, и Павлов предложил стол с картой провинции Ориенте и нашей дислокацией вынести на воздух. Когда вышли из палатки, он увидел солдат в трусах, они прокладывали переднюю линейку. Это генерала вывело из равновесия. Он начал ругаться:

— Вы что — князь? Почему люди одеты не по форме?

Павлов был человек крутого нрава, но справедливый…

А когда я доложил Павлову о больных дизентерией, генерал приказал быстро уходить из этого района. Он посоветовал найти более высокое место, продуваемое ветрами»[889].

Многим везло, и их лагерь оказывался недалеко от морского побережья. «Купание в море — это сказка. Чистейшая бирюзовая, теплая вода (температура воды +26 — +28 градусов), прекрасно оборудованные пляжи. Для каждого шкафчик-раздевалка, бары, кафетерии. Городской пляж опоясан бетонным барьером с большими окнами для перелива морской воды. Это сделано для страховки от акул, которых водится большое количество в водах Мексиканского залива», — вспоминал командир ракетного полка Анатолий Бурлов[890].

Разворачивалась медицинская служба. Первый советский военный госпиталь прибыл на Кубу 28 августа, после чего начали создавать и многопрофильные полевые подвижные госпитали, и лазареты — три дивизионных, базовый лазарет флота и лазарет базы подводных лодок — всего на 1080 коек. Заболеваемость была на удивление низкой — 0,6 на 1000 человек личного состава при нормативе один человек на тысячу[891].

Аушев, который из корабельного трюма наблюдал звездное небо, добавлял и такие детали о пребывании наших бойцов на острове и их взаимодействии с медперсоналом: «В первые дни пребывания на Кубе медики нас тщательно проверяли и делали инструктаж по предохранению от заразных заболеваний (сифилис, триппер, гонорея и т. д.). Каково было наше удивление, когда нам при инструктаже сообщили, что на Кубе очень много женщин-проституток, которые занимаются этим промыслом ради того, чтобы что-то заработать, так как на Кубе при прежнем правительстве была большая безработица. Помимо всех медицинских инструктажей, которые проделывали с нами медики, нам ставили какие-то уколы, понижающие половую активность на шесть месяцев.

Солдатам ежемесячно выплачивали три песо восемьдесят сентаво или три рубля восемьдесят копеек. Несмотря на такое ограничение в возможностях, ребята находили варианты, например, нам ежемесячно военторг продавал по одному флакону одеколона, и некоторые солдаты умудрялись договариваться со жрицами любви на бартер. Женщины на такую сделку шли, так как в магазинах Кубы не было этого товара из-за объявленной экономической блокады США»[892].

В средствах наши военнослужащие не были стеснены. Всем перед отплытием были выплачены денежное содержание и заработная плата за 2–3 месяца вперед. Выписывались денежные аттестаты на семьи, им пришли почтовые переводы, были предоставлены гарантии и дальнейшего материального обеспечения.

Офицерам, сверхсрочникам, рабочим и служащим со дня отплытия выплачивались вторые оклады денежного содержания и зарплаты по занимаемым штатным должностям в рублях. Все питание — бесплатно в столовых. Табачное довольствие срочникам — бесплатно, остальным — за деньги.

На месте начались выплаты в кубинской валюте, при этом был установлен договорной обменный курс — 90 копеек за 1 песо. С декабря 1962 года инвалюта выплачивалась в счет вторых окладов по нормам: младшим офицерам, сверхсрочнослужащим, рабочим и служащим — до 100 руб., старшим офицерам — до 150 руб., генералам и адмиралам — до 200 руб. в месяц.

Весь личный состав обеспечивался бесплатно гражданской одеждой.[893] Она должна была продемонстрировать принадлежность всех вновь прибывших к сугубо мирным профессиям и помочь не сильно выделяться из местного населения. Это получалось, скажем прямо, не очень. Внешним сходством с кубинцами обладали немногие — в основном обитатели южных регионов СССР. Да и с одеждой, закупавшейся крупным армейским оптом, тоже получалось весело. Наши солдаты в шутку утверждали, что участвуют в операции под кодовым названием «Клетчатые рубашки».[894]

Доставка военнослужащих до мест дислокации осуществлялась как можно более скрытно. Двигались обходными дорогами, объезжая крупные населенные пункты[895].

Едва ли не первыми свою деятельность на Кубе развернули советские контрразведчики.

В Москве не без основания полагали, что ЦРУ имело свою обширную агентурную сеть на Кубе. Ее нейтрализация была поручена начальнику контрразведки Вооруженных сил генерал-лейтенанту А. М. Гуськову.

В ночь с 13 на 14 июля на теплоходе «Латвия» на остров прибыла группа советских военных контрразведчиков под командованием контр-адмирала А. М. Тихонова[896].

Он рассказывал: «В случае, если невозможно было скрыть вооружение из-за его размеров и конфигурации — скажем, ракеты Р-12, самолеты, вертолеты — по договоренности с кубинской стороной наши военнослужащие переодевались в кубинскую военную форму. А в газетах сообщалось, что в данном районе проходят учения. Чтобы не выдать себя, на переходах запрещались всякие разговоры. Разрешалось давать лишь две команды на испанском языке: «Аделанте!» («Вперед!») и «Паре эль коче!» («Остановить машину!»).

Шли только ночью. Места дневных стоянок выбирались с учетом возможности укрытия от визуальной разведки. После ухода колонны уничтожались всякие демаскирующие предметы. Необходимо отметить, что за весь период пребывания советских войск на Кубе случаев проникновения лазутчиков, шпионов в наши подразделения, а тем более диверсионных актов не отмечалось»[897].

Но соблюдать секретность на Кубе оказалось гораздо сложнее, чем в СССР или даже в море. Тем более, что американская разведка уже проявляла повышенный интерес к потоку грузов на Кубу и к тому, что происходило на самом острове.

Хрущев писал: «Еще раньше мы послали на Кубу войска, которые должны были охранять ракеты, когда они будут поставлены. Эти войска встречали грузы и разгружали их в особых портах, в которые не допускали никаких посторонних глаз. Там должны были находиться только глаза советских людей. Мы об этом заранее договорились с Кастро, потому что боялись, что среди кубинцев существует много ненадежных людей. В обычных портах, где скапливается много народа, американские разведчики, безусловно, наблюдают за приходящими грузами. Поэтому первый же корабль был бы засечен и было бы расшифровано, какие прибыли грузы. Мы этого не хотели, и все делалось нашими людьми.

Установка ракет на месте проводилась тоже нашими людьми. Охрана в районах, где устанавливались ракеты, тоже состояла из наших людей. Одним словом, максимально хотели обезопасить себя от утечки информации, чтобы она не стала достоянием американской разведки.

По-моему, на первом этапе мы с поставленной задачей справились. США не знали, что мы завозим на Кубу ракеты. Потом это стало трудно скрывать. Регулярно потянулись гуськом корабль за кораблем, и эти корабли не заходили в обычные порты, разгружались скрытно. Естественно, разведка должна была сразу же засечь ненормальные явления с транспортировкой и разгрузкой грузов. Если такая секретность соблюдается, следовательно, тут какие-то особо секретные, военные грузы. Американцы стали усиленно работать, чтобы выяснить, какие это грузы…

Кроме того, на Кубу приехало довольно много войск. Хотя эти войска и не появлялись в населенных пунктах, но все же налицо люди, и в населенной местности. Куба ведь не пустыня, не джунгли, а обжитой остров. Видимо, присутствие наших войск не было секретом для населения Кубы, и это тоже демаскировало нашу работу. Но самое главное, поток кораблей»[898].

Тихонову и его коллегам было чем заняться: «С первых же дней нашего пребывания на Кубе у нас наладились тесные взаимоотношения с кубинскими органами государственной безопасности. Совместная работа принесла первые плоды: был зафиксирован выход в эфир агентурного передатчика в особом режиме, когда выход в эфир осуществлялся буквально на мгновение, как бы “выстреливался”.

У кубинцев радиоконтрразведывательной службы еще не было. Удалось запеленговать агентурный радиопередатчик и захватить с поличным резидента ЦРУ Клемента Инклана. У него были изъяты сверхбыстродействующий радиопередатчик, автоматический шифратор новейшей модификации, средства тайнописи, два пистолета системы “Браунинг”, фотоаппарат “Минокс”, фальшивые документы, авторучка-пистолет и 14 тысяч золотых песо. По вопроснику для сбора шпионской информации можно было представить, что в круг интересов американских спецслужб входило все. В частности, предлагалось выяснить, что означают крупные и мелкие клетки на рубахах советских военных инструкторов и может ли персонал бронетанковых частей носить рубашки того же цвета и рисунка, что и военные инструкторы. Действительно ли, что офицерский состав носит спортивные рубашки в более мелкую клетку, чем солдаты.

Была раскрыта и крупная нелегальная подпольная организация, которая именовалась “Дивизией Нарсисо Лопеса”. Вся Куба была поделена ею на семь зон. Во главе каждой зоны стоял резидент. В ходе операции по ликвидации “Дивизии Нарсисо Лопеса” было захвачено 237 членов этой организации, из них 4 майора, 17 капитанов, 7 первых лейтенантов, выявлены девять складов оружия, большие суммы долларов и золотых песо. Этой операцией был нанесен существенный удар по шпионажу на всей территории Кубы…»[899].

На Кубе нашим военным и гражданским сразу пришлось много строить, причем не только позиционные районы. В большинстве мест сосредоточения не было жилья, отсутствовала или была зачаточной дорожная сеть, не было источников водоснабжения.

Только за четыре месяца после прибытия первых «анадырцев», ими было построено более 350 км шоссейных и грунтовых дорог, по которым переместили свыше 300 тысяч тонн грузов; 50 тысяч квадратных метров жилых, штабных, складских помещений[900].

Инженерное оборудование районов расположения включало в себя также строительство и оборудование стартовых и технических позиций для ракетной и другой боевой техники с элементами охраны и обороны — проволочные заборы, окопы[901].

Подразделения разных родов войск не одновременно приплывали на Кубу. Одними из первых были береговые ракетчики, которые должны были пресечь возможные десанты противника с моря. Разворачивался Отдельный подвижный береговой ракетный полк под командованием полковника Анатолия Георгиевича Шикова.

Начальником политотдела полка был А.Ф. Маренко, который рассказывал: «Прибыл полк на Кубу в начале августа 1962 года четырьмя кораблями. Дивизион подполковника Царева В. С. занял огневую позицию в 40 км восточнее Гаваны, в районе г. Санта-Крус-дель-Норте, на высоте 84 м над уровнем моря для прикрытия подхода к острову с севера. Дивизион майора Юрченко Я. Г. был поставлен на мысе Банес в 120 км севернее Гуантанамо и в 1000 км от Гаваны для прикрытия подхода к Кубе с востока. Дивизиону подполковника Карапетяна А. И. была поставлена задача из района Сьенфуэгоса прикрыть южное направление. Дивизион майора Кузиванова М. Г. должен был прикрывать подходы к Кубе с запада.

Таким образом, полк занял оборону на фронте 1000 км и управлялся по радио из штаба, который находился в Санта-Крус-дель-Норте вместе с дивизионом подполковника Царева В. С.

Все дивизионы были подвижными и вооружены комплексом “Сопка” с дальностью стрельбы крылатыми ракетами “берег-корабль” до 130 км. Крылатые ракеты “С-2” имели фюзеляж истребителя МиГ-15, начиненного 270 кг взрывчатого вещества»[902].

К началу сентября в Мариэль был уже доставлен полный дополнительный комплект запасных частей, боеприпасов и ракет. После этого суда начали доставку малых ракетных патрульных катеров класса «Комар», предназначенных для ближней обороны побережья.[903]

Противовоздушная оборона Группы советских войск создавалась силами двух ракетных дивизий, вооруженных зенитными ракетами СА-75. Одна дивизия прикрывала восточную часть острова, другая — западную. В каждой дивизии было по 12 ракетных дивизионов — всего 144 пусковые установки зенитных ракет. Ракеты СА-75 были способны поражать цели на высотах от 1 до 20 км в радиусе 35 км[904].

Радиотехническими подразделениями совместно с кубинскими силами ПВО была создана единая радиолокационная система оповещения о воздушной, наземной и морской обстановке. В эту систему входили 58 советских и кубинских радиолокационных станций, охватывавших все диапазоны радиоразведки.[905]

Авиационные средства, способные нести ядерное оружие, были представлены отдельной эскадрильей самолетов Ил-28, базировавшейся недалеко от Ольгина. Для них на Кубу было завезено 6 атомных бомб. В Санта-Кларе дислоцировался истребительный полк на МиГ-21[906].

Сухопутные части начали прибывать на Кубу с 19 сентября, когда высадились три мотострелковых полка. К 1 октября занял боевые позиции и четвертый полк. Усиленные ракетными дивизионами с тактическими ракетами «Луна», для которых завезли и ядерные боеприпасы, эти полки имели задачей прикрытие ракетных полков и штаба ГСВК от вероятного наземного противника[907].

Ну а что же ракеты средней дальности с ядерными боеголовками, для установки которых вся операция «Анадырь» и затевалась?

Сначала на Кубе приступили к работе рекогносцировочные группы дивизии РВСН и ее полков. Первая из них, в которую входил командир дивизии Стаценко, прибыла на Кубу 12 июля.

Ранее намеченные группой маршала Бирюзова места для строительства стартовых комплексов оказались непригодными, пришлось экстренно искать новые. К тому же обнаружились дополнительные трудности. Так, все электростанции на Кубе вырабатывают электрический ток частотой 60 Гц, что категорически не устраивало всю аппаратуру ракетчиков. На выбранных маршрутах транспортов с ракетами ни один мост не обладал достаточной грузоподъемностью.

Земляные работы, а их у ракетчиков всегда немало, приходилось вести в условиях тропических ливней и жары. А предложенная в Москве идея маскировки стартовых позиций с помощью пальм оказалась просто глупостью[908].

Командир одного из полков Бурлов свидетельствовал: «Как только мы находили подходящие позиционные районы, а они выбирались с учетом скрытного размещения личного состава и техники, наличия питьевых источников, водоемов или рек для ежедневной помывки личного состава, незатопляемости местности во время тропических ливней, то представляли их на утверждение командованию Группы советских войск. В большей мере отвечали этим требованиям районы Санта-Крус-де-лос-Пинос и Канделария. Особое внимание уделялось мостам и дорогам в позиционных районах, их подготовке для прохождения тяжелой ракетной техники…

С помощью автогрейдеров и бульдозеров все дороги в районах были закольцованы и подготовлены для быстрого размещения боевой техники. Кроме того, мы смогли построить и легкие щитовые казармы для личного состава (4 щитовых казармы) до прибытия кораблей с личным составом и боевой техникой». Большой объем работ лег на плечи геодезистов, чья задача заключалась в том, чтобы привязать пусковые установки точно на местности для последующего расчета полетного задания для ракет.

Работа оперативных групп была завершена к концу августа. Для разгрузки техники и компонентов ракетного топлива были выбраны порты Мариэль и Байя-Онда, обследованы дороги из портов в позиционные районы.

Для ракетного полка Бурлова предназначались «два позиционных района: первый — в 75 километрах от Гаваны в районе Санта-Крус-де-лос-Пинос — для штаба полка и дивизиона, которым командовал подполковник Вареник А. Н., второй — в 60 километрах от Гаваны близ г. Канделария для дивизиона, которым командовал подполковник Строй Н. И. Кроме того, были выбраны запасные боевые позиции в долинах рек горной системы Сьерра-дель-Росарио (по одной на каждый ракетный дивизион). Проделанная оперативными группами в течение двух месяцев работа позволила по прибытии полка на Кубу приводить в готовность к пуску каждую стартовую батарею в кратчайшие сроки, за 5–7 суток»[909].

Генеральный штаб директивой от 8 сентября предписывал привести в боевую готовность полки с ракетами Р-12 к 1 ноября 1962 года, а с ракетами Р-14 — в период с 1 ноября по 1 января 1963 года. Стаценко считал возможным выполнить эту задачу в более сжатые сроки. «К концу первой половины сентября наш ракетный полк и ракетно-техническая база заняли позиционные районы, — вспоминал комполка полковник Сидоров. — Генерал Стаценко И. Д. поставил боевую задачу — к 22 октября 1962 года закончить инженерное оборудование позиционных районов, подготовить технику и личный состав для несения боевого дежурства в заданной степени боевой готовности»[910].

Сосредоточение ракетной дивизии на Кубе началось с 9 сентября, когда в порт Касильда прибыл на теплоходе «Омск» полк Сидорова[911].

Разгрузка технически оказалась не менее сложна, чем погрузка. Больше всего хлопот доставили компоненты ракетного топлива. Ракета Р-12 являлась жидкостной и заправлялась агрессивным окислителем, горючим и перекисью водорода. Потребовались специальные емкости для их транспортировки на судах наливного флота. А в порту Байя-Онда необходимо было вновь перекачивать все эти компоненты в штатные подвижные емкости. Незначительный пролив в условиях тропиков приводил к сильнейшим ядовитым испарениям[912].

«Всего на Кубу были доставлены 42 ракеты, — подтверждал будущий командующий РВСН Виктор Иванович Есин. — Их выгрузка осуществлялась только ночью. Внешние подступы к портам охранял специальный горнострелковый батальон в составе 300 человек. Через каждые два часа водолазы проверяли подводные части кораблей и дно гавани. Транспортировка в полевые районы осуществлялась тоже только ночью. Причем вначале по ложным маршрутам уходили колонны кубинских трейлеров, под видом аварий перекрывались дороги, только затем везли ракетную технику»[913].

В самую последнюю очередь на остров доставлялись ядерные бомбы и боеголовки.

Первой 16 или 17 сентября — источники расходятся — отправилась в порт Мариэль из Североморска «Индигирка», на ее борту находился основной арсенал — девяноста девять ядерных боеприпасов: сорок пять боеголовок для Р-12, тридцать шесть боезарядов для фронтовых крылатых ракет (ФКР), шесть атомных бомб для ИЛ-28 и двенадцать боеголовок для «Луны»[914]. За «Индигиркой» следовал «Александровск». На нем в порт Ла Исабелла плыли 24 боеголовки для ракет Р-14, которых на Кубе еще не было. И уже не будет.

«Индигирка» и «Александровск» специально для этих рейсов были вооружены двумя 37-мм зенитными автоматическими пушками с боекомплектом в 1200 снарядов на каждую[915]. В пути они находились 18 дней.

Общую группировку ракетно-ядерных войск Есин описал так: «Ракетные войска в составе группы были представлены 51-й ракетной дивизией, сформированной из пяти ракетных полков Роменской, Шяуляйской и Белокоровичской ракетных дивизий, подвижных ремонтно-технических баз, частей и подразделений боевого обеспечения. Кроме баллистических ракет средней дальности Р-12 и Р-14 на вооружении ГСВК имелось 42 бомбардировщика Ил-28, 40 истребителей МиГ-21, 34 ракеты “Комета” береговой противокорабельной системы “Сопка”, 80 фронтовых крылатых ракет, шесть пусковых установок тактических ракет “Луна”, 144 зенитные ракеты С-75. Группа располагала мощным ядерным вооружением. Помимо 60 ядерных боеприпасов к ракетам Р-12 и Р-14 мощностью до 1 Мт на остров было доставлено 80 ядерных боезарядов для фронтовых крылатых ракет мощностью от 2 до 12 Кт, шесть ядерных зарядов для тактического комплекса “Луна” мощностью по 2 Кт и шесть атомных бомб к Ил-28» [916].

«К 24 октября в боевую готовность (т. е. готовность по приказу привести ракеты из постоянной в полную боевую готовность и, если потребуется, по сигналу Верховного Главнокомандования произвести пуски ракет) были приведены следующие части дивизии Стаценко И. Д.:

полк Сидорова И. С. (8 ракет Р-12) — 20 октября;

полк Бандиловского Н. Ф. (8 ракет Р-12) и 2– й дивизион полка Соловьева Ю. А. (4 ракеты Р-12) — 25 октября;

1-й дивизион полка Соловьева Ю. А. (4 ракеты Р-12) — 27 октября.

При этом головные части для ракет Р-12 в ночь с 26 на 27 октября были завезены только для полка Сидорова И. С. Остальные головные части были на спецскладе Группы советских войск на Кубе».

Таким образом, к моменту установления США морской блокады Кубы — 22 октября 1962 года — в общей сложности на Кубу в составе войск РВСН прибыли 1404 офицера, 6462 солдата и сержанта, 90 служащих (всего 7956 человек), а из техники — 42 ракеты, 6 из них учебно-боевые, 36 головных частей, 1695 машин[917].

Погрузка в советских портах оставшихся грузов должна была завершиться до 20 октября, а прибытие последних судов на Кубу было намечено до 5 ноября, то есть до дня президентских выборов в США[918].

Но скрывать такую военную громаду становилось все сложнее.

Тем более, что, писал Грибков, «над территорией острова стали систематически появляться самолеты ВВС США. Они совершали многократные облеты боевых порядков частей на малых высотах (порядка 100–300 м). Указаний же об их уничтожении войска Группы и кубинские РВС не получали»[919].

Лето дипломатии

Захватывающая операция «Анадырь» отвлекла наше внимание от политической и дипломатической канвы лета 1962 года, которая не была переполнена бурными событиями (особенно в сравнении с Берлинским кризисом или предстоявшим Карибским).

Появление на Кубе растущего количества советского вооружения и военных специалистов не оставалось совсем уж незамеченным в Вашингтоне. Для Белого дома это уже создавало серьезную проблему: Кеннеди все жестче критиковали за отсутствие прогресса в деле свержения Кастро. И это меняло ситуацию для разработчиков операции «Мангуст».

О существовании в Вашингтоне сил, готовых идти на крайнее обострение отношений с СССР из-за Кубы, Роберт Кеннеди сообщил Большакову на встрече 3 июня 1962 года. Она прошла на загородной вилле министра юстиции. Пока их супруги Этель и Анастасия обсуждали выступление труппы Большого театра в американской столице, Роберт поведал, что «на днях военные представили президенту доклад, в котором утверждали, что сейчас США значительно превосходят Советский Союз в военной мощи и что есть ретивые военные, которые выступают за решительное столкновение с СССР». Правда, президент не одобрил это предложение.[920] Большаков поспешил доложить об этом в Москву.

В середине июня Макнамара произнес речь о ядерной политике США перед выпускниками Мичиганского университета в Анн-Арборе. «Министр обороны заявил, что НАТО рассмотрит вопрос о перенацеливании своих ракет с городов СССР на советские военные сооружения»[921].

На заседании Президиума ЦК, прошедшем 1 июля в Огарево, рассмотрели вопрос «По Берлину». Решили выступить с новыми предложениями, которые не сильно отличались от прежних.

Но был и еще небольшой подпункт на том заседании: «По выступлению Макнамары». Стенографическая запись дает самое смутное представление о том, как обсуждалось возмутившее всех заявление американского министра, где говорилось об американском военном превосходстве и возможности нанесения удара по военным объектам противника, не уничтожая города и мирное население. Понятно, что удар по силам сдерживания возможен только как первый удар: бить в ответ по пустым пусковым установкам ракет бессмысленно. Итак, в стенограмме: «Разыграть. Не равны, а говорили равны силы. Не по городам удары — это агрессивность. Какую цель ставят? Ск [олько] бомб надо? Приучить население, что атомная война будет. Т. Громыко подготовится к поездке в Женеву»[922].

Упоминание Женевы было связано с планировавшейся там встрече по Лаосу.

Принц Камбоджи Нородом Сианук годом ранее предложил международное совещание по Лаосу как своего рода продолжение Женевской конференции 1954 года. С разной степенью неохоты все заинтересованные стороны согласились. После более года переговоров, главным координатором которых с американской стороны выступал многоопытный Уильям Аверелл Гарриман, в июле США, СССР, Китай и оба Вьетнама подписали новые Женевские соглашения о нейтралитете Лаоса[923].

Добрынин замечал: «Создалась редкая ситуация, когда и США, и СССР были согласны с тем, что общим интересам отвечал бы нейтралитет Лаоса… Летом 1962 года шел конфиденциальный диалог между Кеннеди и Хрущевым по этому вопросу, проходивший в доброжелательном духе. В середине июля Громыко и Раск участвовали в совместном подписании в Женеве документов по Лаосу. Это было хорошим, хотя, к сожалению, и редким примером возможного сотрудничества наших стран»[924].

Однако к нормализации ситуации в Лаосе это соглашение не привело. «К власти во Вьентьяне пришел принц Суванна Фума, еще более послушный слуга США, чем предшествующие правители, — писал Хейстингс. — За пределами столицы на гористой, поросшей густыми джунглями территории его страны продолжались боевые действия. По различным оценкам, эта непризнанная война унесла жизни нескольких сотен тысяч лаосцев, которые стали жертвами политики Ханоя, использовавшего Лаос как удобный маршрут для переброски войск и военных грузов в Камбоджу и Южный Вьетнам, с другой стороны — стремления американцев помешать им в этом, несмотря на пренебрежение соглашениями о нейтралитете Лаоса» [925].

И все более сложной становилась ситуация во Вьетнаме.

Еще 18 января 1962 года Кеннеди подписал меморандум, санкционировавший участие ограниченного контингента американских войск во Вьетнаме в прямых боевых действиях. Началась переброска первых регулярных подразделений вооруженных сил США во Вьетнам. Американские боевые вертолеты стали атаковать позиции партизан Вьетконга. 8 февраля было создано Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму.

На стратегическом совещании в Гонолулу 23 июля 1962 года генерал Пол Харкинс доложил Макнамаре и другим ключевым политикам и военным чинам о масштабе операций южновьетнамской армии:

— В апреле было проведено 434 наземные операции, в мае уже 441. В июне было совершено более 1000 вылетов. Президент Зьем сообщил нам, что планирует увеличить частоту и продолжительность операций своих наземных сил. Нет никаких сомнений в том, что мы поддерживаем сторону, которая победит.

На вопрос о сроках победы Харкинс ответил:

— По моим оценкам, сопротивление НФОЮВ может быть полностью подавлено к концу 1963 года.

Макнамара призвал к более осторожным оценкам:

— Мы должны быть готовы к худшему сценарию и планировать наши действия в соответствии с ним.

Худший сценарий предполагал победу над Вьетконгом к концу 1965 года.

Впрочем, в самом Пентагоне существовали и другие оценки. Проведенная Министерством обороны секретная военная игра SIGMA I, моделировавшая сценарий наземной войны во Вьетнаме, показала, что для победы над Вьетконгом понадобится более 500 тысяч американских солдат. Учения SIGMА II, в ходе которых отрабатывался вариант с опорой на воздушную войну, привели к выводу, что никакое количество бомбардировок не позволит одержать верх над Ханоем. При том, что до 1963 года Вьетконг имел только то оружие, которое отбивал у правительственных войск, а общее число стволов на руках его бойцов не превышало 23 тысяч[926].

Тем не менее, наращивание американских вооруженных сил во Вьетнаме продолжалось. Хальберстам, тогда молодой журналист, работавший во Вьетнаме, писал в «Нью-Йорк таймс»: «Эта война ведется в окружении нелояльного и недружелюбно настроенного крестьянства, на стороне правительства, которое не предложило никаких преимуществ и благ подавляющему большинству своего народа. Враг — голодный и поджарый, опытный в такого рода войне, бесконечно терпеливый и упрямый. И, что самое главное, показавший, что за свою победу он готов заплатить любую цену»[927]. Статья выйдет в дни Карибского кризиса. Кеннеди позвонит редактору газету с требованием отозвать Хальберстама из Вьетнама из-за излишней мрачности его репортажей.

Хейстингс зафиксирует: «К ноябрю 1963 года в Южном Вьетнаме находилось 16 000 граждан США: военных советников, летчиков и моряков, техников и инженеров, специалистов по радиоперехвату и по сельскому хозяйству, социальных аналитиков и спецназовских “ковбоев” — и, разумеется, масса секретных агентов. Объем американской помощи достиг 400 млн долл. в год; военная техника поставлялась в беспрецедентных количествах»[928].

Война во Вьетнаме началась, и она продлится еще 12 лет, унеся 55 тысяч американских жизней и больше 5 миллионов жизней людей в Юго-Восточной Азии.

Впрочем, тогда проблемы Индокитая если и омрачали отношения СССР и США, то не сильно. Как подтверждал Добрынин, «в наших отношениях по-прежнему доминировали германский и берлинский вопросы. Я постоянно обсуждал их с госсекретарем Раском (равно как и посол Томпсон в Москве).

Раск ввел в практику раз в две-три недели встречаться со мной вдвоем в субботу в сугубо неофициальной обстановке, сняв галстуки и за стаканом виски, для непринужденного обсуждения любых вопросов. Встречи были и в Госдепартаменте, у него дома, на яхте или у меня дома… Но по германскому вопросу и Западному Берлину возник тупик. Аргументы и контраргументы стали звучать заученно и стандартно»[929].

Пятого июля Хрущев одобрил угрожающее письмо президенту Кеннеди по поводу Берлина. «События в мире, особенно в Западном Берлине и вокруг него, подводят к выводу, что дальнейшая отсрочка в разрешении вопросов, связанных с германским мирным урегулированием, чревата такой угрозой миру, которую необходимо предотвратить уже сейчас, пока не слишком поздно»[930].

Советский лидер выдвинул предложения, призванные покончить с «западноберлинским оккупационным режимом»: войска западных стран должны быть заменены на войска ООН, в состав которых войдут подразделения трех западных держав, нейтральных государств и двух стран Варшавского договора. Этот контингент предлагалось сокращать ежегодно на 25 %, чтобы через четыре года в Западном Берлине вообще не осталось иностранных войск [931].

Реакции долго не было. 13 июля Раск в очередной раз пригласил Добрынина на беседу, которая «касалась в основном германских дел, но по существу выходила на фундаментальные вопросы наших отношений… Он говорил, что президент, будучи молодым, но любознательным человеком, проявляет большой интерес к событиям в мире… и что он искренне считает возможным установление “более нормальных отношений” между СССР и США, несмотря на идеологические противоречия. Но для этого необходимо, чтобы СССР также признавал жизненные интересы США и считался с ними, а не прибегал к опасному давлению.

Госсекретарь обратил внимание на участившиеся заявления советских руководителей и печати по поводу возможности развязывания Соединенными Штатами превентивной войны против СССР. Если это делается в пропагандистских целях, сказал он, это одно. Но если подобные заявления отражают действительную точку зрения руководителей СССР, то это — очень опасное заблуждение.

В сугубо личном плане я заметил госсекретарю, что такая точка зрения имеет некоторое распространение в Москве. Правда, само советское руководство не опасается внезапного нападения США на СССР, но оно испытывает озабоченность, особенно в свете гонки вооружений, которой занимаются США, и растущей напряженности вокруг германских дел…

В конце беседы Раск обратился ко мне (разговор был один на один) “по очень деликатному вопросу”. Многие лица в США, в том числе в окружении Кеннеди, считают, что он, Раск, говорит с СССР “слишком мягким языком”… В связи с более “резкой” позицией СССР в отношении США в последние дни упреки в его адрес усилились. Он сам тоже начал опасаться, как бы советско-американский диалог не вернулся к языку времен Даллеса, которого Раск никогда не одобрял. Приближение избирательной кампании в США в этом смысле может спровоцировать именно такой возврат, а этого надо избежать.

Надо признать, что Раск отчасти был прав. На наш официальный язык все более заметное влияние оказывал лично Хрущев, любитель крепких выражений, особенно когда он выступал публично и был эмоционально “заведен”. Громыко не очень этому препятствовал, не желая лишний раз перечить “хозяину”, хотя сам избегал таких выражений»[932].

Ответ на инициативу Хрущева на Западному Берлину прозвучал 17 июля, когда президент Кеннеди пригласил в Белый дом Добрынина, который сообщал в Москву: «Кеннеди подчеркнул, что отношения между США и СССР принимают опасный оборот. Тщательно выбирая выражения, он заявил, что компромисс на условиях, предложенных Хрущевым, невозможен[933].

Они, по существу, повторяют предыдущие предложения советской стороны: вывод американских и других западных войск из Западного Берлина в короткий период времени. Я не могу также доверить свои жизненные интересы ООН… Я надеюсь, что премьер Хрущев правильно меня поймет. Мы не хотим повторения прошлогоднего кризиса из-за Берлина и надеемся, что его не будет. Прошлогодний кризис нам стоил более 3 миллиардов долларов, да и СССР, наверное, понес немалые расходы.

Я также хотел бы избавиться от кастровской Кубы, которая находится у нас под носом, но приходится считаться с ее существованием, как и с существованием ряда других вещей, с которыми не согласна та или иная сторона. Каждое серьезное обострение берлинского вопроса усиливает в Западной Европе позиции тех, кто хочет иметь собственное ядерное оружие, а США, как и СССР, против «независимых ядерных сил» в Европе.

Затем президент спросил:

— Согласится ли премьер Хрущев с заключением соглашения о запрещении ядерных испытаний в атмосфере после окончания нынешней серии советских ядерных взрывов.

Добрынин ответил ему, что Хрущев выступает за запрещение всех видов ядерных испытаний при контроле за ними национальными средствами[934].

В середине лета советские спецслужбы фиксировали повышенную активность на американских ракетных базах в Турции. 17 июля Семичастный сообщил Громыко, что в Турции размещены 17 ракет среднего радиуса действия «Юпитер». Тогда же разведка предупредила руководство Грузии и Министерство обороны, что американские ракеты, расположенные вдоль побережья Турции, находятся практически в состоянии боевой готовности.

Советское руководство предпочло пока не реагировать, приберегая свое знание об американских ракетах на наших границах для будущих дипломатических битв, которые неизбежно должны были развернуться вокруг наших ракет на Кубе. Фурсенко и Нафтали замечают: «Перед судом международного общественного мнения не было различия между американскими ракетами, установленными в Турции, нацеленными на Москву, и советскими ракетами, нацеленными на Вашингтон с территории Кубы. В Кремле полагали вполне вероятным, что и Кеннеди может думать так же»[935].

Хрущев 19 июля прибыл в Мурманск на запланированные учения Военно-морского флота. Заодно посетил рыбаков, осмотрел город. Затем — в Североморск, моряки-подводники продемонстрировали свои достижения. 23 июня Хрущев был уже в Архангельске, где, помимо прочего, откровенничал с собеседниками:

— Кеннеди — человек, рожденный для президентства. Все у него есть: и культура, и умение вести переговоры, и твердое понимание своих целей, и твердая оценка намерений оппонента. Вот только для американцев он очень хорош. Они от него избавятся…

На следующий день Хрущев возвратился в Москву. Еще через день, 25 июля, принимал с прощальным визитом посла США Ллевелина Томпсона. «Отец сожалел, что посол покидает Москву, — писал Сергей Хрущев. — Он привык к нему, уважал за ум, проницательность, выдержку… Немаловажными стали и чисто человеческие симпатии, не только сам посол, но и его приветливая, доброжелательная жена Джейн вызывали искреннее расположение отца.

С другой стороны, отец не скрывал удовлетворения от нового назначения Томпсона. При президенте Кеннеди ему предстояло заняться русскими вопросами. Рядом с президентом будет находиться человек, знающий о нашей жизни не понаслышке, а поварившийся в московской “кухне”, знакомый практически со всем и со всеми.

Отец заранее предупредил маму, что пригласит посла с семьей на дачу пообедать на прощание. Подобного знака исключительного внимания не удостаивались даже представители дружественных держав. Атмосфера на даче сложилась непринужденная. Почти семейная. Две дочери посла… подарили дедушке свои рисунки»[936].

Когда посол уже собрался уходить, советский руководитель сказал, что ему нужно обсудить неприятный вопрос.

— Из реакции Кеннеди на мое предложение по Берлину явствует, что Вашингтон готов ждать решения этой проблемы бесконечно долго, но для Москвы этот сценарий неприемлем. Соединенные Штаты часто говорили о некоторых вопросах, особенно о берлинском, как о вопросах престижа, но, похоже, никогда не принимали во внимание советский престиж. Это вопрос престижа СССР, чтобы положение с Берлином было как можно скорее урегулировано и соответствующие мирные договоры подписаны.

Хрущев говорил спокойно и уверенно. В какой-то момент он попросил американского посла лично поинтересоваться у президента Кеннеди, когда, по его мнению, положение с берлинским вопросом должно достичь критической стадии — до или после выборов в Конгресс, намеченных в Соединенных Штатах на 6 ноября. Хрущев сказал, что хочет «помочь ему»…

Летом 1962 года Кеннеди был убежден, что назревает большой международный кризис, похлеще Берлинского.

Кто-то, вероятно его брат Роберт, дал ему прочесть вышедшую незадолго до этого книгу малоизвестного тогда автора Барбары Такман «Августовские пушки». В ней подробно описывалась история возникновения Первой мировой войны, ставшей следствием серии просчетов лидеров великих держав.

Кеннеди не только прочел книгу, но и стал горячо рекламировать ее своим сотрудникам, американским послам и генералам, и даже вручил экземпляр британскому премьеру Макмиллану[937].

Именно в те летние дни Кеннеди решил, что он обязан перед историей оставить достоверную запись решений, которые ему предстояло принять. Он поручил офицеру секретной службы Роберту Боаку установить секретную записывающую систему и в Овальном кабинете Белого дома, и в зале заседаний Кабинета, и наверху, в его личных апартаментах[938].

В конце июля Хрущев во второй раз с тех пор, как Георгий Большаков начал встречаться с Робертом Кеннеди, решил воспользоваться этим каналом связи, чтобы выдвинуть инициативу, позволявшую хоть как-то сохранить секретность осуществления операции «Анадырь». Хрущев предложил Кеннеди прекратить облет советских судов, пересекающих океан, американскими самолетами-разведчикам, назвав это актом «запугивания».

Получив это предложение, Кеннеди воспользовался случаем, чтобы прощупать настроения Хрущева. Для этого он решил встретиться с Большаковым. Президент предложил Роберту пригласить его 31 июля в Белый дом.

Встреча состоялась. Кеннеди был не против прекратить разведывательные полеты в открытом море, но в ответ на обещание «заморозить» берлинскую проблему. Большаков известил об этом Москву.

В начале августа Большакову было поручено передать братьям Кеннеди: «Н.С. Хрущев доволен тем, что президент отдал приказ прекратить облеты советских судов в открытом море». Однако советский лидер «хотел бы понять, что имел в виду Кеннеди, когда говорил о том, чтобы “заморозить” берлинский вопрос»[939].

Американский президент 8 августа пригласил к себе Томпсона, успевшего вернуться в Вашингтон. Во время встречи экс-посол не выразил ни ноты оптимизма по поводу перспектив отношений с Москвой:

— Это все равно, что иметь дело с шайкой бутлегеров и бандитов, — сказал он без тени иронии человеку, чей отец как раз и торговал алкоголем во времена сухого закона.

Кеннеди волновал Берлин и восприятие его Хрущевым как слабого лидера.

— А вы не думаете, что Залив Свиней и то, что мы не вторглись в Лаос, могли создать у него впечатление, что уступим в берлинском вопросе?

Томпсон не согласился.

— Ему всегда казалось, что он нас загнал в тупик в Берлине, — заметил он.

— Да. Думаю, что да, — сказал президент, нервно усмехнувшись[940].

По Берлину Хрущев отступать не намеревался. Но он уже готов был обсуждать запрет на ядерные испытания. Большакову поручалось через Роберта Кеннеди передать «Джону Кеннеди лично»: «Мы должны более упорно работать, чтобы добиться запрещения испытаний ядерного оружия»[941].

Пока же Хрущев пребывал в эйфории от новых космических достижений. 11 августа начался первый групповой полет двух кораблей. Первым стартовал «Восток-3» с командиром Андрияном Николаевым. Павел Попович на «Востоке-4» присоединился к нему на орбите через сутки. Корабли вышли на близкие траектории, и космонавты установили между собой радиосвязь.

Полет обоих кораблей завершился 15 августа. Николаев провел в космосе 96 часов, облетев Землю 64 раза и пройдя путь в 2640 тысяч километров. Попович пролетал в космосе 71 час, 48 раз обогнув Землю и преодолел 1980 тысяч километров[942].

В конце августа у Добрынина состоялась доверительная беседа с помощником президента Соренсеном, которого волновал вопрос о… возможном советском влиянии на выборы в США.

— Советский Союз, — отметил Соренсен, — конечно, имеет возможность оказать определенное влияние на исход нынешних выборов, если усилит нажим в берлинском вопросе. Тогда независимо от действий президента республиканцы получат дополнительные шансы.

«Из его высказываний также ясно следовало, писал Добрынин, — что Кеннеди явно предпочел бы “нейтралитет” СССР в ходе выборов. Это могло бы открыть дорогу к встрече с Хрущевым после выборов, а может быть и до этого, если появится перспектива соглашения по какому-либо конкретному вопросу».

Добрынин, естественно, информировал о разговоре Москву. И получил инструкции относительно ответа, который советский посол передал Соренсену:

«К пожеланиям президента мы относимся с пониманием. С советской стороны ничего не будет предпринято такого, что могло бы осложнить международную обстановку и усилить напряженность между нашими странами накануне выборов. Разумеется, мы будет придерживаться этой линии, если действия другой стороны не вынудят нас к проведению иного курса…»

Когда Добрынин передавал Соренсену это послание, посол наш не знал, что в Москве уже принято решение о завозе ядерных ракет на Кубу. «Хрущев вел себя как азартный игрок, сознательно дезинформируя президента»[943], — напишет Добрынин.

Соренсен тоже запомнил разговор с Добрыниным: «Он повторил несколько раз, что они не сделали ничего нового и необычного на Кубе. Все эти шаги имеют оборонительный характер и не представляют угрозы безопасности Соединенных Штатов»[944].

На пресс-конференции в Белом доме 30 августа президент Кеннеди заявил, что готов прекратить ядерные испытания на суше, на море и в воздухе с 1 января.

Наш представитель на переговорах по контролю над вооружениями в Женеве Василий Васильевич Кузнецов 3 сентября получил директиву согласиться на запрещение испытаний в трех средах. Одновременно последовало указание Хрущева ядерщикам «зарываться под землю» — готовиться к проведению подземных испытаний. Пока же запрет на наземные испытания не вступил в силу, обе стороны продолжали соревноваться друг с другом. Взрывы на Новой Земле, в Семипалатинске и на тихоокеанских островах гремели, не затихая[945].

Хрущев понимал, что долго хранить «Анадырь» в секрете не получится: «Американцы непрерывно летали над Кубой. А Кубу можно разведывать не только прямыми полетами, но и летать параллельно берегу над нейтральными водами, делая снимки почти всей территории острова. Куба ведь длинная и узкая, поэтому можно так летать и фотографировать ее. Американцы проводили наглую политику, бесцеремонно вторгаясь на территорию соседей, да и не только соседей»[946].

С помощью авиации, флота, разведслужб других членов НАТО и вопреки обещанию президента Кеннеди не шпионить за советскими морскими перевозками, американцы вели плотное наблюдение за советскими судами с того момента, как они покидали наши территориальные воды.

Так, 16 августа натовский самолет летал над пассажирским судном «Хабаровск» с «мелиораторами» на борту у побережья Дании. Замполит корабля Аркадий Федорович Шорохов вспоминал, что при приближении самолета была организована пирушка на палубе: поставили столы, устроили танцы с медсестрами. Тот же трюк повторили, когда в районе Азорских островов над «Хабаровском» кружил американский самолет-разведчик[947].

В августе потекла информация в ЦРУ от его агентуры на Кубе. Советская и кубинская контрразведка перехватывала радиосообщения, где было много информации о передвижении советских вооружений и военнослужащих. Родственники бежавших с Кубы эмигрантов начали получать письма, в которых сообщалось о завозе большого количества вооружений странной формы.

В донесении агента ЦРУ от 10 августа говорилось, что «за последние две недели в порт Мариэль заходило два русских судна, выкрашенных в белый цвет, без признаков отметки в почтовых регистрах. Ко времени прихода судов к порту подъезжают порожние военные грузовики. К 6 часам вечера с территории порта удаляют всех кубинцев, после чего при помощи судовых кранов грузовики переносятся в трюмы судов. Там они нагружаются, пломбируются и переносятся кранами обратно на причал, откуда отбывают с русскими шоферами за рулем»[948].

15 августа шпион, живший в Торриенте, сообщал американцам: «Русские военнослужащие находятся также в Байя-Онда, Сан-Антонио, Сан-Хулиане, Исабель-Рубио. В Торриенте они построили три барака и заняли все здания, в которых жили малолетние преступники размещавшегося здесь исправительного лагеря. Русские приказали выселить с территории в радиусе двух километров от Торриенте всех жителей, которые вынуждены были побросать свои дома, посевы и собственность. В этот район завезено более ста ящиков, как уверяют, для строительства ракетной базы»[949].

Из донесения от 15 августа следовало, что через город Тринидад из порта Касильда проследовало несколько грузовиков, груженных какими-то платформами, напоминающими площадки для запуска ракет ближнего радиуса действия.

Множество судов разгружалось в расположенном на восток от Гаваны порту Матансас. Агент ЦРУ докладывал, что ночью невозможно было спать из-за шума проезжавших по дороге машин: «В два часа ночи мы проснулись от оглушительного грохота: по шоссе перевозили что-то тяжелое. По дороге двигалось 150 грузовиков, многие из которых везли танкетки, а два тягача — нечто похожее на платформе длиной в две машины, серебристого цвета. Перевозка этих странных устройств продолжалась до 6 часов утра»[950].

Десятого августа на расширенном заседании Особой группы директор ЦРУ Маккоун заговорил о том, что, возможно, русские уже развертывают свои ядерные ракеты на Кубе. С Маккоуном соглашались и некоторые другие советники Кеннеди.

— Продолжение советских поставок и технической помощи, — утверждал Маккоун, — поставят США в будущем перед более внушительными проблемами, чем те, которые мы имеем ныне или с которыми сталкивались прежде. Возможно, это будут советские ракеты с ядерными боеголовками, находящиеся на расстоянии 150 км от Майами.

Генерал Лансдейл призвал обсудить более практический вопрос: следующий этап операции «Мангуст». Данные разведки о советских военных поставках на Кубу, доказывал Лансдейл, диктуют необходимость активизировать ее проведение. Зная об осторожной позиции, занятой президентом, генерал изложил «Ускоренный вариант Б», имевший целью «оказание всестороннего дипломатического, экономического, психологического и других видов давления для свержения коммунистического режима Кастро без прямого вовлечения американской армии».

Директор ЦРУ поддержал Лансдейла. Даже если русские и не устанавливают ракеты на Кубе, считал он, Соединенные Штаты все равно должны использовать военную силу против Кубы до того, как остров окажется неуязвимым.

В течение следующих двух недель Маккоун бросил все силы на сбор информации о советском военном сотрудничестве с Кубой и докладывал, что с июля ЦРУ засекло 38 различных судов с советской военной техникой, направлявшихся на Кубу. В Опа-Лока, центра дешифровки ЦРУ, расположенного к югу от Майами, проводили массовый опрос беженцев с Кубы, выясняя, что они видели.

Картина, которая получалась у ЦРУ, выглядела таким образом: на Кубу прибыли 4–6 тысяч человек из стран Варшавского договора. Большинство из них представляли технический персонал, предположительно, военный, хотя американцы не имели «доказательств наличия на острове организованных советских военных подразделений». Суда разгружались в условиях максимальной секретности. Иногда грузовики опускали в трюм судна, откуда они уже выезжали с грузом, плотно закрытым брезентом. Осведомители ЦРУ могли сообщить лишь длину груза, но не его характер[951].

Маккоун 22 августа встретился с президентом и поделился с ним своими подозрениями о советских поставках. Кеннеди прямо поинтересовался, есть ли на Кубе ракеты? Маккоун ответил отрицательно, их пока никто не видел.

В тот день на пресс-конференции президенту впервые пришлось отвечать на вопрос о советских войсках и военных поставках. Кеннеди подтвердил, что на Кубу идет большое количество военного снаряжения, но отрицал отправку на остров серьезного числа советских военнослужащих[952].

Однако уже на следующий день он дал Совету национальной безопасности указание № 181: продумать возможную реакцию на возросшую активность советского блока на Кубе. Было поручено изучить потенциальные военные, политические и психологические последствия размещения на Кубе ракет, способных достичь территории США, проработать различные военные акции, позволяющие США уничтожить эти ракеты[953].

23 августа Кеннеди собрал своих ближайших советников по международным делам для обсуждения озабоченностей Маккоуна. Президент хотел знать, в состоянии ли американская разведка обнаружить советские баллистические ракеты, если бы они оказались на Кубе. Могут ли аналитики ЦРУ по фотографиям с воздуха отличить зенитные ракеты от ракет «земля — земля» с ядерными боеголовками.

Маккоун, который спешил — его ждало свадебное путешествие в Европу, — дал Кеннеди как можно более пессимистичный ответ, чтобы подвигнуть президента к действиям. Глава ЦРУ заявил, что вряд ли его люди смогут отличить ракеты СА-2 (Р-75) от баллистических ракет с радиусом действия в 350 км. Макнамара добавил пессимизма, заявив:

— Портативные наземные ракеты не могут быть определены ни при каких обстоятельствах[954].

На собрании 23 августа никаких решений принято не было. Обстановка вокруг Кубы тем временем накалялась. В ночь с 24 на 25 августа два неопознанных судна под покровом темноты подплыли к Гаване и открыли по расположенным на набережной жилым домам и отелям огонь из двадцатимиллиметровых пушек. В кубинском руководстве в этом увидели начало реализации плана нового вторжения на Кубу.

В Белом доме со все большей тревогой оценивали политические издержки, проистекающие из советской военной активности на Кубе. Республиканцы в Конгрессе целенаправленно собирали информацию о масштабах советских грузоперевозок, чтобы использовать ее для критики мягкотелой политики Кеннеди в отношении Кастро.

Вслед за этим влиятельный республиканский сенатор от Индианы Гомер Кейпхарт выступил с призывом к Кеннеди отдать приказ о вторжении на Кубу.

Президент на пресс-конференции 29 августа вновь не подтверждал наличие на Кубе большого количества советских военнослужащих и призывал к разуму:

— Было бы ошибкой вторгнуться на Кубу. Действия подобного рода, которые явились бы следствием весьма непродуманного предложения, могут привести к очень серьезным последствиям для многих людей[955].

Это заявление Кеннеди опубликовали в советских газетах, но у Хрущева оно доверия не вызвало. Разведка докладывала, что петля вокруг Кубы затягивается, следует ожидать решительных действий[956].

Вылетевший из Техаса 29 августа самолет U-2 обнаружил восемь почти завершенных оборудованием мест расположения пусковых установок для зенитных ракет С-75 («Двина», или SA-2 Guideline в классификации НАТО). Для приведения их в боеготовность, считали в ЦРУ, потребуется одна-две недели. Если учесть, что предыдущие снимки тех же мест, сделанные 5 августа, не зафиксировали на острове ни одного современного советского средства ПВО, то прогресс был очевиден — вся западная треть острова была прикрыта от нападения с воздуха. И еще 16 пусковых установок устанавливались по всей Кубе, в чем видели прямую угрозу полетам U-2.

Республиканский комитет по выборам с Сенат и палату представителей объявил, что Куба станет «главным вопросом избирательной кампании 1962 года». Сенаторы-республиканцы Кеннет Китинг, Барри Голдуотер, Гомер Кейпхарт обрушивались на политику «ничегонеделания». 31 августа Китинг обвинил администрацию в преднамеренном пренебрежении к ситуации на Кубе. Со ссылкой на «надежные источники», он утверждал, что Москва направила на Кубу 1200 солдат и имеются «угрожающие сообщения» о строящихся там «ракетных базах». Республиканцы требовали от Кеннеди официальных разъяснений[957]. В противоположность бездействию администрации, они призывали к блокаде, вторжению и просто к «действию»[958].

Советские войска и вооружения уже вовсю размещались на Кубе, а договор об этом между Москвой и Гаваной так и не был подписан.

Посол Алексеев рассказывал: «В начале августа подготовленный в Москве проект соглашения был вручен Фиделю, который внес в него добавления политического характера, согласующиеся с нормами международного права.

За подписью Фиделя и Президента Куба Освальдо Дортикоса Торрадо 25 августа советскому руководству было направлено письмо, в котором говорилось, что “Правительство Кубы, питая особое доверие к личности Эрнесто Че Гевары Серны, облекает его полнотой власти и дает полномочия для подписания от имени и по поручению Республика Куба Договора военного характера”[959]. 27 августа в Москву прибыли Че и Эмилио Арагонес. Официально было объявлено, что они едут в страны социализма для обсуждения с СССР вопросов экономического сотрудничества и посещения промышленной ярмарки в Брно»[960].

Алексеев раскрывал содержание проекта договора: «Речь уже шла не только о “защите национальной территории Кубы”, но и об “установлении военного сотрудничества и взаимной обороне” обеих стран. Советский воинский контингент во взаимодействии с кубинскими войсками обязывался защищать территорию Кубы от внешней агрессии, но при этом было подчеркнуто, что воинские подразделения каждой страны остаются в полном подчинении своих правительств. Юридически советские военнослужащие подчиняются кубинским законам. Отводимая кубинцами территория для размещения советских войск и оружия предоставляется только во временное пользование. Договор заключался сроком на 5 лет с правом его денонсации.

30 августа Че и Арагонес Наварро встретились с Хрущевым, находившимся на отдыхе в Крыму. Че Гевара вручил проект соглашения Хрущеву (никакой переписки по этому вопросу между нашими странами не было).

О встрече сохранилась короткая запись генерал-полковника Иванова: «Н.С. Хрущев заявил: “У нас нет никаких несогласий с представленным текстом”.

Тов. Громыко напомнил об уточнении трех пунктов. Касаясь времени опубликования Договора Н. С. Хрущев разъяснил, что надо сосредоточить войска, организовать ПВО, организовать береговую оборону, поставить в готовность ракетные войска, перебазировать флот. И только когда эта сторона дела будет в порядке, когда будет создано хоть какое-то реальное противодействие, — только при этом условии объявить Договор. Тогда никакие действия США не страшны. Надо проявить терпение и постоянно вести борьбу с распространением ложных слухов.

Далее Н.С. Хрущев предложил, чтобы кубинцы сейчас же дали опровержение в том, что получаемые ими технические средства, это всего лишь помощь промышленности, сельскому хозяйству и др.

Договор объявить по прибытии эскадры боевых кораблей, т. е. числа 24–26 ноября. Корабли отправить после выборов в Конгресс США. Враг признает только силу, от этого и политика. Операция “Анадырь” будет исторической. Если мы выполним эту операцию, это будет величайшей победой. Перед всем миром будет ясно, что США не всесильны»[961].

Поскольку Че не был главой правительства, подготовленный и согласованный договор, а также Протокол к нему были лишь парафированы Че Геварой и Малиновским. Не было принято предложение кубинской стороны об опубликовании подготовленного договора.

Предусматривалось его обнародование в ноябре 1962 года во время запланированного визита Хрущева на Кубу. Но в связи с последовавшими событиями соглашение так никогда и не было подписано главами правительств.

В сообщении о пребывании кубинской делегации в Советском Союзе говорилось, что она «обменялась мнениями с советской стороной в связи с угрозами агрессивных империалистических кругов в отношении Кубы. Правительство Кубинской Республики ввиду этих угроз обратилось к Советскому правительству с просьбой об оказании помощи вооружением и соответствующими техническими специалистами для обучения кубинских военнослужащих. Советское правительство с вниманием отнеслось к этой просьбе правительства Кубы, и по данному вопросу была достигнута договоренность. Пока имеет место угроза со стороны указанных кругов в отношении Кубы, Кубинская Республика имеет все основания принимать необходимые меры для обеспечения своей безопасности и защиты своего суверенитета и независимости, а все подлинные друзья Кубы имеют полное право откликнуться на эту законную просьбу»[962].

У Советского Союза не было и мысли о незаконности или неправильности своих действий. У американцев, естественно, была другая точка зрения.

Силы вторжения на Кубу сосредоточивались, информация советской разведки на этот счет становилась все более конкретной и тревожной. Резидент ГРУ 30 августа сообщал из Гаваны: «27 августа начальник объединенного комитета начальников штабов вооруженных сил США генерал Тейлор посетил шесть военных объектов ВС США в зоне Панамского канала и провел секретное совещание с высшим командным составом ВС США зоны Панамского канала… Тейлор обсуждал вопросы дальнейшего усиления военных мероприятий в зоне Панамского канала в связи с усилением поставок советского вооружения и советского персонала на Кубу».

Еще через день военная разведка доносила о том, что правительство Кубы опасается возможности «подвергнуться агрессии со стороны США… В ближайшие дни возможно выступление внутренней контрреволюции. В связи с этим в ночь с 29 на 30 августа в Гаване была проведена облава и арестована часть контрреволюционного руководства. В ночь с 29 на 30 августа на Кубе в районе Эскамбай высадилось до 100 человек внешней контрреволюции. Фидель Кастро выехал в этот район для руководства по ликвидации высадившейся группы».

И вновь 2 сентября: «Правительство США, помимо того, что отдало приказ вооруженным силам об открытии ответного огня по кубинским кораблям и самолетам в случае, “если они будут обстреливать транспортные средства США в нейтральных водах и воздушном пространстве”, информировало правительства стран Организации Американских государств о том, что в ближайшее время в Карибском бассейне произойдут серьезные события, если правительство Кастро не облагоразумится»[963].

Сентябрьские догадки

В мемуарах Макджорджа Банди было любопытное замечание: «Когда мы думали о Кубе на протяжении 1962 года, по крайней мере до сентября, большинство из нас думало в первую очередь о наших собственных фрустрациях, во вторую — об амбициях Кастро, и только после этого — о том, как Куба выглядит в глазах русских»[964]. То есть советский фактор был на заднем плане. И мысль о возможном появлении на Кубе баллистических ракет казалась фантастической.

Дин Раск и Банди полагали, что речь шла о поставках обычного оружия, то есть о том же, что СССР делал в отношении всех своих союзников по всему миру. Кроме того, они полагали, что Хрущев озабочен Берлином, а не Кубой.

Маккоун по-прежнему считал, что поставлялись лишь ракеты «земля — воздух», для защиты от американских баллистических ракет и авиации, в том числе U-2. Но не исключал появления советских ракет среднего радиуса после развертывания полноценной системы ПВО[965].

Свадебное путешествие Маккоун предпринял в Париж. В начале сентября, во время утренней прогулки по французской столице, Маккоун столкнулся с… Макджорджем Банди. Маккоун поделился своими опасениями, подчеркнув, что это его личные оценки, не подкрепленные сведениями ЦРУ. «Он считал, — пишет Банди, — что объем материалов, направляемых на Кубу, слишком велик и дорог, особенно ракеты “земля — воздух”, чтобы это можно было объяснить чем-то менее амбициозным, нежели попыткой установить ядерное оружие. Маккоун настаивал на необходимости вести постоянное наблюдение за положением на Кубе». Из Парижа он буквально забросал штаб-квартиру в Лэнгли запросами о том, что происходит на Кубе.

— Старик, наверное, забыл, чем нужно заниматься во время медового месяца, — шутил один из его сотрудников[966].

В начале сентября Роберт Кеннеди и Маккоун обратились к президенту с совместным посланием, советуя предупредить Хрущева о возможных последствиях размещения на Кубе ядерного оружия.

Кеннеди утром 4 сентября собрал в Белом доме всю свою внешнеполитическую команду. Роберт убеждал брата в серьезности ситуации:

— Вопрос не только в том, что нам нужно сейчас с этим делать. Думаю, это вопрос будущего Кубы. Через три месяца что-то произойдет, что-то еще произойдет через шесть месяцев. В конечном счете весьма вероятно, что они, может быть, построят там морскую базу для подводных лодок или разместят ракеты класса «земля-земля».

Роберт предлагал президенту официально заявить, что Соединенные Штаты не потерпят размещения на Кубе советского стратегического оружия. Разгорелись споры. Банди не согласился с министром юстиции. До сих пор СССР поставлял на Кубу «действительно, насколько можем проводить эти различия, оборонительное оружие». Размещение стратегических ракет маловероятно.

— Это было бы гораздо серьезнее того, что мы уже видели в последние полтора года, того, что соответствует их поведению во многих других странах.

Раск согласился с оценкой Банди. Госсекретаря больше беспокоило, как бы чрезмерная реакция на советское военное строительство на Кубе не осложнила обстановку вокруг Западного Берлина:

— Если мы скажем, что речь идет о ракетах «земля — земля» или уточним, что это ядерное оружие, то, думаю, это может вызвать своего рода панику, которую сами по себе факты пока не оправдывают.

Заканчивая встречу, президент попросил составить для него заявление по Кубе и еще раз собраться позднее. Роберт Кеннеди должен был встретиться с Добрыниным по его просьбе — в начале третьего дня[967].

Советский посол в тот же день отправил отчет о встрече в Москву: «4 сентября я встретился с Робертом Кеннеди (беседа была наедине). Хотя инициатива исходила от нас и в связи с другим вопросом, тем не менее состоялся крупный разговор о Кубе.

В начале встречи я передал ему соображения премьера Хрущева относительно прекращения испытаний в атмосфере, космосе и под водой, но одновременно договориться, что в отношении подземных испытаний будут продолжены переговоры… Но Р. Кеннеди в тот день, похоже, больше интересовало другое. Он в довольно раздраженной форме поднял вопрос о советской военной помощи Кубе».

— Американское правительство, — сказал пребывавший в возбужденном состоянии Роберт, — с растущим беспокойством наблюдает за увеличением советских военных поставок на Кубу и появлением там советских военных специалистов. Особенно беспокоит рост военных поставок и, в частности, прибытие на Кубу ракет «земля-воздух». Пока ракеты в руках советских специалистов, то есть гарантии, а когда они перейдут в руки эмоциональных кубинцев? Возникает и другой, весьма важный для безопасности самих США вопрос: куда в перспективе, если продолжить логическую линию, могут привести такие поставки на Кубу? Не появятся ли более мощные ракеты, которые могут достичь и территории США? Не смогут ли они в конечном счете иметь и ядерные боеголовки? Правительство США в этом случае определенно не может допустить, чтобы безопасность его страны зависела от тех или иных решений нынешнего правительства Кубы.

Добрынин в ответ лишь указал на право Кубы на самооборону.

— Что касается ядерных ракет, то известна позиция СССР в пользу скорейшего заключения соглашения о нераспространении ядерного оружия.

Добрынина так и держали в неведении в отношении «Анадыря». По его словам, «откровенно говоря, я вообще не допускал тогда мысли о размещении наших ядерных ракет на Кубе… В целом я хорошо понимал важность и значение поднятых Р. Кеннеди вопросов и срочно попросил Москву сориентировать меня. Ответ из Москвы был весьма лаконичен: в беседах с американцами подтверждайте, что “на Кубе находится только советское оборонительное оружие”… Короче, Москва продолжала свой курс на дезинформацию администрации Кеннеди насчет своих намерений разместить советские ядерные ракеты на Кубе»[968].

Роберт Кеннеди тоже запомнил эту встречу с Добрыниным: «Он приходил сообщить, что русские готовы подписать договор о запрещении надземных ядерных испытаний, если мы достигнем определенных договоренностей по испытаниям подземным. Я ответил, что передам это предложение — вместе с сопроводительными документами — президенту Кеннеди. Я сказал ему, что все мы в администрации глубоко озабочены количеством военного оборудования, поставляемого Кубе…

Это было время выборов. Осенние дни сентября и октября были наполнены обвинениями и ответными обвинениями. Республиканцы “следили с тревогой” и заявляли, что Соединенные Штаты не делали необходимых шагов обеспечения своей безопасности. Некоторые — как, например, сенатор от Индианы Гомер Е. Кейпхарт, — предлагали приступить к военным действиям против Кубы.

Я рассказал Добрынину о глубокой озабоченности президента Кеннеди происходящим. Посол ответил, что я не должен беспокоиться, поскольку он получил указание советского Председателя Никиты С. Хрущева заверить президента Кеннеди, что ни ракет класса «земля — земля», ни другого наступательного вооружения, на Кубе не будет. Кроме того, заявил он, я могу заверить президента, что и это военное строительство не имело никакого значения и что Хрущев не сделает ничего, что могло бы подорвать отношения между нашими двумя странами в период до выборов. Хрущеву, сказал он, нравится президент Кеннеди, и он не желает ему навредить.

Я заметил, что по моему ощущению он выбрал очень странный путь для демонстрации восхищения. Деятельность русских на Кубе вызывает в Соединенных Штатах глубочайшую озабоченность. И чего стоят заверения в дружбе на фоне военной активности в Карибском бассейне? Я сказал, что мы внимательно следим за военным развертыванием, и он должен знать, что размещение Советским Союзом на Кубе ракет повлечет за собой самые тяжелые последствия.

— Этого никогда не будет, — успокоил он меня — и ушел.

Я доложил о разговоре президенту Кеннеди, государственному секретарю Дину Раску и министру обороны Макнамаре, поделился своим скептицизмом и предложил сделать недвусмысленное заявление о том, что Соединенные Штаты не потерпят размещения на Кубе наступательных ракет “земля — земля” или других видов наступательного оружия»[969].

Текст заявления президента был готов к шести вечера, и озвучить его поручили пресс-секретарю Пьеру Сэлинджеру, совсем недавно катавшемуся на катере по Москве-реке в компании Хрущева. Оно было слишком мягким, чтобы понравиться Роберту Кеннеди или Маккоуну, но достаточно жестким, чтобы привлечь внимание Хрущева. Впрочем, это было послание не только советскому лидеру, но и внутренним критикам администрации.

— В последние четыре дня из разных источников в правительство США поступала информация, которая без сомнения свидетельствует, что русские предоставили кубинскому правительству целый ряд противовоздушных оборонительных ракет с радиусом действия 25 миль, подобных первым моделям наших ракет «Найк», — читал Сэлинджер. — Белый дом заверяет американский народ, что администрация держит этот вопрос под контролем и будет продолжать знакомить общественность с новой информацией немедленно по мере ее поступления и после тщательной проверки.

Нет доказательств, что на Кубе присутствуют какие-либо организованные боевые формирования из какой-либо страны советского блока. Нет данных ни о военных базах, предоставленных России, ни о нарушении договора 1934 года относительно Гуантанамо, ни о наличии наступательных ракет класса «земля — земля», ни о другом существенном наступательном потенциале, который находился бы у кубинцев или в ведении советских специалистов либо под их управлением. В противном случае возникли бы самые серьезные последствия[970].

В завершении содержалось обращение Кеннеди непосредственно к Хрущеву:

— Самые серьезные проблемы возникнут, если будут обнаружены доказательства присутствия на Кубе советских боевых формирований, советских военных баз на острове, нарушения американо-кубинского договора 1934 года, гарантирующего американский контроль над Гуантанамо; наличие наступательных ракет класса «земля-земля», а также другого существенного наступательного потенциала… Если когда-либо коммунистическое наращивание вооружения станет подрывать нашу безопасность или любым образом влиять на нее, или если Куба когда-либо превратится в значимую наступательную военную базу для Советского Союза, тогда эта страна сделает все, что нужно сделать, чтобы защитить свою безопасность и безопасность союзников[971].

Соренсен замечал, что предупреждения президента Кеннеди «проводили линию как раз там, где, как он полагал, Советов не было и никогда не будет. Эти предупреждения в сентябре и в начале октября были на самом деле предупреждениями о событиях, которых администрация как целое не ожидала»[972].

Москва же восприняла заявление Кеннеди как довольно жесткий ультиматум. Вот оценка Громыко: «4 сентября 1962 года президент выступил с заявлением, в котором пытался поставить под сомнение законность оборонительных мероприятий, осуществлявшихся народной Кубой, и выдвинул жесткие условия в отношении того, что, по мнению правительства США, может и чего не может предпринимать правительство Кубы для укрепления обороноспособности своей страны. В этом заявлении содержались прямые угрозы по адресу Кубы в случае невыполнения ею американских требований»[973].

Заявление Кеннеди было доложено Хрущеву 5 сентября, когда он все еще находился в Пицунде[974]. Предупреждение было недвусмысленное: американцы что-то пронюхали и грозят жестким ответом. На тот момент никакого стратегического ядерного оружия на Кубе еще не было. Ракетчики приступили к работе на острове, но первые суда с частью ракет были еще в море, а ядерные боезаряды пока даже не покидали свои хранилища — их не планировали загружать на корабли до начала октября.

Хрущев должен был принять одно из самых важных решений в своей жизни. Как и в жизни страны и человечества. Продолжать доставку ракет и ядерных боеголовок на Кубу, рискуя вызвать острейший военно-политический кризис; или остановить их, ограничившись уже направленными туда войсками и вооружениями? Советский лидер взял паузу, которая окажется весьма короткой.

Хрущев выразил желание 6 сентября встретиться с министром внутренних дел США Стюартом Юдаллом, который совершал ознакомительную поездку по советским гидроэлектростанциям. Юдалл был удивлен неожиданным приглашением в Пицунду, а по приезде быстро понял, что Хрущев хотел выяснить его мнение по вопросу о том, насколько президент Кеннеди контролирует ситуацию.

Хрущев — не в первый раз — заметил, что, по его мнению, Кеннеди проявляет слабость и нерешительность.

— Как президент, он обладает пониманием, но ему не хватает мужества, — утверждал Хрущев, критикуя американскую политику по Берлину. — Если мы и президент сможем договориться, тогда откроются большие возможности для сотрудничества в области науки, техники и в космосе. Но если Белый дом добровольно не пойдет на разрешение проблемы, мы поставим его в такое положение, когда будет необходимо принять решение. Мы поставим его перед выбором воевать или подписывать мирный договор. Давно миновали те времена, когда вы могли отшлепать нас, как мальчишку. Теперь мы можем сами наподдать вам. Поэтому давайте не будем говорить о силе; мы одинаково сильны.

Впрочем, Хрущев тут же уверил Юдалла, что «из уважения к вашему президенту мы ничего не предпримем до ноября»[975].

Но уже 7 сентября у советского лидера появились основания для большей воинственности и для окончательного решения по стратегическому ядерному оружию на Кубе. Ему пришло сообщение из Вашингтона: «Президент Кеннеди обратился к Конгрессу с просьбой предоставить ему право призвать на действительную службу из резерва всех видов вооруженных сил 150 тысяч человек на период не более года». Этот шаг объясняется «усилением военного потенциала Кубы коммунистами и другими признаками обострения международной напряженности». Обращение президента в Конгресс получило поддержку руководителей демократической и республиканской партий[976].

Хрущев еще не знал, что также 7 сентября Главнокомандующий американскими вооруженными силами в Атлантике адмирал Роберт Деннисон рекомендовал Объединенному комитету начальников штабов в течение 5 дней подготовить 113 транспортных самолетов С-130 для нападения на Кубу.

Были готовы два возможных сценария вторжения. Первый — Оперативный план 314 — предполагал одновременную атаку с воздуха и с десантных кораблей на западном побережье Кубы и высадку десанта в заливе Гуантанамо на востоке. Второй, который казался предпочтительным, предусматривал высадку на Кубе воздушно-десантных сил, за которыми последует морской десант. Самолеты С-130 было приказано держать в боевой готовности, поскольку они были «незаменимы для операций с воздуха»[977].

Но и того, что Хрущеву было известно, оказалось достаточно для вывода о том, что намечалась агрессия против Кубы, и для принятия окончательного решения о размещении стратегических сил на Кубе.

Хрущев решил не останавливаться. Лишь внес некоторые коррективы в первоначальный план операции «Анадырь». Итак, ракеты продолжат путь на Кубу, ядерные боеголовки последуют за ними. Но, во‐первых, Хрущев приказал Министерству обороны дополнительно отправить на Кубу тактическое ядерное оружие и ракетные комплексы малой дальности. Он не допускал мысли о том, чтобы оставить Кубу на произвол судьбы. Нужно оружие небольшого размера, которое можно быстро доставить и развернуть на Кубе, но достаточно мощное, чтобы остановить высадку американского десанта. Этим требованиям отвечало только тактическое ядерное оружие. Хрущев даже спросил Малиновского, нельзя ли немедленно его доставить на Кубу самолетами? 7 сентября Хрущев санкционировал отправку ядерных бомб для бомбардировщиков Ил-28 и ракет малого радиуса действия «Луна». Министерство обороны предложило два или три подразделения с числом ракет от 8 до 12. Хрущев предпочел 12. Однако он решил не направлять подразделения крылатых ракет Р-11[978].

Во-вторых, советскому ВМФ было приказано усилить меры по обеспечению безопасности судов, перевозящих ракеты и боеголовки, и повысить огневую мощь военно-морской флотилии, которая направится на защиту Острова свободы.

Видимым, но явно не предполагавшимся Хрущевым последствием его решений от 7 сентября стало то, что ракеты дальнего действия Р-14 так и не попадут на Кубу до начала Карибского кризиса. Дело в том, что для выполнения его приказа о срочной отправке комплексов «Луна» в условиях дефицита приспособленных для этого кораблей пришлось отложить погрузку баллистических ракет. Теперь, в соответствии с измененным графиком, два корабля с Р-14 должны были прибыть на Кубу 3–5 ноября[979].

11 сентября в московских газетах было опубликовано заявление ТАСС, в котором говорилось, что Советское правительство «осуждает ведущуюся в США враждебную кампанию против СССР и Кубы»[980]. Предупреждали также, что «сейчас нельзя напасть на Кубу и рассчитывать, что это нападение будет безнаказанным для агрессора».

Правительство Советского Союза уполномочило ТАСС заявить также, что «Советскому Союзу не требуется перемещать в какую-то другую страну, например, на Кубу, имеющиеся у него средства для отражения агрессии, для ответного удара. Наши ядерные средства являются настолько мощными по своей взрывной силе, и Советский Союз располагает настолько мощными ракетоносителями этих ядерных зарядов, что нет нужды искать место для их размещения где-то за пределами Советского Союза».

Хрущев напишет: «Американцы предупредили нас в неофициальном порядке через каналы, которые у нас тогда имелись с президентом Кеннеди и его доверенными людьми, что они знают, что мы устанавливаем на Кубе ракеты. Естественно, мы все отрицали. Могут сказать, что это — вероломство. К сожалению, в наше время данная форма дипломатии сохраняется, и мы ничего нового тут не выдумали, а только воспользовались теми же средствами, которыми пользуется противник в отношении нас. Они же нас не предупреждали, что ставят свои ракеты в Турции, что поставили ракеты в Италии и в других странах — членах НАТО»[981].

В этот момент Хрущев вновь вспомнил про Большакова, который находился в Москве в очередном отпуске. По звонку начальника ГРУ он срочно вылетел в Пицунду, где был представлен Хрущеву. В ходе беседы Большаков доложил об обстановке в Вашингтоне, о встречах с Робертом Кеннеди и о том, что в конце сентября вылетает в американскую столицу.

Хрущев прямо спросил Большакова:

— Решатся ли Соединенные Штаты пойти на вооруженную конфронтацию с Кубой?

— Кеннеди находится под большим давлением со стороны реакционных сил, и прежде всего военщины и ультраправых, которые жаждут реванша за провал авантюры ЦРУ в бухте Кочинос, — ответил Большаков.

Но выразил уверенность, что Кеннеди будет стремиться к мирному компромиссу. Хрущев вовсе не был в этом уверен. Не информируя Большакова об уже шедшей отправке ракет, Хрущев поручил ему посетить Роберта Кеннеди и уверить, что СССР поставляет Кубе исключительно оборонительное оружие[982]. Если бы кто-нибудь и когда-нибудь мог провести грань между наступательным и оборонительным оружием… Оружие, оно и есть оружие для наступления или обороны.

9 сентября над Китаем советской ракетой Р-75 сбили самолет американской военной разведки. Назначенный на 10 сентября полет над Кубой на следующий день был отменен на совещании в Белом доме у Макджорджа Банди. На будущее решили действовать осторожнее[983]. U-2 не полетит над Кубой до 26 сентября. Это перерыв в полетах потом назовут необъяснимым. Но объяснения есть всему.

Так, Кларк Клиффорд утверждал, что Маккоун в своих «телеграммах медового месяца» не слишком настаивал на возобновлении полетов: «Когда мы изучали причины шестинедельной задержки разведывательных полетов, все указывали пальцем на кого-то другого, — напишет Клиффорд. — Маккоун и его агентство списали задержку на плохую погоду и ограничения, наложенные на высоком уровне на использование U-2. Я чувствовал, что был еще один фактор: настроение занимавшихся разведкой, вызванное негативными результатами фотосъемки 29 августа, которая опровергала предположения о размещении наступательных ракет на Кубе»[984].

Тем временем из Вашингтона резидентура ГРУ сообщала: «13 сентября Сенат единогласно одобрил закон, предоставляющий право президенту США призвать 150 тысяч резервистов, задержать на 12 месяцев увольнение из вооруженных сил лиц, которые завершили службу, и приступить к вербовке добровольцев в ВС США среди кубинских беженцев. Планировалось ускоренно завербовать пять-шесть тысяч человек»[985].

Советская реакция была симметричной. Более 32 тысяч солдат, матросов, сержантов и старшин, ожидавших осенью 1962 года увольнения в запас, неожиданно подали командованию рапорты с просьбой об отсрочке демобилизации «до тех пор, пока американский империализм не перестанет угрожать всеобщему миру»[986]. Хрущев приказал Малиновскому привести Советские Вооруженные Силы в состояние «ограниченной боевой готовности»[987].

Тем временем к обсуждению кубинской проблемы все активнее подключался американский Конгресс. 17 сентября прошли закрытые совместные слушания в комитетах Сената по международным делами и по обороне, на которых Раск отбивался от обвинений в излишней мягкости в отношении Кубы. Результатом слушаний стала объединенная резолюция двух комитетов, которую Сенат 20 сентября одобрил 86 голосами против одного, а Палата представителей 26 сентября в соотношении 384:7. Резолюция, которую 30 сентября подпишет и Кеннеди, выражала «решимость Соединенных Штатов: а) предотвратить любыми необходимыми средствами, включая использование оружия, распространение марксистско-ленинским режимом на Кубе силой или угрозой применения силы агрессивных или подрывных действий в какой-либо части этого полушария; б) предотвратить на Кубе создание или использование поддержанных извне военных возможностей, угрожающих безопасности Соединенных Штатов»[988].

18 сентября Добрынин передал Роберту Кеннеди послание Хрущева президенту США. «Это послание (на 15 страницах) было самым развернутым и самым важным изложением взглядов советского руководства на отношения с администрацией Кеннеди незадолго до кубинского кризиса», — замечал советский посол.

Хрущев выдвигал новое предложение. Он соглашался на то, чтобы договор о запрещении ядерных испытаний касался всех сфер, при этом предлагал установку автоматических сейсмических станций как вблизи границ ядерных держав, так и 2–3 станции на территориях государств, обладающих ядерным оружием, в сейсмоопасных районах.

Отвечая на озабоченность президента Кеннеди по поводу состояния советско-американских отношений, Хрущев утверждал: «Мы огорчены, но обострение посеяно не нами. Мешают очаги международной напряженности, являющиеся источником постоянных трений между нашими странами. Их необходимо устранить, и прежде всего ликвидировать ненормальное положение в Западном Берлине. Сейчас мы решили “заморозить” германский вопрос до окончания выборов, но мы намерены продолжить диалог по этому вопросу. Единственный вопрос, по которому у нас остались разногласия, как мы считаем — это вопрос о пребывании иностранных войск в Западном Берлине. Лучше всего было бы разместить там войска ООН…

Я имел хорошую беседу с Вашим министром внутренних дел Юдаллом. И никак не ожидал, что в этот момент Вы примете решение обратиться в Конгресс с просьбой призвать 150 тысяч резервистов. Вы мотивировали этот свой шаг накалом международной обстановки и необходимостью для Вас в связи с этим искать возможность быстро реагировать на опасности, могущие возникнуть в любой части “свободного мира”. Каждый понимает, что накал якобы создается другой стороной, то есть нами, Советским Союзом. Но ведь мы не предпринимали ничего, что могло бы дать повод для этого. Мы никакой мобилизации не проводим, ни с какими угрозами не выступаем.

Ваше выступление, г-н Президент, с угрозами против Кубы — это просто невероятный шаг. Мы были вынуждены ответить заявлением ТАСС, а затем и выступлением на Генеральной Ассамблее ООН. Если бы не было Вашего выступления по Кубе, то мы, естественно, не стали бы ничего говорить о Западном Берлине. Мы сожалеем, что эта опасная линия продолжается и сейчас. Самые серьезные последствия может иметь резолюция Сената по кубинскому вопросу. Содержание этой резолюции дает основание делать вывод, что США, видимо, готовы взять на себя ответственность за развязывание ядерной войны. Резолюция говорит об отказе США в помощи любой стране, которая торгует с Кубой. Это полный произвол!..

Хочу обратить Ваше внимание, г-н Президент, на продолжающиеся облеты американскими самолетами наших судов. В августе имело место 140 случаев таких облетов. Американские военные корабли в открытом океане пытаются останавливать наши суда. Хочу еще раз сказать Вам: советские суда, которые следуют по заданному правительством курсу, имеют указание не уступать никаким пиратским требованиям в международных водах и идти своим курсом, если даже им будут угрожать открытием огня. Пусть попробуют задержать или потопить наши суда — это будет началом войны, потому что мы ответим тем же. У нас достаточно подводного флота, который может постоять за честь своей Родины. Наше государство располагает и другими средствами. Аналогичными средствами располагаете и Вы. Так зачем же устраивать такие провокации, зачем же угрожать друг другу?..

Поэтому я просил бы Вас, г-н Президент, правильно понять наше беспокойство и не предпринимать ничего, что могло бы еще более накалить атмосферу и даже взорвать мир. Мы со своей стороны вновь заверяем Вас, что мы ничего не предпримем в отношении Западного Берлина до выборов в США».

Отправляясь к Роберту Кеннеди с этим посланием Хрущева, Добрынин «готовился к неприятному и, возможно, бурному разговору с ним. К моему удивлению, он лишь мрачновато сказал, что сегодня же передаст послание президенту. В обсуждение каких-либо вопросов он не стал вступать, согласившись с тем, что можно было бы накалить обстановку перед выборами в Конгресс. Это главное»[989].

Меж тем американцы стали проявлять повышенный интерес к нашим кораблям в открытом море. 18 сентября фрегат ВМС США, находившийся в Средиземном море у беретов Туниса, подошел к советскому торговому судну и запросил о характере ее груза. «Сельскохозяйственные машины», — ответил капитан. На дальнейшие шаги американцы не решились. На самом деле палубный груз состоял из разобранных частей фюзеляжей трех средних бомбардировщиков «Ил-28». Американские моряки доложили по команде, что палубный груз напоминает замаскированные самолеты[990].

Ситуация накалялась прямо на глазах. Но что же Никита Сергеевич Хрущев? Что волновало его в эти дни?

До середины сентября он отдыхал/работал в Пицунде. В Кремле появился 17 сентября, когда принял австрийского вице-премьера Бруно Питтермана. 20 сентября был на выставке сельскохозяйственных машин в подмосковном Раменском, 24-го осмотрел новый пассажирский лайнер Ил-62.

В тот день — 18 сентября — Совет обороны СССР представил Хрущеву обширный план: предлагалось направить в сторону Кубы конвой для сопровождения судов. Он должен был состоять из семи подводных лодок проекта 629 с баллистическими ракетами, четырех торпедных подводных лодок проекта 641, двух крейсеров, двух кораблей с крылатыми ракетами, двух эсминцев и множества вспомогательных судов. Большинству судов будет приказано достичь берегов Кубы к 9 ноября. Подводные лодки предполагалось отправить с Кольского полуострова первыми — уже 7 октября. Предназначались они для защиты Кубы и кораблей, перевозивших ракеты Р-14 и ядерные боеголовки. Надводные корабли должны были отправиться в путь около 20 октября и нагнать подводные лодки южнее Бермудских островов[991].

Хрущев 19 сентября поручил Генштабу направить всем советским торговым судам телеграмму с инструкциями: «Советские суда являются частью Советского Союза, и любое открытое нападение на них со стороны иностранных кораблей или самолетов представляет собой акт агрессии против СССР. В случае обстрела иностранными самолетами или кораблями капитан имеет право открыть огонь. Капитан судна, подвергшегося нападению, обязан принять все необходимые меры по поддержанию порядка. При докладе об атаке со стороны противника сообщение об атаке подлежит кодированию».

Совет обороны СССР 25 сентября согласился на отправку в Атлантику эскадры боевых кораблей и вспомогательных судов одновременно из состава Северного, Балтийского и Черноморского флотов. Однако это решение так и не было исполнено.

Прежде, чем корабли успели покинуть порты, Хрущев вместе с Малиновским все-таки его отменили — полагаю, из-за опасений только спровоцировать еще более энергичные действия американского флота в Атлантике и в Карибском море. Операция «Кама» продолжалась по прежнему плану[992].

Хрущев понимал, что и без того сильно рискует. В конце сентября у него состоялся короткий разговор с Трояновским, когда они остались вдвоем в кабинете. Получив очередную информацию от военных о ходе операции, Хрущев сказал:

— Скоро разразится буря.

«В ответ я заметил: “Как бы лодка не перевернулась, Никита Сергеевич”. Хрущев немного задумался, а потом вымолвил: “Теперь уже поздно что-нибудь менять”. У меня тогда сложилось впечатление, что к тому времени он осознал всю рискованность затеянной операции. Но думать о ее отмене действительно было уже поздно»[993], — замечал Трояновский.

А с 26 сентября Хрущев опять надолго исчез из Москвы: он отправился в длительное турне (других у него и не бывало) по республикам Средней Азии. Пять дней он ездил по Туркмении — Ашхабад, Мары, Небит-даг. Затем еще два дня — 1 и 2 октября — Хрущев провел в Таджикистане, а потом шесть дней в Узбекистане. В Москву Хрущев вернулся только 10 октября.

К концу сентября политическая атмосфера в США уже была настолько накаленной, что готова была в любой момент взорваться на антикубинской и антисоветской почве.

Маккоун, уже вернувшись в Вашингтон из свадебного путешествия, 27 сентября добился возобновления полетов U-2 над внутренними районами Кубы. Полеты обнаружили дополнительные пусковые установки для зенитных ракет и ракет береговой обороны, но не нашли признаков ядерных ракет[994].

28 сентября Маккоун подробно обсудил кубинский вопрос в Координационном совете по разведке. Встреча, писал Клиффорд, прошла в атмосфере, на которую повлияла серия выступлений сенатора Китинга и других, в которых они обвиняли Советский Союз в размещении наступательных ракет на Кубе. «На этой встрече Маккоун рассмотрел с нами самую последнюю спутниковую фотографию, сделанную 29 августа: на ней были показаны объекты для ракет класса “земля — воздух” (ЗРК) и ракета крылатого типа на стартовой площадке, но никаких наступательных ракет. Маккоун выразил свое личное мнение, которое не разделяли его собственные офицеры разведки, о том, что то, на что мы смотрели, было частью поэтапной операции, в ходе которой баллистические ракеты средней дальности будут введены в действие после того, как нашим самолетам-разведчикам будет отказано в доступе в воздушное пространство над островом из-за развертывания советских МиГ-21» [995].

Как водится в такие острые моменты, начались шпионские скандалы. 28 сентября в Нью-Йорке агентами ФБР были задержаны советские дипломаты и по совместительству разведчики Иван Выродов и Евгений Прохоров. Они встречались с морским офицером Корнелиусом Дрюмондом, в портфеле которого на тот момент оказались секретные документы, а у двух советских дипломатов при обыске было обнаружено новое задание агенту. Уже на следующий день «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью об аресте Дрюмонда, «Нью-Йорк миррор» поместила заявление директора ФБР об аресте Дрюмонда и двух советских разведчиков. Позднее в газетах были опубликованы фотографии Дрюмонда, Выродова и Прохорова в момент их обыска в отделении ФБР.[996]

Октябрьская прелюдия

Замедленная реакция Вашингтона на советскую военную активность на Кубе в немалой степени объяснялась тем, что Кеннеди осенью 1962 года было немного не до международных дел. У него были не только выборы, но и свой «Новочеркасск», связанный с обострением проблемы расовой дискриминации.

Еще весной 1961 года начались так называемые «рейды свободы» на автобусных маршрутах в южных штатах, когда черные демонстративно усаживались в залах ожиданий и в автобусах на местах с надписью «Только для белых». Огромное количество столкновений — больших и маленьких — поддерживали остроту расового протеста. С начала 1962 года как будто наступило затишье.

Однако осенью начались новые беспорядки, связанные с попыткой десегрегации Университета штата Миссисипи в городе Оксфорд. После многолетней судебной тяжбы некто Джеймс Мередит должен был стать первым в истории университета черным студентом. Игнорируя решение суда, губернатор Миссисипи Росс Барнетт отказался дать разрешение на его зачисление. Тем не менее, Мередита на вертолете доставили в Оксфорд, и он в сопровождении вооруженных федеральных приставов был доставлен в университет. Президент Кеннеди немедленно обратился к нации со словами о важном шаге в деле демократии и похвалой в адрес федеральных приставов и полиции Миссисипи, которые не допустили насилия.

Однако, как только полицейские ушли, на территорию университета ринулись тысячи студентов и других белых жителей штата. Они устроили настоящее побоище, пустив в ход булыжники, кирпичи, химикаты из университетских лабораторий, бутылки с зажигательной смесью, а затем и оружие. 160 приставов получили ранения, из них 28 — огнестрельные. Были убиты французский журналист и мирный житель. Президент направил в Оксфорд федеральные войска численностью 2300 человек.

Первого октября первый черный студент Университета штата Миссисипи бы официально зачислен и начал посещать занятия. Правда, большинство студентов либо игнорировали Мередита, либо обращались к нему с целью оскорбить. Популярность Кеннеди в консервативных южных штатах за несколько дней упала на 15 %.[997] И это за месяц до выборов в Конгресс.

Сам президент 1 октября был занят проблемами смены штабного командования американских вооруженных сил: генерал Максвелл Тейлор вступал в должность председателя Объединенного комитета начальников штабов. Сам он напишет в мемуарах: «Это был день церемоний и протокола. Вначале генерал Уилер был приведен к присяге в Пентагоне как начальник штата сухопутных сил. Затем последовала двойная церемония в розовом саду Белого дома, где в присутствии президента генерал Лемнитцер был награжден медалью за выдающуюся службу как уходивший председатель, а Роберт Кеннеди принял мою присягу как его преемник… Основные вопросы, которые ожидали меня в моем новом офисе, были по сути теми же, которыми я занимался в Белом доме: Куба, Берлин, НАТО, Юго-Восточная Азия, контроль над вооружениями, структура вооруженных сил, военный бюджет»[998].

И в тот же первый день октября в путь отправились советские подлодки.

О подводной части операции «Анадырь», или ее морской части — операции «Кама» — Хрущев писал: «В момент кризиса в районе Кубы оперировали три принадлежавшие Северному флоту (из четырех посланных) дизельные, торпедные, с одной торпедой с ядерной боеголовкой каждая, подводные лодки. Одна из-за неисправности возвратилась на базу»[999]. Почти правильно.

Более надежную информацию мог сообщить непосредственно руководивший походом подводных лодок капитан 1 ранга Виталий Наумович Агафонов. Он только что отметил свое сорокалетие. Спокойный, рассудительный и хваткий мужичок из вятских крестьян[1000].

«Днем 30 сентября 1962 года я был вызван на Военный совет Северного флота, где и была утверждена моя кандидатура на должность командира бригады подводных лодок, — писал Агафонов. — Поздним вечером этого же числа было объявлено о подписании министром обороны СССР приказа о моем назначении. Два часа было дано на сборы и расчеты с береговой базой эскадры подводных лодок.

1 октября 1962 года около 2.00 на катере я прибыл в губу Сайда (п. Гаджиево), где находились подводные лодки бригады.

В это время на подводных лодках заканчивались последние приготовления к походу — погрузка по одной торпеде со специальной боевой частью в один из носовых торпедных аппаратов каждой подводной лодки. Утром 1 октября командиром эскадры подводных лодок Северного флота контр-адмиралом Рыбалко Л. Ф. я был представлен личному составу бригады.

Подводные лодки были готовы к походу. Времени на формальный прием дел и обязанностей по уставу не было. Спустя несколько часов, примерно около 12.00 1 октября в бригаду подводных лодок прибыли первый заместитель главнокомандующего ВМФ адмирал Фокин В. А. и начальник штаба Северного флота вице-адмирал Рассохо А. И. для проводов в поход. Адмирал Фокин В. А. выступил перед личным составом на плавбазе “Дмитрий Галкин”. Он сказал, что бригаде в составе четырех подводных лодок (Б-4, Б-36, Б-59, Б-130) предстоит выполнить специальное задание Советского правительства: совершить скрытно переход через океан и прибыть в новый пункт базирования в одной из дружественных нам стран. Подчеркнул важность и ответственность поставленной задачи. Однако конкретной страны и пункта базирования не назвал»[1001].

Из походного дневника штурмана подводной лодки Б-36 капитан-лейтенанта Владлена Наумова: «В ночь на 30 сентября 1962 года в 69-й бригаде была объявлена боевая тревога, и все четыре подводные лодки стали поочередно подходить к причалу, где собралась большая группа офицеров, адмиралов и генералов. Там под покровом темноты и при тщательной охране на каждую из лодок было погружено по одной атомной торпеде. К каждому “изделию” было приставлено в качестве наблюдающего по одному офицеру из 6-го отдела флота. Так экипаж нашей Б-36 пополнился еще одним специалистом.

После погрузки атомных торпед лодки отходили от пирса и становились на якорь прямо в Сайда-губе, после чего больше к пирсам не подходили. Общение с берегом было перекрыто»[1002].

Все четыре предназначенные для операции подлодки были изолированы от остальных кораблей эскадры и сосредоточены в бухте Оленья. Командирам было объявлено, что лодки пойдут в африканскую республику Гана. Штурманы получили комплекты карт на весь Атлантический океан.

Историк операций советского флота Николай Андреевич Черкашин считает: «Это была самая настоящая авантюра, вызванная обстоятельствами почти что военного времени: направить подводные лодки, приспособленные к условиям Арктики, в жаркие тропические моря. Все равно, что перебросить пингвинов на выживание в Африку. Все равно, что соваться в воду, не зная броду. А “брода” в тех неведомых водах не знал никто, даже родимая гидрографическая служба. Еще ни одна советская субмарина не взрезала своими винтами глубины клятого Бермудского треугольника, не бороздила полное мрачных легенд Саргассово море, не форсировала забитых рифами проливов между Багамскими островами. Но самое главное, что и военная наша разведка не знала толком, какие ловушки противолодочной обороны США приготовлены на случай большой войны»[1003].

Подводные лодки вышли из губы Сайда — километрах в 20 северо-западнее Мурманска — вечером первого октября.

Первой отдала швартовы и отошла от пирса многоцелевая дизельная подводная лодка Б-59 под командованием капитана второго ранга Валентина Григорьевича Савицкого. Начальник штаба бригады капитан 2 ранга Василий Александрович Архипов стоял позади Савицкого в маленькой рубке, возвышающейся над лодкой, которая двигалась сквозь клубившийся туман и легкий снегопад.

Вслед за этим отдала концы и отошла от стенки подводная лодка Б-36 под командой капитана 2 ранга Алексея Федосеевича Дубивко и по каналу двинулась на север, к Баренцеву морю. За ней отчалила Б-130 капитана 2 ранга Николая Александровича Шумкова. Еще через полчаса вышла четвертая лодка, Б-4, под командованием капитана 2 ранга Рюрика Александровича Кетова и с командиром бригады Агафоновым на борту[1004].

Командир штурманской боевой части подводной лодки Б-4 капитан-лейтенант Евгений Шеховец свидетельствовал: «В первые сутки после приема всех штатных запасов на лодке, выходящей в поход на боевую службу, не развернуться, не протолкнуться.

Особенно из-за продуктов, взятых на 90 суток (такова автономность нашего, 641-го проекта). Проектант предусмотрел размещение продуктов из расчета только на сорок пять суток, да и то с натяжкой. Поэтому коробки, ящики, мешки с продуктами были везде, куда только можно было что-нибудь втиснуть»[1005].

В пакете документов, который капитаны вскрыли в море, вслед за известными нам традиционными конвертами находился лист с красной полосой на кромке. Там содержались правила применения вооружения: «Оружие на переходе держать в боевой готовности к применению. Обычное оружие применять, как предписано ГШ ВМФ; в исключительных случаях применять по усмотрению командира при нападении на лодку. Торпеды с атомной БЧ могут применяться только по приказу МО или ГШ ВМФ».

Торпеды с ядерной боеголовкой никогда еще не стояли на вооружении ни этих подлодок, ни каких-либо других лодок советского ВМФ. Это были торпеды калибра 533-мм, на носовой части которых имелась пурпурная маркировка, которая и отличала их от обычных торпед того же калибра, нос которых был окрашен в серый цвет[1006].

Выход в море наших подлодок остался не замеченным в Америке. Однако второго октября Кеннеди отдал приказ министру обороны Макнамаре привести вооруженные силы в состояние боевой готовности для начала подготовки к военным операциям против Кубы[1007].

Главнокомандующий силами США в Атлантике адмирал Роберт Деннисон известил нижестоящих командиров, что к 20 октября они должны быть готовы нанести воздушный удар по Кубе в соответствии с чрезвычайным планом-312. Авианосец «Индепенденс» получил приказ отойти вместе с авиагруппой от северного побережья Флориды, в Ки-Уэст перебазировались авиаподразделения морской пехоты США.

Конгресс все громче и настойчивей требовал от администрации действий. Первый заместитель государственного секретаря Джордж Болл был приглашен на слушания в Капитолий, где как мог успокаивал законодателей в отношении советских военных поставок на Кубу:

— Наша разведка очень хорошо изучает достоверную информацию. Все указывает на то, что это техника в своей основе оборонительная и она не придает Кубе никаких наступательных возможностей против Соединенных Штатов или других стран нашего полушария.

Столь осторожный настрой членов Конгресса не устроил. Не устраивал он уже и президента.

Четвертого октября на еженедельном совещании Специальной группы, принимавшей решения по операции «Мангуст», Маккоун опять пошел в атаку: свидетельства присутствия СоветскихВооруженных Сил на Кубе множились, а будущее операции «Мангуст» оставалось туманным. Роберт Кеннеди резко возразил, что он одобрил все, что до этого предлагалось. Пришли к выводу, что простой активизации операции «Мангуст» уже недостаточно[1008].

Президент Кеннеди принял решение предоставить своим спецслужбам и военным полную свободу действий. Его осторожность осталась в прошлом, теперь все преграды снимались. Министр юстиции дал ясно понять, что его брат готов рискнуть — больше полетов над Кубой, более широкий размах подрывных мероприятий для ослабления режима Кастро до его полного краха. Роберт Кеннеди даже предложил администрации одобрить план минирования кубинских бухт, чтобы воспрепятствовать разгрузке там советских грузов. Но даже Маккоун счел это чрезмерно рискованной затеей[1009].

Президент Кеннеди также поручил Макнамаре изготовить макеты пусковых установок С-75, чтобы пилоты могли потренироваться в их уничтожении.

В чем-то американцы уже опоздали. 4 октября «Индигирка» с первой партией ядерных зарядов прибыла на Кубу. Именно в тот день ядерное оружие впервые появилось на острове. «Лена» со вторым грузом находилась на полдороге. Ну а последний ядерный грузовоз «Александровск» покинул Североморск 5 октября.[1010]

Хрущев писал коллегам с маршрута пятого октября: «Моя поездка в республики Средней Азии приближается к завершению. За эти дни после Туркмении я побывал в Таджикистане, где ознакомился с работой передового колхоза имени XXII съезда КПСС, был на заводе “Таджиктекстильмаш”, осматривал поля колхозов и совхозов, с рабочими, а также провел совещание с партийным и советским активом Таджикской Республики…

Свое пребывание в Узбекистане я начал с осмотра полей Всесоюзного научно-исследовательского института хлопководства близ Ташкента, затем побывал в Институте механизации и электрификации сельского хозяйства, а 4 октября вместе со всеми приглашенными в Ташкент товарищами из соседних республик мы осматривали целинные совхозы в Голодной степи…

Назрела необходимость создать союзное производственное управление для республик Средней Азии, которое занималось бы организацией сельскохозяйственного производства, главным образом развитием хлопководства в Узбекской, Таджикской, Туркменской и Киргизской республиках, а также в хлопкосеющих районах юга Казахстана.

Будучи в Туркмении, знакомясь с хозяйством республики, я пришел к выводу о необходимости объединения промышленности среднеазиатских республик в едином органе — Среднеазиатском совнархозе. Эту мысль я высказал в Ашхабаде, и партийный актив республики ее поддержал»[1011].

В тот день Хрущев официально направил президенту Кеннеди свои сердечные поздравления по случаю успешного завершения космического полета космонавта У. Ширры на корабле «Сигма-7», приводнившегося 3 октября в Тихом океане[1012].

А в Вашингтон другое — неофициальное — послание от Хрущева лично доставил Георгий Большаков. Он встретился с Робертом Кеннеди, попросив устроить ему и встречу с президентом. Большаков нашел Роберта крайне подавленным, «в непривычно мрачном настроении». На этот раз брат президента даже не поинтересовался, как Большаков отдыхал на Родине. Он был строг и официален.

— Откровенно говоря, последние шаги Советского Союза в отношении Кубы рассердили президента, и мы истолковали их как меры, направленные против нас. Из-за промежуточных выборов президент воспринимает эти изменения особенно чутко.

Большаков мог лишь ответить, что советский руководитель подчеркнул, что «для разумного решения вопросов мы должны исходить из реального соотношения сил, уважать суверенное право стран, не вмешиваясь в их внутренние дела». Большаков уверял:

— Оружие, посылаемое на Кубу, носит оборонительный характер.

Кеннеди ответил:

— Я доложу об этом президенту[1013].

Относительно перспективы переговоров по Берлину и ядерным испытаниям у Роберта Кеннеди были для Москвы плохие новости. Он сказал, что готовит такой ответ на письмо Хрущева от 28 сентября, который, возможно, разочарует Кремль. Для президента невозможно когда-либо согласиться на вывод всех западных войск из Западного Берлина и пойти на пятилетний мораторий на подземные испытания взамен на запрещение испытаний в атмосфере[1014].

Говоря о событиях, которые привели к резкому ухудшению советско-американских отношений, Роберт Кеннеди, в частности, сказал:

— Меры по задержанию в Нью-Йорке двух советских сотрудников были вынужденными. Их действия были грубой работой, которую США не могли больше терпеть. Вообще, нас настораживает активизация подобной деятельности советских граждан в США[1015].

Сам Роберт Кеннеди так запомнил эту встречу с Большаковым: «В это же время одно важное лицо, принадлежащее к советскому посольству, вернулось из Москвы и вручило мне личное послание Хрущева президенту Кеннеди, где он заверял президента, что ни при каких обстоятельствах ракеты “земля-земля” на Кубу посланы не будут»[1016].

Большаков ничего не знал об операции «Анадырь». И точно ничего не говорил о ракетах «земля — земля». Поэтому он не мог понять, почему его собеседник разговаривал с ним столь официально и держался настороженно[1017]. Дожив до окончания «холодной войны», Большаков так и не смог избавиться от обиды из-за того, что его использовали «втемную» [1018].

Но в США в эти дни находился и куда более высокопоставленный советский представитель — Громыко, участвовавший в работе очередной сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке. 6 октября он встретился с госсекретарем Дином Раском. Говорили обо всем, в том числе и о Кубе. Громыко повторил нашу известную позицию про «оборонительное оружие». Но основное внимание уделили проблеме запрещения ядерных испытаний и Берлину.

В подтверждение твердости позиции Вашингтона, американские войска в Западном Берлине в тот день начали на глазах у многочисленных зрителей демонстративно отрабатывать технику уличных боев. А Сенат одобрил резолюцию, в которой говорилось, что США «любыми необходимыми средствами, включая оружие», будут противиться «всякому нарушению их прав» как в Берлине, так и на коммуникациях, ведущих к нему[1019].

Седьмого октября в ГРУ поступило донесение из Вашингтона: «15 октября в Карибском море начнется амфибийное учение Атлантического флота. В учении примут участие 40 кораблей, 20 тысяч личного состава. Бригада морской пехоты будет отрабатывать высадку на остров Вьекес»[1020].

Центральный орган Министерства обороны СССР газета «Красная звезда» сообщила, что Вооруженные Силы СССР находятся в стратегической готовности[1021].

А на Кубу в порт Байя-Онда прибыл теплоход «Касимов», на котором в разобранном виде в контейнерах находились самолеты отдельного минно-торпедного авиаполка. Началась их перевозка автотранспортом на авиабазу Сан-Хулиан. Меньшая часть личного состава военнослужащих ВМФ прибыла на этом же теплоходе, а бóльшая — на пассажирском теплоходе «Эстония» в Гавану. Теперь самолеты оставалось собрать. Из 36 прибывших на Кубу Ил-28 к 27 октября — пику Карибского кризиса — на аэродроме Сан-Хулиан-Асьенто будут собраны 13 самолетов, из них 7 — облетаны и приведены в боевую готовность[1022].

К началу острой фазы Карибского кризиса ВМФ удается развернуть на Кубе также береговой ракетный полк (в составе четырех дивизионов со стартовыми позициями у мыса Лукресия, в районах Санта-Крус-дель-Норте и Сьенфуэгоса, и на острове Пинос), а также бригаду ракетных катеров с базированием в портах Мариэль (восемь единиц) и Банес (четыре единицы). Из частей и подразделений обеспечения на боевое дежурство были поставлены отдельный узел связи и радиотехническая рота. В крепости у входа в порт Гавана был развернут единый командный пункт военно-морских соединений и частей Группы войск и ВМС Кубы.

Береговые ракетные дивизионы Военно-Морского Флота СССР были рассредоточены, развернуты к бою и находились в часовой готовности к пуску ракет. Ко времени кризиса были расконсервированы и проверены 32 ракеты. Таким образом, соединения и части ВМФ располагали как минимум, 55 готовыми к применению крылатыми противокорабельными ракетами[1023].

Восьмого октября после стремительно проведенного следствия дело Корнелиуса Дрюмонда было предано в суд. Он обвинялся в передаче представителям Советского Союза документов, фотографий и чертежей, имеющих отношение к национальной безопасности США[1024].

Первой в нашей ракетной дивизии на Кубе заступила на боевое дежурство 8 октября пятая пусковая установка полка Сидорова, командиром боевого расчета был майор Н. П. Хлебников. За ним — 12 октября — последует третья пусковая установка капитана Х. Ю. Лаурика. Все пусковые установки полка будут боеготовы к 18 октября.

«В короткий срок, в изнуряющих условиях личный состав РТБ (ремонтно-технической базы. — В.Н.) проделал огромную работу: под пусковые столы на метровую глубину были залиты бетонные монолиты с анкерными болтами, из сборных арочных конструкций построены хранилища для ядерных головных частей, проложено 12 км гравийных внутрипозиционных дорог, произведено свыше 1500 взрывов скальных пород, развернуты и благоустроены склады, пищеблоки и палаточные городки»[1025], — писал комполка Сидоров.

На Генеральной Ассамблее ООН шла общеполитическая дискуссия. От Кубы выступал Освальдо Дортикос Торадо. Чувствовалось, что прибытие советских войск и ракет придало уверенность кубинскому руководству. Да, Куба может «стать местом, где начнется новая мировая война».

— Но мы достаточно хорошо вооружены, чтобы защитить себя. Мы можем рассчитывать на наше непобедимое оружие, в котором, как мы надеемся, у нас не возникнет нужды и к которому нам не хотелось бы прибегать.

Приветствуя Дортикоса по возвращении в Гавану, Фидель Кастро торжественно заявил, что Куба уже неуязвима для Вашингтона.

— Прошли те времена. Сегодня они не смогут вторгнуться безнаказанно. Они могут начать вторжение, но не смогут его завершить.

И в то же время Рауль Кастро в речи на церемонии открытия университета в Гаване заявил:

— Куба не может предсказать, какие решения созреют в воспаленном воображении наших врагов. Но мы можем спокойно и честно заявить здесь, что Куба, ее революция и ее народ непобедимы. Мы будем противостоять, сокрушать и в конечном итоге ликвидируем любую попытку поработить нашу страну.

9 октября впервые после шестинедельного перерыва американцы решились на полет самолета-разведчика над Кубой. Комитет по воздушной разведке рекомендовал Специальной группе, чтобы U-2 сфотографировал окрестности Сан-Кристобаля — города на западе острова, где наблюдалась особенно подозрительная деятельность. Была информация от агента ЦРУ на Кубе, что советские солдаты контролируют пятидесятимильную территорию вдоль главной магистрали от Гаваны до Пинар-дель-Рио на западной оконечности острова, а на плантации немного юго-западнее Сан-Диего-де-лос-Баньос круглосуточно ведутся интенсивные работы. Этот регион привлек внимание и сотрудников Разведывательного управления Министерства обороны (РУМО). Агентурные отчеты подкреплялись наблюдениями очевидцев о перемещении там больших трейлеров, перевозящих покрытый брезентом груз, сбивая телеграфные столбы[1026].

Однако вылететь в тот день самолету U-2 не удалось. Густая облачность над островом делала фотографирование бессмысленным. Вылет откладывался[1027].

10 октября Кеннет Китинг, едва ли не самый ярый критик кубинской политики Кеннеди, выступая в Сенате, заявил о наличии у него полученных от «официальных источников» доказательств строительства на Кубе 6 пусковых площадок для ракет среднего радиуса действия. Обвинив в очередной раз Белый дом в бездействии по отношению к Кастро, Китинг сказал, что его предположения оправдались — Куба стала ракетной базой СССР. Нитце напишет в конце 1980-х, что «до сих пор остается загадкой, как сенатор Китинг мог ссылаться на официальные источники, тогда как ни одна из разведывательных служб не смогла подтвердить наличие ракет на Кубе до 14 октября»[1028]. Представить подтверждения своих слов сенатор не мог. Подтверждений на тот момент в США не было ни у кого.

Получив сделанные ВМС США фотографии контейнеров на борту советских торговых судов, Маккоун поставил Кеннеди в известность, что, возможно, бомбардировщики Ил-28, способные нести ядерное оружие, уже доставлены на Кубу. Президент, как вспоминал Маккоун, откровенно сокрушался, что «в кампанию будет вброшена новая, еще более взрывоопасная кубинская проблема, а это серьезно повлияет на его способность действовать независимо». Кеннеди завершил встречу выводом:

— Нам надо сделать что-то решительное с Кубой.

И добавил, что с нетерпением ожидает представления ему плана военных действий в чрезвычайных обстоятельствах[1029].

Соединенные Штаты продолжали подготовку к операции против Кубы. 11 октября командование Атлантического флота ВМС США направило из Норфолка в море ударный авианосец «Индепенденс» с самолетами 7-го авиакрыла на борту и эсминцами сопровождения «Инглиш», «Хэнк», «О’Хара» и «Кори»[1030].

Как всегда по четвергам, Макнамара и Нитце проводили совещание со всеми начальниками штабов. Вначале был проведен брифинг армейской разведки. Советские корабли все более активно стремятся к берегам Кубы, докладывал молодой офицер. Французское посольство в Гаване (оно не прекращало свою работу) сообщало об огромных трейлерах, перевозящих глубокой ночью что-то, сильно напоминающее ракеты. «Я счел эти свидетельства убедительными не только потому, что это было возможно, но и потому, что было весьма вероятно: советские наступательные ракеты уже на Кубе»[1031], — напишет Нитце.

А что же Хрущев? Нет ни малейшего сомнения в том, что его мысли и после возвращения накануне в Москву по-прежнему были о Средней Азии. Содержание двух его огромных авторских записок подтверждает, что на другое у него просто не было времени.

Помимо чисто хозяйственных вопросов, Хрущева тогда занимали идеи очередной реорганизации совнархозов и разделения партийных организаций и комитетов на городские и сельские. «Должен сказать, что я доволен результатами своей поездки в Туркмению, Таджикистан и Узбекистан. Она явилась для меня как бы подготовкой к предстоящему Пленуму ЦК: в своих беседах с партийным активом я проверял, правильное ли мы наметили направление в перестройке руководства партийными организациями на местах. И всюду товарищи с одобрением отзывались о наших предложениях по перестройке, о решении Президиума ЦК созвать Пленум Центрального Комитета партии для обсуждения этого назревшего вопроса»[1032].

12 октября Президиум ЦК КПСС рассмотрел в качестве основного пункта повестки дня «Сообщение Н. С. Хрущева о поездке в республики Средней Азии и его записки от 29 сентября и 5 октября 1962 года».

В записках ни слова не было про Кубу. Зато там было про Европу. «Европейское сообщество, которое создано и которое развивается, так оно как раз преследует цель концентрации и централизации капитала, кооперирование производства. Они создают базу для борьбы против коммунизма, против нас. И вы посмотрите, они берут начало с экономического положения, а потом завершат это объединение и сделают политическое объединение европейских государств. Поэтому де Голль и говорит, что Европу надо создать до Урала»[1033].

13 октября 2-е авиакрыло корпуса морской пехоты ВМС США развернуло подразделения 14-й и 32-й авиационных групп на базе авиации флота в Ки-Уэсте. Сухопутные войска и военно-воздушные силы доставляли грузы на базы и в порты, расположенные в южных штатах США. ВВС перебросили несколько отборных эскадрилий, а также боеприпасы на базы во Флориде[1034].

Аналитический отдел ЦРУ (Bureau of Estimate) представил доклад, в котором делался вывод о том, что советское руководство не пойдет на размещение ракет среднего радиуса на Кубе из-за иррациональности этого шага, способного серьезно обострить международную обстановку. Руководство ЦРУ и самого Маккоуна доклад не убедил. Решено было подвергнуть его экспертному анализу, представив на суд 10‐12 крупнейших историков и политологов, которые несколько раз в год собирались в Принстоне для обсуждения стратегических вопросов.[1035]

13 октября был получен благоприятный метеорологический прогноз. Вылет U-2 назначили на 23.30 вечера. Самолет, за штурвалом которого сидел майор Ричард Хейзер, поднялся с авиабазы Эдвардс в Калифорнии и взял курс на Кубу. По намеченному графику полета он должен был оказаться над Сан-Кристобалем и Лос-Паласьосом солнечным утром 14 октября. С учетом времени, необходимого для проявки пленки и расшифровки снимков, результаты фотографирования можно было получить к вечеру понедельника 15 октября[1036].

Меж тем к Кубе приближались наши подводные лодки. План по их применению явно не был продуман до конца. Относительно современные дизельные подводные лодки проекта-641 были плохо приспособлены для длительных походов и тем более — для действий в тропиках[1037].

«Средняя скорость движения была явно завышена (9 узлов), и чтобы пройти заданные рубежи в назначенные сроки, подводные лодки вынуждены были идти на большой скорости, — жаловался Агафонов. — Подводным лодкам часто приходилось всплывать в надводное положение для подзарядки аккумуляторных батарей и переходить на движение под дизелями, демаскируя себя.

Согласно распоряжению по связи, всем подводным лодкам назначался так называемый “собирательный” сеанс радиосвязи, в ходе которого дублировались все радиограммы, переданные в их адрес за прошедшие сутки. Сеанс назначался на 0.00 часов по московскому времени. Однако в районе нахождения подводных лодок (Западная Атлантика) это время соответствовало 16 часам, т. е. приходилось на светлое время суток. Такое неудачное распоряжение оставалось неизменным в течение всего похода. И это также не способствовало скрытности подводных лодок: всплыть незамеченным в тех условиях было невозможно»[1038].

Уже затяжной шторм делал каждое всплытие серьезным испытанием. Лодки швыряло так, что в аккумуляторных ямах выплескивался электролит, спящих выбрасывало из коек, ломало ребра вахтенным офицерам о планширь, а сигнальщикам выбивало биноклями зубы, если они вовремя не уворачивались от удара волны. Верхняя вахта стояла в резиновых гидрокомбинезонах, прикованная цепями к перископным тумбам, чтобы не смыло за борт. Но поначалу все установленные сроки выдерживались[1039].

Агафонов свидетельствовал: «Наши подводные лодки прошли через несколько противолодочных рубежей и районов, где активно действовали противолодочные силы стран НАТО: это районы о. Медвежий — мыс Нордкап; о. Исландия — Фарерские острова; Азорские острова; Бермудские острова и подходы к Багамским островам»[1040].

Вот записи из походного дневника штурмана подводной лодки Б-36 капитан-лейтенанта Владлена Наумова: «Противодействие противолодочных сил НАТО было слабым, в пределах нормы мирного времени, без признаков особой активности.

Вероятность обнаружения одновременного выхода 4 подводных лодок силами разведки НАТО вполне допустима, но, видимо, ничего странного в таком выходе наш противник не увидел. Правда, деятельность противолодочных сил в Норвежском море и на Фареро-Исландском рубеже заметно усилилась лишь после выхода нашей бригады в Атлантику.

С выходом в Атлантику по кораблю было объявлено, что мы идем на остров Куба, в порт Мариэль, расположенный в 30–40 милях к северо-западу от Гаваны. Порт будет местом нашего постоянного базирования, и на подходе нас встретит торпедный катер ВМС Кубы. Проход в порт назначения предполагался не кратчайшим путем, через Флоридский пролив, а через пролив Кайкос в Багамских островах, по старому Багамскому каналу. Скрытный безаварийный проход по длинным и довольно крутым пеленгам казался проблематичным, но было решено, что разберемся с этим вопросом на месте по обстоятельствам»[1041].

Пока все шло лучше, чем можно было рассчитывать. Командир штурманской боевой части лодки Б-4 капитан-лейтенант Евгений Шеховец писал: «Чем ниже (южнее) мы спускались, тем спокойнее становился океан, выше температура, “чище” визуальный и радиотехнический горизонт — ни самолеты, ни корабли (вообще надводные цели) по несколько суток не загоняли нас под воду.

Наступили дни, когда ходовая вахта на мостике (с разрешения командира!) неслась по форме одежды “ноль”, то есть в трусах. Океан чуть-чуть дышал, поверхность его, изумительной синевы, гладкая как не знаю что, вспарывалась форштевнем лодки так аккуратно, что надстройка ПЛ, имеющая в самой высокой части не более двух метров, оставалась сухой»[1042].

Но по мере выхода в южные широты обнаружился новый главный враг — жара.

Несмотря на октябрь, погода стояла тропическая. Даже глубина не охлаждала перегретые корпуса лодок. В отсеках плавились пайковый шоколад и пластилиновые печати, механизмы исходили маслом, люди — потом, сосновые переборки в жилых отсеках — смолой.

«В тропиках плавание было особенно тяжелым, — писал Агафонов. — Температура забортной воды даже на глубине 100–200 метров достигала +30 °C. В отсеках подводной лодки температура повышалась до +50 ° — +60 °C при 100-процентной влажности. Дышать было тяжело. Люди обливались потом, организм обезвоживался. В дизельном отсеке из-за высокой температуры и испарений дизельного топлива и масла люди падали в обморок.

Возможности по расходованию пресной воды были крайне ограничены. Она расходовалась экономно — только для приготовления пищи и по одному стакану чая утром и вечером. На обед и ужин выдавалось по одному стакану компота из консервированных фруктов»[1043].

Капитан Алексей Дубивко вспоминал: «От жары вырубались целыми сменами. Приказал вахты по полчаса нести. А ведь никакой кондиции. Опреснители слабые. Воды — по стакану в сутки.

Никто ничего не ел. Только компоты и чуть-чуть сухого вина. Я же и вина ни капли не пил. Не мог. Все, как скелеты, ходили. Потеря веса на одну треть почти у всех».

Помощник командира Б-36, капитан-лейтенант Анатолий Андреев свидетельствовал: «От жары, пота, грязи у всех пошли по коже гнойнички. Доктор смазывает их зеленкой. Ходим раскрашенные, как индейцы. Я перешел на «тропический рацион»: в обед — только стакан компота. На ужин какую-нибудь молочную кашу и компот. Вечерний чай — только стакан долгожданной влаги. Никакая еда в рот не лезет.

Вот сейчас подвсплыли под РДП (работа дизеля под водой, через поднятую воздухозаборную трубу. — В.Н.). Чуть-чуть повеяло свежим воздухом. Люди хватают его, как рыбы в зимний мор — широко открытыми ртами».

Самые тяжкие вахты несли мотористы. В раскаленных дизельных отсеках температура поднималась выше 60 градусов. От тепловых ударов вырубались даже крепкие сибирские парни, как старшина 2-й статьи Колобов, который рассказал:

— Для поддержания сил нам выдавали одну банку компота на четверых. Ничего иного душа не принимала… И ничего вкуснее, чем эти кисловатые вишни в собственном соку, казалось, в мире больше нет. Цедишь из кружки по капельке и думаешь, если вернусь домой живым, куплю ящик таких банок и буду пить каждый день, пока пупок не развяжется. Нет, еще лучше сделаю: приеду на этот самый, — посмотрел на этикетку, — Ейский плодоконсервный комбинат, и женюсь там на самой красивой девушке, и буду каждый день пить с ней вишневый компот и рассказывать, как умирали мы от жары в этом треклятом Саргассовом море»[1044].

Но долго оставаться незамеченными подлодкам не удалось. Американцы бросили на их поиск четыре авианосные поисково-ударные группы, имевшие в своем составе, помимо прочего, около 250 самолетов и вертолетов. То есть на каждую агафоновскую подводную лодку приходилось по противолодочному авианосцу (40 самолетов и вертолетов) и свыше 50 кораблей, оснащенных поисковой электроникой[1045].

На подступах к Соединенным Штатам по морскому дну стелились тысячи километров кабелей, связывающих разбросанные по вершинам подводных рифов гидрофоны в единую оповестительную систему. Это была система «Цезарь», предназначенная на случай большой войны в океане. Теперь систему освещения подводной обстановки ввели в боевой режим, операторы береговых станций сразу засекли технические шумы на общем биофоне океана. А дальше наши подлодки подстерегала еще более мощная и разветвленная система подводного целеуказания «СОСУС», о которой в СССР тогда еще ничего не было известно[1046].

Береговыми гидроакустическими станциями подлодки были обнаружены уже в районе Азорских островов, после чего при каждом всплытии над ними появлялись палубные самолеты «Треккер».

«Стоило только поднять перископ или РЛС «Накат» (лодочная станция обнаружения работы РЛС противника), как сразу же обнаруживалась работа РЛС американских противолодочных самолетов, — свидетельствовал Агафонов. — Подводные лодки вынуждены были срочно уходить на глубину, уклоняясь от обнаружения самолетами. Иногда подводная лодка не могла всплыть для зарядки аккумуляторных батарей по нескольку суток. Обстановка становилась все более сложной»[1047].

Почти все современники и историки задают вопрос: почему Соединенные Штаты с их колоссальными разведывательными возможностями прозевали установку на Кубе ракет средней дальности с ядерными боеголовками?

Сооружение стартовых позиций для ракет средней дальности на Кубе американцы выявили с достоверной точностью только 14 октября, тогда как ракеты находились там уже с 9 сентября. Количество ракет и ядерных боезарядов к ним установлено так и не было. Более того, о доставке на остров тактических ядерных боеприпасов и атомных авиационных бомб они даже не подозревали.

Группировку советских войск на Кубе разведка США так никогда и не смогла установить. Тейлор утверждал, что располагал цифрой в 4 тысячи, причем не военных, а технических специалистов[1048].

К началу октября разведка США оценивала советскую группировку в 4500 человек, к 22 октября — в 8–10 тысяч, а к ноябрю — примерно в 22 тысячи. То есть ошибались больше чем в два раза.

Здесь, конечно, была заслуга Москвы. Аллисон и Зеликов справедливо замечают: «Практически все были согласны с тем, что советская операция (по строительству площадок для баллистических ракет средней дальности) была эффективна в своей логистике». Та скорость, с которой русские смогли установить ракеты, была «удивительной»[1049].

Следует также заметить, что ракеты и ядерные боезаряды доставлялись на Кубу в последнюю очередь — уже в сентябре — октябре. «Изучая советское развертывание, я пришел к выводу, что ракеты были доставлены на Кубу в последний момент, и это затруднило их обнаружение, — замечал Раск. — Советы привезли все оборудование, все полуфабрикаты, даже бетонные покрытия для кабелей, идущих от радаров к ударным позициям. Это была блестящая техническая работа»[1050].

Но был и очевидный просчет американской разведки и аналитиков, которые не видели смысла для Москвы размещать ядерное оружие с риском вызвать непредсказуемую эскалацию конфликта[1051].

Роберт Кеннеди объяснял: «В целом ряде случаев президент обращался к разведывательному сообществу, запрашивая специальную оценку последствий военного наращивания для Соединенных Штатов. Разведывательное сообщество в своих национальных оценках будущего развития событий заявляли ему во всех четырех официальных докладах, представленных ему в 1962 году по ситуации на Кубе и в Карибском бассейне, что русские не дадут наступательные вооружения в распоряжение Кубы. Последние оценки перед заседанием 16 октября были датированы 19 сентября, и в них президенту однозначно сообщалось, что после всестороннего обсуждения и исследования вопроса Национальный совет по разведке Соединенных Штатов пришел к заключению, что Советский Союз не будет превращать Кубу в стратегическую базу. Там говорилось, что в прошлом Советский Союз ничего подобного не предпринимал в странах-сателлитах и осознает, что риск возмездия со стороны Соединенных Штатов слишком велик, чтобы на него идти в этом случае.

Позднее мы слышали в исследованиях постфактум, что были сообщения от агентов с Кубы, которые указывали на наличие ракет еще в сентябре 1962 года. В большинстве случаев донесения были фальшивкой; некоторые были результатом неспособности неопытных наблюдателей отличить ракеты “земля — воздух” от ракет “земля-земля”. Но некоторые донесения, как потом оказалось, соответствовали действительности. Одно — от бывшего служащего гостиницы “Хилтон” в Гаване, который сообщал о сооружении ракетной установки около Сан-Кристобаля. Автор другого подслушал, как личный пилот Фиделя Кастро вечером в пьяном виде хвастливо распространялся о том, что скоро прибудут на Кубу советские ядерные ракеты.

Но прежде, чем принимать эти донесения на веру, их нужно было проверять и перепроверять. Их даже не считали достаточно содержательными, чтобы сообщать о них президенту или другим высокопоставленным официальным лицам в правительстве. В ретроспективе это, возможно, было ошибкой»[1052].

Почти все ключевые американские игроки в качестве главной причины просчета называли их оценки предшествовавшего поведения Хрущева и советской внешней политики. «Русские никогда не размещали наступательные ракеты на территории других стран, даже членов Варшавского договора»[1053], — напишет Болл.

Аллен Даллес писал: «Среди американских государственных и политических деятелей были и такие (упомяну хотя бы тогдашнего директора ЦРУ Маккоуна), которые высказывали серьезные сомнения в отношении такого вывода. Однако в Национальном Совете по разведке верх взяло все же убеждение: Хрущев, мол, не рискнет сделать шаг, который означал бы прямую угрозу Соединенным Штатам»[1054].

Деятельность разведки накануне кубинского кризиса станет предметом официального доклада, подготовленного подкомитетом комитета Сената по вооруженным силам под председательством сенатора Джона Стенниса. Главный вывод звучал так: «Ошибочная оценка создавшейся ситуации и поверхностные умозаключения руководителей разведки, увлекшихся философствованием, а не анализом конкретных фактов, привели к ошибочному решению: размещение стратегического ядерного оружия на Кубе противоречит советской политике. Однако позже выяснилось, что этот прогноз оказался совершенно неверным».

Ну а что же супершпион Пеньковский? Почему он не рассказал об «Анадыре»? Или рассказал? Не рассказал, потому что ничего об этом не знал. Когда разворачивалась операция «Анадырь», Пеньковский был уже под очень плотным колпаком наших спецслужб.

Семичастный рассказывал, что тот был разоблачен «в определенной мере случайно. Время от времени мы бросали все наши силы на наблюдение за дипломатами одного из западных посольств в Москве… Во время одной такой акции наши чекисты в ГУМе, на Красной площади, отметили контакт британского разведчика с нашим гражданином. Беглый контакт, после чего русского мы сразу потеряли. Способ его исчезновения и был сигналом к тревоге: этот человек не новичок, знает, что следует делать.

Усилили наблюдение за англичанином, и их следующая встреча для нас уже была успешной: на сей раз заинтересовавший нас человек не смог уйти от наблюдателя. Естественно, мы не вмешались тотчас, а начали осторожно собирать факты»[1055].

Уже в январе 1962 года Пеньковский опытным глазом заметил подозрительную возню наружного наблюдения после своих встреч со связной. В марте его зарубежные поездки стали начальством откладываться, и за границу его больше не выпускали[1056]. Квартиру Пеньковского на Космодамианской набережной (тогда — набережная Максима Горького) регулярно и тщательно обыскивали, установили там подслушивающие устройства. Наблюдательный пост со сверхмощной оптикой был развернут в квартире дома на другой стороне Москва-реки. За самим Пеньковским, его женой и дочерью было установлено наружное наблюдение. Жильца, который обитал этажом выше, вместе с семьей тихо переселили в другой дом. Из освободившейся квартиры просверлили микроскопическую дырочку над письменным столом Пеньковского и снимали все, что полковник на столе раскладывал.

На балконе вышестоящего этажа установили аппаратуру, которая позволяла видеть кабинет снаружи. Пеньковского в моменты, когда он «Миноксом» фотографировал секретные документы, снимало множество скрытых камер.

Но вот вопрос: почему Пеньковский не был арестован КГБ сразу после разоблачения его деятельности?

Суворов утверждает, что на этот счет было специальное указание Козлова, заинтересованного в сборе компромата на генералитет, а может, и на самого Хрущева, которого планировал при случае обвинить в преступной близорукости при подборе кадров руководства разведкой[1057].

Серов рассказывал другую историю: «Когда мне стало известно о предательстве Пеньковского в апреле 1962 года, я дал указание т. Смоликову о том, чтобы он вызвал Пеньковского и объявил, что перспективы использования его в ГРУ не имеется, поэтому уволить его из ГРУ. В мае т. Смоликов вызвал его и предложил перейти на преподавательскую работу на кафедру иностранных языков, от чего Пеньковский отказался. Об этом стало известно работникам КГБ, которые пришли ко мне и стали просить не переводить предателя из ГРУ, с тем, чтобы не сорвать разработку, при этом сослались на записку КГБ в ЦК по этому вопросу.

Я вынужден был согласиться, хотя и возражал, мотивируя тем, что уже достаточно было данных, чтобы его допросить и изобличить, т. к. к тому времени было известно, что он у себя на квартире фотографирует “Миноксом” сборник. Я до сих пор считаю эту “доработку” в течение 4,5 месяца неправильной, т. к. за это время он на глазах у контрразведки продолжал собирать и передавать врагу шпионские данные…

Начиная с конца апреля 1962 года о всех мероприятиях по предателю меня информировали работники КГБ, и по их просьбе я оказывал всяческое содействие в успешном разоблачении предателя и одновременно принимал необходимые меры по предотвращению провалов в разведке (отзывы офицеров, которых мог выдать предатель, переброска агентов и др.) … Провалов и арестов среди наших людей не было»[1058].

В августе Пеньковский писал донесение американцам, что КГБ проявляет к нему «пристальное внимание» и взял его «под колпак», но тем не менее он еще рассчитывал на покровительство Малиновского, Варенцова и Серова[1059].

Насколько достоверны были донесения Пеньковского?

«До самого конца полковник Пеньковский передавал только достоверную информацию, в огромных количествах, самой высшей пробы и степени секретности»[1060], — пишет Суворов. Действительно, в ЦРУ проанализировали материалы, переданные Пеньковским в последние месяцы, и умышленной дезинформации в них не обнаружили[1061]. Авторы работ, изданных в нашей стране, в США и Великобритании, расходятся в оценке степени важности полученной от Пеньковского информации, — от исключительно полезной до посредственной. Но следует заметить, что к информации высшей степени секретности доступа у него просто не было. В его сообщениях речь шла о том, что СССР сильно отстает от Запада по стратегическим вооружениям и не готов к войне, у молодежи нет желания воевать, население выражает недовольство нехваткой продуктов питания, только треть членов КПСС верна партии и т. д.[1062].

А насколько велика была роль Пеньковского в том, что американцы узнали о размещенных на Кубе ракетно-ядерных средствах?

Перебежчик Олег Гордиевский утверждал: «Это был единственный серьезный источник в Советском Союзе у Запада, который рассказал всю подноготную ракетного кризиса на Кубе в 1962 году и Берлинского кризиса в 1961 году… Он назвал точные цифры — какого типа ракеты, сколько ядерных боеголовок, сколько их размещено на Кубе, на что готов Хрущев, куда ведет хрущевский авантюризм… Фактически в двух ситуациях, по крайней мере, он помог избежать конфронтации». Здесь — явное преувеличение. Пеньковский, находясь под колпаком, не мог иметь и не имел ни малейшего доступа к секретам операции «Анадырь».

Семичастный уверял: «Предательству Пеньковского приписывается даже решающая роль в том, что американцы в 1962 году узнали о вывозе советского ядерного оружия на Кубу. Однако какой-либо “вклад” Пеньковского в разглашение этой советской тайной операции совершенно исключается. К Карибскому кризису он вообще не имел никакого отношения. Строительство шахт на Кубе американцы обнаружили сами при помощи своих самолетов-разведчиков, потом в поле их зрения попали корабли с ракетами, направлявшиеся к кубинским берегам. Остальную информацию им поставили другие агенты, которых на Кубе было достаточно»[1063].

В последнем донесении Пеньковского от 27 августа, как и в предыдущих, о поставках советских баллистических ракет и ядерных боезарядов на Кубу информации не было. Пеньковский ею просто не располагал.

А вскоре после этого оказался на больничной койке и долго на контакт с американцами не выходил. Семичастный свидетельствовал, что Пеньковский «с нашей помощью заболел. Разумеется, это была болезнь, которая помешала поездке, но не нанесла здоровью никакого вреда: некоторые личные вещи предателя обработали специальным составом, в результате у него на ягодицах выступила сыпь, и он был вынужден лечь в госпиталь. В это же время мы оборудовали его квартиру нашей спецтехникой»[1064]. В больнице Пеньковский находился с 7 по 28 сентября 1962 года[1065].

Еще одна загадка, над которой бьются историки: почему русские приняли обширные меры для обеспечения безопасного провоза ракет из СССР на Кубу, и при этом, когда они работали уже на местах, не было сделано ничего, чтобы избежать наблюдения с воздуха?

Вот ответ, который предлагают Аллисон и Зеликов: «Серьезная работа по маскировке операции была возможна. Но у подразделений, устанавливающих ракеты, не было разработанных инструкций для маскировки, поскольку они никогда ранее не маскировали строительство в Советском Союзе. Более того, у командования были две плохо совместимые цели — как можно скорее привести ракеты в состояние боеготовности и маскировать их постановку на боевое дежурство»[1066].

Хрущев справедливо замечал: «Когда ракеты встали на место, уже не представляло особой трудности узнать, что́ там были за грузы. Когда мы получили снимки с воздуха, которые были опубликованы американской печатью, то явно было видно, что стоят ракеты класса “земля — земля”, то есть для удара с Кубы по США. Американцы правильно расшифровали их. Пресловутые пальмы ничего не прикрыли, и наши “разведчики” постыдно оскандалились»[1067].

Глава 6

Узнали

14 октября. Воскресенье

В первых числах октября генерал-полковника Иванова и генерал-майора Грибкова вызвал министр обороны. «Малиновский сразу предложил нам сесть, что обычно случалось редко. Это указывало на то, что разговор будет долгим. Министр выглядел озабоченным. Тут же ввел нас в курс дела.

— Я только что был у Фрола Романовича (Козлова. — В.Н.). Он сообщил, что принято решение послать на Кубу группу ответственных работников Министерства обороны для оказания помощи нашим войскам и контроля за выполнением принятых правительством решений. Кого, Семен Павлович, предложите назначить старшим этой группы? Кстати, он будет там и моим личным полномочным представителем.

С.П. Иванов ответил сразу же:

— Думаю, следует доверить выполнение этой задачи генералу Грибкову. Он в курсе всех событий, знает все наши планы и задачи, стоящие перед войсками Плиева».

Через два дня Грибков доложил министру, что группа из восьми человек готова выдвинуться на Кубу. «Р.Я. Малиновский внимательно просмотрел список генералов и офицеров, вылетавших вместе со мной, одобрил его, потом сказал:

— Как только все ракетные части будут приведены в полную боевую готовность, доложите мне об этом лично. И только мне, никому больше. Ваша главная задача — контроль за готовностью ракет и войск к боевому применению. Запомните и передайте товарищу Плиеву, что те указания, которые он получал лично от Никиты Сергеевича об использовании ракет Р-12, Р-14 и “Луна”, должны строго и точно выполняться, а именно ракетную дивизию пускать в дело только, повторяю, и только с личного разрешения Верховного Главнокомандующего Никиты Сергеевича Хрущева. Вы хорошо понимаете, что ракеты мы завозим на Кубу лишь с целью сдержать возможную агрессию со стороны Соединенных Штатов Америки и их союзников. Мы не собираемся развязывать атомную войну, это не в наших интересах. Тактические ракеты “Луна” применять исключительно в случае высадки десантов противника на остров Кубу. Плиеву разрешено лично принять решение на применение ядерных средств “Луна”. Но прежде, чем принять такое решение, он должен очень глубоко изучить обстановку и не допустить несанкционированных пусков. Особо обратите внимание на охрану позиционных районов ракетных частей, а также на их прикрытие с воздуха.

Министр встал из-за стола, походил по кабинету и, остановившись передо мной, добавил:

— О готовности Ракетных войск донесете мне условной фразой, смысл которой будем знать только я и вы.

Немного подумал, посмотрел на меня и, четко выговаривая каждое слово, произнес:

— «Директору. Уборка сахарного тростника идет успешно». Впредь вся переписка между нами и Группой войск должна идти в адрес Директора, это тоже передайте Плиеву.

Условную фразу он заставил меня повторить дважды и пожелал счастливого пути.

В моей группе Ракетные войска стратегического назначения представлял генерал А.С. Буцкий, ПВО — генерал М.П. Науменко, ВВС — генерал Н.Г. Сытник, Сухопутные войска — полковник А. Л. Сапрыкин».

Утром 14 октября группа вылетела самолетом Ту-114 с промежуточной посадкой в Дакаре, так как к тому времени аэродром в Гвинее для посадки советских самолетов по настоянию американцев был уже закрыт.

В Дакаре удалось дозаправиться — не без помощи французов — и советские военные продолжили полет. При приближении к американскому континенту их Ту-114 несколько раз облетали истребители ВВС США, один раз даже сымитировали атаку. Группе Грибкова еще повезло — они проскочили. Сразу после их отлета аэродром в Дакаре был закрыт для посадки советских самолетов по настоятельной «просьбе» Вашингтона. Летать на Кубу через Гвинею и Сенегал стало невозможно.[1068]

В воскресной программе «Вопросы и ответы» на канале АВС помощника президента Макджорджа Банди спросили о советских ракетах на Кубе. Он ответил:

— Я знаю, что в настоящее время нет свидетельств, и, я думаю, в настоящее время нет вероятности того, что кубинцы, кубинское правительство и советское правительство, действуя совместно, попытаются развернуть крупные наступательные мощности.

Причем Банди знал, что на Кубе находились как минимум бомбардировщики Ил-28, которые можно было при желании охарактеризовать как наступательное оружие[1069]. Вскоре американцы узнают много больше.

Соренсен писал: «Задержанный плохой погодой до 14 октября, U-2 пролетел в ранние утренние часы этого безоблачного воскресного утра высоко над Западной Кубой, двигаясь с юга на север. Проявленные той же ночью длинные рулоны пленки были изучены, проанализированы, сопоставлены с более ранними фотографиями и вновь перепроверены в течение понедельника необычайно талантливыми расшифровщиками фотографий из разведывательной сети американского правительства. Во второй половине дня они подтвердили наличие в Сан-Кристобале начальных признаков советской базы ракет среднего радиуса действия»[1070].

Сергей Хрущев со знанием дела замечал: «На фотографиях, сделанных U-2, фигурировали не ракеты в юбочках пальмовых листьев, а брошенные без всякого прикрытия с воздуха установщики, заправщики, трейлеры. Если бы их убрали в предусмотренные уставом для маскировки боевой техники аппарели, то, возможно, кризис начался бы на пару недель позже»[1071]. Наше традиционное разгильдяйство и надежда на русское авось в очень неподходящее время дали себя знать.

Хрущеву-отцу останется только возмущаться: «В умах здравомыслящих людей, хотя и буржуазного толка, не укладывалось, как это в мирное время, когда имеются нормальные дипломатические отношения, одна страна явочным порядком заявила о своем праве вести открытую разведку территории другой страны, потому что это служит ее интересам…»[1072].

Русские осмелились хозяйничать «на американском заднем дворе». Москва якобы приставила «кольт к виску США», так как впервые за всю свою недолгую историю американцы почувствовали, что спрятаться за океанами им не удастся[1073].

15 октября. Понедельник

15 октября на Байконур прилетела большая команда из ОКБ Сергея Павловича Королева. На сей раз они готовили новый космический прорыв: экспедицию на Марс. Пока не людей, а автоматической межконтинентальной станции (АМС) 2MB к Красной планете[1074]. Королев и его люди о кубинской эпопее еще не подозревали.

В Москву пришла важная информация с Кубы. Занимавшийся транспортировкой ядерных боеприпасов к ракетам полковник Н. К. Белобородов лично доложил сначала Плиеву, а затем и министру обороны, что ядерные боеприпасы проверены и готовы к боевому применению[1075].

Б-36 почти что прорвалась в Карибское море. Она уже вошла в пролив Кайкос — главные ворота в гряде Багамских островов, разделяющих Саргассово и Карибские моря. Однако неожиданное распоряжение Главного штаба заставило ее выйти из пролива и занять позицию поодаль. Этот приказ Дубивко так и не понял[1076].

Капитаны подлодок принялись изучать карты южной части Багамских островов и Саргассова моря. Россыпь Багам цепочкой тянется к востоку от побережья Флориды: Большой Багама, Нью-Провиденс и Эльютера. Затем узкий пролив Кайкос и продолжение цепочки к югу до острова Теркс, отделенного проливом от Испаньолы — острова, на котором расположены Гаити и Доминиканская Республика.

Причины изменения маршрута не пояснялись. И мне они тоже не ясны. При этом командирам подлодок было понятно, что они должны были приблизиться к зоне, жестко контролируемой американскими противолодочными самолетами и эсминцами.

В Саргассовом море радикально изменились и условия плавания. Температура не только воздуха, но и забортной воды значительно выросла.

«В Саргассовом море погода резко улучшилась, но усилилась активность противолодочных сил, — писал Дубивко. — В Тропиках стояла безоблачная погода. Самолеты, вертолеты ПЛА вели поиск подводных лодок непрерывно днем и ночью. Ночью противолодочные самолеты вели поиск радиолокационными станциями, работу которых мы обнаруживали своими средствами на расстояниях, позволяющих заблаговременно уклоняться погружением. Используя это преимущество, несмотря на 5–6 срочных погружений из-за режима РДП, за ночь мы успевали полностью подзаряжать аккумуляторную батарею, что обеспечивало дневную работу в подводном режиме»[1077].

Кеннеди в Вашингтоне встречался с Ахмедом Бен Беллой, лидером Алжира, только что — в июне 1962 года — получившего независимость не без кубинской поддержки.

Бен Белла собирался из США на Кубу и интересовался намерениями Кеннеди в отношении нападения на остров, предупредив:

— Это было бы непоправимой ошибкой для Соединенных Штатов и потерей престижа как среди латиноамериканских, так и африканских народов.

Когда Бен Белла спросил Кеннеди в третий раз, тот ответил, что в данный момент американское правительство «не имеет никаких планов военного выступления против Кубы».

— Но если будет доказано, что Советский Союз организует на кубинской территории военные базы не оборонительного и наступательного характера, то правительство США пересмотрит свои планы и не может дать никакой гарантии за свои будущие действия.

Бен Белла передаст эти слова Фиделю, тот Алексееву, а посол в Москву[1078].

Сотрудничество Кубы с Алжиром продолжится, вскоре Кастро направит туда свои войска — это был первый случай использования кубинских вооруженных сил за рубежом[1079].

15 октября были проявлены и напечатаны сделанные днем раньше во время разведывательного полета первые снимки, стало очевидно, что СССР и в самом деле размещает на Кубе ракеты.

Аллен Даллес замечал: «В случае с Кубой оценку смогли подготовить незамедлительно, потому что ей предшествовала многолетняя работа высококвалифицированных специалистов в области аэрофотодешифровки. Эти мужчины и женщины достигли высочайшей компетенции, изучая длительное время предшествующие снимки ракет. То, что для новичков показалось бы неразборчивым, расплывчатым и могло бы привести к неверному истолкованию, для квалифицированных экспертов было четкой и достоверной информацией, когда они изучили эти снимки…

В данном случае можно говорить о счастливом сочетании классических методов сбора информации с научными методами, что принесло чрезвычайно ценные результаты. Наши секретные агенты и кубинские эмигранты сообщали, что на острове ведется строительство каких-то объектов, похожих на ракетные базы. Они указали районы, где шло строительство, а это повлекло за собою необходимость получения новых доказательств путем авиационной рекогносцировки»[1080].

Радиус действия ракет, сообщали аналитики разведки, позволял им достичь большей части территории США, и не было сомнений, что ядерные боеголовки либо уже находились на Кубе, либо должны были там вскоре появиться.

Банди, обеспокоенный состоянием здоровья Кеннеди после очередной предвыборной поездки, не стал тревожить его в тот же вечер[1081]. Он решил дать ему спокойно выспаться. Он понимал, что президент ничего не сможет решить с ракетами ночью, лучше доложить утром на свежую голову. Кроме Банди и руководства разведки, вечером 15 октября информацию получил Дин Раск и его сотрудники в Госдепартаменте, Макнамара и заместитель министра обороны Росвелл Гилпатрик[1082].

Дин Раск свидетельствовал: «К полуночи 15 октября все старшие советники президента Кеннеди знали о фотографиях». Сообщать о них общественности не спешили, и Раск объяснял почему: «Критики бы кричали, что “советские МБРы и так уже могут нанести удар по Соединенным Штатам. Зачем так возбуждаться из-за ракет на Кубе”. Мы также опасались, что преждевременное раскрытие могло привести к панике, растерянности и даже к массовому исходу из наших городов»[1083].

В Пентагоне такое развитие событий, как размещение советских ракет на Кубе, теоретически не исключали, и на этот случай уже были разработаны два плана действий. Один предусматривал воздушный удар по пусковым установкам и вторжение на остров после бомбардировок с воздуха[1084].

В тот день все шесть американских подводных лодок с баллистическими ракетами «Поларис», базировавшиеся в Холи-Лохе, Шотландия, вышли в море на свои боевые позиции. Подводная лодка «Авраам Линкольн», вооруженная ракетами «Поларис», сократила время прохождения капремонта и вышла в море из Холи-Лоха вместе с двумя другими лодками, прибывшими из Нью-Лондона[1085].

16 октября. Вторник

В Москве Хрущев впервые принял нового посла Соединенных Штатов — Фоя Колера. Как сообщила пресса, «встреча прошла в атмосфере откровенности и взаимопонимания».

Вопрос о Кубе не поднимался: ни Хрущев, ни Колер еще не подозревали о последних достижениях американской разведки. Хрущев сказал Колеру о своих планах посетить сессию Генеральной Ассамблеи ООН в ноябре и обсудить с Кеннеди вопросы по Западному Берлину[1086]. Колер записал слова советского премьера: американцы «могут быть уверены в том, что до встречи он не будет предпринимать никаких шагов, которые могли бы осложнить ситуацию».

«Колер показался отцу более сухим и формальным по сравнению с Томпсоном, каких-то личных симпатий при первом знакомстве не возникло, — вспоминал Сергей Хрущев. — Вечером отец сказал, что, возможно, еще не раз придется пожалеть о переменах в американском посольстве. Нельзя сказать, что он настроился пессимистично, он тут же добавил: притрется, пообвыкнется, необходимо время»[1087].

Отчет Колера о продолжительной беседе с Хрущевым прибыл в Вашингтон утром того же дня, где его внимательно и с удивлением прочли все заинтересованные лица.

Президент Кеннеди был еще в постели и листал утренние газеты, когда к нему вошел Макджордж Банди. Извинился за раннее вторжение и произнес:

— U-2 обнаружил две ядерные ракеты и шесть транспортов с ядерным оружием к юго-западу от Гаваны.[1088]

Первую реакцию президента описывали свидетели.

«Кеннеди, хотя и был зол на попытки Хрущева обмануть его и сразу понял важность информации, но воспринял новость спокойно, хоть и с выражением удивления на лице»[1089], — свидетельствовал Соренсен.

Но, похоже, это было не просто удивление. Скорее, изумленный гнев, красноречиво выраженный в его восклицании:

— Он не может так со мной поступить![1090]

Банди вспоминал: «Когда я сообщил президенту эту плохую новость незадолго до девяти часов во вторник утром 16 октября, его первая реакция, от которой он никогда на отступал, была такой: для ответа на советский вызов могут потребоваться не одни только слова»[1091].

Роберт Кеннеди тоже вспоминал то утро… «Во вторник утром 16 октября 1962 года, вскоре после девяти часов президент Кеннеди позвонил и попросил меня прийти в Белый дом. Он сказал мне только, что у нас крупные неприятности. Немного спустя у себя в кабинете он сказал мне, что один из U-2 только что вернулся с фотографической миссии и что Разведывательное сообщество пришло к убеждению, что Россия размещает ракеты и ядерное оружие на Кубе.

Это было началом Кубинского кризиса — столкновение двух гигантских атомных держав, которое подвело мир к краю пропасти ядерного разрушения и конца человеческого рода. С этого момента в кабинете президента Кеннеди вплоть до воскресного утра 28 октября это стало моей жизнью, а также жизнью американцев, русских и всего мира»[1092].

«Советский шаг был предпринят так стремительно, так секретно и с таким большим сознательным обманом, он был таким неожиданным отходом от советской практики, что представлял собой провокационное изменение в деликатном статус-кво»[1093], — объяснял Теодор Соренсен остроту американской реакции на новость о размещении ракет.

Кеннеди немедленно собрал группу помощников и военных специалистов для выработки стратегии действий в кризисной ситуации. Группа позднее получит официальное название «Исполнительный комитет Совета национальной безопасности» — «Экском». Почему Кеннеди решил не обсуждать столь важный вопрос в формате всего официального Совета национальной безопасности? Джордж Болл объяснял состав «Экскома» так: «Это была коллекция, специально собранная на конкретный случай; казалось неприемлемым обсуждать столь чувствительную проблему всему СНБ, среди постоянных членов которого встречались такие лишние фигуры, как глава офиса чрезвычайного управления, отвечавший за состояние жилого фонда внутри страны»[1094].

В «Экском» помимо президента Джона Кеннеди вошли «лучшие и ярчайшие»: государственный секретарь Дин Раск, министр обороны Роберт Макнамара, директор ЦРУ Джон Маккоун, министр юстиции Роберт Кеннеди, министр финансов Дуглас Диллон, помощник президента по национальной безопасности Макджордж Банди, помощник президента Теодор Соренсен, заместители госсекретаря Джордж Болл и Алексис Джонсон, председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Максвелл Тэйлор, заместитель госсекретаря по делам Латинской Америки Эдуард Мартин, бывший посол в СССР и советник президента по советским делам Ллевелин Томпсон, заместители министра обороны Росуэлл Гилпатрик и Пол Нитце. Кроме них, добавляет Роберт Кеннеди, «время от времени присутствовали на собраниях: вице-президент Линдон Джонсон, посол при ООН Эдлай Стивенсон, специальный помощник президента Кен О’Донелл, заместитель директора Информационного агентства Соединенных Штатов Дон Вильсон»[1095].

Грэм Аллисон и Филипп Зеликов философски замечают: «Четырнадцать участвовавших в этом деле человек были весьма значимыми фигурами — умные, способные, преданные люди, все с огромной привязанностью к Соединенным Штатам… Если бы шестеро из них были президентами США, я думаю, планета могла бы быть взорвана»[1096].

Первое заседание «Экскома» состоялось 16 октября в 11.45, в зале заседаний Кабинета министров рядом с Овальным офисом президента. «Комната Кабинета в Белом доме небольшая, — описывал то место, где в ближайшие дни будут решаться судьбы планеты, недавний предшественник Кеннеди Гарри Трумэн. — В ней доминирует огромный странной формы стол, подаренный президенту Джесси Джонсом, вокруг которого в кожаных креслах располагается президент и члены его Кабинета»[1097].

Кеннеди играл со своей пятилетней дочкой Каролиной, пока члены «Экскома» рассаживались. Вскоре появились и главные докладчики из ЦРУ во главе с исполняющим обязанности директора Маршала Картера: Маккоуна опять не было, на сей раз у него скончался приемный сын, и он был занят похоронами на Западном побережье. Картера сопровождали Артур Ландал из Национального центра по расшифровке фотоснимков и его сотрудник Сидни Грэйбил.

Каролина отправилась к маме. «Когда девочку забрали, — писал историк Алан Бринкли, — совещание началось: начались две самые мучительные, и, возможно, самые важные недели двадцатого столетия»[1098].

— О’кей, — без затей начал президент.

— Сэр, вот результат фотографирования, сделанного в воскресенье, — начал Ландал. — Мы видим здесь пусковые площадки для баллистических ракет средней дальности и два военных лагеря на южной оконечности Сьерра-дель-Росарио, в центрально-западной части Кубы.

— Где именно? — поинтересовался президент.

— Центр-запад, сэр. Вот те три объекта, о которых мы говорим. В одном из лагерей расположены по меньшей мере 14 покрытых брезентом трейлеров с ракетами размером 67 футов в длину, и 9 футов — в ширину. Общая длина трейлеров вместе с буксирными сцеплениями составляет примерно 80 футов. В другом расположении есть различные транспортные средства и палатки, но нет трейлеров с ракетами.

— Вот пусковые установки, — вступил в разговор Картер. — А там выше — ракетные базы. В этом случае трейлер с ракетами перемещается к пусковой площадке. Пусковая площадка этого орудия находится здесь.

Ландал водил указкой по фотографии:

— Здесь по меньшей мере восемь трейлеров, покрытых брезентом. По всей вероятности, размещены четыре пусковые ракетные установки. Они еще не развернуты.

— Она готова выстрелить?

— Нет, сэр.

— Это не исключает возможности, что одну из них можно привести в состояние боевой готовности намного быстрее, — заметил Макнамара.

— Да, одну из них можно, действительно, быстрее привести в состояние боевой готовности, — подтвердил Картер. — Наши люди считают, что ее установили, возможно, в начале сентября. У нас было два визита советских судов с восьмифутовыми контейнерами с обеих сторон… Первый раз судно заходило в конце августа, а второй раз — в начале сентября. Это ракета наземного базирования. И согласно лишь косвенным уликам о действиях Советского Союза, эту ракету можно разместить, нацелить и запустить в течение 6 часов. Видимо, мы обнаружили ракеты на ранней стадии развертывания. Очевидно, что их не пытались немедленно привести в действие. Возможно, потому что за ними не следили.

Для развернутого выступления президент дал слово Раску, который сразу задал тон:

— Господин президент, это, безусловно, очень серьезное событие. Это то, чего никто из нас не ожидал, не верил, что Советы зайдут так далеко. Они отрицали, что имели намерения создавать свои базы в этом полушарии. Это, по сути, советская база. Теперь нам надо привести в движение цепь событий, которые уничтожат эту базу. Мы не можем просто спокойно сидеть и ждать. Вопрос заключается в том, сделаем ли мы это с помощью неожиданной, необъявленной атаки или мы будем повышать ставки кризиса до той точки, когда другая сторона очень сильно задумается о том, чтобы сдаться.

Вещь, которой я уделяю большое внимание: не может быть такой вещи, как односторонние действия Соединенных Штатов. Это затрагивает 42 наших союзника, и наши действия могут вызвать конфронтацию в разных местах, и это увеличивает риск прямых действий против наших союзников и наших сил в других частях мира[1099].

Макнамара не вдавался в дипломатию и предложил строить дальнейшее обсуждение на согласии по двум вопросам:

— Во-первых, если мы наносим удар с воздуха по этим установкам или по любой части Кубы, мы должны согласиться сделать это до того, как ракетные установки будут приведены в готовность. Во-вторых, я вношу предложение, чтобы авиационные удары были нацелены не только на установки ракет, но также на аэродромы, которые могут оставаться еще невыявленными, плюс на все потенциальные места хранения ядерного оружия.

Руководитель ОКНШ генерал Тейлор тоже мыслил исключительно военными категориями. Он сразу предложил три этапа будущей операции:

— Первое, нужна начальная пауза, чтобы полностью подготовиться, занять нужную позиции в отношении всех целей, чтобы сделать работу как можно лучше. Затем почти одновременно удар с воздуха, как сказал министр обороны, по ракетам, аэродромам, ядерным объектам, которые нам известны. Параллельно — морская блокада. В то же время — укрепление Гуантанамо и эвакуация оттуда семей военных. Затем, по мере того, как мы мобилизуемся, можно принять решение: осуществлять вторжение или нет. Это самый тяжелый в военном отношении вопрос, который мы должны изучить очень тщательно, прежде чем наша нога глубоко увязнет в кубинской грязи[1100].

В мемуарах Тейлор напишет про свою позицию в те дни: «Я был дважды ястребом: во‐первых, как человек, говоривший от имени начальников штабов, во‐вторых, исходя из своих личных убеждений»[1101].

Основные линии поведения были уже намечены. Они не предполагали особого упора на дипломатию. Кеннеди дал добро на проведение разведки и быструю разработку всех мыслимых планов военных действий. На том и разошлись, договорившись вновь собраться в 18.30.

Кеннеди продолжил свою работу по президентскому графику. Выносить проблему в публичную плоскость ему пока явно не хотелось. Президент отправился в сопровождении посла США в ООН Эдлая Стивенсона на официальный ланч с кронпринцем Ливии. Затем Кеннеди пригласил Стивенсона в свои апартаменты и показал ему полученные с U-2 фотографии.

— Я полагаю, нет альтернативы тому, чтобы атаковать с воздуха и вымести их или предпринять другие шаги, чтобы вывести это оружие из строя, — заметил президент.

На что многоопытный Стивенсон воскликнул:

— Не надо наносить воздушных ударов, пока мы не испробуем все возможности для мирного решения!

Это был глас вопиющего в пустыне. По крайней мере, на тот момент.

Затем Стивенсон отправился в Госдеп, где присоединился к обсуждению с участием Раска, ведущих экспертов по СССР Болена и Томпсона и заместителя госсекретаря по латиноамериканским делам Эдвина Мартина. А в кабинете Роберта Кеннеди в Министерстве юстиции мозговой штурм проводила команда, которая уже не первый месяц готовила операцию «Мангуст». Наиболее воинственный тон задавал отвечавший за нее в ЦРУ Ричард Хелмс, будущий директор Центральной разведки[1102].

К вечернему заседанию у президента Картер не мог предложить каких-то новых свидетельств наличия ракет. Кеннеди все еще не уверен:

— И все же вы ничуть не сомневаетесь, что это ракета средней дальности?

— Нет, — ответил Картер. — У нас нет никаких сомнений.

— Вы видели сами ракеты, а не просто контейнеры, так ведь? — уточнил Раск.

— На фотографии настоящая ракета, — уверил Картер. — У нас нет сомнений, сэр. Это настоящие ракеты. Это не камуфляж или плохо скрываемые попытки одурачить нас[1103].

Роберт Кеннеди потом признавал: «Лично мне приходилось верить им на слово. Я тщательно разглядывал эти снимки, и то, что я видел, походило на расчищенный участок поля для фермы или фундамента дома. Позже я с облегчением услышал, что точно так же реагировали почти все присутствовавшие на встрече, включая президента Кеннеди. Даже несколько дней спустя, когда работа на этом объекте продвинулась, он заметил, что место выглядело как футбольное поле»[1104].

Банди тоже еще полон сомнений:

— Как много мы знаем, Пат? Я не хочу сказать, что не согласен с вашим мнением, но здесь главное избегать суждений, которые могут привести к настоящей катастрофе, нельзя полагаться на неверные догадки, как может оказаться в этом случае. Откуда мы действительно знаем, что это за ракеты, и какова у них дальность действия?

— Только на основании показаний приборов, которыми мы располагаем на данный момент, и согласно нашим экспертам и данным Комитета по управляемым ракетам и астронавтике, который заседает уже целый день. Эти показания идентичны тем, которые мы получили в Советском Союзе, мы их полностью проверили.

— Чем подтверждается их подлинность? — настаивал Банди. — В этом суть моего вопроса: откуда мы знаем, как именно сработает эта советская ракета?

— Кое-что мы знаем на основании исследований дальности действия, которые нами проводились в последние два года, — пояснил Картер. — А также на основании сравнения с характеристиками (размер, длина, и диаметр) наших ракет. Что касается именно этих ракет, то мы знаем этот тип советских ракет, технические характеристики их нам знакомы.

— Я в курсе, что мы их знаем, я в курсе, что у нас все это представлено в графиках и схемах. Но я не знаю, откуда мы это знаем, — не успокаивался Банди.

— Ну, мы получили информацию от ряда источников, в том числе и IRONBARK, материалы исследований дальнобойности ракет, которые мы проводили последние несколько лет, — заверил Картер.

Под условным названием скрывался суперагент американской разведки в Москве Олег Пеньковский.

Макнамара сказал свое весомое слово:

— Все полученные данные позволяют сделать единственный вывод, что это баллистические ракеты средней дальности[1105].

Роберт Кеннеди передавал общее настроение: «Доминирующим чувством было шокированное изумление. Хрущев нас обманул, но мы и сами себя одурачили. Никто в правительстве никогда не предупреждал президента Кеннеди, что русское вооружение Кубы будет включать в себя баллистические ракеты… Теперь, утром 16 октября, когда представители ЦРУ растолковали нам полученные с U-2 снимки, мы поняли, что все советские заверения были ложью, одним гигантским сплетением лжи. Русские размещали на Кубе ракеты, продолжали перевозить их на своих судах, и уже приступили к постройке стартовых комплексов в то же самое время, когда звучали самые разные частные и публичные заверения со стороны председателя Хрущева в адрес президента Кеннеди»[1106].

Раску пришла шальная мысль: а почему бы на этой почве для начала не поссорить Кастро с русскими, которые подвергли Кубу смертельной опасности ответных ударов, в необходимости которых сам Раск, похоже, даже не сомневался.

— Возможно, это одна сотая шанса. Но в любом случае мы очень заинтересованы в том, чтобы послания были отправлены непосредственно и к Кастро, и к Хрущеву перед началом ударов.

Заместитель Раска по латиноамериканским делам Мартин представил возможный текст заявления:

— Это будет устное извещение, которое мы передадим через третье лицо, там будет сообщаться, что нам известно о существовании пусковых ракетных установок. Во-вторых, отметим то, что эта операция угрожает безопасности США. Это нарушение двух положений, которые были Вами объявлены. Первое — это ракеты класса «земля — земля», второе — очевидно, что это советская база на Кубе. В-третьих, мы считаем, что это повлечет за собой очень серьезные проблемы для Кастро. В сложившихся обстоятельствах мы хотим знать, понимает ли он, в каком положении находится и как его использует Советский Союз. Мы также сообщим о том, что нам придется известить наш народ о существующей здесь опасности, и через несколько дней мы перейдем к надлежащим действиям. И мы будем так действовать, пока не получим от него ответ, что он готов предпринять меры, чтобы советские войска покинули базу. На ответ мы ему дадим 24 часа.

Президента Кеннеди такой замысловатый план не заинтересовал. Поначалу он явно жаждал крови. Большой крови. Он обратился к министру обороны.

— Вы можете немного рассказать о военной стороне дела? Конечно же, прежде всего, вы предлагаете их уничтожить?

Макнамара тоже изначально не рассматривал другого пути:

— Да, господин президент. Генерал Тейлор только что беседовал с начальниками штабов, командующие родами войск подробно изучили это дело. На уничтожение только одних ракет или ракет и самолетов МиГ, и ядерных запасов, если мы определим их местонахождение, уйдет 24 часа с момента предупреждения. То есть 24 часа между принятием решения и ударом, причем решение нужно принять не ранее этой пятницы [19 октября], а удар будет нанесен соответственно в субботу [20 октября], или позднее, но между принятием решения и ударом пройдет 24 часа.

Генерал Тейлор хотел бы прокомментировать ситуацию, но командующие настоятельно высказываются против подобной атаки. Считаем, что в этом случае на Кубе слишком много объектов останутся невредимыми. Мы еще точно не рассчитали конкретное число вылетов, необходимых для достижения нашей цели. Мы можем совершать более 700 вылетов ежедневно. Маловероятно, чтобы для уничтожения столь незначительной цели понадобилась такая военная мощь, но такими силами обладает одна наша авиация, с учетом же сил флота число вылетов значительно увеличится. Начальники штабов рассмотрели и другие варианты, включая вторжение.

— В ходе этой операции будут уничтожены три пусковые площадки плюс все МиГи? — поинтересовался президент.

Вопрос о возможных советских и американских потерях пока еще даже не приходил в головы «лучших и ярчайших».

— Можно уничтожить только три пусковые ракетные площадки, или три пусковые площадки и МиГи, или три пусковые ракетные площадки, и МиГи, и ядерные запасы, и посадочную площадку, и так далее в зависимости от характера удара, — предложил широкое меню Макнамара.

— Одни только три пусковые площадки будут…

— Будут уничтожены в течение 24 часов с момента предупреждения, и для этого потребуется относительно небольшое число вылетов. Другими словами, воздушный удар продлится менее одного дня.

Вслед за министром обороны слово взял генерал Тейлор:

— Это точечная цель, господин президент. Никогда нельзя быть абсолютно уверенным, что все объекты будут поражены. Но, как сказал министр, командующие, участвовавшие в заседании комитета начальников штабов, пришли к единодушному решению, что будет ошибкой идти на поражение только этого объекта, потому что может последовать ответный удар, а он может оказаться пагубным. Наша рекомендация: собрать все данные разведки, все фотографии, которые нам нужны, в течение последующих 2–3 дней без всякой спешки. Затем оценить этот объект. Если он действительно угрожает США, его нужно смести одним мощным ударом.

— Это уничтожит истребители, бомбардировщики и…

— Истребители, бомбардировщики. Судя по этой фотографии, здесь могут быть бомбардировщики Ил-28. Вполне вероятно, что они там есть.

— Вы считаете, что справитесь с этим за день? — уточнил президент.

— Мы считаем, что в ходе первой атаки мы уничтожим значительную часть объектов, — поскромничал Тейлор. — Мы никак не уничтожим их все, господин президент. Нам придется совершать повторные атаки в течение нескольких последующих дней. На все уйдет пять дней, по нашим подсчетам. А тем временем мы примем решение, вторгаемся ли мы на остров или нет.

Так за столом моментально появились и план бомбардировок, и план вторжения на Кубу для уничтожения ракет. Мне не попадались какие-либо планы бомбардировок или вторжения в Турцию или в Италию для уничтожения американских ракет, которые бы обсуждались в Москве. По сравнению с собравшимися в Белом доме «лучшими и ярчайшими» Хрущев был сущим «голубем». Любые переговоры, компромиссы, политические решения были сметены со стола решительной рукой и без каких-либо возражений со стороны Кеннеди. Макнамара перешел к делу:

— Господин президент, я хотел бы вкратце представить вам три плана действий, которые мы обсудили. Первый план я бы назвал политическим, о чем сегодня утром говорил секретарь Раск: мы обратимся к Кастро и к Хрущеву, будем вести обсуждение с нашими союзниками. Мы будем действовать открыто, выбирая политические методы для решения этой проблемы. Думаю, что это не приведет к каким-либо положительным результатам, и это почти полностью исключает дальнейшие военные действия. А поскольку угроза того, что военная операция начнется после того, как они получат ядерное оружие, очень велика, мы отвергнем этот план, особенно учитывая тот факт, что там окажутся и самолеты, и ракеты.

Зато тут же был вброшен план, предусматривавших военное нападение на Советский Союз.

— Второй план действия: мы объявим о незамедлительном начале блокады против наступательных средств на Кубе и о том, что наша разведка будет регулярно вести наблюдательные действия в будущем и что мы будем готовы немедленно атаковать Советский Союз в случае каких-либо наступательных действий против США со стороны Кубы.

— Атаковать кого? — не поверил своим ушам Банди.

— Советский Союз, — ничтоже сумняшеся подтвердил Макнамара. Правда, добавил: — В случае если Куба предпримет какие-либо наступательные действия против США. У этого плана, не подразумевающего военных действий против Кубы, есть значительные недостатки.

Но третий план действий — это один из вариантов военной операции против Кубы, Согласно ему операция начнется с воздушной атаки на ракеты. Начальники штабов высказываются категорически против такой ограниченной воздушной атаки. Но даже такая атака будет очень интенсивной. Мы совершим не 20, не 50 и не 100 вылетов, а порядка нескольких сотен вылетов. А для того, чтобы обрушить еще более сокрушительный удар на МиГи, аэродромы, на возможные хранилища ядерного оружия, на радарные установки, на ракеты класса «земля — воздух», потребуется, как предложил Макс, от 700 до 1000 вылетов в день в течение пяти дней. Это очень приблизительный план, одобренный командующими родами войск, и, по их мнению, именно такую атаку следует осуществить. Далее, на последующее за атакой вторжение потребуются десятки тысяч солдат, от 90 до 150 тысяч человек.

Перспектива тотальной войны с Советским Союзом руководство американского военного ведомства не сильно смущала.

— Я почти уверен в том, что за любым из этих военных действий последует атака со стороны Советского Союза в любой точке мира, — произнес Макнамара. — Может, это того и стоит. Возможно, нам стоит заплатить эту цену. Почти наверняка одновременно с первыми ударами с воздуха придется начать частичную мобилизацию. А вторжение, которое последует за воздушной атакой, должно будет сопровождаться крупномасштабной мобилизацией, очень крупномасштабной мобилизацией, что, безусловно, превысит наши полномочия, предоставленные Конгрессом, и поэтому придется объявить чрезвычайное положение в стране. Мы должны быть готовы — как в случае мощной, так и в случае менее разрушительной военной атаки — к восстанию на Кубе, что заставит нас форсировать события. Мы будем вынуждены либо смириться с его неудачей, либо начать вторжение, чтобы поддержать восстание.

Раск попросил у Кеннеди разрешение прокомментировать услышанное и все же обсудить политическую сторону вопроса.

— Я полагаю, что любой план действий подразумевает серьезное политическое вмешательство. Это повлияет на все политические курсы, взгляды, затронет стратегическую обстановку в целом. Я думаю, что нет такого понятия, как неполитический курс действий. Я также считаю, что нужно решить, какие политические шаги, если вообще такие предполагаются, мы предпримем…

Кеннеди решил, что настало и его время высказывать свое мнение, которое у него еще явно не вырисовывалось:

— Нет ни малейшего сомнения: если бы мы объявили, что там расположены пусковые площадки для запуска ракет средней дальности, мы бы обеспечили себе значительную политическую поддержку после того, как я сделаю заявления. И тот факт, что мы объявили о нашем намерении оказывать сопротивление, действительно возложит бремя на Советский Союз. Я считаю, что сегодня вечером нам следует подумать о следующем: если мы сделаем заявление о том, что наша разведка обнаружила, и если мы направим Хрущеву ноту, сообщение… Я не думаю, что Кастро следует знать о том, что мы уделяем этому столько внимания, больше чем… По прошествии времени все это, может, уляжется, изменится. Не думаю, что он будет вести себя так же. Итак, направить ноту Хрущеву? Я думаю, что из моего заявления прессе явственно следовало, при каких условиях мы не будем ничего предпринимать и при каких будем. Он должен понимать, что мы все выясним. Ведь именно он создал эту опасность, не так ли? Ведь это он изображает, что он Господь Бог, а не мы.

— А его заявление Колеру и тому подобное — абсолютное лицемерие, — подхватил Раск.

Макнамара поспешил опустить гражданское руководство США на грешную землю:

— Куба. Велика вероятность того, что они достаточно быстро могут привести ракеты в состояние готовности, если конечно, как предположил генерал Картер, для запуска их системы не потребуется шесть часов. Но будь то шесть часов или две недели, мы не знаем, сколько времени уже прошло. Мы также не знаем, какими средствами доставки они обладают для боеголовок. Мы не знаем, каковы средства доставки для их фугасных бомб. Определенно их фугасные бомбы обладают мощным потенциалом, в том смысле, что они могут сбросить одну или две или десять фугасных бомб вдоль Восточного побережья. И это минимальный риск, которому мы подвергнем нашу страну, если мы сделаем предупреждение.

Любопытно, что планирование массированного удара по Кубе осуществлялась при полном незнании того, каков ядерный потенциал Советского Союза на острове. Да и вообще масштабов советского военного присутствия, которые так и останутся загадкой для высшего американского руководства.

Тейлор подхватил мысль Макнамары об уязвимости Америки:

— Господин президент, мы очень уязвимы для обычных вооружений и бомбардировок с малой высоты в районе Флориды. Вся наша воздушная оборона ориентирована в других направлениях. Мы никогда не были готовы к бомбардировкам с малой высоты. Поэтому высока вероятность того, что обычные вооружения МиГов нанесут нам определенный ущерб.

О ядерных возможностях советских войск ни слова.

— Да. Но они уничтожат не все на свете, нанесут незначительный урон. Если будет нанесен один удар, — возразил президент Кеннеди.

Мысль о возможности использования советского ядерного оружия пришла в голову министру финансов Диллону:

— А если они применят ядерное оружие?

Кеннеди на это глубокомысленно и весьма опрометчиво заметил:

— Ну, если они применят ядерное оружие… Вы должны исходить из того, что они этого не сделают.

— Думаю, будут применены обычные вооружения, — подыграл президенту Роберт Кеннеди. О плохом думать не хотелось.

— Я не думаю, что они решат применить ядерное оружие, если, конечно, не собираются развязать ядерную войну, — подхватил и Раск. — Я так не считаю, не рассматриваю даже такую возможность.

С этим согласился и Банди.

— Мы, конечно же, заблуждались по поводу планов Хрущева на Кубе. Теперь нет сомнений на этот счет. Не многие из нас думали, что он разместит установки ракет средней дальности на Кубе.

— За исключением Джона Маккоуна, — напомнил Банди.

Кеннеди вынужден был согласиться. Но Банди поставил новый вопрос: а может, Вашингтон сильно преувеличивает степень угрозы от советских ракет?

— Вопрос, который я хотел задать, не связан с тем, что мы сейчас обсуждали, я знаю, что для всех нас он является очень спорным: как повлияют на стратегическое положение США ракеты средней дальности на Кубе? Насколько сильно это изменит стратегический баланс?

Макнамару врасплох не застать:

— На самом деле сегодня я задал этот вопрос начальникам штабов. Они ответили: «Существенно». Я же считаю, ничуть не изменит.

Банди согласился:

— Не сильно изменит.

— В прошлом месяце мне следовало бы сказать, что мы к этому безразличны, — заявил президент. — Какая разница? В любом случае, у них достаточно возможностей для того, чтобы разбомбить нас прямо сейчас. Так, на чем мы остановились? …Не думаю, что послание к Кастро имеет большой смысл. Прежде всего, нужно проинформировать правительства в Латинской Америке, как предлагает госсекретарь. Затем членов НАТО, людей, которые имеют право быть предупрежденными: премьер-министра Британии Гарольда Макмиллана, де Голля. Допустим, за 24 часа до начала наших действий мы предупреждаем Макмиллана. Мы делаем публичное заявление о том, что мы обнаружили на острове. Это будет своего рода сообщением о существовании ракет, и все смогут сделать выводы, какие посчитают нужным[1107].

Проблема с союзниками была очевидна, и ее хорошо сформулировал Соренсен: «Большинство западных европейцев вовсе не заботила Куба, и они думали, что мы слишком возбудились из-за нее. Они давно привыкли жить по соседству с советскими ракетами. Ситуация казалась еще хуже в Латинской Америке, где невмешательство США было религией, но провал со вмешательством поднял бы кастровскую коммунистическую волну»[1108].

— Допустим, мы начнем операцию в субботу, — продолжал свои рассуждения президент. — А в пятницу мы сообщим о том, что баллистические ракеты средней дальности, их существование, представляют страшную угрозу для нашей безопасности и что нужно предпринять соответствующие меры.

Роберта Кеннеди перспектива предварительного оповещения противника до его уничтожения не устроила:

— А мы можем послать самолеты до заявления, которое будет сделано в 6.00 утра в воскресенье? И примерно в то же время или одновременно отправить самолеты, чтобы удостовериться, что они не предпринимают никаких действий и шагов и что мы можем начать вторжение, если они приведут ракеты в действие и тому подобное. Мы придем и уничтожим… Это сработает как часовой механизм, если мы направим туда самолеты и ликвидируем их.

Макнамара был не столь оптимистичен:

— И на самом деле, они могут быть приведены в действие до того, как мы сообщим о нашем намерении начать вторжение и действительно его начнем. Это очень большая угроза для этого побережья. Я не знаю, как правильно оценить ситуацию, поскольку мы не знаем, за какое время можно привести ракету в готовность…

— Время обратного отсчета составляет 40 минут, — поделился своими знаниями Тейлор. — Примерно столько, согласно оценкам.

Замминистра обороны Гилпатрик задал еще один здравый вопрос, ранее ускользнувший от членов «Экскома»:

— Вы хотите сказать, что удар должен предшествовать любой общественной дискуссии?

— Я думаю, да, — ответил его непосредственный начальник Макнамара. — Если вы собираетесь нанести удар. Считаю, что перед тем, как делать какие-либо заявления, нужно решить, будете ли вы наносить удар или нет. Если вы будете наносить удар, то никаких заявлений делать не нужно.

— Это правильно, — поддержал Банди.

Президент Кеннеди начинал склоняться к решению:

— Посмотрим сегодня к вечеру. Мне кажется, нам следует действовать по плану номер два, как мы его назвали, по которому мы нанесем удар, и вы должны быть готовы к выполнению, если вы хотите реализовать план номер один.

Банди согласился.

— Это включает вторжение? — с надеждой спросил Роберт Кеннеди, уже год занятый подготовкой такого вторжения.

— Нет, — разочаровал президент брата, хотя и не исключил такой вариант. — Я бы сказал, это — план номер три. Давайте прежде всего исследуем воздушное пространство, чтобы я мог решить, по первому или второму плану нам действовать. Согласно первому нужно будет уничтожить эти ракеты. Если там есть еще, об этом мы узнаем в ближайшие 24 часа… По второму плану мы должны уничтожить все самолеты. А по третьему — начать вторжение.

— Придется уничтожить и пусковые площадки зенитных ракет, господин президент, — напомнил Картер.

— О’кей, но это включено во второй план.

Соренсен попытался подвести некоторый промежуточный итог:

— В этом смысле, господин президент, существует комбинация планов, которые можно рассмотреть, а именно: удар ограниченной силы, а потом или одновременно мы отправим извещения Кастро и Хрущеву, что послужит им доказательством того, что мы всего лишь исполняем то, о чем говорилось в наших заявлениях.

— Именно об этой проблеме нам следует подумать ближе к ночи, — заметил Кеннеди. — Мы должны подумать вот о чем: если мы ударим по Кубе, как мы тут об этом уже говорили, и уничтожим все их самолеты и все остальное, у вас не останется веских аргументов против того, чтобы начинать вторжение.

— Я думаю, что более разумно нанести ограниченный удар и готовиться к вторжению спустя пять дней, если не случится что-нибудь неблагоприятное, — предложил Болл.

Генерал Тейлор сформулировал свою позицию:

— Лично я, господин президент, против вторжения. Но тем не менее я за то, чтобы уничтожить все вооружения, которые могут нанести удар по США.

— Но вы не сторонник вторжения? — как-то даже удивился Кеннеди.

— На данный момент нет. Нет, сэр. Мы не хотим брать на себя обязательства, которые скуют нас в отношении Западного Берлина.

Действительно, вспомнить о том, что будет с американцами в Западном Берлине, если начнут убивать советских солдат на Кубе, было нелишне.

Ситуация была неоднозначной. Никто из военного командования не мог гарантировать Кеннеди, что все обнаруженные ракетные базы можно уничтожить одним ударом, и никто не был уверен, что были выявлены все советские базы. Не более привлекательно выглядел и другой вариант — массовое вторжение на Кубу наземных сил. Для подготовки требовалось время, и Пентагон не хотел начинать мобилизацию или масштабное перемещение войск прежде, чем все советские ракеты будут уничтожены.

А Роберт Кеннеди уже размышлял на перспективу:

— Господин президент, когда мы вечером будем обсуждать эту проблему, нам, по моему мнению, следует также подумать о том, что станет с Кубой через год или два. Предположим, мы начинаем и уничтожаем эти базы. Не знаю, что помешает им заявить: «Через полгода мы построим новые базы».

— После нанесения удара придется устроить блокаду, — предложил Макнамара, впервые произнеся это слово — «блокада».

Роберту Кеннеди идея поначалу пришлась не по душе:

— Тогда нам придется топить русские корабли. Тогда нам придется уничтожать русские подводные лодки.

Макнамара выступал как голос — относительного — разума.

— Господин президент, поэтому я и считаю, что сегодня вечером нам следует набросать альтернативный план и представить вытекающие из него последствия так, чтобы Госдепартамент и Министерство обороны пришли к согласию. Даже если мы не придем к согласию, то хотя бы зафиксируем обе точки зрения. Потому что мы пока не задумывались всерьез о последствиях наших действий.

И здесь президент поднял вопрос о мотивах решения Хрущева.

— Если это не сильно увеличит их стратегический потенциал, может хоть один эксперт по России объяснить нам, почему они это сделали?

В роли «эксперта по России» выступил Болл:

— Несколько возможных причин, господин президент. Одна из них — он дал нам слово, что приедет в ноябре в ООН. Может, он полагает, что об этом пока никто ничего не узнает и что, когда он приедет, его уловка сработает: Куба уже вооружена против США. Или, возможно, он хочет что-то выторговать в Берлине, пообещав, что разоружит Кубу, если мы поступимся частью наших интересов в Берлине и тому подобное. Это такая хитрость, чтобы что-нибудь себе выторговать.

Идея о том, что основным мотивом Хрущева была защита Кубы от готовившегося американского вторжения, в голову собравшихся прийти не могла.

— Я все же по-прежнему считаю, что вряд ли он поставлял Фиделю Кастро ядерные боеголовки, — осторожничал Банди. — Я не думаю, что это произошло или может произойти.

— Почему же он все-таки установил их там? — выяснял президент.

— Боеголовки под контролем Советского Союза, — уверил Банди.

— Правильно. Но какой в этом смысл? Это равносильно тому, как если бы мы вдруг решили разместить большое число ракет средней дальности в Турции. Это же чертовски опасно, я считаю.

— Но мы так и сделали, господин президент, — напомнил Банди.

И тут началась дискуссия совсем в духе известного анекдота: «А нас за что?»

— Да, но это было пять лет назад, — к чему-то вспомнил Кеннеди.

— Мы так делали, — дал историческую справку Алексис Джонсон. — Мы действовали именно так в Англии. Мы дали ракеты среднего радиуса Англии, когда нам не хватало межконтинентальных баллистических ракет.

— Но это было совсем другое время, — заметил президент, не поясняя, в чем именно время было другим.

Алексис Джонсон провел прямую аналогию:

— Но разве он не понимает, что ему не хватает межконтинентальных баллистических ракет? У него много ракет средней дальности, и это способ несколько их сбалансировать.

Тема быстро увяла: никто не проявил интереса к обсуждению, которое могло привести к выводам о правомерности советских действий или о том, что Соединенные Штаты уже сами сделали все то, в чем сейчас обвиняли Советский Союз.

— Думаю, любой рациональный подход к этому должен состоять в том, что это советские ракеты, что сам Хрущев никогда, никогда не вверит риск большой войны парню, столь взбалмошному и глупому, как Кастро, — ушел в сторону Болл.

Роберт Кеннеди предложил рассмотреть вариант из того широкого набора провокаций, который в рамках операции «Мангуст» уже был заготовлен в качестве предлогов для агрессии против Кубы:

— Позвольте мне сказать, стоит ли нам подумать о другом пути, о том, чтобы оказаться вовлеченными в это. Например, через Гуантанамо или что-нибудь. Или какой-нибудь корабль, который… понимаете, опять потопить «Мэн» или что-то.

Идея развития не получила. Тейлор резко поменял тему, ухватившись за упоминание Гуантанамо:

— Мы полагаем, господин президент, что по любому из этих планов мы, вероятнее всего, получим нападение на Гуантанамо, хотя бы в виде обстрела. У них есть артиллерия и минометы, которые находятся в пределах дальности эффективного огня, и как бы мы ни действовали, нам нужно обеспечить поддержку с воздуха в Гуантанамо и, возможно, усилить гарнизон.

— Вот поэтому я думаю, что если мы решим, что будем так действовать, будь то план один или два, суббота или воскресенье, то полагаю, что стоит, в зависимости от того, как будут развиваться события — вторжение, либо атака против Гуантанамо, либо какая-либо другая причина — начать вторжение, начать акции, которые дадут возможность убрать их, — произнес президент Кеннеди.

В тот момент он было решил начать большую войну, в которую неизбежно был бы втянут Советский Союз, уже в ближайший уик-энд — 20 или 21 октября.

Тут уже взмолился генерал Тейлор, которому эту авантюру, грозившую мировой войной, предстояло претворять в жизнь:

— Господин президент, лично я попросил бы вас не намечать такие сроки, как суббота или воскресенье.

— Я не намечал, — почему-то взял свои слова назад Кеннеди.

— Пока не будут все данные разведки…

— Верно, — согласился Кеннеди. — Я просто хотел, я подумал, что нам нужно двигаться. Я не хочу терять время, если мы решим, что время на нашей стороне. Думаю, мы должны быть готовы что-либо предпринять, даже если потом мы решим этого не предпринимать. Я не говорю, что мы должны это сделать.

— Все двигается, — успокоил Тейлор. — Мы сдерживали, ограничивали людей…

Кеннеди при этом продолжал настаивать:

— Понимаю. Так как насчет вторжения? Если бы мы хотели начать, что вы будете делать — и что делать нам — если через десять дней нам придется начать вторжение, если это будет необходимо?

— Мой ответ будет — в основном планирование, особенно что касается мобилизации и того, что нам делать после того, как мы уничтожим эти силы на Кубе, — заметил Тейлор. — Я могу сказать, что меры по защите с воздуха мы уже предприняли. Мы перебросили большое число истребителей на юго-восток Соединенных Штатов и постепенно налаживаем патрулирование под видом обычных мероприятий для этой части страны. Не думаем, что произойдет утечка, из-за которой рухнут наши военные планы. Повторяю, наша оборона была всегда слабой в этом районе.

Кеннеди обратился к Макнамаре:

— Господин министр, есть что-то, что… или вероятность того, что если мы начнем действовать… в ближайшие 24 часа?

— Нет, сэр, — успокоил министр обороны. — Считаю, что военный план разрабатывался довольно долго, и эта работа продолжается. Также полагаю, что все приготовления, которые мы могли сделать без риска того, что о них станет известно, и начнутся обсуждения либо у нас в обществе, либо на Кубе, были сделаны и на них дана команда. Все разведывательные меры принимаются и также дается команда. Единственное, чего мы действительно не сделали — не изучили подробно альтернативные варианты.

Это было реальной проблемой. Возможный советский ответ пока не рассматривался совсем. О том, что что-то может пойти не так, как планировалось, напомнил и Банди:

— Наша основная проблема — попытаться представить, что произойдет в мире, если мы начнем действовать, и что случится, если мы не будем предпринимать никаких действий или если нас постигнет неудача.

— Совершенно верно, — согласился Макнамара. — Именно над этим нам сегодня надо поработать.

Ну, а как быть с «Мангустом» — тем планом подрывных действий на Кубе, который уже столько месяцев так тщательно готовился? Банди напомнил о его существовании и запросил санкции на его воплощение в жизнь:

— Господин президент, у нас есть план по организации диверсий. Думаю, уместно без лишнего шума поднять этот вопрос на подобном собрании, но потребуется ваше одобрение. Как я понимаю, вы за диверсии. Вопрос в том, где мы хотим это сделать: в международных водах или там, где можно. Минировать международные воды или воды Кубы — это может поразить… Мины очень неразборчивы.

— Так вот о чем они ведут речь? — удивленно поинтересовался президент. — О минировании?

— Это один из пунктов, — пояснил Банди. — В основном это касается проникновения диверсантов, что можно всегда опровергнуть, сославшись на внутренние кубинские дела. Сейчас нам требуется указание, хотите ли вы разрешить диверсионные действия, которые могут отразиться и на нейтральных или даже на дружественных нам судах.

— Не думаю, что мы должны прямо сейчас все заминировать, не так ли? — произнес Кеннеди.

— Стоит выждать как минимум 24 часа, прежде чем… — предложил Макнамара.

Банди не успокаивался:

— Давайте запустим те силы, что на Кубе, внутренние, а не другие.

Здесь Кеннеди заинтересовало мнение человека № 2 в Соединенных Штатах, которому вскоре предстояло стать и номером один, вице-президента Линдона Джонсона.

— Господин вице-президент, что вы думаете по поводу планов один и два?

— Не думаю, что я могу добавить что-либо существенное к уже сказанному.

Вице-президент из Техаса всегда был чужим для «лучших и блестящих» из Новой Англии.

— Давайте решим, когда мы встречаемся, завтра? — начал закругляться Кеннеди. — Что мы хотим получить к завтрашнему дню. Нам нужно, чтобы Госдепартамент дал нам конкретный ответ, необходимо ли делать какое-нибудь заявление. И, во‐вторых, что вы думаете об этих альтернативных планах, которые нами обсуждались, видите ли вы смысл в том, чтобы довести это до сведения Хрущева, к примеру… Хотим ли мы, например… Добрынин регулярно…

Соренсен забеспокоился:

— Не потеряем ли мы целую неделю?

Президент все-таки вспомнил в этот момент о возможных закрытых контактах с Россией и о том, что за них отвечал его брат, к которому он и обратился:

— О, что нам надо сказать, Бобби? Вкратце, мы им будем говорить о том, что если это случится, мы собираемся… Исходя из настоящей ситуации, нам нужно действовать. И это чревато самыми серьезными последствиями. Возможно, это заставит их пересмотреть свой план. Не знаю, знает ли он, знают ли они о том, что я заявлял. Я не понимаю их точку зрения, если они в курсе того, о чем я заявил на пресс-конференции (4 сентября. — В.Н.). Не думаю, что были случаи, когда Советский Союз бросал бы такой открытый вызов, на самом деле со времен блокады Берлина.

— Будем говорить прямо, — пояснил Банди. — Господин президент, они приняли это решение, по всей вероятности, до того, как вы сделали эти заявления. Это очень важный элемент в календаре событий.

— Но ничего не изменилось, — возмутился Диллон.

— Да. Они ничего не изменили, — согласился Банди. — Но они… Я могу поспорить на печеньку, что Добрынин совершенно ничего об этом не знает.

— Вы же понимаете, что он знает, — возразил президент.

Брат не согласился:

— Он не знал, по моему мнению.

Соренсен заботился об аргументации, подкрепляющей агрессию против суверенного государства, члена ООН.

— Мне кажется, господин президент, что когда вы будете выступать с заявлением, одновременно с началом операции или после ее начала, оно прозвучит достаточно весомо, если Советский Союз солгал нам либо в личной беседе, либо публично.

— Я соглашусь с этим, — заметил Банди.

Соренсен тут же придумал, что советскую сторону следовало бы подтолкнуть к дальнейшему отрицанию наличия ракет на Кубе:

— И если вы, только чтобы об этом не стало известно, попросите Громыко, или Бобби попросит Добрынина, или представители какого-либо другого государства заставят Советский Союз открыто сказать ООН: «Нет, мы не имеем наступательного оружия на Кубе».

— А что мне сказать Громыко по этому поводу? — поинтересовался президент, который уже запланировал встречу с главой советского МИДа. — Если вы просто хотите, чтобы… просто спросить его о том, планируют ли они такую операцию?

— Сформулировать в обратном порядке, представить все в другом свете, будто мы придаем большую важность его гарантиям, — посоветовал Банди.

Кеннеди был слегка смущен необходимостью пускаться в провокацию.

— Но разве это не… У нас еще не было случая, когда бы… В конце концов, они не стали поддерживать китайских коммунистов в 58-м. Они не вошли в Лаос. Согласились на прекращение огня там.

Банди вновь резво поменял тему обсуждения:

— Я, как и Боб, озадачен отсутствием хранилищ ядерного оружия.

— Мы еще не все об этом знаем, — подтвердил Тейлор.

— Понимаю, — замети Банди. — Мы можем многое узнать после сегодняшней ночи.

— А разве не загадка, что не было замечено войск, охраняющих площадки? — удивился Мартин.

— Войска там есть, — подтвердил Тейлор. — По крайней мере, палатки стоят, как предполагается.

Президент Кеннеди вновь вернулся к своим раздумьям:

— Это чертова загадка для меня. Я недостаточно знаю о Советском Союзе, может мне кто-то сказать, были ли еще какие-либо столь же явно провокационные действия со стороны СССР со времен блокады Берлина? Не знаю, когда это случилось, в действительности они были ужасно осторожны. Русские… Я никогда… Может быть, нашей ошибкой было не сказать до того лета, что если они так поступят, мы будем действовать. Возможно, они зашли так далеко, потому что…

Макнамара решил подойти ближе к делу и расширить список опций. Руководители военного ведомства нередко бывают самыми большими противниками войны:

— Думаю, что существуют альтернативные варианты, которые, как мне кажется, сегодня не обсуждались нами достаточно подробно. Я бы хотел, чтобы они были зафиксированы на бумаге, если Госдепартамент согласится. Первый — тот, который я называю политическим подходом. Я бы это назвал невоенными действиями. Этот план их вообще не предполагает. По этой причине я и называю его политическим подходом. И если мы избираем политический подход, то не думаю, что будет хоть какая-то возможность начать военные действия… Какие шансы на успех? Они не нулевые. Думаю, они существуют.

Банди сомневался:

— Но вы понимаете, что речь идет не только о шансах на успех. Все нужно проанализировать с точки зрения плюсов и минусов в случае поражения. Нам могут очень дорого обойтись и действия, и бездействие[1109].

В мемуарах Банди витиевато объяснял, почему дипломатические решения с порога были отвергнуты: «Мог ли кто-то предложить дипломатическую акцию, которая давала бы какие-то разумные гарантии, что ракеты будут убраны? Или дипломатический путь просто позволит русским завершить установку ракет и стоять на своем, демонстрируя миру, что Соединенные Штаты, либо не могут, либо не станут предпринимать действий, чтобы предотвратить развитие событий, против которого американский президент сделал торжественные и безоговорочные предупреждения. Никто из нас, кто предлагал начать с дипломатии, так и не смог предложить удовлетворительный ответ на эти вопросы»[1110].

Сказать прямо, не сильно и пытались. Не в последнюю очередь и сам Банди. Дипломатия в Латинской Америке?! У берегов Соединенных Штатов, где коммунисты имеют наглость размещать свои ракеты?! Для американских стратегов это было слишком.

Макнамара продолжил свои варианты:

— И, следовательно, я начал задаваться вопросом: «Что же это, если не военная проблема?» А как нам действовать, чтобы предотвратить применение вооруженных сил? Прежде всего, мы будем за всем открыто наблюдать, чтобы знать о том, что они предпринимают. Круглосуточно, с настоящего момента и всегда, в определенном смысле, бесконечно. Что еще мы делаем? Мы предотвращаем дальнейшие поставки вооружений. Другими словами, мы устраиваем блокаду военных поставок.

— А как мы это сделаем? — поинтересовался Банди.

— Обыщем каждый корабль.

Как видим, идея военно-морской блокады принадлежала Макнамаре.

— Вы должны заставить парня остановиться, чтобы обыскать его, — возразил Банди. — А если он не останавливается, нужно стрелять, так?

— И вы должны изъять то, что вы искали, если нашли, — подхватил Болл.

— Абсолютно, — согласился Макнамара. — Абсолютно. А потом ультиматум. Я называю это ультиматумом, связанным с этими двумя действиями, обращением к мировой общественности, особенно к Хрущеву, о том, что мы определили местонахождение этих вооружений. Мы все время за ними следим. Если будут какие-то признаки того, что их приведут в действие, мы ответим полномасштабным ядерным ударом не только против Кубы, но непосредственно против Советского Союза. Этот план кажется не очень приемлемым. Но давайте подождем, пока идет работа над остальными. Я не верю в то, что это прежде всего проблема военного характера. Прежде всего это внутренняя проблема политического характера.

Болл категоричен:

— Что касается американского народа, операция означает военную операцию, и точка. Мы должны решить, не повлечет ли за собой блокада еще больше последствий, чем военные действия.

— Очень может быть, Джордж.

Болл провел неожиданную аналогию:

— Похоже на Перл-Харбор. Меня пугает то, что будет потом… Что произойдет после этого. Вы идете на неожиданную атаку. Вы уничтожите все ракеты. Это не конец. Это начало, я думаю.

— Это заставляет меня обратиться к третьему плану действий, — ответил Макнамара. — Я бы объединил в нем все планы. Я называю это открытыми военными действиями разной степени интенсивности. Но в любом случае, в каком мире мы живем? Какие действия мы будем предпринимать на Кубе? Что, по-нашему мнению, будет с Кастро после нашего удара по ракетам? Сохранит ли он позиции политического лидера? Или его свергнут? Станет ли он сильнее или слабее? Какой реакции следует ожидать от него? Как отреагируют Советы? Как Хрущев может допустить подобные действия без какого-то отпора? Он не примирится с этим без какого-либо отпора. Это может быть и незначительный отпор, но что-то будет. Где? Как мы на это отреагируем? Что случится, когда мы проведем мобилизацию? Как это отразится на поддержке нас нашими союзниками в отношении Берлина? Вы намного лучше меня представляете все эти проблемы.

Похоже, другие участники встречи представляли эти проблемы не лучше Макнамары, если не хуже. Алексис Джонсон напомнил ему:

— Боб, сегодня мы не поговорили еще об одном плане, который касается точек уязвимости по всему миру, не только Берлина и Турции.

— Конечно. Есть еще Иран, — вспомнил Макнамара.

— Иран и другие государства, — вспомнил Джонсон.

— И Корея, — вспомнил Макнамара. — И мы называем это состоянием боевой готовности во всем мире. Под таким девизом мы можем предпринимать любые меры предосторожности, которые посчитаем необходимыми. Все наши силы необходимо привести в состояние боевой готовности. Но, помимо этого, нужно провести мобилизацию, передислокацию, передвижение частей и тому подобное.

На высокой ноте о необходимости глобальной боевой готовности первая встреча «Экскома» подошла к концу. Ключевыми были слова президента:

— Мы, безусловно, уберем оттуда эти ракеты[1111].

Итак, в первый день дискуссий дипломатический путь был отброшен, президент даже не счел нужным сказать о нем и слова. Вероятно, не хотел, чтобы читатели записей потом обвинили его в том, что он отверг мирный путь урегулирования кризиса. Сценарии, которые Кеннеди готов был рассматривать, он фактически сам и пронумеровал. Первый — воздушный удар по советским ракетным площадки. Второй — массированные атаки с воздуха против широкого спектра военных целей, включая ракеты, авиацию, систему ПВО. Третий — полномасштабное военное вторжение на Кубу, для подготовки которого требовалось несколько дней. Четвертый — военно-морская блокада Кубы. Очевидно, что поначалу Кеннеди отдавал явное предпочтение первому и второму вариантам и дал прямое указание готовить их к воплощению в жизнь.

«План, по которому американские самолеты неожиданно и быстро уничтожат ракетные комплексы обычными бомбами в течение минут — так называемый “хирургический” удар — нравился почти всем, кто впервые сталкивался с этой проблемой, включая и президента Кеннеди, — напишет Соренсен. — Это могло быстро, чисто и эффективно убрать ракеты и послужить предупреждением для коммунистов»[1112].

Но президент фактически давал добро на подготовку и остальных вариантов. Не говоря уже об объявлении глобальной готовности, что означало готовность к тотальной мировой войне.

Роберт Кеннеди написал: «Большинство в тот момент считало, что атака с воздуха на пусковые установки была единственной возможностью. Слушая эти предложения, я передал президенту Кеннеди записку: «Теперь я знаю, что чувствовал Тодзио, планируя нападение на Перл-Харбор».

Именно генерал Тодзио принял решение разбомбить американский флот в бухте Перл-Харбор 7 декабря 1941 года, что заставило США вступить во Вторую мировую войну. Для Японии это решение в конце концов обернулось Хиросимой и Нагасаки.

«В первые пять дней мы потратили больше времени на обсуждение моральной стороны вопроса, чем на все другое, — утверждал Роберт Кеннеди. — Несколько раз звучали предложения — отправить письмо Хрущеву за 24 часа до начала бомбардировки; написать лично Кастро; забросать Кубу листовками с перечислением объектов предстоящей атаки, — но все эти проекты отбрасывались по военным или иным соображениям»[1113].

Честно говоря, читая записи заседаний, я не заметил каких-либо признаков обсуждения нравственных вопросов. Они вообще не поднимались. Речь шла исключительно о том, насколько реализуем тот или иной силовой сценарий далеко за рамками международного права.

После собрания братья Кеннеди отправились в президентские апартаменты. «Было тяжело; ставки были высоки — самые высокие и значимые, — но мы знали, что придется действовать, — писал Роберт. — США не могли принять то, что сделали русские. Каковы будут наши реакции — еще предстояло определить. Но с самого начала он был уверен в необходимости действовать.

Чтобы совещания проходили более непринужденно и не желая привлекать к ним внимание, президент решил, что не будет присутствовать на всех заседаниях комитета. Это было мудро. В присутствии президента люди меняются, часто даже сильный человек дает рекомендации на основании того, что, по его мнению, президент хочет услышать. Он поручил нашей группе представить рекомендации для одного или нескольких альтернативных планов действий.

В тот первый день — во вторник после обеда и вечером — мы начали обсуждать проект карантина, или блокады»[1114].

Совещания в Госдепартаменте у Раска в тот вечер продолжались до 23.00. Макнамара вообще заночевал в Пентагоне. И в Вашингтон вернулся Маккоун[1115].

17 октября. Среда

17 октября в СССР был удачно запущен пятый по счету космический разведчик «Зенит-2». Советский Союз изо всех сил старался не отстать от США в средствах высотной разведки, а в чем-то и превзойти их. Фотоснимки с орбиты перестали быть экзотикой, и в ГРУ продолжался непрерывный аврал по их дешифровке. На пятом «Зените» впервые проверялась новая командно-программная радиолиния НИИ-10. Королев с коллегами называли ее «КРЛ Петелина» — по фамилии директора института.

Наша разведка в тот день не без злорадства сообщила об очередной аварии межконтинентального «Минитмена» при пуске из шахты с мыса Канаверал[1116].

Но в Москве умы руководства занимали совсем другие вопросы. Разгорался совершенно не нужный Советскому Союзу территориальный конфликт между Китаем и Индией.

Китайское руководство отважилось на прямой вооруженный конфликт, оттеснив индийских пограничников с некоторых территорий в горах и фактически подвинув линию границы в свою пользу. Боевые действия не приобрели большого масштаба, поскольку спорные районы были далеко от основных территорий двух государств. Однако с обеих сторон были убитые и раненые[1117]. В Вашингтоне даже появились опасения, как бы китайские действия не были частью согласованного с Москвой общего плана, синхронизированного с размещением советских ракет на Кубе[1118].

Конечно, оснований для подобных выводов не было никаких. Советское руководство утвердило инструкции нашему послу в Индии Ивану Александровичу Бенедиктову: «Мы руководствуемся при этом дружественными чувствами как к индийскому, так и к китайскому народам, стремлением к тому, чтобы возникший между Индией и КНР конфликт не разгорался, а был бы разрешен мирным путем, на взаимоприемлемой основе, в интересах индийского и китайского народов, в интересах сохранения и упрочения всеобщего мира. Если бы возникший между Индией и КНР спор был разрешен в духе понимания и сотрудничества, то от этого только выиграли бы силы мира, а урон был бы нанесен тем, кто заинтересован в обострении международной обстановки, кто хочет погреть руки на военном столкновении между Индией и Китаем.

Мы прекрасно понимаем, что империалистические круги не упускают случая и для того, чтобы спекулировать на советско-индийских и советско-китайских отношениях в связи с индийско-китайским пограничным спором. Они, как говорится, спят и видят, как бы нарушить дружбу Советского Союза и с Индией, и с Китаем»[1119].

Советники Кеннеди встретились в 8.30 утра в конференц-зале на седьмом этапе Государственного департамента. К первоначальному кругу участников присоединился директор ЦРУ Маккоун, вернувшийся с похорон.

Болл повторил свое возражение против военной акции:

— Сомневаюсь, что русские действительно понимают, что они натворили.

— Хрущев знал, что он делал, стремясь к столкновению в Берлине и считая, что ракеты на Кубе вооружат его для такой конфронтации, — возразил главный эксперт по России Томпсон. Его охотно поддержали Тейлор и Маккоун.

Вскоре Маккоуна и Банди позвали в Белый дом. Из разговора Маккоун понял, что Кеннеди, как и он сам, склонялся к быстрой военной акции.

Президент попросил Маккоуна съездить в Геттисберг, где в то время жил Дуайт Эйзенхауэр, и проинформировать экс-президента о сложившейся ситуации. Маккоун немедленно отправился в путь. Эйзенхауэр рассматривал ситуацию как «нетерпимую» и готов был поддержать любую военную акцию.

Вместе с тем от Эдлая Стивенсона Кеннеди получил записку с предложением отправить личных эмиссаров к Хрущеву и к Кастро. Стивенсон считал, что любая военная акция США приведет к ответным действиям в Турции или Берлине и тогда эскалация неизбежна. «Начать или рискнуть началом ядерной войны — это, в лучшем случае, сомнительное решение, — писал он, — а суждения истории редко совпадают с настроениями момента… Меры, которые будут приняты, чреваты последствиями, которые до такой степени невозможно рассчитать, что я считаю, что вы должны открыто заявить: существование ядерных ракет где бы то ни было — предмет для переговоров прежде, чем мы что-либо предпримем». Вручив эту записку, Стивенсон вернулся в Нью-Йорк — ООН в ближайшие дни предстояло стать важнейшей площадкой и для международного диалога, и для жестких ристалищ.

А сам Кеннеди провел переговоры с министром иностранных дел ФРГ, которому не сказал ни слова о советских ракетах на Кубе, после чего отправился на ланч с прибывшим в США кронпринцем Ливии. А затем президент полетел в Коннектикут, где было запланировано предвыборное мероприятие кандидата демократической партии в Сенат.

Объединенный комитет начальников штабов, как и все предшествовавшие и последовавшие дни, проводил совещания. Штабы родов войск работали всю ночь, не смыкая глаз, чтобы выдать «на гора» конкретные планы ударов с воздуха против пяти различных категорий целей. Представленные ОКНШ «Альтернативные варианты целей», обозначенные римскими цифрами от I до V, станут в следующие дни предметом дискуссий. Каждому из них соответствовало определенное количество боевых вылетов, которое неуклонно увеличивалось с каждым новым днем планирования.

Начальники штабов были против удара только по ракетным установкам. Блокаду они готовы были рассматривать исключительно как дополнение к ударам с воздуха. Они также исходили из того, что по любым международным нормам и правилам введение морской блокады требует официального объявления войны.

Полтора десятка высших военных чинов продолжали обсуждение и во второй половине дня. Почти все склонялись к выводу, что воздушному удару должны предшествовать дипломатические шаги. Рассмотрели все возможные варианты действий и пытались предсказать реакцию Москвы на каждый из них. Макнамару и Тейлора волновало, как бы дипломатические шаги не снизили эффективность военного удара.

Разошлись в вопросе о том, насколько советские баллистические ракеты на Кубе меняют общий военно-стратегический баланс. Макнамара и Гилпатрик считали, что не сильно; Маккоун и Тейлор — что очень сильно или даже кардинально. Но все были согласны в том, что ракет на Кубе быть не должно.

Кеннеди попросил присоединиться к обсуждениям в «Экскоме» своего советника и бывшего госсекретаря Дина Ачесона. Что тот и сделал, тут же бросив свой авторитет на чашу весов тех, кто настаивал на скорейшем ударе с воздуха без каких-либо предварительных предупреждений и переговоров.

Совещание возобновилось в десять вечера и затянулось почти до полуночи. Наиболее активную позицию занимал Макнамара, все более настойчиво предлагавший план морской блокады Кубы. «Доказательство его сводилось к тому, что действие блокады, оставаясь ограниченным, всегда может быть расширено в случае надобности, — замечал Роберт Кеннеди. — Вместе с тем мера эта не лишена драматизма и определенной вескости, а главное, она позволит нам сохранить контроль над событиями».

Макнамара подкрепил свою позицию и мнением ОКНШ: «хирургическая» атака с воздуха исключительно на ракетные установки с военной точки зрения нереализуема. Любая воздушная операция неизбежно затронет и другую военную инфраструктуру на Кубе и должна иметь логическим завершением захват острова.

— Может быть, — утверждал министр обороны, — мы до этого и дойдем, может быть, обстоятельства заставят. Но не надо начинать с этого, пока есть надежда избежать военного столкновения с Кубой и затем, неминуемо — с русскими.

Те из «лучших и ярчайших», кто отстаивал военное вторжение, доказывали, что блокада с моря не заставит убрать ракеты с Кубы, и даже не остановит сооружение пусковых установок ракет. Единственное, чего можно добиться блокадой, это «закрыть ворота конюшни после того, как лошадь из нее ускакала». Кроме того, останавливая советские суда, Америка рисковала немедленной конфронтацией с СССР, тогда как основное внимание надо уделить Кубе и свержению Кастро. Как будто бомбардировки советских военных объектов на острове давали меньше шансов на немедленную конфронтацию.

Не лишенным оснований аргументом противников предложений Макнамары стала идея, что пример блокады Кубы будет использован Москвой как предлог для блокады Западного Берлина. А на последующее требование вывода ракет с Кубы СССР ответит требованиями удаления американских ракет среднего радиуса из европейских стран НАТО[1120].

Роберт Кеннеди вспоминал: «Так мы спорили, так мы не соглашались — все преданные, умные люди, дискутировали и боролись за будущее своей страны и человеческого рода. А время между тем медленно истекало»[1121].

Георгий Большаков попросил о встрече. Свидание состоялось в тот же день. В отличие от предыдущих оно было кратким. Большаков получил очередное конфиденциальное послание от Хрущева. Среди других вопросов он обращался к проблеме поставок наших вооружений на Кубу и подчеркивал их сугубо оборонительную направленность. Брат президента не поинтересовался новостями из Москвы, сухо поблагодарил, пообещал немедленно довести письмо до сведения адресата[1122]. Роберт Кеннеди явно опасался проговориться Большакову о самом важном, как-то проявить свою осведомленность о советских ракетах.

Раск настаивал на ударе по ракетным установкам без предварительных переговоров. Его горячо поддержали Тейлор и Маккоун, причем директор ЦРУ сослался здесь на авторитетное мнение Эйзенхауэра.

Опытнейший дипломат Чарльз Болен, много лет работавший в Москве, в том числе и в качестве посла, а теперь готовившийся отбыть послом в Париж, настаивал на выдвижении Советскому Союзу и Кубе ультиматума, прежде чем наносить бомбовый удар. Томпсон, Мартин и Гилпатрик отстаивали сценарий полной блокады с объявлением войны.

Некоторые решили продлить свой рабочий день за полночь, взяв на себя труд написать послания президенту с изложением своих взглядов. Диллон утверждал, что Советский Союз «начал испытание наших намерений, которое может определить ход мировых событий на многие годы вперед». Возражал против любых переговоров, рекомендовал блокаду, жесткий мониторинг происходящего на Кубе и ультиматум с требованием вывода оружия. В случае отказа кубинцев или неэффективности блокады Диллон предлагал немедленный удар с воздуха.

Болл отправил эмоциональную записку, где утверждал, что появление ракет средней дальности не имело большого стратегического значения. «Мы судили японцев как военных преступников из-за тайного нападения на Перл-Харбор. Неожиданное нападение далеко не утвердит нашу моральную силу, а фактически оттолкнет от нас значительную часть цивилизованного мира, поскольку мы будем действовать в манере, совершенно чуждой нашим традициям, следуя курсу, который сразу же покончит со всем, за что мы выступали на протяжении нашей национальной истории, и осудит нас как лицемеров в глазах мира». Болл рекомендовал морскую блокаду, которая подорвет позиции Кастро и приведет к его падению.

Банди напишет: «За 48 часов единственная цель нашей политики была определена: устранение этих ракет. Более того, мы сузили свои опции до двух: воздушные атаки обычными средствами по местам установки ракет и морской карантин на доставку наступательных вооружений»[1123].

На самом деле понадобится гораздо больше времени, чем 48 часов, чтобы исключить другие, куда более кровожадные варианты, которые продолжали обсуждаться.

18 октября. Четверг

В Москву пришло сообщение о проведении американцами тридцатого по счету ядерного взрыва в атмосфере над островом Джонсона в Тихом океане. Ну что же, одним больше, одним меньше.

Прибывшие на Кубу генерал Грибков и сопровождавшие его лица представились командующему Группой советских войск Плиеву. «Дословно передал указания Р. Я. Малиновского об использовании ракет и доложил об озабоченности государственного и военного руководства относительно неукоснительного и точного их выполнения, — рассказывал Грибков. — Я знал, что И. А. Плиев неохотно принимал представителей вышестоящего штаба. Выглядел он уставшим, болезненным. Мне еще в Москве говорили, что Плиева уже несколько лет донимает болезнь почек. Командующий сообщил, что развертывание прибывших частей идет с небольшим отставанием от плана, но с кубинской стороны оказывается необходимая помощь в их размещении, а штабом Группы войск вместе с кубинским Генеральным штабом отрабатывается план взаимодействия советских и кубинских войск.

Из состава ракетной дивизии тогда уже прибыли три полка Р-12, которые приступили к оборудованию позиционных районов. Трудности состояли в том, что из-за нехватки инженерной техники многие работы приходилось выполнять вручную.

Плиев был очень озабочен тем, что 14 октября пилот американского разведывательного самолета U-2 представил своему командованию несколько фотографий территории Кубы, и в частности района Сан-Кристобаля, где оборудовались наши позиции для ракет Р-12.

Я тут же попросил И. А. Плиева, чтобы на следующий день генерал-майор Л. С. Гарбуз (заместитель командующего по боевой подготовке) поехал со мной в ракетную дивизию генерала И. Д. Стаценко.

Хотелось лично проконтролировать график боевого развертывания полков Р-12. Генералы и офицеры, которые прибыли со мной, должны были работать в частях по видам Вооруженных Сил. И. А. Плиев выразил удовлетворение тем, что мы сразу включились в активную работу».

Сильно сомневаюсь, что в тот день Плиеву были известны результаты полетов U-2 и характер полученных американцами фотографий. Грибков здесь явно забегал вперед, как и в воспоминаниях о встрече с Раулем Кастро, к которому Грибков поехал вместе с нашим старшим советником при кубинской армии генералом Дементьевым. На встрече в Министерстве Революционных вооруженных сил Кубы присутствовал также начальник Генерального штаба майор Серхио дель Валье.

«С Раулем Кастро мы встретились как старые знакомые. Я передал ему привет и наилучшие пожелания от Р. Я. Малиновского, проинформировал о цели своего прилета. На Кубе в большинстве случаев принято обращаться только по имени, и Рауль сразу же стал называть меня Анатолием.

После короткого обмена приветствиями он достал из папки какой-то документ и сообщил:

— Анатолий, мы получили очень важное донесение. 14 октября американский разведывательный самолет U-2 сфотографировал район Сан-Кристобаля, где оборудуются позиции для ваших ракет.

Я ответил, что меня уже проинформировали об этом, и попросил больше уделять внимания скрытности работ и маскировке в местах, где оборудуются позиционные районы для ракет, да и не только ракет, но и другой крупногабаритной боевой техники, а также усилить внешнюю охрану этих районов кубинскими войсками.

— Со своей стороны мы тоже усилим бдительность и охрану, — подчеркнул я.

Рауль тут же велел Серхио дать распоряжение соответствующим командирам…

Прощаясь с руководителями РВС, мы пожелали друг другу успехов в превращении острова в неприступную крепость. Рауль поднял руку и традиционно провозгласил:

— Патриа о муэртэ! Венсеремос! (“Родина или смерть! Мы победим!”).

Этот пламенный призыв к патриотам звучит на Кубе до сих пор»[1124].

На 18 октября была назначена та самая встреча в Принстонском университете для обсуждения уже явно устаревшего доклада ЦРУ о возможном размещении на Кубе советского ядерного оружия лучшими стратегическими умами Америки. Кеннеди категорически запретил сообщать о том, что оружие уже там, кому-либо за пределами узкого круга лиц, вовлеченных в заседания «Экскома». Отменять встречу в Принстоне было признано нецелесообразным. Участники встречи, внимательно изучив представленный им доклад, поддержали единогласно первоначальный вывод ЦРУ: на Кубе не может быть советских стратегических ракет, ибо кремлевское руководство ни за что не пойдет на такой риск[1125].

Руководство Соединенных Штатов оказалось информировано несколько лучше, чем политологи.

Утром Соренсен, пытаясь как-то суммировать все наговоренное накануне и структурировать обсуждение, сказал президенту, что «требуют ответа два больших вопроса, притом оба они тесно связаны». Один — какого типа военные действия предпочесть, а второй — должны ли им предшествовать какие-то политические шаги, а если да, то какие. «Подход Раска», сообщил Соренсен, заключается в ударе без предупреждения; «подход Болена» предполагает предварительное обращение к Хрущеву.

Настроения в Вашингтоне менялись быстро, особенно когда аналитики разведки изучили очередные снимки с самолетов U-2. Они обнаружили нечто новое и еще более угрожающее: признаки сооружения площадок для ракет не только средней дальности, но и, как говорили американцы, промежуточной — с радиусом действия в 2200 миль (против 1100 у Р-12) и с боеголовками в 5 мегатонн, способные угрожать всей территории США, кроме Аляски. Американцы правильно определили подготовку площадок для ракет Р-14, которые еще не были и так и не будут доставлены на Кубу. Не сильно ошиблись они и в оценке их радиуса действия. Вот только пятимегатонных бомб на Кубу не завозили — все были не больше 1 мегатонны.

Когда утром 18 октября эта новая информация дошла до Макнамары, тот немедленно позвонил Маккоуну, чтобы сообщить об изменении своей точки зрения. Теперь уже и министр обороны выступил сторонником срочных и решительных военных акций. И генерал Тейлор заявил членам Объединенного комитета начальников штабов, что теперь является сторонником крайнего варианта — полномасштабного вторжения на Кубу. После короткого обмена мнениями это было единогласно поддержано как позиция всего ОКНШ. И они были готовы донести консолидированную позицию всей армейской верхушки до президента. Крышу начало срывать у всех подряд.

«Экском» собрался в 11 утра в Белом доме.

Теперь Маккоун был на коне:

— Фотографии, сделанные в воскресенье 14 октября и в ходе двух полетов в понедельник 15 октября совершенно ясно поддаются расшифровке. Мы продолжали полеты вчера. Мы ожидаем первоначальную расшифровку сегодня позже вечером. И, возможно, понадобится от 36 до 48 часов, чтобы завершить расшифровку 6 полетов, совершенных 17 октября.

— Какую площадь они охватили? — поинтересовался Кеннеди.

— Мы думаем, что покрыли весь остров. Речь идет о 28 000 линейных футах. Когда кадры будут увеличены, Центру предстоит изучить пленку в 100 миль длины и 20 футов ширины. Огромная работа.

Главный расшифровщик фотографий Ландан взял слово:

— Господин президент, господа, первый и наиболее важный пункт, к которому я хотел бы привлечь ваше внимание. Новая территория, ранее не отслеживаемая нами, примерно в 21 миле к юго-западу от Гаваны в настоящий момент определяется нами как вероятный стартовый комплекс для ракет средней и промежуточной дальности. Название города — Гуанахай. Это здесь.

— Теперь видно, что Куба не случайно стала местом базирования нескольких этих штук, — разразился длинным выступлением Раск. — С ракетами средней и промежуточной дальности и прочим Куба может превратиться в серьезнейшую военную проблему при любой конфронтации с Советским Союзом, в угрозу для всего остального мира. Я думаю также о влиянии на Советы, если мы ничего не предпринимаем. Они могут рассматривать это как решающее отступление, развязывающее им руки для любого вмешательства и в других районах мира. Я также думаю, что у нас могут возникнуть непредсказуемые проблемы с получением какой бы то ни было поддержки нашей внешней политики в собственной стране. Но, очевидно, какое бы решение мы ни приняли, придется учитывать возможность советской реакции где угодно — от Берлина до Кореи, а то и против самих Соединенных Штатов.

Придя сюда, до получения этой информации, я намеревался высказаться за воздушный удар. Теперь обстоятельства определенно подвинули меня к решению о начале всеобъемлющих действий, по крайней мере в отношении Кубы, а, возможно, и в иных ситуациях.

Надо обратиться к истории. Конечно, все мы помним августовские пушки 1914 года, когда определенные обстоятельства привели к ситуации, которую в тот момент ни одно из правительств не могло избежать. Мы прекрасно помним Вторую мировую войну, нападение на Перл-Харбор на фоне поведения Гитлера. В случае Кореи мы имели полномасштабную агрессию со стороны Северной Кореи и получили благословение Объединенных Наций. Но даже при таком начале в Корее мы не получили общую поддержку американского народа вплоть до самого конца.

Ситуации, которые я только что упомянул, будут подталкивать нас в пользу консультаций с Хрущевым и, следовательно… В случае, если есть возможность, только возможность того, что Хрущев поймет, что ему придется отступить. У нас нет причин ожидать этого. Но по крайней мере, это уберет камень с нашего пути, и это будет зафиксировано, и остается возможность, что получим семена для предотвращения большого конфликта.

Макнамара тоже подготовил доклад, касавшийся известных нам пяти вариантов действий по уничтожению советских военных объектов на Кубе — от I до V. Вот как они выглядели:

I. Баллистические ракеты и склады ядерных боеголовок. Количество вылетов — 52.

II. Баллистические ракеты, склады ядерных технологий, самолеты Ил-28 и МиГ-21. Количество вылетов — 104.

III. Баллистические ракеты, склады ядерных технологий, все самолеты, ракеты С-75, крылатые ракеты и ракетные катера. Количество вылетов — 194.

IV. Все военные объекты, исключая танки. Количество вылетов — 474.

V. Все военные объекты, подготовка к вторжению. Количество вылетов — 2002.

— Господин президент, хотел бы обратить ваше внимание, на серию альтернативных планов. Римская цифра I предполагает около 50 вылетов, направленных только против известных ракет средней дальности действия, известных ко вчерашнему вечеру. Последним вариантом, обозначенным римской цифрой V, предусматривается альтернатива вторжения. Все эти планы основаны на одном очень важном предположении: что мы атакуем обычными видами вооружений противника, не обладающего готовым к действию ядерным оружием. Если есть возможность того, что противник обладает таким ядерным оружием, я уверен, что планы должны быть изменены. Начальники штабов и я сам, конечно, не рекомендовали бы вчера, а тем более сегодня, рассматривать варианты под римскими цифрами I и II. Надо рассматривать в качестве военной акции как минимум полномасштабное вторжение. И это только если точно известно, что мы будем действовать против силы, не обладающей ядерным оружием, готовым к действию.

Кеннеди поинтересовался, почему информация о возможном размещении ракет с большей дальностью так меняет рекомендации? Макнамара пояснил:

— Вчера вечером я лично считал, что имеется больше целей, чем те, о которых мы знаем. Сегодняшняя утренняя информация, думаю, четко подтверждает правильность этого заключения. При этом возникает больший риск потерь или в Гуантанамо, и/или на Восточном берегу Соединенных Штатов. Я говорю о больших потерях, но я не имею в виду десятки тысяч. Я имею в виду спорадические атаки против нашего гражданского населения, которое принесут неоправданные потери.

— Что можно сказать об альтернативе номер II, — спросил Роберт Кеннеди, — вы бьете по ракетам и вы бьете по самолетам? Какие возражения против этого?

— Это лучше, чем номер I, по моему мнению… Я думаю, скорее всего, учитывая новую информацию и информацию, которую мы получим сегодня и завтра, номер II превратится в номер III, предусматривающий удар с двумястами вылетов. Сомневаюсь, что мы сможем на этом остановиться.

С министром обороны согласился и генерал Тейлор:

— По сути дела, вариант II вряд ли теперь возможен. В действительности, мы говорим о III, потому что мы должны уничтожить установки ракет ПВО.

— Согласно номеру II вам не требуется уничтожать установки ПВО прежде, чем они приведены в состояние боевой готовности, — заметил президент.

— К тому моменту они будут приведены в такое состояние, — заверил Тейлор.

— Теперь преимущество III в том, что вы можете провести его за один день?

Макнамара подтвердил президенту, что это так.

— Вторжение, то есть план V, займет 7, 8 или 9 дней со всеми последствиями?

Министр обороны подтвердил и это.

— Мы усилим напряженность, — проявил осторожность Кеннеди. — Если мы выберем план III, предположим, сохранится ли к концу дня у них способность использовать против нас самолеты?

— Можно предположить, что к концу дня их авиация будет практически уничтожена. Я говорю «практически», потому что где-то могут находиться несколько самолетов, — заверил Макнамара.

Тейлор добавил, что стопроцентной гарантии не будет никогда.

— Я думаю, Советы займут оборону, они не намерены использовать ядерное оружие с Кубы против США, если только вы не собираетесь его использовать, — заметил президент.

— Я не уверен, что они смогут на этом остановиться, поэтому я и настаиваю на своем плане, — продолжал гнуть свою линию на вторжение Макнамара. — Строго в военном отношении оружие само по себе, по моему личному мнению, ничего не меняет. Эту точку зрения не разделяют начальники штабов и многие другие в Министерстве обороны. Проблема в том, как сохранить единство альянса и как подготовить Хрущева к нашим действиям.

— Что усилит напряженность в альянсе, так это наше нападение на Кубу, на которой, по мнению большинства союзников, США зациклились, но которая не представляет реальной военной угрозы, — произнес Кеннеди. — И нужно объяснить ситуацию, толкающую нас на вторжение, прежде чем они поддержат наши действия на Кубе, потому что они думают, что для нас это стало какой-то манией. Нет никакого сомнения: каковы бы ни были наши действия на Кубе, как бы ни были хороши наши пленки, и к чему бы это ни привело в Латинской Америке, много людей будут все равно считать это актом сумасшествия со стороны США, у которых сдали нервы. Они скажут, что даже в самом худшем случае присутствие этих ракет в действительности не меняет соотношение сил. Мы начали думать в другом направлении, имею в виду восприятие в Америке. Но что же подумают остальные, если мы доберемся до этого парня?

— Не подумают ли все точно так же, как я? — предположил Макнамара.

Слово попросил Тейлор.

— Относительно тех разведданных, которые мы только что видели. Обращают на себя внимание три вещи. Первая — та скорость, с которой они действуют с воскресенья. Они действуют очень быстро, чтобы привести это оружие в боевую готовность. Являются ли сегодня эти установки действующими? Здесь я соглашусь с министром, скорее всего, нет. Но не думаю, что кто-нибудь сможет заверить вас, что хотя бы одна или даже несколько из этих ракет не будут готовы к пуску в любой момент. Теперь второе, Ил-28. Мы этого ожидали. Но сейчас они оказались, я бы сказал, в очень удобном районе. Это идеальное место для того, чтобы их там уничтожить.

Третья — баллистические ракеты промежуточной дальности. Именно они дают мне новый взгляд на проблему. Вчера, когда мы видели несколько ракет на мобильных установках, я был далек от мысли, что потребуется масштабное столкновение. Но мы получаем новые фотографии, которые показывают, что этот остров станет чрезвычайно важной советской передовой базой. Хотя все те мишени, которые мы наблюдаем, принадлежат к тому типу, который атака с воздуха сможет уничтожить, мы не можем устранить эту угрозу отсюда. Поэтому мы все сильнее настаиваем на том, что если вы действительно собираетесь предотвратить такую угрозу…

— Вы собираетесь захватить остров? — прервал генерала Банди.

— Да, невозможно разрушить дырку в земле, — Тейлору в образности было не занимать. — Мы не сможем с помощью угроз заставить их прекратить строительство. Дипломатия могла бы остановить его, но нарастание такой угрозы исключительно дипломатическими методами остановить невозможно.

Кеннеди на это задал неожиданный для многих присутствовавших вопрос:

— Если мы наладим связь с Москвой и, скажем, пошлем кого-нибудь, чтобы встретиться с Хрущевым, сколько времени пройдет, прежде чем мы получим от него ответ?

— Я бы сказал, пять или шесть часов, — заметил Томпсон. — Конечно, вы можете позвонить по телефону.

— Это не обязательно должен быть телефонный звонок, не так ли? — Кеннеди явно не хотелось звонить Хрущеву, что в принципе могло стать кратчайшим путем разрешения кризиса.

— Вы можете сэкономить много времени, используя секретный аппарат, — предложил Томпсон, но его совет президента не заинтересовал.

— Вопрос о том, значительно ли изменится реакция русских, и кто может это предсказать, если они будут поставлены перед свершившимся фактом, что вторжение продолжается несколько дней или даже один день. Будет ли она другой, если мы дадим им шанс их вывезти. Если мы скажем Хрущеву, что «нам придется начать против вас военные действия. Но если вы начнете их вывозить, мы вывезем свое оружие из Турции». Либо так, или же он в ответ скажет: «Если вы уничтожите ваши ракеты, мы возьмем Берлин», или «мы сделаем что-нибудь еще», — раскладывал возможные ответы Москвы президент Кеннеди.

— Важно здесь то, что если вы нанесете этот первый удар, вы убьете много русских, и это вызовет общественный резонанс, — цинично напомнил Томпсон. — С другой стороны, если мы ограничимся предупреждением, тогда стоит опасаться угрозы Москвы начать военные действия против Турции и Италии.

— Каковы ваши предпочтения, Томми? — спросил у посла Банди.

— Я предпочитаю план блокады, а значит — объявление войны Кубе и все шаги, ведущие к этому. Думаю, крайне сомнительно, что русские окажут сопротивление блокаде, направленной против оружия, особенно наступательного, если мы это так представим в глазах остального мира.

— Что мы делаем с оружием, которое уже там? — хотел знать президент.

— Потребуем, чтобы оно было демонтировано. Будем продолжать постоянное наблюдение, а если они останутся в боевом положении, мы сами их уничтожим. И потом, возможно, сделаем это. Я думаю, нам не нужно питать иллюзии: возможно, все этим и закончится. Но мы сделаем это в совершенно другой форме и с другим обоснованием, и опасность ввязаться в большую войну будет гораздо меньше. У русских есть удивительная страсть — всему стараться придать законное основание, какие бы немыслимые вещи они ни вытворяли, — блеснул знаниями России Томпсон.

— Конечно, тогда он скажет: «Если вы сделаете это, тогда мы…» Мне кажется, они просто захватят Берлин, — предположил Кеннеди.

Томпсон продолжил свою аргументацию:

— Я думаю, если мы просто наносим первый удар, его ответом будет уничтожение одной из наших баз в Турции. Сделает он это как можно быстрее, а потом скажет: «Я хочу переговоров». Мне кажется, весь смысл этого маневра — создать предпосылки для разговора с вами, в котором он попытается добиться соглашения о выводе баз из Турции. Многое указывает на это. Сейчас, безусловно, господин президент, существуют определенные препятствия к тому, чтобы начать блокаду. Самое очевидное — Берлин.

Кеннеди согласился.

— А если он скажет: «Давайте поговорим», — предположил Раск. — Ведь тогда нам надо будет сказать ему: «Немедленно прекратите всю деятельность на таких-то и таких-то областях, объектах и тому подобное».

— Я бы ввел блокаду, пока вы будете этим заниматься, — предложил Томпсон.

— Блокады будет достаточно, если мы продолжим… — следующие слова президента так и остались нерасшифрованными.

— Да, но, если мы введем блокаду Кубы, он установит блокаду Берлина, — возразил Алексис Джонсон. — И тогда вы начинаете переговоры. И он будет, как сумасшедший…

Вновь заговорил Маккоун:

— Вряд ли Хрущев думает, что мы ничего об этом не знаем. Все делается полуоткрыто. Проезжают автоколонны, люди наблюдает это, у нас есть свидетельства беженцев, разные слухи. В любом случае, о происходящем нам известно не только по результатам аэрофотосъемки. Мне кажется, что если Хрущев втянет нас в какие-нибудь переговоры, мы завязнем в них и не сможем действовать.

И здесь Кеннеди пришла здравая и вполне проходная для Хрущева идея размена советских ракет на Кубе на американские ракеты в Турции:

— Единственное предложение, которое мы могли бы сделать и которое имело бы смысл — чтобы дать ему какую-то лазейку — это отдать ему несколько наших ракет в Турции.

— Мне кажется, господин президент, нам придется это сделать, даже если мы нанесем внезапный удар, — согласился Банди. — Необходимо иметь на этот момент послание Хрущеву, в котором помимо прочего говорилось бы о тех вопиющих действиях, которые к этому привели, но также, что мы понимаем проблему с базами. Если они их ликвидируют, мы должны будем ликвидировать нашу базу в Турции. Такое развитие событий имеет одно небольшое преимущество: если он нанесет ответный удар, мы хотя бы дали ему возможность мирного выхода из ситуации. Я думаю, мы не сможем сохранить ту турецкую базу.

Идея понравилась даже Раску:

— Кажется, это будет кубинско-турецкий обмен. Это достаточно серьезно. Мы действительно год назад говорили с турками о том, чтобы забрать оттуда «Юпитеры» по другим причинам…

Макнамара продолжил тему немного под другим углом:

— Если будет удар без предварительных переговоров с Хрущевым, сколько советских граждан будет убито? Я не знаю. Может быть, несколько сотен, возможно, минимум…

— Убиты в ходе военных действий? — как бы удивился Банди. — Убиты?

— Да, именно так. Мы используем 750-фунтовые бомбы с напалмом. Мы говорим о масштабном ударе.

— Надеюсь, что да, — подхватил Банди.

— Я считаю, нам нужно исходить из того, что мы убьем приблизительно несколько сотен советских граждан, — констатировал Макнамара. — Если будут убиты несколько сотен советских граждан, что остается делать Хрущеву? Я думаю, ответный удар будет сильным, и мне кажется, нам стоит этого ожидать. Таким образом, вопрос в действительности заключается в следующем: готовы ли мы заплатить достаточно большую цену, чтобы уничтожить эти ракеты? Я думаю, цена будет высокой. И все же уничтожение ракет может стоить того. Самое меньшее, чем нам придется пожертвовать, это ракеты в Италии и Турции. Сомневаюсь, что мы сможем уладить дело только этим.

Как видим в Белом доме готовы были пойти достаточно далеко, чтобы избавиться от наших ракет на Кубе. Предложи Кеннеди в тот момент Хрущеву такой размен, кризиса бы не случилось. Но такую сделку было бы крайне сложно «продать» американской публике и оппозиции, особенно в преддверии выборов.

— Ну, я думаю, они возьмут Берлин, — предположил Диллон.

— Господин президент, я думаю, легко, сидя здесь, недооценивать определенное чувство страха, который возникнет у союзников и даже, возможно, в Латинской Америке, если мы будем действовать без предупреждения и не оставим Хрущеву никакого выхода, — заметил Болл. — И у меня такое ощущение, что нам просто необходимо дать Хрущеву эти 24 часа.

Кеннеди не был уверен:

— А вдруг он скажет: «Если вы собираетесь это сделать, мы возьмем Берлин». Дело в том, что он сделает это в любом случае. Он в любом случае собирается захватить Берлин.

— Мы заплатим эту цену, — согласился Банди.

— Все-таки, когда мы говорим о захвате Берлина, что мы под этим подразумеваем? — спросил Макнамара. — Что Берлин возьмут советские войска?

— Именно так я и склонен думать, — подтвердил президент.

— Я считаю, все же там у нас есть определенные возможности. Там, где они попытаются это сделать, есть наши войска. Хотя они нас одолеют.

И что тогда делать? Вопрос повис над залом

— Переходить к полномасштабной войне, — бодро заметил Тейлор.

— Это и будет полномасштабная война, — согласился Банди.

— Вы говорите об обмене ядерными ударами? — спросил Кеннеди.

В зале раздалось пыхтение: «Ммм-хм». «Верно».

— Но вам придется начать хотя бы с тактического ядерного оружия, — проявил великодушие Раск.

— Думаю, они скорее будут использовать восточногерманские войска, чем введут в действие свои собственные, — предположил Тейлор.

Кеннеди не захотел продолжать тему применения ядерного оружия:

— Должны ли мы объявлять Кубе войну, чтобы ввести блокаду?

Раздался общий гомон, из которого можно было вычленить реплики: «Да, да, разумеется». «Обычно объявляют войну». «Так нам будет легче и лучше». «Тогда это будет законно… но мы должны проконсультироваться с союзниками». Гомон прервал голос президента:

— Мне кажется, мы не должны исходить из того, что нам обязательно придется объявить войну. Потому что мне кажется, если вы действительно собираетесь это сделать, вам придется — что не имеет никакого смысла — вторгнуться на эту территорию. Я считаю, нам стоит подумать, нужно ли это делать, хотя бы только подумать. Мы составляем послание Хрущеву и говорим ему, что если работы будут продолжаться, и так далее, и так далее. Одновременно начинаем блокаду. Если работы продолжаются, мы начинаем действовать и уничтожаем их. Мы не объявляем войну. Мне кажется, если мы объявим войну, нашей целью будет вторжение.

— Очень сложно, — заметил Болл. — Блокада без объявления войны незаконна.

Как будто все, что обсуждалось до этого имело хотя бы малейшее законное основание.

— И это будет значительным актом агрессии по отношению ко всем остальным, — согласился Банди.

— Мы могли бы ввести блокаду в соответствии со статьей 8 Пакта Рио-де-Жанейро, — предложил выход Раск, мимоходом поставив региональный пакт выше всего международного права.

— Значит, зная русских и то, как Хрущев обычно реагирует, мне кажется, мы не можем рассчитывать, что он приостановит работы? — пытался предугадать поведения советского лидера Кеннеди.

— Я думаю, что он не признает блокады, — выразил уверенность Маккоун. — И пойдет напролом.

Томпсон был иного мнения:

— Я считаю, они не пойдут на военные действия на Кубе, потому что их положение здесь очень невыгодно. Вот почему, мне кажется, он будет соблюдать блокаду или начнет военные действия в Берлине. Это рискованная игра, игра, в которой, как он уже несколько лет нам показывал, он не хочет участвовать.

Президент продолжал перебирать варианты:

— Представим себе обратную ситуацию: он делает такое же заявление по поводу тех ракет в Турции, как я по Кубе. И он заявляет, что могут последовать военные действия, если мы их там установим, но мы продолжаем работы и устанавливаем их. И тогда он в какой-то момент их ликвидирует. Преимущество такого шага в том, что все кончено. Как в Венгрии. Вероятно, все закончится так быстро, что мы будем знать, что следующий шаг сделает он.

У Кеннеди уже созревало решение. Ему не терпелось разделаться с ракетами как можно быстрее.

— Завтра днем я объявлю об этих ракетах и скажу, что мы созываем Конгресс и рассматриваем этот вопрос в субботу утром, так чтобы все об этом знали. В этом смысле это не будет второй Перл-Харбор. Мы всем об этом расскажем. Мы продолжаем действовать в субботу, мы их ликвидируем и объявляем об этом. И если там появятся еще ракеты, мы и их ликвидируем.

— Как и авиацию, — поддержал Банди.

— И авиацию. И мы не хотим войны и так далее, но мы не собираемся идти на риск, так как…

— Мы должны будем ликвидировать авиацию завтра? — ужаснулся Болл.

— Это для нас слишком быстро, — чуть осадил президента и генерал Тейлор. — Мы сможем это сделать в воскресенье 21-го.

— Правильно, — заявил президент.

Все загалдели.

— На ракеты нам потребуется время, но определенно, это произойдет в воскресенье или в понедельник, — заявил Кеннеди. — За день до этого объявить о существовании этих… Нам следует объявить о том, что мы собираемся делать. Мы собираемся созвать Конгресс. И на следующее утро мы начнем действовать.

Роберту Кеннеди предложенное братом решение очевидно не понравилось:

— Ведь мы атакуем Кубу. 15 лет мы боролись с русскими, чтобы не допустить первого ядерного удара по США. Теперь в интересах времени мы так поступаем с этой маленькой страной. Такой ноши никому не пожелаешь.

Роберта Кеннеди поддержал Томпсон:

— Еще один аргумент против: убить русских, по-моему, значит, что мы хотим пройти весь путь дальше.

— Давайте предположим, что мы сделаем это заявление, — Кеннеди стоит на своем. — Скажем, днем, перед тем как начинать, отправим Хрущеву послание, в котором будет сказано: «Мы сказали, что должны это сделать. И мы сделаем это, и вам придется убрать оттуда русских в течение 12 часов». Так мы теряем наше преимущество, эффект неожиданности. Но что мы, разумеется, пытаемся сделать, так это уничтожить ракеты. Меня не так беспокоит их авиация. Но атомные бомбы… они в любом случае могут сбросить на нас парочку… но по крайней мере, хотя бы…

Томпсон прервал президента, пытаясь все-таки отодвинуть мир от ядерной войны:

— Мне кажется, нам следует обсудить, возможна ли эта сделка с турецкими базами. Мы заменим находящиеся там ракеты на «Поларис».

— Единственный вопрос в том, будет ли у нас время, даст ли он нам гарантию, — считал президент. — Как я уже говорил, ему это нравится не больше нашего. Мне кажется, ему нравится идти на гораздо больший риск, чем это сделали бы мы. Я думаю, в зависимости от наших действий их ответ может быть разным, вышибить оттуда эти ракеты и самолеты — это одно дело, захватить Кубу — совсем другое… И никто не знает, насколько успешным будет это вторжение. Вторжение — это дело тяжелое и опасное. Много нашего оборудования, много — тысячи — американских солдат погибнут на Кубе, и мы попадем в гораздо более серьезную передрягу, чем если бы мы просто ликвидировали эти. А как вы предлагаете организовать защиту Гуантанамо? Нужно ли нам действительно беспокоиться, если мы собираемся начать военные действия в воскресенье, может, нам стоит направить туда несколько кораблей и войска?

Тейлор уверил:

— У нас есть…

Что именно было у Тейлора, мы не знаем, так как здесь из записей удалена 1 минута 49 секунд секретной информации. После чего обмен короткими репликами и слова Кеннеди:

— Очевидно, что ответный удар Кастро направит против Гуантанамо. Если он войдет в Гуантанамо, нам придется начать вторжение.

— Он не осилит нас в Гуантанамо, ему придется выдержать хорошую схватку, — успокоил генерал Тейлор. — К тому времени мы перебросим туда морскую пехоту и авиацию для авианосцев и сможем удержать Гуантанамо.

— Что касается объявления войны или вторжения, — вернулся к прежней теме Раск. — Если мы нанесем быстрый удар по кубинским ракетным установкам, мы можем в тот же самый момент заявить, что любые ответные действия против США или Гуантанамо приведут к состоянию войны с Кубой. Так мы сможем надавить на них и не позволить им пойти дальше.

Но Кеннеди пока не отбрасывал совсем и дипломатические шаги:

— Ну, как я уже говорил, преимущество такого предупреждения Хрущеву — мы можем послать ему такое же предупреждение, какое даем всем остальным — состоит в том, что он сможет, если захочет, убрать оттуда русских или пойти на уступки.

И Кеннеди обратился к Томпсону:

— Как вы предлагаете контактировать с Хрущевым? Добрынин? Или послать кого-нибудь?

— Мы могли бы одновременно ему телеграфировать, — предложил посол.

— Что вы скажете насчет личного посланника, господин президент? — высказал простую мысль Роберт Кеннеди. — Я думаю, им может быть кто-то, кто смог бы приехать и просто поговорить с ними об этом.

Раск возразил:

— Проблема в том, что нам придется в то же самое время объявить о ситуации на Кубе. Если только вы не посылаете кого-то малозаметного.

— Я думаю, можно отправить его самолетом, — предложил брат президента.

Общий галдеж, вновь прерванный президентом:

— Значит, я беру это… с Хрущевым…

— Надо передать сообщение в письменном виде через Добрынина или кого-то еще, — посоветовал Раск.

— В письменной форме, — согласился Томпсон. — Значит, ему придется написать ответ. Иначе неясности не избежать. (…)

— Стивенсон считает, что лучше отправить специального посланника, — передал мнение посла в ООН Раск.

У Кеннеди в голове даже была кандидатура для такой поездки.

— Предположим, мы попросим поехать господина Роберта Ловетта. Вам нужно будет посадить его на самолет и отправить туда, нужно договориться о встрече с Хрущевым, все это займет…

Опять заговорили все сразу. Когда угомонились, заговорил Томпсон:

— Мне кажется, не обязательно вручать послание лично. Просто отослать его. Просто доставить его Хрущеву…

— И что нам это дает? — спросил президент. — Вы считаете, существует вероятность, что он может… сделать что-то с…

— Как поступит Хрущев? — Томпсон не был уверен в реакции.

— Он призовет к встрече на высшем уровне, — предположил Банди[1126].

Кеннеди понимал, что риски, связанные с любым сценарием нападения, были велики. В тот день он поручил Теодору Соренсену подготовить проект письма к Хрущеву с предложением переговоров. Забегая вперед скажем, что из этого ничего не выйдет: ни Соренсен, ни сам президент так и не придумали, каким образом начать дипломатический процесс, чтобы избежать обвинений в слабости[1127].

Тут вспомнили, что вообще-то в Вашингтоне находится Громыко, у которого через несколько часов встреча с Кеннеди. Казалось бы, его вполне можно было использовать как канал для связи с Хрущевым или хотя бы как почтовый ящик для передачи послания Хрущеву. Или обсудить с Громыко откровенно всю сложность возникшей ситуации. Но нет. У «лучших и ярчайших» были идеи получше и поярче.

— Во время этого визита Громыко, — предложил Тейлор, — не можем ли мы уличить его во лжи, что у него нет…

— Я собирался предложить, чтобы президент это рассмотрел, особенно на встрече с Громыко. Прочесть ему, начиная с этого абзаца, заявление от четвертого сентября и посмотреть, что он скажет. Посмотреть, солжет ли он, что нет наступательных вооружений и так далее, — сказал Раск.

Кеннеди не стал это обсуждать. Как увидим, он решил сыграть с Громыко втемную, не обсуждать проблему, а постараться поймать его на лжи.

— Сколько у нас ракет в Турции? — спросил президент.

— Пятнадцать, — ответил Банди. — Плюс ядерные бомбы.

Тейлор заявил:

— Мы не упомянули здесь еще об одном факте, господин президент, ведь у нас пока нет всех разведданных. Я был поражен, как изменился ход наших мыслей за 24 часа в связи с последними данными разведки. Мне кажется, прежде чем принять окончательное решение, нам нужно иметь полную картину.

— Вот почему понедельник лучше для удара, чем воскресенье, — посчитал Банди.

Разговор, напомню, идет в четверг.

Макнамара согласился:

— Господин президент, я думаю, мы сможем попридержать ситуацию до понедельника. Мне кажется, нам недостает не дополнительных разведданных, хотя они помогут нам скорректировать нашу позицию. Нам недостает хорошо продуманного плана действия, альтернативных планов. Мне кажется, нам нужно вернуться сегодня к вечеру и разделиться на две группы, поручить первой группе первый план действий, второй группе — второй, чтобы они детально разработали каждый из них. Первый план я бы обозначил как быстрый переход к военным действиям. Второй — медленный переход к военным действиям. В действительности мы говорим только об этих двух планах. Медленный переход — это политическое заявление, за которым последует или которое будет сопровождаться блокадой. Быстрый переход — это краткое уведомление Хрущеву, за которым последует удар.

— Значит, подлинный вопрос: что сделать, если вообще что-то делать, перед тем как ударить? — заострил тему Раск.

— Когда сообщить прессе? — напомнил о еще одном аспекте Диллон. — И что конкретно вы им скажете?

— А также когда вы обратитесь к американскому народу? — сказал Роберт Кеннеди.

Президент снова взял слово:

— С военной точки зрения, мы не можем нанести удар до понедельника, не так ли?

— Правильно, — подтвердил Тейлор.

— Хотел бы знать ваше мнение. Предполагается, что я выезжаю завтра в 11.30 или 12.00 в связи с выборами. Если я отменю поездку, то, разумеется, произойдет утечка информации.

Молчание в зале.

— Так что вы скажете?

— Отменить поездку очень сложно, — заметил Диллон.

— Мы выезжаем в пятницу. Я всегда смогу вернуться в пятницу поздно вечером. И еще нам нужно провести совещание до моей встречи с Громыко. Я встречаюсь с ним в пять.

— Мы подошли к еще одному вопросу, — вступил Раск. — Этой своей поездкой президент надеется сплотить страну…

— Цель этой поездки отнюдь не сплотить страну, — прервал президент, что вызвало общий смех. — Она продолжится до понедельника. В ту минуту, когда я ее закончу, взорвется настоящая бомба. Потому что здесь будет полно газетчиков и кто-то обязательно докопается…

— Я пригласил Громыко на ужин после вашей беседы, но мне кажется, лучше позвонить ему и сказать, что переговоры могут занять больше времени, и что нам лучше отменить ужин, — заметил Раск. — Я вижу несколько минусов в сидении за ужином. К тому же с переводом эта встреча президента с Громыко вполне может завершиться позднее 7.30. Она займет 3–4 часа.

— Господин госсекретарь, мы встретимся с вами и с Томми в 4.30 — до Громыко, — чтобы обсудить нашу позицию на переговорах. Я не думаю, что встреча займет 3 или 4 часа, скажем, мы управимся за 2 часа. Я не знаю, сколько это займет.

На этом президент покинул зал заседаний, но магнитофон не выключил. Кое-кто остался и продолжил разговор.

— Мы не обсудили с президентом условия мобилизации, — сокрушался генерал Тейлор. — Мне кажется, мы должны признать, что нам придется провести мобилизацию, если мы нанесем удар. Нам нужно привести войска в состояние боеготовности. Мы уже сделали большую часть работы в этом направлении.

— Мне кажется, мы недостаточно времени уделили сопоставлению плана блокады и плана немедленного удара. Поэтому я предлагаю собраться и как минимум обсудить это, — сказал Макнамара.

— Когда-нибудь блокада помогала свергнуть кого-либо? — задал почти риторический вопрос Роберт Кеннеди.

Томпсон заявил, что речь идет не просто о блокаде:

— Блокада на ввоз оружия, плюс вывод наших войск на позиции, плюс заявление об облетах их территории и о том, что мы собираемся нанести удар, если все это будет продолжаться. И все остальные меры.

— Большое преимущество такого плана в том, что вы не убиваете русских, — завершил Банди[1128].

Президент Кеннеди, закончив совещание, вернулся к своему нормальному графику работы. Пообедал, затем поплавал в бассейне. Следующим на очереди у него был министр торговли и промышленности Японии. Потом к Кеннеди зашел Ачесон, чтобы настоять на необходимости немедленного удара по русским на Кубе с воздуха без каких-либо предупреждений.

В полчетвертого Раск и Макнамара вернулись в Белый дом, проведя дополнительные обсуждения в здании Госдепартамента. Вкратце рассказали об итогах. Через час Раск вновь приехал в Белый дом, на этот раз с Томпсоном, чтобы подготовить Кеннеди к разговору с Громыко. А тем временем Банди инструктировал Ловетта на предмет его возможной поездки к Хрущеву[1129].

18 октября. Громыко в Белом доме

Громыко направлялся в Белый дом, не имея ни малейшего представления о тех страстях, которые только что кипели в зале рядом с той комнатой, где предстояла встреча президента США и министра иностранных дел СССР.

«Входя под вечер 19 октября (18 октября. — В.Н.) в Овальный кабинет, Громыко и не подозревал, что попал в ловушку», — пишут Фурсенко и Нафтали. Громыко заметил, что Кеннеди и Раск более сдержанны, чем обычно. Раск был «красный как рак» и с видимым трудом сдерживал эмоции. Но Громыко не понял, что президент и госсекретарь пытаются что-то скрыть от него. «Мы не были в этот момент готовы объявить о своих действиях против ракет, — вспоминал позднее Раск, — мы не завершили консультации, и президент не принял окончательного решения»[1130].

Положим в основу воспоминания Громыко, написанные, понятно, с учетом всех последующих событий, и использованные им для воспоминаний советские стенограммы беседы:

«В этот раз, после того как закончилась обычная суматоха, связанная с присутствием фотожурналистов, мы разместились в Овальном зале Белого дома.

В целом беседа в политическом отношении была напряженной. Мы, конечно, не стучали кулаками по столу. Необходимая корректность соблюдалась.

Солидная часть времени оказалась отведенной для обсуждения других важных международных проблем. Кубинский вопрос в беседе я поставил по своей инициативе и изложил президенту позицию СССР.

— Хочу привлечь ваше внимание, — говорил я, — к опасному развитию событий в связи с политикой администрации США в отношении Кубы.

Президент меня внимательно слушал.

— В течение длительного времени, — продолжал я, — американская сторона ведет безудержную антикубинскую кампанию, предпринимает попытки блокировать торговлю Кубы с другими государствами. В США раздаются призывы к прямой агрессии против этой страны. Такой путь может привести к тяжелым последствиям для всего человечества.

В свою очередь Кеннеди сказал:

— Нынешний режим на Кубе не подходит США, и было бы лучше, если бы там существовало другое правительство.

Заявление звучало остро. Я обратил внимание на то, что он вовсе не искал каких-то выражений, которые могли бы как-то сгладить то впечатление, которое произвела резкая формулировка в адрес новой Кубы. Объяснялось это, видимо, тем, что на протяжении ряда лет и в прессе США, и в лексиконе официальных лиц использовались грубые эпитеты и нелестные выражения для характеристики Кубы и ее режима.

Тогда я задал вопрос:

— А собственно, на каком основании американское руководство считает, что кубинцы должны решать свои внутренние дела не по собственному усмотрению, а по усмотрению Вашингтона? Куба принадлежит кубинскому народу, и ни США, ни какая-либо другая держава не имеют право вмешиваться в ее внутренние дела. Всякие заявления, которые мы слышим от президента и других официальных лиц, в том смысле, что Куба будто бы представляет угрозу для безопасности США, необоснованны. Достаточно лишь сравнить размеры и ресурсы этих двух стран — гиганта и малютки, как станет очевидной вся беспочвенность обвинений по адресу Кубы.

Кеннеди слушал и не подавал никаких реплик. Время от времени он делал знаки, выражая даже согласие с каким-то моим доводом… В то же время от имени советского руководства я заявил Кеннеди:

— В условиях, когда США предпринимают враждебные действия против Кубы, а заодно и против государств, которые поддерживают с ней добрые отношения, уважают ее независимость и оказывают ей в трудный для нее час помощь, Советский Союз не будет играть роль стороннего наблюдателя. Шестидесятые годы XX века — не середина XIX века, не времена раздела мира на колонии и не та пора, когда жертва агрессии могла подать свой голос только через несколько недель после нападения на нее. СССР — великая держава, и он не будет просто зрителем, когда возникает угроза развязывания большой войны в связи ли с вопросом о Кубе или в связи с положением в каком-либо другом районе мира.

Кеннеди затем сделал важное заявление:

— У моей администрации нет планов нападения на Кубу, и Советский Союз может исходить из того, что никакой угрозы Кубе не существует.

Тогда я сослался на военную акцию против Кубы на Плайя-Хирон.

— Ведь это США ее организовали, — сказал я. — Это — продукт их политики.

И тут я услышал признание президента:

— Действия в районе Плайя-Хирон были ошибкой. Я сдерживаю те круги, которые являются сторонниками вторжения, и стремлюсь не допустить действий, которые привели бы к войне.

— Не отрицаю, — сказал он, — что кубинский вопрос стал действительно серьезным. Неизвестно, чем все это может кончиться.

Он стал пространно рассуждать о размещаемом на Кубе советском «наступательном оружии». Слово «ракеты» он не употреблял. Не могу объяснить, почему так поступил президент. Но тем самым он в какой-то мере облегчил мое положение. Мне не представлялось необходимым говорить прямо о ракетах.

Возле Кеннеди на столе лежала какая-то папка. Дотошные журналисты утверждают, что в ней якобы находились фотографии советских ракет на Кубе. Другие органы печати утверждали в те дни, что эти снимки находились в столе у президента. Но в течение всей нашей беседы президент эту папку не открывал и ящиков стола не выдвигал. Так что я никаких снимков в его кабинете не видел. Мне их никто не демонстрировал. И я не был за это в обиде на своего собеседника.

Однако если бы президент в открытую заговорил о ракетах, я с готовностью ответил бы ему, как об этом было условлено в Москве: «Господин президент, Советский Союз доставил на Кубу небольшое количество ракет оборонительного характера. Никому и никогда они не будут угрожать».

На заявление президента о советском «наступательном оружии» я, конечно, ответил:

— Характер оружия — наступательное оно или оборонительное — зависит от цели, которая преследуется политикой. Ведь у Кубы нет никаких агрессивных планов в отношении США. О каком же «наступательном оружии» может идти речь?

Но президента мало интересовала логика. Его мысль работала в совершенно ином направлении. И потому он повторял уже сказанное, добавляя:

— США не могут согласиться с тем, чтобы Кубе поставлялось оружие, о котором я говорил. Это представляет угрозу для Соединенных Штатов. Советскому Союзу необходимо это оружие с территории Кубы вывезти…

Я разъяснил президенту:

— Советская помощь Кубе направлена исключительно на укрепление ее обороноспособности и развитие мирной экономики. Обучение советскими специалистами кубинцев обращению с оружием, предназначенным для обороны, никак не может расцениваться в качестве угрозы для кого бы то ни было.

Кеннеди резюмировал свою позицию по ключевым вопросам следующим образом:

— Во-первых, США не имеют в виду и не будут предпринимать вооруженное вторжение на Кубу. Во-вторых, акция на Плайя-Хирон представляла собой ошибку. В-третьих, советское наступательное оружие, конечно, должно быть с Кубы удалено. С учетом всего этого соответствующие вопросы, по-моему, могут быть урегулированы.

В конце встречи я выполнил еще одно поручение Москвы:

— Меня просили передать вам предложение советского руководства о проведении советско-американской встречи на высшем уровне для урегулирования спорных международных проблем.

Хотя непосредственно во время беседы Кеннеди положительно реагировал на это предложение, позже в тот же день мне было сообщено, что, по мнению американской стороны, указанная встреча, если бы она состоялась в ноябре 1962 года, носила бы неподготовленный характер и вряд ли привела бы к положительным итогам.

Должен сказать, что беседа с Кеннеди по вопросу о Кубе изобиловала резкими поворотами, изломами. Президент нервничал, хотя внешне старался этого не показывать. Он делал противоречивые высказывания. За угрозами по адресу Кубы тут же следовали заверения, что никаких агрессивных замыслов против этой страны Вашингтон не имеет.

Присутствовали элементы шантажа. Но имелось и понимание того, к чему привела бы агрессия против Кубы. Все это отражало противоречивое и взвинченное настроение в руководящих кругах США. То, что у главы Белого дома затем верх взял здравый смысл, показывает, что за внешностью несколько вышедшего из равновесия человека стоял все же деятель незаурядного ума и характера.

Эта беседа с Кеннеди была, пожалуй, самой сложной из тех бесед, которые мне приходилось вести за 48 лет с каждым из всех девяти президентов США.

Как вытекало из последующих событий, президент фактически вводил советскую сторону в заблуждение, скрывая истинные намерения правительства США в отношении Кубы и подчеркивая отказ своей администрации от планов нападения на Кубу в то самое время, когда в строжайшей тайне группа приближенных к нему лиц — вице-президент Джонсон, государственный секретарь Раск, министр обороны Макнамара, министр юстиции Роберт Кеннеди, генерал Тейлор, а также ряд помощников и советников президента — рассматривала различные варианты вторжения на остров американских вооруженных сил»[1131].

Присутствовавший на переговорах Добрынин мало что добавил к сказанному министром, разве что деталь о сильном волнении не только президента, но и советского министра. «И Кеннеди, и Громыко нервничали, хотя внешне старались этого не показывать. Разговор в значительной степени шел вокруг Кубы и политики США и СССР в этой связи. Президент вел дело к тому, что обострение обстановки произошло из-за действий СССР, осуществляющего поставки оружия Кубе. Впрочем, он не проявлял особой воинственности. Даже повторил свое признание, сделанное еще в Вене, что вторжение на Кубу в прошлом году было ошибкой»[1132].

А вот что о переговорах Громыко с президентом США рассказал Роберт Кеннеди: «Встреча была назначена задолго до того, как были обнаружены ракеты, и президенту казалось, что отменять визит неловко. Он колебался, ошеломить ли советского министра иностранных дел тем, что мы знаем о присутствии ракет, но в конце концов решил, что пока мы не определили курс действий, а раскрытие нашей информированности может дать русским инициативу. Он выслушает Громыко.

Они встретились вечером в среду (на самом деле в четверг. — В.Н.) в кабинете президента в Белом доме. Громыко начал разговор, заявив, что Соединенные Штаты должны перестать угрожать Кубе. Все, к чему Куба стремится, сказал он — это мирное сосуществование; ее не интересует экспорт своей системы в другие латиноамериканские страны. Куба, как и Советский Союз, хочет только мира. Премьер Хрущев поручил ему, сказал Громыко, уведомить президента, что вся помощь Кубе состоит в поставке оборудования для сельского хозяйства и обработки земли, чтобы кубинцы могли себя прокормить, а также небольшого количества оборонительного оружия. На фоне шума, поднятого вокруг этого в американской печати, Хрущев хотел бы подчеркнуть, что Советский Союз никогда не станет направлять на Кубу наступательное оружие…

Президент Кеннеди слушал его удивленно, но также с некоторым восхищением по поводу смелости позиции Громыко. Твердо, но сдержанно, чтобы избежать провокации, он заявил Громыко, что это не Соединенные Штаты разжигают конфликты, а Советский Союз. Поставки из СССР оружия на Кубу глубоко задевают американский народ и вызывают у него серьезную озабоченность. Полагаясь на заверения Хрущева, он публично заявил, что не нужны никакие действия против Кубы, но ситуация постепенно становится все более опасной…

Чтобы избежать непонимания, президент прочел вслух свое заявление от 4 сентября, в котором указывалось на серьезные последствия, которые могут возникнуть в случае размещения Советским Союзом ракет или другого наступательного оружия на Кубе.

Громыко заверил его, что этого никогда не будет и что Соединенным Штатам не о чем беспокоиться. Коротко коснувшись некоторых других вопросов, Громыко попрощался.

Я заглянул мимоходом после того, как Громыко покинул Белый дом. Президент Соединенных Штатов, можно сказать, был недоволен представителем Советского Союза»[1133].

Встреча Кеннеди с Громыко продолжалась до 19.15 — президент почти уложился в отведенные для нее два часа.

Громыко ушел, а присутствовавшие на беседе Раск и Томпсон на какое-то время остались. Кеннеди звонком попросил позвать Ловетта и Банди. Ловетт так описал их разговор: «Когда я вошел, там были президент, Дин Раск, Ллевелин Томпсон и больше никого. Он предложил, чтобы я прошел в кабинет миссис Линкольн, чтобы не попасться на глаза журналистам, которые оккупировали эту часть здания (северную часть Западного крыла Белого Дома). Я понял, что они там, потому что Громыко только что вышел.

Когда я вошел в кабинет президента (Овальный кабинет), он сидел в своем кресле-качалке, Раск и Томпсон стояли слева, а диван справа от него был свободен. Он кивнул, чтобы я и Банди сели туда. Он спросил меня, предоставили ли мне всю необходимую информацию, и я сказал, что да. Он улыбнулся и сказал:

— Я могу рассказать финал этой истории. Громыко в этой самой комнате не больше 10 минут назад наговорил столько неприкрытой лжи, сколько я никогда не слышал за такой короткий промежуток времени. Все это время, когда он отрицал, что у русских на Кубе есть ракеты, оружие или что-нибудь этакое, в центральном ящике моего стола лежали фотографии, сделанные с малой высоты, и у меня был чертовский соблазн их ему показать».

Лоуэлл не был сторонником немедленных военных действий и как раз развивал свою точку зрения, когда к беседе присоединился брат президента. «Роберт Кеннеди задал два или три подробных вопроса о блокаде и отметил, что он думает так же, как я, по поводу необходимости предпринять вначале менее насильственные действия, потому что, как он сказал, мы всегда можем взорвать все, если потребуется, но ведь может и не потребоваться, и тогда окажется, что мы применили чрезмерную силу. Он не поддержал мой довод, что ООН может обвинить нас в акте агрессии, если мы отдадим приказ нанести удары с воздуха или начать вторжение, тогда как для блокады, как я полагал, можно гораздо легче найти оправдание в том, что мы пытаемся предотвратить агрессию, устраняя те инструменты, которые могут к ней привести, окажись они в руках кубинцев. Несмотря на это, мне было приятно видеть, что у него, по всей видимости, было такое же мнение…

Большая часть разговора с президентом была посвящена возможной реакции русских, и Томпсон некоторое время высказывался по этому вопросу. Казалось, мы пришли к консенсусу — к этому времени некоторые члены его аппарата три или четыре раза заходили, чтобы напомнить президенту, что подошло время ужина. Мы должны пойти на этот риск в интересах народа, национальной или международной безопасности»[1134].

Тут Раск и Томпсон покинули совещание: на восемь у них был назначен ужин с Громыко. Президент же отправился поужинать в свои апартаменты.

Громыко оставил воспоминания о вечерних переговорах с госсекретарем США: «В ходе этой беседы государственный секретарь утверждал:

— США не намерены осуществлять вооруженное вторжение на Кубу, хотя остров превратился в военный плацдарм для наступления против США. Внутренний режим на Кубе не соответствует интересам безопасности Западного полушария…

Далее произошел весьма знаменательный разговор по поводу американских военных баз, находящихся за пределами США в непосредственной близости от границ СССР. Я сказал государственному секретарю:

— Вы, очевидно, не будете отрицать наличие американских военных баз и многочисленных военных советников в Турции и Японии, не говоря уже об Англии, Италии и некоторых других странах Западной Европы, а также Азии и Африки. Значит, США могут иметь военные базы в указанных странах, заключать с ними военные договоры, а СССР не имеет права оказывать помощь Кубе в развитии ее экономики и в укреплении ее обороноспособности, именно обороноспособности.

Раск на это также не ответил.

— Советский Союз преувеличивает роль американских военных баз за границей, — заявил он, однако от предметного обсуждения поставленного вопроса ушел.

Собеседник демонстративно предпочитал не обсуждать темы, связанные с американскими базами вокруг СССР»[1135].

Детали разговора Громыко с Раском (но почему-то не с Кеннеди) добавлял в своих воспоминаниях Хрущев: «Мне потом Громыко докладывал: «Беседа была любезной, но Раск спрашивал: “Наши военные приводят нам данные, доказывающие, что вы ставите на Кубе ракеты. Учтите, что мы не можем вынести это. Создается такое внутреннее положение, мимо которого наш президент не сможет пройти. Здесь складывается опасная ситуация, и поэтому мы хотели бы, чтобы вы ушли с Кубы”.

То было не злобное предупреждение, а в какой-то мере просьба не создавать столь острой ситуации. Потом был обед. За обедом изрядно выпили. Дин Раск во время обеда продолжал крутиться вокруг этой темы. Он допускал такие выражения, что они, дескать, на все пойдут и ни перед чем не остановятся; что у них просто нет другого выхода, и они просят нас все учесть, оценить соответственно ситуацию и принять меры со своей стороны, чтобы не допустить рокового столкновения, которое может состояться, если окажется, что на Кубе действительно установлены ракеты, в чем они убеждены. Ну, тут шла обычная перепалка, когда и тот и другой собеседник знают, о чем говорят, но каждый отстаивает свою точку зрения, ищет моральное и юридическое оправдание своим действиям.

Он намекал: “Вы-то уже привыкли жить в окружении наших ракет, а мы только что с этим встретились и поэтому получили такой шок. И пока мы не можем выйти из него”. Громыко, конечно, все отрицал. На то он и дипломат»[1136].

Громыко так оценивал результаты своих дипломатических трудов в Вашингтоне в тот день: «Итоги бесед с Кеннеди и Раском свидетельствовали об отсутствии у американской администрации желания объективно разобраться по существу в обстановке и тем более решать проблему мирными дипломатическими средствами. Она предпочитала “кризисную дипломатию”»[1137].

Тем вечером в государственном департаменте продолжались совещания, люди приходили и уходили. «На наши заседания стал приходить бывший государственный секретарь Дин Ачесон, он сильно поддерживал идею воздушной атаки, — замечал Роберт Кеннеди. — …Теперь он доказывал, ясно и блестяще, что у нас только один выбор: воздушная атака и вторжение на остров. Он утверждал, что президент Соединенных Штатов ответственен за безопасность американского народа и всего свободного мира, что он обязан сделать то единственное, что могло защитить эту безопасность, а именно уничтожить ракеты.

Я возразил, не без волнения, что насколько бы состоятельными ни были военные и политические аргументы в пользу атаки с воздуха перед блокадой, традиции и история Америки не позволяют такого образа действий. Какие бы ни приводились военные обоснования, все они сводятся в конечном счете к оправданию неожиданного нападения очень большого государства на очень маленькое. Это, говорил я, Соединенные Штаты не могут сделать, если хотят поддержать моральную позицию и у себя дома и во всем мире. Наша борьба с коммунизмом по всему миру не сводится лишь к обеспечению физического выживания, она имеет в основе наше наследие и наши идеалы, которые не должны быть разрушены»[1138].

В расшифровках пленок мне подобные высокопарные и миролюбивые заявления Роберта Кеннеди не попадались.

Леонард Микер, юридический советник Госдепа, делал доклад о юридической стороне блокады. Именно Микер предложил термин «оборонительный карантин», который вроде как не был запрещен международными нормами, в отличие от «блокады». Раск в мемуарах объяснит: «Блокаду было сложно применить в строгом соответствии с международным правом. Чтобы обеспечить себе максимум гибкости, мы обратились к новому термину “карантин”, частично потому, что никто точно не знал значения этого слова»[1139].

Джордж Болл добавлял детали об этом совещании, которое проходило в конференц-зале рядом с его рабочим кабинетом в Госдепе: «Чтобы отточить аргументы, мы разделились на две группы. Макджордж Банди возглавлял группу, отрабатывавшую аргументы в пользу авиаудара и вытекавший из этого сценарий; я возглавлял команду, предпочитавшую блокаду. На моей стороне были Макнамара, Гилпатрик, Роберт Кеннеди, посол Томпсон и, наконец, Роберт Ловетт, которого призвал президент. На стороне, поддерживавшей авиаудар, были Маккоун, Диллон, Тейлор, Ачесон, Нитце и, наконец, Банди, который неохотно склонился к резкому ответу» [1140].

Джон Кеннеди, отужинав, в десятом часу вечера пригласил несколько ключевых советников для продолжения обсуждений. В Овальном кабинете записывающих устройств не было. Но о встрече поведал Роберт Кеннеди: «К вечеру четверга мнением большинства в нашей группе стала блокада. Наш комитет вернулся из государственного департамента в Белый дом около 21.15. Чтобы длинная вереница лимузинов не вызвала подозрений, мы все поехали на моей машине — Джон Маккоун, Максвелл Тэйлор, водитель и я сам стеснились на переднем сиденье, а шестеро остальных сели сзади.

Мы объяснили президенту наши рекомендации. Вначале казалось, что заседание шло чинно и удовлетворительно. Но, по мере того как люди высказывались, а президент задавал вопросы, требовавшие уточнения, мнения снова начинали меняться, причем не только по незначительным пунктам. Некоторые переходили от одной крайности к другой: начинали с того, что защищали план атаки с воздуха, а покидая Белый дом, предлагали отказаться от каких-либо действий.

Президент, совершенно не удовлетворенный, отправил нас назад — к нашим размышлениям»[1141].

Уже около полуночи президент отправился в зал заседаний, где сразу же включил магнитофон и начал диктовать, можно полагать, для истории содержание состоявшихся в течение дня встреч:

— Министр обороны Макнамара, замминистра Гилпатрик, генерал Тейлор, министр юстиции, Джордж Болл, Алексис Джонсон, Эд Мартин, Макджордж Банди, Тед Соренсен. Очевидно, что в течение дня мнение большинства постепенно изменилось в пользу блокады, тогда как раньше они высказывались за преимущества первого удара по ракетным базам и кубинской авиации.

Дин Ачесон, с которым я поговорил сегодня днем, утверждает, что хотя он и не уверен, какой план предпочесть, с помощью первого удара мы вероятнее всего достигнем нужных результатов и не вызовем крайнюю реакцию русских. Этот удар будет направлен точно против ракетных баз.

Когда позже я встретился с Робертом Ловеттом после разговора с Громыко, он высказал сомнение по поводу необходимости каких-либо действий. Он сказал, что ракетный удар, первый удар значительно ухудшит наши отношения с альянсом. Русские пойдут на ответные меры, а нас потом в этом обвинят, особенно если в качестве таких мер они захватят Берлин, и что нас обвинят в том, что мы спровоцировали потерю Берлина, в то время как они уже несколько лет живут рядом с баллистическими ракетами средней дальности.

Банди продолжал выступать против военных действий на том основании, что СССР нанесет ответный удар по Берлину и что это расколет альянс, а ответственность ляжет на нас. Он считает, что нам лучше просто иметь в виду факт существования ракет и подождать, пока не начнется борьба за Берлин и не втягиваться в игру, которую, как он считает, навязывают нам русские.

Все остальные считали, что бездействие поставит под вопрос наше желание бороться за Берлин и расколет наших союзников и нашу страны. [Они полагали], что схватка за Берлин начнется через два или три месяца и к тому времени у русских будет большой арсенал ракет в Западном полушарии, что ослабит наши позиции в Западном полушарии и приведет к тем же самым проблемам, которые у нас в любом случае появятся в связи с Берлином.

Мы пришли к выводу, что необходимо начать блокаду в субботу ночью. Изначально мы должны были ввести блокаду на советские поставки дополнительных наступательных вооружений, а если ситуация потребует того, ужесточить ее. Я особенно настаивал на том, чтобы не объявлять войну, потому что гораздо хуже признать, что мы ведем войну, чем то, что мы начинаем ограниченную блокаду с ограниченными целями.

Было решено, что я не буду отменять поездку, чтобы не разглашать положение дел, и вернусь в субботу ночью».

На этом президент выключил магнитофон[1142].

Итак, к ночи 18 октября сценарий военно-морской блокады Кубы стал рассматриваться в Белом доме как один из основных.

Соренсен утверждал: «Главным большим недостатком блокады по сравнению с воздушным ударом было время. Вместо того, чтобы поставить Хрущева и мир перед свершившимся фактом, она предполагала длительный и мучительный процесс, не гарантировавший успех, не определенный по времени, позволявший привести ракеты в боевую готовность, делающий нас зависимым от ответных угроз Хрущева и дающий ему пропагандистское преимущество…

Но, несмотря на все эти недостатки, в четверг путь блокады одерживал верх, по мере того, как другие варианты отпадали. Это была более ограниченная военная акция, чем удар с воздуха. Она давала Хрущеву возможность избежать прямого военного столкновения, если он будет держать корабли где-нибудь подальше. И, в конце концов, это можно было начать без единого выстрела и без единого убитого советского или кубинского гражданина…

Более того, использование флота в Карибском море, вблизи от наших берегов, было самой выгодной военной конфронтацией из всех, которые могли бы быть у США, если бы в ней возникла необходимость. Каким бы ни был баланс стратегических и наземных войск, превосходство американского флота было бесспорным…

Именно потому, что это была ограниченная операция низкого уровня, блокада имела то преимущество, что позволяла осуществлять с нашей стороны более контролируемую эскалацию, постепенную или быструю, как того требовала ситуация»[1143].

Вооруженные силы США на североамериканском континенте, в Европе и в Азии, в том числе 6-й флот, базировавшийся в Средиземном море, и 7-й, находившийся в районе Тайваня, были приведены в полную боевую готовность. Подводные лодки с ракетами «Поларис» заняли позиции для нанесения ракетно-ядерного удара по Советскому Союзу и другим государствам — участникам ОВД. Для действий против Кубы были готовы несколько парашютно-десантных, пехотных и бронетанковых дивизий.

Сила вторжения делилась на три группировки: континентальная, гуантанамо-пуэрториканская и карибская. Континентальная насчитывала две воздушно-десантные, две пехотные и одну бронетанковую дивизии, 36 десантных судов и до 80 боевых кораблей. При этом одна из десантных дивизий находилась в часовой готовности к вылету на Кубу.

Гуантанамо-пуэрториканскую группировку составила усиленная дивизия морской пехоты, сосредоточенная частично на американской базе в Гуантанамо. В группировку входило также свыше 30 боевых кораблей.

Карибская группировка состояла из десяти отрядов кубинских эмигрантов, располагавшихся в Гондурасе и Венесуэле, а также бригады венесуэльской армии. В составе этой группировки было 23 транспортных судна.

Всего силы вторжения насчитывали до семи дивизий, 600 танков, свыше 2000 орудий и минометов. К операции планировалось привлечь также до 140 кораблей и 430 истребителей-бомбардировщиков и палубных штурмовиков.

Спустя тридцать лет — в январе 1992 года — американцы уточнили состав войск, готовившихся к проведению операции «Мангуст»: 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии, 1-я и 2-я пехотные дивизии, 1-я бронетанковая дивизия, 2-я дивизия морской пехоты, в резерве 4-я и 5-я пехотные и 2-я бронетанковая дивизии[1144].

19 октября. Пятница

«Видимо, для нашего устрашения, 19 октября американцы запустили межконтинентальный “Атлас” с ядерным зарядом и осуществили взрыв в космосе на высоте около 150 км»[1145].

В пятницу утром в Москве на столы Хрущева и других руководителей партии и правительства легли отчеты Громыко о его переговорах с Джоном Кеннеди и Дином Раском. Если целью нашего министра иностранных дел было максимально расслабить и успокоить Кремль, то он ее добился по максимуму. Громыко, как и Добрынин, который, безусловно, приложил руку к подготовке послания, совсем не прочувствовали остроту положения.

Громыко телеграфировал в Москву, что «обстановка в общем вполне удовлетворительная». «Есть основания считать, что США сейчас не готовят вторжение на Кубу и сделали ставку на то, чтобы путем помех экономическим связям Кубы и СССР и другими странами расстроить ее экономику и вызвать голод в стране, а тем самым недовольство и восстание против режима.

Главная причина занятой правительством США позиции состоит в том, что правительство США поражено смелостью акции СССР по оказанию помощи Кубе. Оно рассуждает так: Советское правительство отдает себе отчет в том, какое большое значение американцы придают Кубе и ее положению и насколько болезненным для США является этот вопрос. Но раз СССР, зная об этом, идет на оказание такой помощи Кубе, значит, он полон решимости дать отпор в случае американского вторжения на Кубу. Нет единого мнения в том, как и где будет дан этот отпор, но что он будет дан — в этом не сомневаются.

Заслуживает внимания, что Конгресс ушел на каникулы, а значит, нажим на Кеннеди в Конгрессе со стороны крайних групп будет меньше в течение каникул…

Полностью, конечно, нельзя быть застрахованными от неожиданностей и авантюризма со стороны США и теперь в кубинском вопросе, но все же, учитывая бесспорно объективные факты и публичные заявления, а также заверения, сделанные нам, что США не имеют планов вторжения на Кубу (что их бесспорно во многом связывает), можно сказать, что военная авантюра США против Кубы почти невероятна»[1146].

Хрущев так, по его воспоминаниям, воспринял новости из Вашингтона. «Обо всем этом Громыко доложил нам. Но мы продолжали завершать транспортировку и установку вооружения, продолжали делать свое дело. Тут американцы начали демонстрировать силу. Они сконцентрировали войска у границ Кубы, открыто мобилизовали резервы, причем довольно солидные резервы. Стали концентрировать авиацию у берегов Кубы, стягивать туда военно-морской флот, наращивать различные военные силы, угрожая нам параллельно все время через печать. А мы продолжали свое дело. Продолжали, основываясь на следующем: во‐первых, одно дело — угрожать, другое дело — воевать. Потом, с точки зрения морального и юридического права, они обвинить нас не могли: мы ничего не сделали большего, чем сделали США»[1147].

Прочтя сообщение Громыко, Хрущев отправился на встречу с военной делегацией Германской Демократической Республики во главе с генералом армии Гофманом. Вопросы, связанные с Кубой, на встрече если и поднимались, то явно не были в центре внимания.

Чего, естественно, нельзя было сказать о Вашингтоне.

Роберт Кеннеди писал о том дне: «На встрече в государственном департаменте снова возникли острые разногласия. Стали сказываться напряжение и часы без сна. Но даже много лет спустя такие проявления человеческой слабости, как нетерпимость или вспышки гнева, кажутся объяснимыми. Ведь каждого из нас попросили высказать рекомендации, от которых зависело будущее всего человечества, внести предложение, которое, если будет принято и окажется ошибочным, могло означать истребление человеческого рода…

В конце концов мы договорились о процедуре, с помощью которой, как мы чувствовали, мы могли бы дать президенту какие-то умные рекомендации. Мы знали, что время уходит и больше медлить нельзя. Мы разделились на две группы, чтобы каждая из них письменно изложила свои предложения, начиная с наброска обращения президента к нации и кончая перечислением дальнейших шагов, пытаясь при этом предсказать все возможные непредвиденные обстоятельства и меры реагирования на них»[1148].

Эти две группы выглядели следующим образом. Решение, связанное с бомбардировкой Кубы, обосновывали Роберт Кеннеди, министр финансов Диллон, Банди, Маккоун и бывший госсекретарь Дин Ачесон. Группу, готовившую предложения в поддержку морской блокады, составили Макнамара, Раск, Томпсон и Джордж Болл. К концу дня обе группы должны представить письменные аргументы в пользу реализации своего сценария и его возможных последствий[1149].

В Центральном разведывательном управлении специалисты Национального центра фотографии и разведки, проанализировав весь массив фотографий, сделанных с самолетов U-2 за прошедшие дни, подтвердили наличие двух объектов с баллистическими ракетами среднего радиуса действия около Сан-Кристобаля. На каждом из них развернут один полк из восьми пусковых установок Р-12 и еще 8 ракет, «приготовленные для второго залпа». Эксперты утверждали, что оба объекта находятся в боевой готовности.

В 9 часов утра собрался Объединенный комитет начальников штабов. Генерал Тейлор рассказал о встречах накануне в Белом доме и о том, что многие, включая президента, склоняются к варианту блокады. Кеннеди приглашал начальников штабов родов войск к себе. Среди них не было ни одного сторонника идеи блокады. Посоветовавшись, Тейлор, начальник штаба ВВС четырехзвездный генерал Кертис Лемей, командующий морской пехотой Дэвид Шуи, командующий ВМФ адмирал и «настоящий морской волк» Джордж Андерсон, начальник штаба армии Эрл Уилер — договорились выступить с консолидированной позицией: массированная атака с воздуха по советским военным объектам без предупреждения. Конечно, они предпочли бы массированное вторжение на остров, но против такого шага выступил сам Тейлор. С тем и отправились в Белый дом, где к ним присоединился и Макнамара[1150].

Биограф Кеннеди Джеймс Дуглас замечал: «Никогда больше он не находился в такой изоляции и не испытывал такого давления по поводу нанесения массированного авиаудара, как во время встречи с Объединенным комитетом начальников штабов 19 октября 1962 года. В этом столкновении презрение военных к их молодому главнокомандующему отразилось в речи начальника штаба ВВС, генерала Кертиса Лемея, бросившего вызов президенту»[1151].

Начальники штабов вошли в зал Кабинета в 9.45. Кеннеди включил магнитофон. Начал Тейлор:

— Господин президент, как вы знаете, мы проводим встречи по этому вопросу с тех пор, как обнаружили ракеты на Кубе. С самого начала хочу подчеркнуть, что мы все выступаем за военное решение вопроса. Мы не можем смириться с Кубой как военной базой. Мы должны либо уничтожить, либо нейтрализовать эти ракеты и не допустить ввоза ракет в дальнейшем. С военной точки зрения это означает три вещи. Во-первых, необходимо нанести удар, использовав эффект неожиданности, по известным нам ракетам и наступательным вооружениям. Во-вторых, продолжить наблюдение, чтобы посмотреть, каким будет эффект. И в‐третьих, ввести блокаду и не допустить дополнительного ввоза ракет.

Но был и еще один аспект, важность которого мы все признавали, но твердой позиции здесь у нас нет. Я имею в виду политические шаги и те меры, которые должны компенсировать очевидные политические недостатки такого курса. Мы знаем, что это непростой курс, и что у него есть по крайней мере два серьезных недостатка. Первый заключается в том, что если мы нанесем удар, мы не можем быть уверены, что уничтожим все ракеты и наступательное оружие. Второй — и мы все это осознаем — это может серьезно повредить нашим альянсам.

— Позвольте сказать мне несколько слов по поводу того, в чем заключается проблема, с моей точки зрения, — взял слово президент. — Во-первых, мне кажется, нам нужно подумать, почему русские на это пошли. В общем-то они затеяли довольно опасную, но чрезвычайно полезную для них игру. Мы ничего не делаем, и у них появляется ракетная база и создает дополнительное давление и наносит урон престижу США. Если мы наносим удар по кубинским ракетам или по Кубе, они получают карт-бланш на взятие Берлина, как они смогли это сделать в Венгрии, когда англичане воевали в Египте. Нас будут считать агрессивными американцами, которые потеряли Берлин. Мы не найдем поддержки среди наших союзников. Мы ухудшим отношение к нам западных немцев. И скажут, что мы упустили Берлин, потому что у нас кишка тонка переждать эту ситуацию на Кубе. В конце концов, Куба находится от них на расстоянии пяти или шести тысяч миль. Им нет до Кубы никакого дела. Но им есть дело до Берлина и до собственной безопасности. Даже вчера вечером я и Громыко некоторое время разговаривали о Кубе, но Берлин — именно он очень важен лично для Хрущева.

Теперь о том, что делает нашу позицию такой сложной. Если мы начинаем действовать и с помощью быстрого удара с воздуха ликвидируем эти ракеты, они не смогут использовать их против США, и мы предотвратим нагнетание кризиса хотя бы на Кубе, где у самих кубинцев есть средства оказать определенное влияние на политику в этом полушарии. С другой стороны, так мы можем значительно увеличить вероятность ответного шага. Как я думаю, ответные меры со стороны Советского Союза почти неизбежны, они всегда могут ввести войска и взять Берлин. И в этом случае нам остается только одно — воспользоваться ядерным оружием, и это чертовски неприятная альтернатива — начать обмен ядерными ударами. С другой стороны, если мы вводим блокаду, есть вероятность того, что они сами введут блокаду Берлина и скажут, что все это начали мы. И тут возникает вопрос: что подумают европейцы? Однажды они могут сказать, что русские начали блокаду Берлина из-за нашей блокады.

И здесь в разговор вступил генерал Лемей, изначально настроившийся на конфронтацию с Кеннеди. Он с порога отбросил рассуждения президента, даже не сочтя нужным на них отреагировать:

— Разумеется, я согласен со всем, что сказал генерал Тейлор. Я бы хотел подчеркнуть, возможно, даже стал бы настаивать, что у нас нет альтернативы прямым военным действиям. Если мы введем эту блокаду, сделаем политические шаги, первое, что произойдет — ракеты, особенно передвижные установки, просто исчезнут в лесу. И мы не сможем их найти, что бы мы ни делали. И мы даже можем понести потери, если попытаемся что-то предпринять позднее.

Но Кеннеди поинтересовался, какой может быть ответная реакция СССР, о чем начальники штабов практически совсем не думали.

— Не думаю, что они пойдут на ответный шаг, если мы им скажем, что ситуация в Берлине остается такой же, как всегда, — продолжал Лемей. — Если они только начнут, мы будем драться. Не думаю, что это сколько-нибудь изменит ситуацию в Берлине, кроме того, что вам только надо будет сделать еще одно заявление по этой теме. Я не вижу иного выхода. Эта блокада и политические действия, как я понимаю, ведут к войне. Я не вижу иного выхода. Это приведет прямиком к войне. Это почти так же плохо, как умиротворение в Мюнхене[1152].

Мюнхен был символом предательства и бессилия.

Историк Шелдон Стерн, потративший много времени на изучение оригиналов магнитофонных записей, сделанных в те дни в Белом доме, отметил на этом месте длинную паузу, во время которой члены ОКНШ «должны были затаить дыхание, ожидая реакции президента. Генерал зашел слишком далеко, и это уже не было похоже на совет, не говоря уже о прозвучавшем в его словах несогласии с решением главнокомандующего. Он использовал сильную метафору того поколения… и бросил ее в лицо президента. Джон Кеннеди продемонстрировал удивительную выдержку и не поддался на провокацию. Он просто промолчал»[1153].

После долгой паузы Лимей как ни в чем не бывало продолжал:

— Потому что если начнется блокада, то придут в действие МиГи, против кораблей выпустят Ил-28. Так мы постепенно неизбежно втянемся в войну на очень невыгодных для нас условиях, с ракетами прямо у нас перед носом, которые могут ударить по нашим аэродромам на юго-востоке США. А если они применят ядерное оружие… там же находятся люди. Мы втянем себя в войну на невыгодных для нас условиях. Я не вижу иного выхода, кроме прямого военного вторжения прямо сейчас.

Поддержать Лимея поспешил адмирал Андерсон:

— Господин президент, я считаю, что курс действий, предлагаемый начальниками штабов, с военной точки зрения правилен. Я думаю, что это лучшее решение и с политической точки зрения. Я скажу несколько слов о блокаде. Если мы начнет блокаду, с военной точки зрения мы сможем это организовать. Нам это будет легче сделать, и потребуется меньше усилий, если это будет полная, а не частичная блокада, потому что частичная блокада означает, что нам придется входить на борт и обыскивать все эти нейтральные корабли, возможно, препровождать их в порты, что, естественно, принесет нам больше проблем, чем если мы решимся ввести полную блокаду. Но если мы устанавливаем полную блокаду, мы неизбежно получим конфронтацию с Советским Союзом, потому что корабли советского блока доставляют материалы на Кубу.

Блокада никак не повлияет на оборудование, которое уже находится на Кубе, и даст русским время собрать все эти ракеты, собрать Ил-28, подготовить МиГи и систему управления. Я согласен с генералом Лимеем, что по мере того, как все это будет происходить, конфликт будет нарастать и нам надо будет предпринимать военные действия в невыгодных для США условиях, невыгодных для наших вооруженных сил. И, возможно, у нас будет гораздо больше потерь в США, если эти безумцы действительно собираются выпустить эти ракеты.

Естественно, в этих обстоятельствах мы не можем гарантировать, что сможем предотвратить разрушения и гибель людей в США. Я думаю, у нас есть хороший шанс минимизировать жертвы среди американского населения, если мы будем действовать оперативно. Пока Советский Союз поддерживает Кубу, я не вижу иного решения кубинской проблемы, кроме военного.

Президент Кеннеди в этот момент напомнил профессиональному военному руководству США, что вообще-то противником выступает Советский Союз и он вряд ли позволит безропотно убивать своих людей:

— Они не могут позволить нам просто ликвидировать их после всех их заявлений, ликвидировать их ракеты, убить много русских и ничего не сделать. Очевидно, что они подумают… в такой ситуации они могут сделать вот что — попытаться получить Берлин. Возможно, нам придется пойти на риск, но…

Слово взял генерал Уилер, который не мог оставить вне игры свои сухопутные силы:

— Господин президент. По-моему, с военной точки зрения наименее рискованными, если мы думаем о защите американского народа, будут неожиданные удары с воздуха, блокада и вторжение. Такая последовательность действий постепенно даст нам уверенность в том, что мы действительно покончим с наступательными силами в этом кубинско-советском узле. И тем не менее, как мы все признаем, мы не можем быть абсолютно уверены, пока фактически не оккупируем остров.

И не только. Постепенно они могут заметно увеличить свою наступательную мощь против США, которой сейчас у них нет. Сейчас на нас направлены их межконтинентальные баллистические ракеты, но в ограниченном количестве. Численность и боеспособность их военно-воздушных сил далеки от того, что они, вероятно, хотят. И этот курс на ракеты ближнего радиуса действия дает им гигантский скачок в их способности нанести удар по Америке. И значит, как я говорю, с военной точки зрения… я думаю, что наименее рискованный путь — это весь спектр военных действий с нашей стороны.

— Спасибо, генерал, — сказал Кеннеди и предоставил слово Шоупу.

— Если у них там есть ядерные боеголовки? Мы знаем, что в России они есть. Поэтому если они хотят нанести ущерб США, вопрос в том, не хочет ли Хрущев, чтобы это сделали кубинцы, а самому остаться в стороне. Поэтому если необходимо предотвратить удар, нам потребуются силы, большие силы. И чем больше мы будем ждать, тем больше сил нам понадобится. Не думаю, что кубинцы нападут на нас просто, чтобы повеселиться. Они могут сделать это по приказу Хрущева. Но я не могу понять, почему они будут атаковать нас. Они же не могут вторгнуться на нашу территорию и занять ее.

Тут Кеннеди сказал совсем крамольную для генералов вещь:

— Дело в том, что с тем числом ракет, которое сейчас там находится, я бы сказал — не важно, что это за ракеты — жить можно. Если сегодня у них недостаточно межконтинентальных баллистических ракет, они их получат в течение года. Очевидно, что они устанавливают [неразборчиво] ракеты.

— Плюс увеличат точность попадания по тем 50 целям, которые, как нам известно, они могут поразить сейчас, — подхватил Лемей. — Я считаю, что блокаду, как и переговоры, многие наши друзья и нейтрально настроенные страны расценят как очень слабый ответ. И я уверен, у большинства наших граждан будет такое же чувство. Другими словами, в настоящий момент вы находитесь в очень плохом положении.

Лемей откровенно и нагло хамил Верховному главнокомандующему.

— Что вы сказали? — спросил Верховный главнокомандующий.

— Я говорю, что вы сейчас находитесь в очень плохом положении, — продолжал хамить Лемей.

Выдержке Кеннеди можно позавидовать. Он просто отшутился:

— Вы со мной в одной лодке.

— Наша позиция в Гуантанамо становится достаточно уязвимой, потому что объявление блокады разозлит кубинцев, а ведь у них есть много партизан, которые могут подобраться к Гуантанамо, — напомнил о еще одном факторе Андерсон. — Я не знаю, решатся ли они атаковать Гуантанамо или нет. Но нам, конечно, надо будет собрать значительные силы для защиты Гуантанамо, что мы сейчас и делаем.

Кеннеди по-прежнему пытался объяснить руководству ОКНШ простые вещи:

— Вы понимаете, есть большая разница между тем, чтобы нанести удар только по ракетам — это одна операция, результатом которой будет эскалация нападения. Другое дело — удар, который ликвидирует все самолеты, подготовка к этому займет 14 дней или около того. Возможно, 18 дней. Что мы должны усвоить: я не знаю, каким будет советский ответ на те или иные наши действия.

— Если вы проиграете на Кубе, давление в Берлине будет все больше усиливаться, — не успокаивался Лимей.

— Разумеется, позиция генерала Шоупа, которой он придерживается уже многие годы, — заметил Кеннеди, — состоит в том, что если не сейчас, то в течение года у них будет достаточное число межконтинентальных баллистических ракет. Возможно, их точность не очень высока. Но если они нацелят их на один город, может быть на 80 или 100, речь пойдет об уничтожении целой страны. Поэтому наша проблема состоит в том, что нам надо удваивать свои силы. Но мы потеряем все свои города.

— Но мы не сможем снова говорить о вторжении, после того как они доставят туда ракеты, потому что таким образом они приставят нам пистолет к виску, — продолжал настаивать Тейлор.

Тут Кеннеди произнес еще одну фразу, прозвучавшую как нож острый для генералов.

— Логично было бы предположить, что нам не нужно вторгаться на территорию Кубы. Нам просто придется с этим жить, как мы живем сейчас с Советским Союзом и Китаем. Там у русских есть все, чтобы держать нас на крючке, от подводных до межконтинентальных баллистических ракет, какие бы самолеты у них ни были. И теперь они обнаружили страну, которой они нас крепко прижали[1154].

Конечно, Кеннеди и сам был, мягко говоря, не в восторге от советских ракет на Кубе.

«Нож, воткнутый нам прямо в кишки», — вот метафора, которой он воспользовался на встрече с генералами[1155].

Тейлор продолжал заход в пользу военного решения с другой стороны:

— По логике, мы можем сдерживать эти ракеты, как и те, что находятся в Советском Союзе. Я думаю, нас больше всего здесь должно беспокоить, могут ли эти ракеты потенциально оказаться под контролем Кастро. Кастро как обладатель ракет — это совсем не то, что Хрущев. Я не думаю, что сейчас это так, и возможно, Хрущев никогда так по собственному желанию не поступит. Но всегда существует риск, что они попадут в руки к кубинцам.

Чтобы подвести явно ему не приятную беседу к завершению, Кеннеди задал членам ОКНШ более им понравившийся вопрос:

— Если мы нанесем удары с воздуха либо по ракетам, либо по ракетам и самолетам… как я понимаю, вы рекомендуете и то и другое… когда вы будете к этому готовы?

— Мы будем готовы атаковать на рассвете 21-го, я думаю, самое раннее, — охотно ответил Лимей. — Оптимальное время, возможно, — утро вторника 23-го.

— Значит, оптимально вторник? — переспросил Кеннеди. — Почему вторник, а не воскресенье, генерал? Каковы ваши аргументы?

— Нам было сказано подготовить их как можно быстрее, — отыграл чуть назад Лимей. — Мы не рекомендуем воскресенье, мы бы предпочли четверг.

Заключительный вывод президента генералам не понравился.

— Я ценю вашу точку зрения, — произнес Кеннеди. — Все эти альтернативы неудовлетворительны. Очевидный аргумент в пользу блокады — это то, что мы хотим избежать, если это возможно, ядерной войны вследствие эскалации конфликта или нарушения баланса сил. Русские увеличивают их использование, блокируют Берлин. Мы вводим блокаду по военным причинам, что можно воспринять как изначальную попытку сохранить контроль над ситуацией.

— Они (Громыко. — В.Н.) на что-то намекали, господин президент?

— Мы разговаривали о Берлине. Они говорили о росте напряженности. Они сказали, что на Кубе идут оборонительные приготовления. Они называют это оружие оборонительным.

Встреча с ОКНШ завершилась в 10.30 утра. Президент поделился впечатлениями от нее со своим помощником Дейвом Пауэрсом. Особенно Кеннеди задело сравнение с Мюнхеном, критике которого сам он посвятил свою первую книгу:

— Можете ли вы представить себе, что Лемей сказал такое? В положении всей этой военной верхушки есть один выгодный момент. Если мы их послушаемся и сделаем то, что они от нас хотят, то никого из нас не останется в живых, чтобы сказать им о том, что они были неправы[1156].

Кеннеди в тот момент еще не знал, что говорили члены ОКНШ, когда он вышел. Скоро узнает.

После того, как президент покинул зал заседаний, генералы, не подозревая, что их разговоры записываются, продолжили обсуждение.

В самом ОКНШ генерал Шоуп считался наиболее лояльным по отношению Кеннеди человеком. Но на сей раз он от души хвалил Лемея за его атаку на президента.

— Ты выдернул ковер прямо из-под его ног.

— Господи Иисусе! — сделал вид, что не понял, Лемей. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Он, наконец, удосужился произнести слово «эскалация». Когда он говорит «эскалация», он имеет в виду именно ее. Если бы кто-то заставил его отказаться от этой чертовой поэтапности. В этом и есть наша проблема.

Лемей согласился:

— Именно так.

— Тебя трахают, трахают и трахают, — воскликнул Шоуп. — А могли бы мы сказать: сделай это, сукин сын, и сделай все, как надо, или проваливай.

(Это о Верховном главнокомандующем — президенте Кеннеди.)

— И я о том же, — согласился Лемей[1157].

— Нечего лажаться (на самом деле там была матерная лексика. — В.Н.), обстреливая сначала стартовые площадки для запуска ракет, а потом зенитные установки. Надо послать туда самолеты и уничтожить всю эту чертову дрянь, которая мешает нам делать нашу работу, — сердито заявил Шоуп.

Попросив брата и Соренсена продолжать работу «Экскома» и срочно звонить ему, если присутствие президента в Вашингтоне срочно понадобится, Кеннеди отправился в предвыборное турне, которое пролегало через Кливленд и Спрингфилд в Чикаго. Он решил не отступать от ранее намеченного графика поездок, чтобы раньше времени не вызвать панику у населения и выиграть время для принятия окончательного решения[1158].

Совещания «Экскома» в Госдепартаменте продолжались. О них рассказывал Роберт Кеннеди: «В середине дня мы обменялись разработанными планами, и каждая группа занялась критическим разбором предложений другой группы. Затем бумаги шли обратно к авторам для проработки дополнительных вопросов. Постепенно из всего этого стали проступать контуры конкретных планов. Для группы, которая обосновывала блокаду, это включало в себя юридическое ее обоснование, повестку дня созыва Организации американских государств, рекомендации о роли ООН, военные процедуры задержания судов и, наконец, те обстоятельства, при которых могла бы быть применена сила… Мы совещались в пятницу целый день и весь вечер»[1159].

20 октября. Суббота

В тот субботний день, когда официальных встреч у Хрущева запланировано не было, он принял у себя поэта и главного редактора журнала «Новый мир» Александра Трифоновича Твардовского, автора «Василия Теркина» и лидера либерального крыла советских литераторов периода оттепели.

«Меня встретили с такой благосклонностью, как никогда раньше», — напишет Твардовский. Поговорили о Сталине, об аресте Берии. Хрущев хвалил редакционную политику «Нового мира», с похвалой отзывался о стихотворении Евтушенко «Наследники Сталина». Посетовал, что не всем членам Президиума ЦК понравилось «Один день Ивана Денисовича» Александра Исаевича Солженицына.

Твардовский вдруг неожиданно попросил Хрущева:

— Нельзя ли отложить мою поездку в Америку. Я хочу кончить поэму, так сказать, на своем приусадебном участке поработать.

Дело в том, что после публикации в журнале «Ивана Денисовича», вызвавшего восторг на Западе, Твардовского пригласил в США Джон Кеннеди, планировалась их встреча. Освободить главреда от этого мероприятия по всем советским понятиям могло только первое лицо.

— Конечно. Конечно, — согласился Хрущев. — Сейчас отношения с Америкой плохие. А вот весной поезжайте, они вас отлично примут»[1160].

Если в Москве все еще царила тишь, то на Кубе уже чувствовалось приближение бури. Разведка приносила все больше сообщений об усилении американских военных приготовлений.

Командир полка РВСН Сидоров подтверждал: «Вторжение войск США на территорию Кубы предполагалось в ночь с 20 на 21 октября либо с 21 на 22 октября 1962 года.

20 октября к нам прибыл оперативный работник штаба Группы советских войск полковник Ананенков, который сообщил о создавшейся напряженной обстановке и потребовал, чтобы в течение ночи были оборудованы укрытия для всего личного состава. В районе позиции пусковых установок мы имели различные укрытия, а вблизи палаточного лагеря ни окопов, ни щелей отрыть не успели. В этом было наше большое упущение, и в течение ночи все укрытия были подготовлены, но они нам не потребовались… Для защиты позиционных районов с воздуха к нам прибыли пять зенитных батарей разного калибра, боевые расчеты которых были укомплектованы студентами из Гаваны»[1161].

Дмитрий Тимофеевич Язов рассказал о заседании в то утро на Кубе Военного совета.

«Вышел командующий, он объявил:

— Сейчас не время для разговоров. В США «ястребы» призывают к войне против Кубы. Американские корабли находятся в море, объявлено отмобилизование 18-го воздушно-десантного корпуса. Я надеюсь, вы понимаете свою задачу. Прошу отправиться в войска, связь со штабом поддерживать непрерывно.

В этот же день я собрал руководящий состав полка, впервые проинформировал командиров, что на Кубе находятся ракетная дивизия, две дивизии ПВО, полк фронтовых крылатых ракет, и что на Кубе объявили мобилизацию. Вскоре к нам прибыл и кубинский офицер из штаба корпуса, вручил телеграмму: “Дмитрий, прошу прибыть в штаб армии Сантьяго-де-Куба. Рауль Кастро”.

Часа через четыре мы прибыли в штаб армии. Я представился Раулю Кастро, Каликсто Гарсии, Евухенио Альмехейрасу, затем попросил разрешения связаться с Плиевым. Доложил командующему, что министр Революционных вооруженных сил Кубы рядом. По разговору Рауля Кастро с Плиевым понял: речь идет о фронтовых крылатых ракетах. Затем Мальцев развернул карту, показал позиции полка в районе западнее Гуантанамо и предложил, как и рекомендовал командующий, отвести полк в горы.

На совещании Рауль Кастро напомнил: территория Кубы разделена на три зоны, на три командования: Западное возглавляет Фидель Кастро, Центральное — Хуан Альмейда и Восточное — Рауль Кастро»[1162].

Генерал-майоры Грибков и Гарбуз утром 20 октября приехали в штаб ракетной дивизии. «Нас встретил ее командир генерал-майор И. Д. Стаценко, — расскажет Грибков. — Молодой, подтянутый, одетый, как и все солдаты и офицеры в штатское: темно-серые брюки, клетчатую рубашку с короткими рукавами. Восхищение вызывала его безукоризненная строевая выправка. Генерал Стаценко доложил о ходе сосредоточения и развертывания частей дивизии. Личный состав днем и ночью оборудовал позиционные районы…

Из штаба дивизии мы сразу же выехали в ракетный полк, которым командовал подполковник Ю.А. Соловьев. Он находился в 70 км от Гаваны. Там полным ходом шли работы по подготовке позиций для стартовых батарей. Укладывались железобетонные плиты, привезенные из Советского Союза, прокладывались линии связи, отрывались окопы и укрытия для личного состава. Из-за жары (температура поднималась до 35–40 ℃ и выше) и сильной влажности воздуха командир полка принял решение работать, сменяя личный состав каждый час…

Мы остались довольны тем, как трудятся солдаты, сержанты, офицеры, однако сроки подготовки позиционных районов вызывали сомнение. Они явно не “стыковались” с нашими планами, разработанными в Москве. Ракеты Р-12 должны были встать на боевое дежурство к 25–27 октября»[1163].

На самом деле работа по постановке ракет на боевое дежурство шла даже с опережением графика. Напомню, первая ракета Р-12 была подготовлена к заправке и стыковке с ядерной боеголовкой еще 4 октября. До 10 октября были готовы к установке на стартовые столы еще десять ракет, к 20 октября — двадцать ракет. Но были ли они уже готовы к пуску? Любопытный вывод на этот счет дает Черток: «В некоторых источниках упоминается, что установленные на Кубе ракеты были полностью подготовлены к пуску. Что понимают историки Карибского кризиса под этим? От Смирницкого я слышал, что ядерные боеголовки ни к одной ракете так и не были пристыкованы. Но если так, то ни одна ракета фактически еще не была готова к пуску»[1164].

В Вашингтоне были уже проработаны все варианты действий. Оставалось дождаться возвращения президента и его решения.

«В субботу рано утром мы опять собрались в Государственном департаменте, — вспоминал Роберт Кеннеди. — В десять часов я позвонил президенту в гостиницу “Блэкстоун” в Чикаго и сообщил, что мы готовы к встрече с ним. Отныне решать предстояло ему самому. Никакой комитет решения принять не мог…

Пока он был в дороге, наши вооруженные силы во всех частях света были подняты по тревоге. Прямо из государственного департамента, из места собрания, министр обороны Макнамара отдал по телефону распоряжение о приведении в готовность четырех тактических эскадрилий для нанесения удара с воздуха, если президент согласится именно с этой рекомендацией».

Соренсен начал составлять первый вариант текста обращения президента к нации и к миру. Роберт Кеннеди его предварительно одобрил. А затем позвонил брату и попросил его вернуться в Вашингтон.

Пресс-секретарь президента Сэлинджер объявил журналистам, что у президента поднялась температура из-за катара верхних дыхательных путей, и врачи рекомендовали ему прервать предвыборную поездку. Под этим благовидным предлогом президент Кеннеди покинул Чикаго и вернулся в Белый дом около полвторого дня. Первым делом он отправился в бассейн, чтобы поплавать и немного привести в порядок спину и нервы. Роберт сел на бортик бассейна и объяснил брату диспозицию. Затем президент прочитал набросок речи.

А в это время члены «Экскома» тайными путями, чтобы не возбудить своим появлением в Белом доме в столь неурочный субботний час журналистов, пробирались в Овальный кабинет на втором этаже. Совещание началось в 14.30 и продолжалось до 17.10. Так же, как и в ночь на 19 октября, совещание проводилось в жилой части Белого дома, не предназначенном для деловых встреч. Поэтому оно не было записано на пленку. Но участники оставили записи.

«Официально это было заседание Совета национальной безопасности, но присутствовало большее количество людей, и некоторые из них ранее в обсуждениях не участвовали. Боб Макнамара изложил аргументы в пользу блокады, другие представили доводы в пользу военной интервенции.

Дискуссия по большей части была деловой и организованной, как и обычно на собраниях такого рода. Некоторые заявления, делавшиеся как самоочевидные, имели — для меня, по крайней мере, — сомнительную ценность»[1165], — напишет Роберт Кеннеди.

Маккоун взял слово и попросил Рэя Клайна, руководителя директората разведки — основного аналитического подразделения ЦРУ, начать с сообщений разведки.

— За прошлые несколько недель мы получили неопровержимые свидетельства размещения на Кубе баллистических ракет среднего радиуса действия, то есть с радиусом действия 1020 морских миль, и баллистических ракет промежуточной дальности, то есть с радиусом 2200 морских миль. Эта дальность подразумевает поражение целей от Далласа через Цинциннати и Вашингтон — баллистическими ракетами среднего радиуса действия — и практически всей континентальной части США баллистическими ракетами промежуточной дальности. Мы считаем, что имеющиеся доказательства указывают на вероятность того, что восемь баллистических ракет среднего радиуса действия могут выстрелить с Кубы уже сегодня. Когда установка ракетных объектов, продолжающаяся в настоящее время, будет закончена к концу этого года, первоначальная залповая способность — при условии, что все ракеты на пусковых установках достигнут цели — будет 56–88 мегатонн.

Макнамара объяснил Кеннеди, что среди советников были разногласия, и что они были отражены в альтернативных планах действий. Министр обороны назвал свой план «путь блокады».

— Этот путь нацелен на предотвращение дополнительной дислокации стратегических ракет на Кубе и в конечном итоге на ликвидацию этих ракет. Для того чтобы сделать это, мы должны ввести блокаду и в определенный момент быть готовым к военным действиям. Вслед за блокадой США проведут переговоры по перемещению стратегических ракет из Турции и Италии и, возможно, заключат соглашение по ограничению использования американцами Гуантанамо на определенное время. Нам удастся добиться устранения ракет с Кубы, только если мы будем готовы предложить что-либо взамен во время переговоров. Слишком рискованно предъявлять ультиматум, что мы отдалим приказ о воздушном нападении на Кубу, если эти ракеты не будут вывезены. Надо сказать Хрущеву, что мы считаем эти ракеты советскими и если они будут использованы против нас, мы ударим ракетами по Советскому Союзу.

Генерал Тейлор продолжать гнуть линию на немедленную войну:

— Начальники штабов высказываются за проведение атаки авиации во вторник, когда американские силы будут приведены в состояние боеготовности. Я не разделяю опасений министра Макнамары, который полагает, что если мы будем использовать ядерное оружие на Кубе, такое же оружие будет использовано против нас.

— Если нам станет известно о том, что самолет доставляет на Кубу боеголовки, мы должны будем немедленно его сбить, — заверил Макнамара. — Он также уточнил, что на Кубе сейчас находится от шести до восьми тысяч советских специалистов.

Вот, собственно, и все, что нужно знать о степени информированности американского руководства о советском военном присутствии на Кубе. Если бы было известно, что в момент Карибского кризиса на Кубе уже было 162 советских ядерных боезаряда разной мощности, а группировка войск достигала почти 50 тысяч человек, то, вероятно, члены «Экскома» и ОКНШ не были бы столь категоричны в своих предложениях по поводу военного решения.

Банди передал президенту «план воздушного удара» (он же «план Банди») в письменном виде, и президент здесь же его прочитал. Роберт Кеннеди пояснил:

— Этот план поддерживают также генерал Тейлор, начальники штабов и, с определенными оговорками, министр Диллон и директор Маккоун.

— Сейчас появляется возможность ликвидировать не только все ракеты, но и все советские средние бомбардировщики Ил-28, которые аккуратно выстроены на открытых кубинских авиабазах, — добавил генерал Тейлор.

Макнамара возразил:

— Ударами с воздуха не уничтожить все ракеты и пусковые установки. В лучшем случае мы сможем ликвидировать две трети этих ракет. Не уничтоженные ракеты могут выстрелить с не уничтоженных передвижных пусковых установок.

— Я не могу объяснить, почему бомбардировщики Ил-28 оставлены без всякой маскировки на двух аэродромах, — указал Тейлор на очевидную мишень. — Единственное возможное объяснение — это то, что кубинцы и русские не ожидают налета американской авиации. Если мы не уничтожим эти ракеты и бомбардировщики, нам придется изменить всю военную концепцию и отношение к внешним угрозам.

— Нужно ли нам предупреждать русских минимум за два часа о готовящемся ударе, чтобы дать возможность советскому персоналу покинуть атакуемый район?

Тейлор был готов на такую уступку, чтобы защитить военное решение:

— Военные будут готовы смириться и с предупреждением за 24 часа в качестве акта милосердия, если такой шаг будет политически целесообразен.

Директор ЦРУ Маккоун несколько неожиданно заявил, что он против воздушной атаки. Но тут же подчеркнул, что и одной блокады недостаточно.

— Нужно начать блокаду и сообщить русским, что, если ракеты не будут демонтированы в течение 72 часов, США уничтожат ракеты ударами авиации. Если ракеты не будут вывезены или уничтожены, мы потеряем всех своих друзей в Латинской Америке, которые будут убеждены в том, что наш страх так велик, что мы не в состоянии действовать.

— Блокада не решит наших проблем и не положит конец кубинской военной угрозе, — стоял до конца генерал Тейлор. — В конце концов нам придется использовать войска, и чем больше мы будем медлить, тем дороже это нам обойдется.

Президент Кеннеди, который до этого больше слушал, заметил:

— Удары авиации США приведут к серьезным ответным шагам русских, таким, например, как блокада Берлина. Через определенное время придется признать, что нам придется убрать стратегические ракеты из Турции и Италии, если русские поднимут этот вопрос.

Государственный секретарь Раск назвал воздушные удары «второй главой»:

— Нам не следует начинать воздушные удары, это рискованные действия, ведущие к эскалации и к полномасштабной войне. Внезапный удар с воздуха нельзя оправдать ни с точки зрения закона, ни с точки зрения морали.

И здесь директор ЦРУ Маккоун расписался в немаловажном пробеле знаний американских спецслужб:

— Мы точно не знаем, прибыли ли действительно на Кубу боеголовки для размещенных там ракет. Хотя у нас имеются свидетельства того, что идет строительство хранилищ для ядерного оружия, возможно, само ядерное оружие еще не прибыло на Кубу.

Стивенсон категорически не согласился с планом внезапных воздушных ударов, поскольку он в конце концов приведет к вторжению американских войск на Кубу.

— Мы должны стремиться к ликвидации той угрозы, которую представляют для нас эти ракеты, причем добиться этого без человеческих жертв и без эскалации. План урегулирования, который мы предложим русским, должен включать вывод наших ракет из Турции и эвакуацию базы в Гуантанамо[1166].

Именно предложение Стивенсона — наиболее здравое и простое из всего, что прозвучало за все эти дни и еще прозвучит — вызвало наибольшее возмущение собравшихся, а в дальнейшем повлечет за собой обвинения посла чуть ли не в национальной измене. «Я был в ярости от этой его попытки тотального умиротворения агрессора»[1167], — подтвердит Нитце.

Вот что на этот счет писал Роберт Кеннеди: «Он всегда сомневался в целесообразности атаки с воздуха, но на субботнем заседании он стал решительно отстаивать идею, на которую только намекнул мне нескольким днями ранее назад, а именно — дать понять Советскому Союзу, что если они уберут ракеты с Кубы, мы были бы готовы вывести наши ракеты из Турции и Италии и отказаться от военно-морской базы в заливе Гуантанамо.

Это предложение вызвало чрезвычайно бурную реакцию у некоторых из участников и последовали резкие реплики. Президент, хотя и отклонил предложение Стивенсона, заметил, что сам долгое время испытывал сомнения по поводу ценности ракет “Юпитер” в Турции и Италии и некоторое время назад поручил государственному департаменту начать переговоры об их выводе из этих стран. Но теперь неподходящее время предлагать такие действия, и мы не можем оставить Гуантанамо под угрозой русских. …Хотя я решительно был не согласен со Стивенсоном, я считал смелым с его стороны выдвинуть это предложение. Добавлю, что в нем было не меньше смысла, чем во многих другие предложениях, рассматривавшихся в то время»[1168].

Болл тоже описывал разгоревшиеся тогда страсти: «Хотя президент оставался вежливым, но твердым, некоторые другие из присутствующих были в ярости и перешли на пронзительный крик. Диллон, Ловетт и Маккоун нарушили спокойствие и объективность, которые мы старались поддерживать на наших заседаниях “Экскома”, когда невоздержанно распекали Стивенсона. Нападки эти были, по-моему, весьма несправедливы и отражали скорее состояние возбуждения и эмоционального истощения, отмечавшего дискуссию, чем рациональную реакцию»[1169].

Президент тоже резко ополчился на Стивенсона, особенно жестко отвергнув идею отказа от Гуантанамо:

— Такие действия дадут миру понять, что мы испугались и сдаем наши позиции. Я не был против того, чтобы обсуждать возможность вывода наших ракет из Турции и Греции, но твердо настаиваю на том, что мы будем выступать с таким предложением только в будущем. Я готов отдать приказ военным предпринимать те подготовительные действия, которые будут необходимы в преддверии вторжения. Надо сообщить нашим союзникам в Турции и Италии, что они не должны использовать стратегические ракеты, даже если их атакуют. Боеголовки для ракет в Турции и Италии можно снять с ракет. И нам следует установить блокаду как можно скорее.

Раск высказал сомнение, стоит ли использовать термин «блокада».

— Лучше называть наши действия «карантин».

Затем обсудили возможные идеи для президентской речи по «плану блокады». Кеннеди закончил совещание словами о том, что мы должны быть готовы к критике относительно размещения наших ракет за рубежом, но не будем начинать переговоры с предложения вывода баз из Турции или откуда-то еще.

Похоже, именно в ходе этого ключевого совещания впервые прозвучали слова о столкновении «голубей» и «ястребов», и авторство этих понятий нередко приписывают самому Кеннеди. Вскоре эти термины станут распространенными при описании событий Карибского кризиса, а затем и просто войдут в политический лексикон.

К какому лагерю принадлежал сам президент Кеннеди? Где-то посередине. В отличие от «голубей» он отвергал идею переговоров с СССР, по крайней мере, на начальном этапе конфликта. Он пришел к выводу о необходимости блокады, которую теперь называли «карантином», с одновременными ультиматумом Хрущеву о выводе ракет и подготовкой авиации к массированным ударам, если Москва не пойдет навстречу. Это было ближе к позиции Диллона, Маккоуна, Роберта Кеннеди. Победили сторонники жесткой блокады. Но не военной интервенции.

После совещания президент вышел из Овального кабинета на «балкон Трумэна» вместе со своим братом, Соренсеном, возможно, был кто-то еще. В тот момент больше всего Кеннеди волновало, что кризис повредит демократической партии на выборах.

А генерал Тейлор вернулся в Пентагон и сказал ожидавшим его начальника штабов:

— Это не самый лучший для нас день.

Тейлор передал генералам обращенные к ним слова Кеннеди: «Я знаю, что вы и ваши коллеги недовольны этим решением, но я верю, что вы поддержите меня». Тейлор сказал, что заверил президента, что так и будет.

На это генерал Уилер разочарованно заметил:

— Я никогда не думал, что настанет день, когда я захочу, чтобы мы начали войну[1170].

Были даны команды по приведению в боевую готовность едва ли не всех американских вооруженных сил на планете Земля.

Вокруг Кубы уже формировалось кольцо «карантина», в организации которого принимали участие 25 эсминцев, 2 крейсера, несколько авианосцев и подводных лодок и большое число вспомогательных судов. Самолеты U-2 вели непрерывную фоторазведку кубинской территории. Фотоснимки показывали, что строительство установок для запуска ракет ведется круглосуточно[1171].

21 октября. Воскресенье

На Байконуре, одном из центров советских стратегических ядерных сил, в тот день усиленно готовились… к полету на Марс.

Черток поведал: «21 октября к нам на полигон вылетела Госкомиссия во главе со Смирновым. Прилетели Келдыш, Ишлинский, Рязанский и, как выразился Кириллов, “прочие недостающие марсиане”.

Мы, не подозревая о степени опасности происходящих за океаном событий, в режиме круглосуточной сменной работы готовили к пуску четырехступенчатую ракету 8К78 по программе попадания или, на худой конец, пролета вблизи Марса.

На полигоне сконцентрировалась вся “межпланетная элита”, кроме Королева. Он договорился с Леонидом Смирновым, что техническое руководство подготовкой космических аппаратов возлагает на меня, а подготовку и пуск ракет — на Воскресенского. Келдыш счел необходимым лично следить за подготовкой и особое внимание уделял состоянию аппаратуры для исследований в околомарсианском пространстве.

Опираясь на наш с Осташевым опыт предыдущего года, мы установили на технической позиции двухсменную работу по 12 часов. Три ракеты-носителя и три космических аппарата готовились параллельно с небольшими сдвигами. Астрономические сроки вынуждали нас планировать пуск всех трех в интервале с 24 октября по 4 ноября. В случае опоздания пуски теряли смысл и должны были переноситься на следующий год.

21 октября утром первая марсианская ракета была без особого торжества вывезена и установлена на стартовую позицию. Началась ее круглосуточная подготовка»[1172].

В Соединенных Штатах приготовления к войне скрывать становилось все сложнее. 21 октября «Вашингтон пост» готовилась выйти с заголовком на первой полосе: «Передвижения военно-морского флота на юге связаны с кубинским кризисом». Кеннеди попросил руководство газеты задержать публикацию на один день. Редакторы, пусть и с большой неохотой, но пошли навстречу[1173].

Но слухи уже расходились по американской столице, и их жадно ловили сотрудники советских спецслужб.

Наиболее ценная информация ушла по линии ГРУ. Его резидент получил сведения о приведении вооруженных сил в наивысшую готовность и крупной передислокации войск на Юг США — во Флориду. Соответствующее сообщение было немедленно отправлено в Москву[1174].

Внешняя разведка КГБ тоже не дремала. Феклисов подтверждал: «Первые сведения о возникновении кризиса резидентура получила в полдень 21 октября от советского корреспондента, который сообщил мне, что многие американские журналисты с утра собрались у Белого дома, где под председательством президента заседает кабинет вместе с руководством Пентагона. Ждут каких-то важных событий, каких — ему узнать не удалось. Я попросил его встретиться с американскими газетчиками и попытаться узнать характер обсуждаемых вопросов. Направил в Центр короткую телеграмму о чрезвычайном заседании»[1175].

Председатель КГБ Семичастный подтверждал: «21 октября мы получили от наших резидентов сведения о том, что в Вашингтоне проходит секретное заседание Кабинета президента с руководством Пентагона, после чего, по сведениям американских журналистов, надо ждать каких-то важных заявлений. Совещание затянулось до глубокой ночи, о чем свидетельствовали ярко освещенные окна офисов»[1176].

Далеко не вся информация поспевала за временем. Так внешняя разведка получила донесение об усилении в республиканской и демократической партиях США военной группировки, которая настаивала на принятии решительных действий против кубинского режима. Силовые действия предполагалось начать с территории Гватемалы, Никарагуа и Венесуэлы. В качестве предлога использовать уничтожение самолетов или судов этих стран, обвинив в атаках кубинцев. В Гаване планировалось организовать убийство Фиделя Кастро, что стало бы сигналом для вооруженного восстания. Начать силовые действия против Кубы намечалось после выборов в Конгресс США в ноябре 1962 года[1177].

Сотрудники советских учреждений в США перешли на «боевое дежурство». «С 21 октября в посольстве СССР персонал работал круглосуточно, — рассказывал Феклисов. — Сотрудники резидентуры каждую ночь объезжали здания Белого дома, Пентагона, Госдепартамента, ФБР и ЦРУ и фиксировали: в окнах не гаснет свет, на стоянках много служебных автомобилей — значит, лихорадочная деятельность в верхних эшелонах власти продолжается. На случай возможного нападения на посольство мы усилили охрану, врезали дополнительные замки в двери, установили запоры на всех этажах, проверили сигнализацию и средства уничтожения секретных документов»[1178].

До сих пор администрации удавалось сохранять в тайне от прессы информацию и о советских ракетах, и о собственных военных приготовлениях. Воскресные номера американских газет были заполнены фотографиями и материалами о военном конфликте между Китаем и Индией. Но в «Вашингтон пост» все же появился материал: «Передвижения морской пехоты на Юге связано с кубинским кризисом». Конечно, ведущие обозреватели, такие как Уолтер Липман или Джозеф Алсоп, многое уже знали, но на то они и ведущие, чтобы понимать, когда и что можно публиковать.

Кеннеди выдал пару звонков своим друзьям в ведущих газетах, попросив потерпеть с выпуском каких-либо новостей о Кубе до заявления, которое он сделает не позже вечера в понедельник[1179]. Тянуть с объявлением мер правительства было уже нельзя.

Днем 21 октября президент Кеннеди в присутствии брата, Макнамары, Тейлора и Маккоуна встретился с генералом Уолтером Суини, отвечавшим за планирование воздушной атаки на Кубу. Собрались в Овальном кабинете, чтобы не привлекать внимание журналистов, поэтому совещание на пленку не писалось. Содержание разговоров — по записям Макнамары.

Министр обороны заявил:

— После начала воздушных ударов первые подразделения десанта смогут войти на Кубу в течение 7 дней. Движение войск в рамках подготовки к вторжению начнется, когда президент будет произносить речь. До начала воздушной атаки мобилизации сил резерва не потребуется. Генерал Лимэй сообщил, что транспортные самолеты из резервных войск и Национальной гвардии, которые будут задействованы во вторжении, могут быть приведены в полную боевую готовность в течение 24–48 часов после приказа.

Президент отдал приказ приготовиться к проведению воздушной атаки в понедельник утром или в другое время в течение этой же недели.

Из последовавшего обмена мнениями стало ясно, что Макнамара был против нанесения воздушных ударов в понедельник утром, а генерал Суини — категорически за. Президент попросил брата и Маккоуна высказать их мнение. Директор ЦРУ колебался. Роберт Кеннеди выступил против воздушного нападения:

— Первое. Эта атака будет в духе Перл-Харбора. Второе. Она приведет к тому, что реакция русских будет непредсказуемой и достаточно серьезной, чтобы привести к полномасштабной ядерной войне[1180].

Сам Роберт Кеннеди коротко описал это совещание, подчеркнув, что Суини «сказал президенту, что даже массированная атака с воздуха не приведет к гарантированному уничтожению всех ракетных установок и всего ядерного оружия на Кубе. Это рассеяло последние небольшие сомнения, которые еще могли оставаться в уме президента. Его беспокоило, что блокада не поможет убрать ракеты. Теперь ему стало ясно, что и атака полностью не решит эту задачу.

Самым сильным доводом против массированного нападения, на который никто не мог дать удовлетворительный ответ, был тот, что атака без предупреждения подорвет, если не уничтожит, моральный авторитет Соединенных Штатов во всем мире»[1181].

После этого совещания президент Кеннеди решил, что настало время начать посвящать в свои планы союзников. Первым из иностранцев, кто узнал о происходившем в Белом доме, стал его старый приятель Дэвид Ормсби-Гор, британский посол в США. Кеннеди вкратце описал ситуацию и два основных плана — бомбардировки и блокады — поделился опасениями по поводу ответных советских действий в Берлине и поинтересовался мнением посла.

Ормсби-Гор высказался в пользу блокады, приведя почти те же аргументы, что и сам Кеннеди на совещании с начальниками штабов днем ранее.

— Я не перестаю восхищаться стратегией русских, — зафиксировал посол слова президента. — Они бросили США дерзкий вызов, все четко рассчитали, зная, что, если наша реакция будет жесткой, у русских появится великолепный шанс захватить Западный Берлин. Если, с другой стороны, я ничего не предприму, страны Латинской Америки и другие союзники США подумают, что мы не хотим по-настоящему противостоять коммунистической угрозе.

И тут же Кеннеди стал сокрушаться на тему о том, появился ли у него когда-либо еще такое подходящее оправдание, чтобы наконец-то вторгнуться на Кубу. «Он продолжал приводить аргументы как адвокат дьявола даже на этой стадии», — вспоминал Ормсби-Гор.

Вместе с тем Кеннеди пустил пробный шар в отношении возможного вывода американских ракет из Турции. Он сообщил британскому послу, что надо будет подумать о том, «какие политические шаги дадут возможность разрешить кризис путем взаимной ликвидации баз[1182].

В 14.30 впервые с начала кризиса собрался в полном составе Совет национальной безопасности, а не только члены «Экскома». «Некоторые члены Кабинета только в этот момент узнали о кризисе, и они дали формальное одобрение на предполагаемый курс действий президента»[1183], — писал Болл. Тейлор пришел на заседание в сопровождении адмирала Андерсона. Присутствовал и Стивенсон.

Главным предметом обсуждения стал текст президентской речи, которую готовил Соренсен. Себя Кеннеди убедил в отношении необходимости блокады, теперь оставалось убедить страну и мир. Президент давал указания, которыми Соренсен поделится в воспоминаниях. «Мораль этого кризиса: “защищая свои собственные жизненные интересы, ядерные державы должны избегать такой конфронтации, которая заставляет противника выбирать между унизительным отступлением и ядерной войной”. Хрущев запустил этот кризис, но блокада могла бы снизить уровень эскалации вместо того, чтобы загонять его в безвыходное положение».

От Кеннеди пришло и письменное пожелание в отношение текста: «Национальная безопасность должна идти первой… Мы не можем вести переговоры с пистолетом у нашего виска… Если они не уберут ракеты и не восстановят статус-кво, нам придется это сделать самим — и тогда мы будем готовы обсуждать базы в контексте договора о разоружении или чего-то еще»[1184].

Диллон и Маккоун настаивали на более жестком варианте, чем тот, который поступил на обсуждение. Стивенсона текст в основном устраивал.

Президент поднял вопрос о том, чем развертывание советских ракет отличалось от размещения американских ракет в Италии. Государственный секретарь Раск дал любопытный ответ:

— Наши ракеты были дислоцированы в странах НАТО только после того, как этим странам начало угрожать развертывание советских ракет. Значит, развертывание наших ракет произошло в рамках конфронтации с советской мощью, а следовательно, оно не имеет никакого отношения к дислокации советских ракет на Кубе.

— Советские ракеты уже были нацелены на европейские страны до того, как мы дислоцировали американские ракеты в Европе, — справедливо напомнил Кеннеди.

Министр финансов Диллон поделился большим секретом:

— Мы отправили в Европу наши ракеты, потому что в США их было так много, что мы не знали, куда их девать.

Роберт Кеннеди желал удостовериться, что текст речи не содержал в себе ничего, что помешало бы США «предоставить ядерное оружие Западной Германии, Западному Берлину и Франции, если возникнет такая необходимость».

Далее пошла полемика о том, какой все-таки термин употреблять — «блокада» или «карантин». Госсекретарь объяснил:

— Хотя юридический смысл этих слов один и тот же, мне больше нравится термин «карантин» по политическим причинам, потому что он позволит избежать сравнения с блокадой Берлина.

Президент согласится с «карантином», но подчеркнул, что это никак не должно помешать в дальнейшем вести «полную блокаду». Главное, что должно быть в речи: возложение ответственности за кубинские события непосредственно на Хрущева[1185].

«Президент согласился, — писал Соренсен, — что мы должны усилить политическую часть речи, и сказал, что попросил Макнамару сделать обзор относительно ракет “Юпитер” за рубежом. Но теперь он чувствовал, что уже не время для уступок, которые подорвут Альянс, укрепив подозрения европейцев, что мы пожертвуем их безопасностью для защиты собственных интересов в регионе, который их не волнует. Вместо того, чтобы занимать дипломатическую оборонительную позицию, мы должны обвинять Советский Союз за двойственность и создание угрозы международному миру»[1186].

Стивенсон настаивал на том, чтобы «как можно скорее провести конференцию с русскими на выгодных для нас условиях, и не в обстановке угроз». На что Кеннеди резко ответил:

— Я не хочу показать всем, что своими действиями Хрущев заставил меня искать проведения встречи на высшем уровне.

Посол Томпсон с ним тут же согласился.

— Нам не стоит думать о встрече до тех пор, — добавил президент, — пока мы не поймем, что именно Хрущев предполагает получить для своей международной политики в результате кубинской акции.

Окончательно отбросив дипломатическую опцию, Кеннеди вовсе не отбрасывал сценарий вторжения.

— Через три или четыре дня нам, возможно, придется принять решение о начале военных действий, чтобы не нужно было долго ждать, пока высадится наш десант.

Президент приказал Тейлору сделать все необходимое для сокращения времени между принятием решения о начале вторжения и высадкой первых подразделений. Пытаясь предсказать ответные советские шаги, Кеннеди заявил, что «русские: а) ускорят строительство и наращивание ракетного арсенала на Кубе; б) сделают заявление, что если мы атакуем Кубу, они выстрелят этими ракетами; и в) возможно, предпримут шаги, чтобы выдавить нас из Берлина».

Макнамара выразил сомнение, что воздушный удар потребуется в течение следующей недели.

Кеннеди попросил адмирала Андерсона описать процедуру введения блокады. «Морской волк» предложил выждать 24 часа, начиная с речи президента, чтобы дать русским возможность связаться со своими кораблями и дать им инструкции относительно того, что следует делать, если их остановят американские корабли.

— У нас есть необходимые мощности для защиты американских кораблей в Карибском море, — уверил Андерсон. — По моей оценке, русские смогут доставить в район надводные военные корабли не ранее чем через 10 дней, а подводные лодки не ранее чем через 10–14 дней.

Из этих слов адмирала явствовало, что в США знали об отсутствии в Атлантике нашего надводного военно-морского флота, но еще не подозревали о подплывших куда ближе подлодках. Тем не менее Андерсон поставил вопрос:

— Если военно-морские силы получат информацию о том, что советская подводная лодка направляется в Гавану, я будут просить разрешения у командования ее атаковать.

Всплыл вопрос, останавливать ли все направлявшиеся на Кубу корабли, включая и суда союзных стран. Президент склонялся к тому, чтобы останавливать всех в надежде, что дружественные страны вскоре почувствуют напряженность и прекратят торговать с кубинцами[1187].

Соренсен так оценивал получившийся конечный продукт: «Речь Кеннеди была о ядерной войне. Без всякого сомнения это была центральная мысль, особенно подчеркнутая в таких словах: “В рамках нашей текущей политики мы расцениваем любой пуск ядерной ракеты с Кубы против любой страны Западного полушария как атаку Советского Союза на Соединенные Штаты, требующую полномасштабного возмездия в отношении Советского Союза”»[1188].

Между тем мозговые штурмы и подготовительная работа к объявлению блокады бурным ходом шли во всех министерствах и ведомствах Соединенных Штатов.

Роберт Кеннеди после утреннего совещания у президента собрал группу в Министерстве юстиции, обсуждавшую пути выхода из кризиса. К вечеру она пришла к консенсусу, что в качестве цены урегулирования необходимо пожертвовать ракетами в Турции[1189].

Государственный департамент подготовил план действий, который будет досконально выполнен.

Были подготовлены группы специалистов, которые должны были провести брифинги по ситуации на Кубе в Европе и лично поговорить с Макмилланом, де Голлем и Аденауэром. Лидеры Конгресса, находящиеся вне Вашингтона, были вызваны в столицу без объяснений с помощью военных для встречи с президентом, которая должна была состояться на следующий день[1190].

Маккоун вновь был уполномочен сообщить о состоянии дел Дуайту Эйзенхауэру. В этот раз они встретились в вашингтонском доме Маккоуна. Экс-президент был уверен, что с военной точки зрения внезапная атака стала бы оптимальным решением. Однако если посмотреть на ситуацию шире, то от нее придется отказаться. В конце концов Эйзенхауэр согласился с предложением о блокаде.

Маккоун познакомил с решением и вице-президента, которого на «Экском» в последние дни вообще не приглашали. Линдон Джонсон оставался сторонником идеи внезапных бомбовых ударов.

— Блокадой мы раскрываем свои карты и запираем сарай после того, как лошадь уже пропала.

В итоге Джонсон неохотно смирился с планом блокады, «но только после того, как узнал о том, что генерал Эйзенхауэр поддержал его»[1191].

Глава 7

Блокада. На грани ядерной войны

22 октября. Понедельник. Догадки в Москве

22 октября арестовали Пеньковского. Его арест мог иметь самые роковые последствия.

Как позже поведает американский исследователь Гартофф, работавший одно время в ЦРУ, Пеньковский был проинструктирован американской разведкой, что он может воспользоваться двумя специальными кодированными телефонными сигналами для уведомления ЦРУ в чрезвычайной ситуации. Один — в случае непосредственной угрозы ареста, второй — в случае получения информации и внезапном ракетно-ядерном нападении СССР на Соединенные Штаты.

У Пеньковского перед арестом оказалось несколько мгновений для передачи сигнала. И он его послал. И не об аресте, а о неминуемой угрозе ядерной войны.

Не исключено, что Пеньковский в тот момент решил, что погибнуть ему лучше с остальным человечеством. На счастье, немедленной катастрофы не произошло.

Получившие сигнал Пеньковского сотрудники ЦРУ приняли его за недоразумение, ошибку, сбой, которые часто случаются в шпионских каналах связи. Кроме того, в американской разведке не было полной уверенности в том, находился ли Пеньковский в момент передачи сигнала на свободе. Там должны были допускать, что суперагент мог быть задержан раньше и передавать дезинформацию[1192]. Как бы то ни было, но президенту Кеннеди о тревожном предупреждении Пеньковского даже не докладывали[1193].

Впрочем, в изложении Семичастного все прошло более прозаически. «Операция была проведена так, что ни британские, ни американские спецслужбы, поначалу ничего не знали об этих арестах… Я распорядился, чтобы Пеньковского сразу же привели в мой кабинет. Хотел разглядеть его и понять, что представляет собой полковник одновременно трех мировых разведок, посмотреть ему в глаза.

Из камеры, находившейся здесь же, на Лубянке, был доставлен неказистый человек, на лице которого не выражалось ни понятливости, ни природного ума, так необходимых для того, чтобы вызывать доверие и занимать достаточно высокий пост.

Его посадили в конце моего длинного стола. Поначалу я не заметил его волнения. И спросил, как он дошел до жизни такой. Но Пеньковский не стал говорить о своем предательстве, он сказал другое:

— Гражданин председатель, я хочу предложить вам использовать меня в интересах нашей Родины. Я мог бы для нее много сделать.

И принялся разглагольствовать о том, что отныне будет работать на нас, что сумеет использовать то, что является агентом и здесь, и там…

— Скажите мне, какой вред вы нанесли нашей стране, — остановил его я. — Скажите схематично, назовите самые существенные факты.

Тут он стал вертеться и выкручиваться. Он не имел понятия, что нам известно и сколько. Передавал, мол, самые незначительные бумажки, водил их за нос, собирал треп…

— Теперь у вас будет достаточно времени обо всем поразмыслить, — прервал я наконец это тягостное “представление”. — Когда будете готовы к тому, чтобы подробно рассказать о нанесенном вреде, я приму вас.

Эта встреча, длившаяся несколько минут, ясно показала мне, что никакой оперативной игры с разведками США и Англии через Пеньковского вести нельзя: уж чересчур он был гнусной личностью»[1194].

Сотрудники наших спецслужб трудились не покладая рук не только в Москве.

Сотрудники ГРУ в Гаване тщательно наблюдали за Флоридой и подступами к Кубе. В то утро особо внимательно работали над перехватом американских военных сообщений. Появились сведения о растущем накоплении войск во Флориде, но признаков нападения на Кубу в ближайшем будущем пока не наблюдалось.

В полдень по вашингтонскому времени (в Москве было 8 вечера) пресс-секретарь Белого дома Пьер Сэлинджер сообщил журналистам, что в 7 часов вечера президент Кеннеди выступит с важным заявлением, и оно будет транслироваться всеми радио— и телевизионными станциями Соединенных Штатов. Советская разведка гадала, о какой внешнеполитической проблеме будет говорить Кеннеди. «В прессе подчеркивается, — сообщал резидент ГРУ Чижов, — что причины этой официальной деятельности остаются сверхсекретными. Предполагается, что это будет иметь отношение к возможности применения новых мер в отношении Кубы или Берлина»[1195].

Советское руководство в тот день занималось военными вопросами, хотя и не связанными прямо с Кубой: «На полигоне НИИ бронетанковой техники в Кубинке под Москвой был произведен показ новой военной техники и вооружений Сухопутных войск для членов Президиума ЦК КПСС и правительства СССР»[1196].

Хрущев вечером прогуливался возле своего дома на Ленгорах с сыном Сергеем, который расскажет: «Мы как раз гуляли после ужина, когда отца позвали к телефону. Не раздеваясь, он зашел в гостиную, я ожидал его в прихожей. Разговор состоялся короткий, из его отрывочных вопросов и ответов ничего не понять. Только по тону ощущалось, что произошла неприятность…

Я ждал, захочет он сказать, в чем дело, или новость не для моих ушей. Отцу, казалось, было не до меня, он переваривал полученную информацию. Наконец, как бы вернувшись издалека, он рассеянно произнес:

— В Вашингтоне объявили о важном выступлении президента сегодня вечером. Наверное, они обнаружили наши ракеты. Предположить больше нечего. В Берлине — тихо. Если бы собирались высаживать десант на Кубе, то молчали бы.

Я встрепенулся вопросом:

— Что же будет?

Отец усмехнулся:

— Если бы я знал. Ракеты еще толком не задействованы. Они беззащитны, все можно разгромить с воздуха одним махом.

Я застыл от ужаса. Отец, скорее обращаясь к самому себе, чем ко мне, произнес, что воздушное нападение маловероятно, о нем тоже не стали бы оповещать заранее. Он несколько повеселел — видимо, Кеннеди хочет уладить дело дипломатическим путем…

Гуляли мы долго, каждый погруженный в свои мысли… Наконец, прервал кружение по двору и направился к дому. Не задерживаясь в прихожей и не раздеваясь, он прошел в комнату, где стояли телефоны, снял трубку вертушки и набрал номер.

— Обзвоните членов Президиума ЦК и попросите через час собраться в Кремле… Пригласите Малиновского, Иванова и Кузнецова из МИДа, заместителя Громыко.

Отец снял трубку соседнего аппарата и коротко приказал:

— Вызовите машину.

Затем он обернулся и, заметив меня, пояснил:

— Надо посоветоваться. Ты меня не жди, вернусь поздно»[1197].

Звонил Хрущев с просьбой экстренно созвать Президиум ЦК Фролу Козлову — второму человеку в партийной иерархии. Тот сразу сообразил, о чем шла речь: начинается кризис из-за Кубы. Когда Микоян спросил позвонившего ему Козлова о причине незапланированного заседания, то услышал в ответ:

— Мы ждем важное выступление Кеннеди по поводу Кубы[1198].

Было около десяти вечера, когда Хрущев ворвался в свой кремлевский кабинет. После смерти Сталина ему редко доводилось бывать там в столь поздний час[1199].

Вскоре началось заседание, которое запомнил помощник Хрущева Олег Трояновский: «Как обычно, это было в Кремле, в зале, который находился через две комнаты от кабинета председателя Совета Министров СССР. Помимо членов Президиума в заседании участвовали кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК, а также некоторые начальники из силовых ведомств. Поскольку Громыко все еще находился на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, МИД СССР временно возглавил … В.В. Кузнецов, который тоже присутствовал на заседании»[1200].

Присутствовали — помимо самого Хрущева — Козлов, Косыгин, Микоян, Брежнев, Полянский Суслов, Шверник, кандидаты в члены Президиума Гришин, Демичев, Ильичев, Пономарев и Шелепин. Стенограмма заседания не велась. Заметки о состоявшемся обмене мнениями оставили: Микоян, сотрудник общего отдела ЦК Серов. Заседание открыл Хрущев:

— Стало известно, что Кеннеди подготовил какое-то выступление. По моему мнению, грядущий кризис будет связан с Кубой [1201].

Хрущев предоставил слово Малиновскому, который взял успокоительный тон.

— Не думаю, чтобы США сразу смогли предпринять молниеносные действия. Не такая Куба страна. Видимо, выступление по радио — это предвыборный трюк. Если будет декларировано вторжение на Кубу, то сутки еще пройдут, чтобы изготовиться. Думаю, что мы не находимся в таком положении, чтобы ракеты ставить в часовую готовность[1202].

Затем слово было предоставлено генералу Иванову, который доложил, что из намеченного уже удалось доставить на Кубу. Ракеты Р-12 приведены в состояние боеготовности. Их боеголовки уже прибыли на «Индигирке». Ракеты Р-14 и боеголовки не на месте — перевозившие их «Касимов» и «Краснодар» не проделали еще и половины пути. Ракеты малой дальности уже на острове. Кроме того, «Индигирка» доставила двенадцать установок тактических ракет «Луна» и сорок две фронтовые крылатые ракеты (ФКР) вместе с ядерными боеголовками. Ракетные комплексы «Луна» уже включены в состав советских пехотных подразделений, а крылатые ракеты размещены как на прибрежных полигонах, так и у границы с базой в Гуантанамо. Пехотные подразделения и береговые установки защищают остров и советские ракеты дальнего действия от попыток вторжения[1203].

Хрущев взял слово:

— Согласен с выводами товарища Малиновского…[1204]

Но тут же напомнил членам Президиума о недавних беседах Громыко с Раском:

— Кеннеди выбирал слова очень тщательно, когда говорил о Кубе. Во время встречи Раск вел спор о Берлине и им упивался, на самом деле намекая на Кубу. Раск сказал Громыко, что для Соединенных Штатов Куба — то же самое, чем была для нас Венгрия.

— Дело в том, что мы не хотим развязывать войну, мы хотели припугнуть, сдержать США в отношении Кубы. Трудность в том, что мы не сосредоточили всего, что хотели. И что не обнародовали договор с Кубой. Трагичное — они могут напасть, мы ответим. Может вылиться в большую войну.

Далее первый секретарь углубился в анализ возможных сценариев развития ситуации.

— Один вариант: объявить по радио, что есть советско-кубинское соглашение. Как отреагируют на это Соединенные Штаты? Они могут объявить блокаду, могут и ничего не предпринимать. Они могут объявить блокаду Кубы и ограничиться этим; или они могут захватить наши корабли, направляющиеся на Кубу; или они могут перестать думать о нападении на Кубу[1205].

Хрущев размышлял вслух, что делать, если произойдет худшее.

— Другой вариант: в случае нападения все средства являются кубинскими, и кубинцы заявляют, что они ответят.

А Советские Вооруженные Силы должны быть готовы применить тактическое ядерное оружие, но «не применять пока стратегического оружия»[1206].

Дав пищу для размышлений, Хрущев попросил объявить перерыв на пять-десять минут, «чтобы товарищи могли подумать и выразить свое мнение». Самое время. Похоже, что если над сценариями раньше и задумывались, то точно их не обсуждали.

В принципе, советская военная доктрина, как и доктрина НАТО, допускала применение тактического ядерного оружия на поле боя. Но не существовало какого-либо плана его использования на Кубе. В целом в ряде публикаций можно встретить утверждение, что применение тактических ракет с ядерным зарядом было санкционировано политическим руководством страны. Когда Плиев получал последние инструкции перед вылетом на Кубу, Хрущев якобы сказал ему, что если начнется высадка американского десанта и советские войска и кубинцы не смогут сдержать противника, а связь с Москвой будет прервана, то командующий Группой советских войск может в крайнем случае применить тактические ракеты «Луна».

В подтверждение этой версии ссылаются на то, что в Генеральном штабе было подготовлено письменное разрешение на применение некоторых ядерных средств: «В случае высадки десантов противника на о. Куба и сосредоточения вражеских кораблей с десантом у побережья Кубы в ее территориальных водах, когда уничтожение противника ведет к затяжке и нет возможности получить указания министра обороны СССР, Вам разрешается лично принять решение и применить ядерные средства “Луна”, Ил-28 или ФРК-1 как средства локальной войны для уничтожения противника на суше и у побережья с целью полного разгрома десантов на территории Кубы и защиты кубинской революции. Сентябрь 1962 г.». Ее подписал начальник Генерального штаба Захаров. Но Малиновский ее так и не подпишет. Почему? Скоро узнаем.

После перерыва заместитель министра иностранных дел Василий Васильевич Кузнецов сообщил, что Госдепартамент США проинформировал Добрынина, что передаст ему текст выступления Кеннеди за час до его произнесения — в час ночи по Москве. Малиновский и Захаров доложили информацию советской военной разведки о начале консультаций американцев с послами натовских и латиноамериканских стран.

Настало время для конкретных решений. Микоян и Суслов в унисон выразили озабоченность резким ухудшением ситуации вокруг Кубы и допустили скорое начало военного вторжения[1207]. Хрущев предложил:

— Плиеву дать указание — привести в боевую готовность войска. Всем силам, но на первых порах не применять ядерное оружие. Если десант — тактическое атомное оружие, а стратегическое — до указания[1208].

Как свидетельствовал Микоян, Малиновский представил тот самый проект инструкции, разрешавшей Плиеву использовать для защиты острова все имевшиеся в его распоряжении средства. Когда министр обороны зачитал проект, Хрущев сердито заметил, что инструкция предполагает применение и ядерных ракет дальнего действия, что «означает начало термоядерной войны».

Микоян взял слово, чтобы возразить против идеи передачи контроля над ракетами кубинцам.

— Если американцы поймут, что ракеты под нашим контролем, они будут исходить из предположения, что мы не предпримем попытки никакой авантюры, поскольку мы знаем, что будут последствия. Если они обнаружат, что ракеты принадлежат хозяевам острова, то они воспримут это как своего рода провокацию.

Микоян полагал, что у американцев не должно оставаться ни малейшего сомнения, что ракеты останутся под советским контролем.

— Мы сохраним ракеты как советскую собственность под нашим исключительным контролем, — заверил Хрущев. Но боевой настрой его не покидал. — Если мы не применим ядерное оружие, то они смогут захватить Кубу.

В этот момент выступил Малиновский, усомнившийся в безупречной логике Верховного Главнокомандующего:

— Сил, имеющихся у американцев в Карибском бассейне, недостаточно, чтобы захватить остров.

— Американцы могут вести огонь из своих ракетоносителей во Флориде, не посылая никаких самолетов, — настаивал Хрущев.

За ним выступил Косыгин. Его слова никто не зафиксировал. Но после замечаний Косыгина направленность дискуссии резко изменилась. Перестали обсуждать способы применения ядерного оружия, а начали дискутировать, как бы его избежать.

Хрущев умерил свой воинственный тон, пообещав не предпринимать ничего, что могло бы спровоцировать «применение ядерного оружия против Кубы». Он предложил пересмотреть инструкции Плиеву, разрешив ему в случае нападения со стороны США «использовать все средства, исключая средства “хозяйства Стаценко и Белобородова”». Генерал-майор Игорь Демьянович Стаценко, напомню, командовал ракетной дивизией, а полковник Николай Константинович Белобородов был начальником арсенала хранения ядерных зарядов». То есть Плиев мог использовать ракеты «Луна» малой дальности и крылатые ракеты ФКР лишь с обычными боеголовками[1209].

Малиновский, опасаясь, как бы американцы не перехватили приказ и не истолковали отказ от применения ядерного оружия как слабость, предложил подождать с отправкой этой инструкции до знакомства с текстом речи Кеннеди.

— А то им будет дан повод применить атомное оружие[1210].

Но Президиум ЦК решил не дожидаться речи Кеннеди. Без пяти двенадцать ночи на Кубу ушла телеграмма министра обороны: «Совершенно секретно. Тростник — товарищу Павлову. В связи с возможным десантированием на о. Куба американцев, проводящих учение в Карибском море, примите немедленные меры к повышению боевой готовности и к отражению противника совместными силами кубинской армии и всеми силами советских войск, исключая средства Стаценко и всех грузов Белобородова. Директор». Итак, могло ли наше командование ГСВК во главе с Плиевым применить ядерное оружие?

Бывший начальник отдела контрразведки (КГБ) Группы советских войск контр-адмирал Тихонов категорически утверждал: «Что же касается полномочий на применение ядерного оружия, насколько я был информирован, ими обладала только Москва. Это относилось как к стратегическим ракетам, так и к малым ядерным средствам. И никто из наших военачальников на Кубе не имел права самостоятельно применять ядерное оружие»[1211].

Грибков также подтверждал: «Мне представляются беспочвенными разговоры о том, что министр обороны СССР якобы уполномочил Плиева в случае нарушения связи с Москвой в экстремальной ситуации самостоятельно принять решение на применение тактического ядерного оружия. Под такой обстановкой надо понимать борьбу против американского десанта, когда обычными средствами и наличными силами невозможно сбросить противника в море. Архивными документами такое заявление не подтверждается. Видимо, подобной установки вообще быть не могло, так как войну, а тем более ядерную, начинают не генералы, а государственные деятели. И далее, Плиев не мог держать в тайне от своих заместителей вопрос о применении ядерного оружия, так как все важнейшие вопросы решались нами коллегиально, на заседании военного совета ГСВК»[1212].

«С.С. Бирюзов неоднократно подчеркивал необходимость доведения до командующего Группой советских войск на Кубе генерала Плиева И. А., его заместителя генерала Данкевича П. Б. и командира дивизии генерала Стаценко И. Д. требования о том, что ракетные части, прибывшие на Кубу, являются средством Верховного Главнокомандования и их применение может осуществляться только по приказу из Москвы»[1213], — подтверждал Буцкий.

С позиции командира полка Бурлова порядок выглядел таким образом: «С получением сигнала из Москвы ядерные головные части расчетами РТБ должны были быть пристыкованы и через 2 часа 30 минут после получения приказа ракеты были способны стартовать к целям. За это время мы должны были пристыковать головные части к ракетам в горизонтальном положении, поднять ракету вертикально, заправить ее компонентами ракетного топлива и произвести заключительные операции на борту»[1214].

Но было одно немаловажное обстоятельство, на которое обращал внимание Кокошин: «В то время размещавшиеся на Кубе ракетные комплексы не были оснащены электронными “замками”, разблокирование которых осуществлялось непосредственно из Москвы по решению Верховного Главнокомандующего с использованием специального подразделения Генштаба Вооруженных Сил СССР… Такие “замки” отсутствовали и у американских ядерных средств авиационного базирования, дислоцированных в Турции и нацеленных на целый ряд объектов на территории Советского Союза. Такие “замки” отсутствовали и на четырех советских дизельных подводных лодках, которые в рамках операции “Кама” были в спешном порядке направлены в район Кубы…»[1215]

В то же время разведчик Николай Леонов замечал: «Свидетельства очевидцев и участников носят противоречивый характер, но можно сказать, что если бы американцы в тех условиях перешли границы разумного и рискнули совершить крупномасштабное нападение на Кубу, то не миновать было большой беды. Вряд ли удалось бы удержаться от защитного контрудара, если бы под огнем противника оказались наши части и соединения»[1216].

То есть не допустить применения ядерного оружия, если это захотел бы сделать командир, в руках которого оно находилось, Кремль или Белый дом были просто не в состоянии.

Одновременно с заседанием Президиума ЦК главком Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора маршал Гречко проводил консультации с военным руководством стран Варшавского договора. По итогам было решено, что с 23 октября во всех странах-членах будут приняты меры по повышению боевой готовности войск и флотов, включая временную отмену увольнений и отпусков, переход на боевое дежурство[1217].

Руководство нашей страны застыло в тревожном ожидании выступления Кеннеди.

22 октября. Ультиматум Кеннеди

В Вашингтоне все сотрудники советского посольства были заняты сбором информации относительно секретных совещаний в Белом доме.

Рассказывал Феклисов: «Меня неожиданно пригласил на завтрак Джон Скали, с которым я регулярно встречался в течение почти полутора лет. Он был в то время известным внешнеполитическим обозревателем телевизионного центра Эй-Би-Си, раз в неделю вел программу “Вопросы и ответы”, в которой выступали министры, члены Конгресса, известные политические деятели. Программа пользовалась популярностью — Скали вел ее интересно. Из его рассказов я узнал, что Скали родился в Бостоне и был лично знаком с кланом Кеннеди, включая президента. Очень хорошие отношения сложились у него с госсекретарем Раском, которого он часто сопровождал в поездках… В тот день мы встретились в ресторане “Оксидентал”. Скали выглядел взволнованным. Он уже знал, что в выступлении президента речь пойдет о Кубе. О чем точно — не знал и Скали»[1218].

После завтрака с женой президент Кеннеди, готовясь произнести свою речь, созвал в Белом доме несколько совещаний. «Все больше и больше членов администрации привлекалось к дискуссиям, и в конце концов в печать стали просачиваться слухи о надвигающемся серьезном кризисе, — писал Роберт Кеннеди. — В результате личного вмешательства президента в отношении некоторых газет они ограничились в понедельник утром сообщением о том, что президент произнесет важную речь и что страна сталкивается с серьезным кризисом»[1219].

Утром Кеннеди встретился со своими советниками в зале Кабинета в Белом доме. Одним из них был Кеннет О’Донелл. Напомню: одноклассник Кеннеди по Гарварду и его помощник со времен кампании по выборам в Сенат 1952 года, он был хранителем графика и тайн президента. Другими новыми участниками обсуждения стали Генри «Джо» Фаулер, заместитель министра финансов; Роджер Хилсман — профессор политологии Колумбийского университета, ставший заместителем госсекретаря по разведке и исследованиям; Эдвард А. Макдермотт, директор отдела по подготовке к чрезвычайным ситуациям, который отвечал за вопросы гражданской обороны.

Президент включил запись, когда Раск обсуждал вопрос о возможности международных инспекций при осуществлении блокады Кубы. Начали смотреть вызывавшие вопросы абзацы из обращения президента к нации.

Затем Пол Нитце докладывал о плане действий на случай чрезвычайной ситуации в Берлине. Прервав Нитце, Кеннеди поинтересовался судьбой своего распоряжения о выдаче специальных инструкций начальниками штабов с целью ограничить возможное использование ракет «Юпитер» в Турции. Президент хотел быть уверенным, что они будут применены исключительно по его решению.

— Мы не хотим, чтобы получилось так, что ядерные ракеты выстрелили, а мы даже не знали об этом.

— Ракеты в Турции еще не приведены в боевую готовность? — поинтересовался Раск.

— Приведены, — уверил Нитце.

— Сейчас 15 из этих ракет находятся в состоянии боеготовности, — подтвердил Гилпатрик.

— Мы можем это уладить, Пол? — взмолился президент. — Нам нужно написать новое распоряжение.

Кеннеди явно опасался, как бы какие-нибудь ракеты не взлетели из Турции.

— У военных появилась еще одна идея, — продолжал Нитце. — В случае если СССР нанесут ядерный удар, НАТО должно будет привести в действие EPD.

— Что такое EPD? — в недоумении спросил Кеннеди.

— План Европейской Обороны, что означает ядерную войну. Это означает…

Президент испугался еще больше.

— Вот поэтому мы так на этом настаиваем.

— Нет, — успокоил Нитце. — Они говорят, что у них есть приказ ничего не предпринимать без приказа президента.

— Но они в Греции и Турции не знают того, что знаем мы, то есть в Турции и Италии, — президент проявил упорство. — Поэтому они не понимают, что существует вероятность того, что ответный удар по ним последует немедленно. И теперь нам нужно, чтобы те ребята об этом действительно знали, чтобы они не выстрелили этими ракетами и не поставили США под удар. Мне кажется, нам не следует соглашаться здесь с мнением начальников штабов, Пол[1220].

После непродолжительной дискуссии, в которой повторялись неоднократно ранее высказывавшиеся мысли, Кеннеди просто встал из-за стола и выключил магнитофон.

Ждали, что, может, что-то существенное публично скажет Громыко, улетавший из Нью-Йорка. Но он в 14.00 ограничился общими словами о плодотворности визита и сохранявшихся разногласиях.

В 15.00 Кеннеди вновь собрал у себя своих ведущих советников. Попросил Раска зачитать письмо поддержки, которое только что пришло от британского премьера Макмиллана. Пробежались по основным аргументам, с которыми президенту предстояло выйти через два часа на встречу с лидерами Конгресса, а затем — к Америке и миру[1221].

— Итак, Бобби упомянул Перл-Харбор, — произнес президент. — Оправданны ли наши действия? Именно по этой проблеме у нас могут возникнуть самые большие разногласия с союзниками. Советские ракеты нацелены на США, но ведь точно так же американские ракеты нацелены на СССР, особенно те, что в Турции и Италии. Другими словами, какая разница между теми ракетами и нашими ракетами в Турции и Италии, с которыми русские смирились, которые находятся в боеготовности и расположены там уже два или три года. Как я понимаю, Госдепартамент готовит сообщение по этому вопросу.

Мы здесь пытаемся провести границу между нашими действиями и блокадой Берлина СССР в 1947–1948 годах. Три года они наблюдали за передвижением войск и персонала в Берлин и проводили досмотр машин. Но на самом деле оружие, стратегические вооружения туда не провозились. На этом этапе мы даем разрешение на ввоз товаров на Кубу, а также продовольствия и всего остального. В этом смысле это не блокада. А просто попытка помешать поставлять им оружие.

План Хрущева, его цель, как мне представляется, заключалась в том, чтобы втянуть нас в это, увеличить свой ядерный потенциал, заставить нас сделать выбор между нападением на Кубу, которое развяжет ему руки, и/или заставить нас решительно действовать в интересах наших союзников. Пришло время принять решение.

Я хочу еще раз повторить, все это время мы обсуждаем атаку с воздуха. Я хочу еще раз подчеркнуть это — и, я думаю, при данных условиях мы не должны это обсуждать. Возможно, нам придется это сделать. В любом случае, мы не хотели бы, чтобы стало известно, что мы эту возможность рассматривали. Поэтому я считаю, нам следует исключить этот вопрос из нашего обсуждения и больше не упоминать о том, что у нас такая мысль возникала. Я думаю, сложно будет сохранить это в тайне. Но мы обязаны попытаться. Это может быть использовано как пропаганда, что американское правительство серьезно рассматривало эту возможность.

— Еще одна деталь, — вступил в разговор Банди. — Мы не хотим выглядеть так, будто чего-то испугались. Приказа начать вторжение сейчас у нас нет. Я думаю, это очень важно.

Раск предложил:

— Если в своей речи президент скажет о том, что он собирается делать… ведь есть много вещей, которые вы можете сделать, из тех, которые он в настоящий момент делать не собирается. На этом этапе я не стал бы категорически отказываться от любой конкретной линии поведения.

— Побольше неопределенности, — посоветовал Роберт Кеннеди.

— Но все же мы не должны создавать впечатление, что мы готовимся к вторжению, — продолжал настаивать президент. — Это стратегически и политически бесполезно.

— Мы просили Министерство обороны быть готовым к любому повороту событий, — напомнил Банди.

— Поэтому Министерство обороны этим занимается, — сказал президент.

— Нет, я думаю, надо процитировать вас дословно: вы приказали нам быть готовыми ко всему, — считал Макнамара.

Раск заметил:

— Господин президент, блокада — это акт войны. Что касается ее инициатора, война это или нет, зависит от его намерений. Здесь мы используем силу по другим причинам. Мы в настоящее время применяем силу в соответствии с обязательствами США по Пакту Рио. Я считаю, что с нашей точки зрения это не военные действия.

Президент Кеннеди вернулся к делу:

— Я хотел спросить, будем ли мы останавливать корабли дружественных государств, на которых, естественно, не будет стратегического оружия, или попросим их заверения о том, что, оружия там нет? Может, нам стоит с самого начала останавливать их, чтобы появился прецедент, на случай если мы введем блокаду на импорт нефти и бензина.

Адмирал Андерсон согласился:

— Я считаю, мы должны с самого начала их останавливать, входить на борт, осматривать и так далее. На самом деле у нас есть надежная информация, какие корабли везут наступательное оружие. Из стран советского блока.

— Сэр, я считаю, необходимо останавливать все корабли, потому что это законно, — заверил Раск. — И эффективно, будет эффективно, если останавливать все корабли[1222].

На этом заседании изменился статус «Экскома». «Наш комитет, который до того именовался “группой” или “военным советом”, официально — согласно меморандуму № 196 Совета национальной безопасности — был утвержден в качестве исполнительного комитета Совета национальной безопасности, созданный с целью “эффективно проводить операции исполнительной власти в настоящем кризисе”, — рассказывал Роберт Кеннеди. — Президент стал его официальным председателем, и было решено, что до иного уведомления мы будем встречаться с ним ежедневно в 10 утра»[1223].

В аппарате Белого дома с утра шлифовали речь президента.

По мере приближения часа, когда президенту предстояло выйти в эфир и открыть ящик Пандоры с возможным термоядерным содержимым, уверенность Кеннеди в правильности выбранного им варианта с морской блокадой только укреплялась.

Теперь нужно было добиться — еще до произнесения речи — максимально возможной поддержки со стороны влиятельных политических сил внутри страны, а также со стороны союзников.

В пять вечера 20 лидеров Конгресса собрались в зале Кабинета Белого дома.

Некоторых доставили из отдаленных районов страны военными самолетами. Один из них ловил рыбу в Мексиканском заливе, когда над ним загрохотал вертолет, сбросивший веревочную лестницу.[1224]

Встречу начал Маккоун, ознакомивший законодателей с известными нам данными разведки. Последовали технические вопросы, на которые отвечали Маккоун, Раск и Макнамара. Затем Кеннеди в общих чертах обрисовал предлагавшийся им алгоритм действий, связанный с блокадой Кубы.

Встреча с законодателями была нелегкой[1225]. Членов Конгресса новость о размещении советских ракет на Кубе привела в ярость, они жаждали крови.

Сенатор от Джорджии демократ Ричард Рассел, председатель комитета по вооруженным силам был настроен особенно воинственно, он не видел смысла тянуть с военной операцией на острове:

— Моя позиция такова, что их предупреждали. Откладывая нападение, вы гарантируете только то, что через некоторое время они используют эти МиГи, чтобы атаковать наши корабли и сбросить несколько бомб около Майами или где-то в другом месте. Мы туда направимся, мы потеряем гораздо больше людей, чем мы их потеряли бы прямо сейчас.

— Но, сенатор, мы не можем вторгнуться на Кубу, — оправдывался Кеннеди. — Нам потребуется какое-то время, чтобы собрать наши войска для вторжения на Кубу. Мы сейчас собираем эти войска, но они не в состоянии осуществить вторжение на Кубу в ближайшие двадцать четыре или сорок восемь часов. Но, думаю, дело до этого может вполне дойти к концу недели. Если советские корабли не остановятся, Соединенным Штатам придется сделать первый выстрел и спровоцировать ответ. Более того, Кастро может атаковать американские суда, осуществляющие блокаду острова. Даже с блокадой у нас может начаться война через 24 часа.

Роберт Кеннеди, также принимавший участие во встрече, запомнил: «Сенатор от Арканзаса Уильям Фулбрайт тоже настойчиво советовал предпринять военные действия вместо такого слабого шага, как блокада. Другие сказали, что настроены скептически, но не заявят об этом публично только потому, что для страны настал столь опасный час.

Президент, выслушав эту часто эмоциональную критику, объяснил, что предпримет все необходимое для обеспечения безопасности Соединенных Штатов, но в тот момент не считал оправданным начинать с более решительных военных действий. Поскольку существовала возможность разрешить вопрос без разрушительной войны, он решил придерживаться описанного курса.

— Возможно, — сказал он, — что в конце концов прямая военная акция и окажется неизбежна, но не следует приступать к ней так легко.

В то же время он заверил их, что принял меры, чтобы приготовить наши вооруженные силы к участию в боевых действиях.

Он напомнил, что в случае атаки противник может ответить ракетным огнем, которым миллионы американцев будут убиты. Эта была ставка, которую он не хотел бы делать до того момента, как будут исчерпаны все остальные возможности. Он сказал им, что предприятие это чрезвычайно рискованное и каждый должен осознавать сопутствующие риски.

К концу встречи президент был расстроен. Когда мы потом это обсуждали, он был настроен более философски. Реакция лидеров Конгресса на то, что мы должны были сделать, оказалась похожа на нашу первую реакцию, когда мы впервые услышали о ракетах в прошлый вторник, хотя и была более воинственной, чем у него самого»[1226].

Раск, вторя мыслям Кеннеди, стращал законодателей:

— По всей видимости, верх в Кремле взяли сторонники жесткой линии. Надо быть готовыми к худшей реакции СССР на любое действие США. Если мы вторгнемся на Кубу, то не исключено, что ракеты будут запущены в сторону США.

Сворачивая встречу, Кеннеди подчеркнул принципиальную причину своего выбора варианта с блокадой:

— Идя на Кубу, мы должны хорошо понимать, что идем на риск в надежде, что эти ракеты, которые уже готовы к пуску, запущены не будут. Мы готовы к захвату, но это будет безумный риск[1227].

Что бы ни думали сенаторы, решение оставалось за Кеннеди. Раск замечал: «Никто не предложил, чтобы Кеннеди обратился к Конгрессу за разрешением на свои действия. На самом деле один сенатор сказал мне перед уходом:

— Спасибо Господу, что я не президент Соединенных Штатов»[1228].

Когда за законодателями закрылась дверь, Кеннеди саркастически заметил:

— Беда в том, что стоит собрать группу сенаторов, как среди них доминирует предлагающий самую смелую твердую линию. Так и случилось сейчас. Стоит поговорить с ними порознь, как выяснится, что они разумны.

Тут же разрядил атмосферу, обратившись к советникам:

— Мир следует сохранить, ибо, надеюсь, вы понимаете, что для всех не хватит места в убежище Белого дома[1229].

«Кеннеди был прав, предвидя большой риск вторжения на Кубу. Если бы он последовал советам лидеров Конгресса, а не полагался на свою интуицию, то мог бы 23 октября ввергнуть тысячи американских солдат, морских пехотинцев и моряков в горнило первого ядерного сражения холодной войны»[1230], — замечали Фурсенко и Нафтали.

Между тем Госдеп реализовывал намеченный накануне план действий, о чем составит подробный отчет:

Полночь 20 октября — полночь 22 октября, 1962 г.

1. Проинформировано 21 посольство стран Латинской Америки о предстоящей речи президента, а также о позициях правительств различных стран…

4. Отправлены письма президента, адресованные лично:

Премьер-министру Макмиллану

Генералу де Голлю

Премьер-министру Индии Неру

Канцлеру Аденауэру

Премьер-министру Канады Дифенбейкеру

Премьер-министру Фанфани

Мэру [Западного Берлина] Брандту…

6. Отправлено письмо президента главам 21 государства Латинской Америки;

7. Послано письмо президента главам правительств 18 стран, с которыми США заключили альянсы и которые представлены в Совете Безопасности…

10. 21 посольство стран Латинской Америки проинформировано о запланированном на 23 октября совещании. Организациям американских государств также отправлен текст предлагаемой резолюции…

12. Проведен устный брифинг по ситуации на Кубе для 95 иностранных послов высокопоставленными сотрудниками Госдепартамента»[1231].

Де Голля информировал о решении президента специально для этого тайно вылетевший в Париж Дин Ачесон, который представил весь расклад и заявил:

— Такова ситуация, и это то, что президент Кеннеди, как он чувствует, должен сделать. У меня есть сделанные с воздуха фотографии ракетных установок. Хотите на них взглянуть?

— Нет, господин Ачесон. Соединенные Штаты не стали бы меня обманывать по вопросу столь большой важности, — отвечал де Голль. — Скажите президенту Кеннеди, что он должен сделать то, что вынужден сделать. И если это ведет к третьей мировой войне, то Франция будет с Соединенными Штатами[1232].

«Твердости генерала де Голля, прямоте и непосредственности его поддержки в западном мире не было эквивалента»[1233], — справедливо писала о позиции президента Франции в дни кризиса Каррер д’Анкосс.

С британским премьером Гарольдом Макмилланом, прославленным ветераном еще Первой мировой войны, беседовал американский посол в Лондоне Дэвид Брюс. Макмиллан с тревогой спросил:

— Хрущев действительно хочет обменять Кубу на Берлин? Если он будет остановлен — с потерей престижа — на Кубе, не возникнет ли у него желание отыграться на Берлине? Может, он именно на это и рассчитывает — выдвинуть одну пешку, чтобы обменять ее на другую?

«Макмиллан ясно дал понять, что Соединенные Штаты получат поддержку его страны», — подтверждал Роберт Кеннеди. Германского канцлера Конрада Аденауэра вводил в курс дела тот же Дин Ачесон. Канцлер тоже «высказал свою поддержку». Джон Дифенбейкер, премьер-министр Канады, «был очень озабочен тем, как бы убедить и остальные страны мира»[1234].

В 18.15 по вашингтонскому времени в зале международных конференций Госдепартамента Джордж Болл провел брифинг для послов 46 союзных США государств — всех членов НАТО, СЕНТО, СЕАТО и АНЗЮС. В это же время сам Раск беседовал с послами неприсоединившихся и нейтральных стран, а Эдвин Мартин — участниками Организации латиноамериканских государств[1235].

Наступило время проинформировать и Москву. Сообщить что-либо отбывавшему в Москву Громыко не сочли нужным. С ним в Нью-Йорке был и Добрынин, который рассказывал: «22 октября я вылетел в Нью-Йорк, чтобы проводить Громыко, который улетал в тот же день в Москву. Но и тогда он не сказал мне, что на Кубе размещаются советские ракеты с ядерными боеголовками (много лет спустя он заявил мне, что “исходил тогда из того, что я уже знал об этом”).

Как только в полдень улетел самолет Громыко, ко мне на аэродроме подошел сотрудник американской миссии при ООН и передал просьбу Раска посетить его в Госдепартаменте в тот же день, в 6 часов вечера. Поскольку у меня была уже назначена деловая встреча в Нью-Йорке вечером того же дня, я попросил американца узнать у Раска, нельзя ли перенести нашу встречу на следующий день. Однако этот сотрудник сразу же сказал, что у него твердые инструкции от госсекретаря обеспечить эту встречу обязательно сегодня вечером. Мне стало ясно, что речь идет о чем-то очень серьезном, ибо Раск никогда до этого так категорично не настаивал на определенном часе нашей встречи, соглашаясь на взаимоприемлемое время».

Добрынин поспешил в Вашингтон на встречу с Раском. «Госсекретарь сказал, что у него есть поручение президента передать через меня личное послание президента Хрущеву по кубинскому вопросу, а также вручить для сведения текст обращения президента к американскому народу, с которым он намерен выступить в 7 часов вечера по радио и телевидению. Раск предупредил далее, что у него на этот раз имеются инструкции не отвечать ни на какие вопросы по тексту обоих документов и не комментировать их. Эти документы, — добавил он, — говорят сами за себя»[1236].

Вспоминал эту встречу и Раск: «За час до выступления Кеннеди я встретился с советским послом Добрыниным в моем офисе, передал ему текст речи президента и сказал ему, что мы знаем о ракетах, и о том, что мы планируем сделать. Добрынин на моих глазах постарел как минимум на десять лет. Он реагировал, как человек, испытавший физический шок. Судя по его реакции, я полагаю, Добрынин не знал о ракетах»[1237].

«Газеты передавали, что, когда Добрынин вышел из кабинета министра, вид у него был сильно потрясенный»[1238], — добавлял Роберт Кеннеди.

Добрынин, естественно, рисовал прямо противоположную картину: собственной невозмутимости и растерянности американского госсекретаря.

— «Я выразил удивление, что ни президент, ни Раск не сочли необходимым открыто переговорить по всем этим вопросам во время встречи с Громыко.

Раск промолчал. Он был явно взвинчен, хотя и старался это скрыть…

Вернувшись в посольство, я минут десять-пятнадцать провел в одиночестве в своем кабинете, чтобы немного “остыть” и по возможности взвешенно оценить обстановку… Я впервые так остро почувствовал серьезность ситуации…

После отправки срочной телеграммы правительству о беседе с Раском я тут же созвал руководящий состав посольства… Было введено круглосуточное дежурство дипломатических сотрудников… Было проведено отдельное совещание с руководителями наших разведслужб в связи с назревшим кризисом и необходимостью сбора и подготовки для Москвы оперативной информации о развитии событий. В целом настроение в посольстве было тревожное, но не паническое…

Уникальность обстановки для посольства заключалась в том, что я так и не получил из Москвы какой-либо ориентировки, что же именно сейчас происходит? Насколько были правдивы обвинения президента Кеннеди? Полное и загадочное молчание»[1239].

22–23 октября. Беспокойная ночь в Кремле

Новый американский посол в Москве Фой Колер получил указание за час до начала выступления Кеннеди вручить переданное ему шифром из Вашингтона письмо президента Хрущеву и текст предстоявшего выступления.

Колер попытался выполнить инструкцию, но, как пишет Роберт Кеннеди, «не смог встретиться ни с одним сколько-нибудь высокопоставленным официальным лицом». Похоже, в Вашингтоне не учли разницу во времени. Дежурный по Министерству иностранных дел просто посоветовал послу дождаться утра. Колер бросил попытки вручить послание и поручил это советнику посольства Ричарду Дэвису. Тот оказался более настойчив: письмо у него приняли. В Москве шел третий час ночи.

Текст был на английском.

Между тем в Кремле Президиум ЦК продолжал заседание. Около половины третьего ночи сидевшего в углу зала заседания за маленьким столиком Трояновского вызвали к телефону: звонил Добрынин. Трояновский еще разговаривал с ним, когда позвонили из приемной Громыко, и сообщили, что советник-посланник Дэвис только что передал срочное письмо. Трояновский попросил зачитать текст. Дежурный медленно читал[1240].

«Работники МИД продиктовали мне текст послания по телефону еще до того, как он был переведен, и я по своим заметкам изложил его участникам заседания, — пишет Трояновский. — Несколько позже был получен текст самого выступления Кеннеди, которое я перевел уже с листа»[1241].

Хрущев читал текст письма американского президента:

«Уважаемый г-н Председатель, Копия заявления, которое я делаю сегодня вечером относительно событий на Кубе и реакции моего правительства на них, передана Вашему послу в Вашингтоне. Ввиду серьезности событий, о которых я говорю, я хочу, чтобы позиция моего правительства в этом вопросе стала известна Вам незамедлительно и точно.

Во время наших обсуждений и обмена мнениями по Берлину и другим международным вопросам больше всего меня беспокоил один момент, а именно: возможность того, что Ваше правительство не поймет правильно волю и решительность Соединенных Штатов в какой-нибудь конкретной ситуации, поскольку я не допускаю, что Вы или любой другой здравомыслящий человек преднамеренно толкнет в наш ядерный век мир в войну, которую, как это абсолютно ясно, ни одна страна не может выиграть и которая может привести лишь к катастрофическим последствиям для всего мира, включая и агрессора.

Во время нашей встречи в Вене и в дальнейшем я выражал нашу готовность и наше желание найти путем мирных переговоров решение любой и всех проблем, которые разделяют нас. В то же самое время я ясно показал, что ввиду целей той идеологии, которой Вы придерживаетесь, Соединенные Штаты не могут потерпеть какого-либо действия с вашей стороны, которое бы в большой степени нарушило существующее всеобщее равновесие сил в мире. Я заявил, что попытка принудить к отказу от наших обязательств и ответственности в Берлине явилась бы таким действием и что Соединенные Штаты окажут сопротивление, применяя всю силу, находящуюся в их распоряжении.

Именно для того, чтобы избежать какой-либо неправильной оценки со стороны Вашего правительства того, что касается Кубы, я публично заявил, что, если на Кубе произойдут определенные события, Соединенные Штаты предпримут все, что надлежит предпринять для защиты своей собственной безопасности и безопасности их союзников.

Более того, Конгресс принял резолюцию, выражающую его поддержку этой провозглашенной политики. Несмотря на это, на Кубе продолжалось быстрое развитие баз ракет дальнего действия и других систем наступательного оружия. Должен сказать Вам, что Соединенные Штаты полны решимости, чтобы эта угроза безопасности данного полушария была устранена. В то же время я хочу указать, что действия, которые мы предпринимаем, являются минимумом, необходимым для устранения угрозы безопасности стран этого полушария. Факт этой реакции-минимума не должен, однако, быть взят в качестве основы для какого-либо неправильного суждения с Вашей стороны.

Я надеюсь, что Ваше правительство воздержится от любых действий, которые расширили бы или углубили этот кризис, уже носящий серьезный характер, и что мы сможем договориться вновь встать на путь мирных переговоров.

Искренне, Джон Ф. КЕННЕДИ»[1242].

Быстро пробежав это письмо, Хрущев, естественно, не мог понять, что конкретно имел в виду Кеннеди. Оно и понятно: конкретика была в речи президента, которую в Кремле читали практически в режиме реального времени — чуть раньше, чем она прозвучала в эфире американского телевидения.

В семь часов вечера по вашингтонскому времени президент Кеннеди в Белом доме начал выступление, которое потом не могло забыть целое поколение.

— Добрый вечер, дорогие сограждане.

Наше правительство, как и обещало, продолжало и продолжает тщательное наблюдение за наращиванием советского военного потенциала на острове Куба. За последнюю неделю мы получили неопровержимые доказательства того, что на этом несвободном острове продолжается подготовка ряда наступательных ракетных объектов. Их цель может быть только одна — получить возможность ядерного удара против Западного полушария.

Когда в прошлый вторник в 9.00 я получил предварительную мрачную информацию такого характера, я приказал усилить наблюдение. И сейчас, когда мы подтвердили и завершили нашу оценку доказательств и приняли решение по поводу нашей линии действий, наше правительство считает себя обязанным сообщить вам об этом кризисе в максимальной степени подробно.

Судя по характеристикам этих новых ракетных объектов, они относятся к двум различным категориям. Несколько из них включают баллистические ракеты среднего радиуса действия, которые могут нести ядерную боеголовку на расстояние более 1000 морских миль. Каждая из этих ракет, короче говоря, способна поразить Вашингтон, Панамский канал, мыс Канаверал, Мехико или любой другой город в юго-восточной части Соединенных Штатов, в Центральной Америке или в Карибском регионе.

Дополнительные объекты, строительство которых еще не завершено, предназначаются для баллистических ракет промежуточной дальности, способных лететь на расстояние в два раза большее, а значит, поразить большинство крупных городов в Западном полушарии, от такой северной зоны, как Гудзонов залив в Канаде до Лимы, столицы Перу на юге. Кроме того, на Кубе сейчас идет сборка и подготовка бомбардировщиков, которые также способны нести ядерное оружие.

Это поспешное превращение Кубы в важную стратегическую базу — из-за присутствия того безусловно наступательного дальнобойного оружия внезапного массового уничтожения — представляет явную угрозу миру и безопасности обеих Америк и является вопиющим и намеренным нарушением Пакта Рио 1947 года, традиций нашей страны и этого полушария, объединенной резолюции 87 Конгресса, Хартии Объединенных Наций и тех предупреждений, которые я лично делал СССР 4 и 13 сентября. Эти действия также противоречат гарантиям, которые советские представители повторяли публично и в частном порядке о том, что наращивание вооружений на Кубе сохранит свой изначальный оборонительный характер и что Советский Союз не нуждается и не имеет желания размещать стратегические ракеты на территории любой другой страны.

Ни Соединенные Штаты Америки, ни мировое сообщество государств не могут смириться с намеренным обманом и наступательными угрозами со стороны любой страны, большой или малой. Мы уже не живем в мире, в котором только фактическая стрельба из оружия представляла достаточную угрозу безопасности страны и создавала максимальную угрозу. Ядерное оружие обладает такой разрушительной силой, а баллистические ракеты обладают такой скоростью, что любое существенное наращивание возможности их использования или любое неожиданное их развертывание может рассматриваться как безусловная угроза миру.

В течение многих лет Советский Союз и Соединенные Штаты, признавая этот факт, с большой осторожностью развертывали стратегическое ядерное оружие, никогда не нарушая зыбкий статус-кво, который гарантировал, что это оружие не будет использовано без какого-либо жизненно важного вызова. Наши собственные стратегические ракеты никогда не размещались на территории другой страны под покровом таинственности и обмана; и наша история после окончания Второй мировой войны, в отличие от Советского Союза, демонстрирует, что у нас нет желания доминировать или завоевывать какую-либо другую страны или навязывать ее народу свою собственную систему. Однако американские граждане уже привыкли жить в непосредственной близости от советских ракет, расположенных в СССР или на советских подводных лодках.

В этом смысле ракеты на Кубе увеличивают уже существующую явную опасность, хотя необходимо отметить, что страны Латинской Америки никогда прежде не сталкивались с угрозой ядерного нападения.

1930-е годы дали нам хороший урок: агрессивное поведение, если ему ничего не противопоставить и дать развиваться, в конце концов приведет к войне. Наша страна против войны. Мы также верны своему слову. Поэтому мы должны твердо идти к своей цели и сделать все возможное, чтобы помешать им использовать эти ракеты против нашей или какой-либо другой страны и обеспечить их ликвидацию или вывоз из Западного полушария.

Наша политика всегда была основана на терпении и сдерживании, как и приличествует мирной и мощной державе, возглавляющей всемирный альянс. Мы были решительно настроены не уклоняться от наших основных задач из-за провокационных выпадов и действий фанатиков. Но сейчас необходимы дальнейшие действия, и мы их предпринимаем, а это, может быть, лишь начало. Мы не подвергаем нашу страну неоправданному или необходимому риску всемирной ядерной войны, когда даже победа будет сродни поражению, но мы всегда будем смотреть опасности в лицо, когда ей надо противостоять.

Поэтому, действуя для защиты нашей собственной безопасности и безопасности Западного полушария, и властью, данной мне конституцией и подтвержденной Конгрессом, я отдал приказ принять следующие шаги:

1) Первое. Чтобы остановить это наращивание наступательных вооружений, вводится строгий карантин на все поставки наступательного военного оборудования на Кубу. Все корабли, направляющиеся на Кубу из любой страны и любого порта, если на них будут обнаружены наступательные вооружения, будут развернуты обратно. Если возникнет необходимость, этот карантин будет распространен на другие виды груза и судов. Однако на этот момент мы не отказываем им в жизненно необходимых вещах, как это пытались делать русские в своей блокаде Берлина 1948 года.

2) Второе. Я отдал приказ вести продолжительное интенсивное наблюдение за Кубой и наращиванием вооружений. Министерства иностранных дел Организации американских государств в своем коммюнике от 6 октября отказались от секретности в таких вопросах в Западном полушарии. Если эти военные приготовления будут продолжены и таким образом угроза безопасности в этом полушарии возрастет, будут оправданы дальнейшие действия. Я приказал вооруженным силам приготовиться к непредвиденному развитию событий, и я верю, что в интересах и кубинского народа, и советских техников на установках осознать опасность, грозящую всем, кто угрожает нашей безопасности.

3) Третье. Политика нашей страны будет рассматривать любую ядерную ракету, запущенную с территории Кубы по любой стране Западного полушария как нападение Советского Союза на Соединенные Штаты, требующее полномасштабного ответного удара по Советскому Союзу.

4) Четвертое. В качестве необходимых военных мер предосторожности я отдал приказ укрепить нашу базу в Гуантанамо, а также эвакуировать сегодня членов семей военнослужащих, а дополнительным военным частям находиться в боевой готовности.

5) Пятое. Сегодня вечером мы созываем срочное совещание Консультационного органа Организации Американских Государств, чтобы рассмотреть эту угрозу безопасности в Западном полушарии и использовать статьи 6 и 8 Пакта Рио-де-Жанейро в качестве законного основания для дальнейших действий. Устав Объединенных Наций признает региональные организации безопасности, и страны этого полушария уже давно высказались против военного присутствия здесь других стран. Мы также предупредили других наших союзников о необходимости быть в готовности.

6) Шестое. В соответствии с Уставом ООН мы просим, чтобы сегодня вечером безотлагательно состоялось чрезвычайное заседание Совета Безопасности, чтобы противодействовать этой угрозе всемирной безопасности со стороны Советского Союза. В нашей резолюции будет содержаться призыв немедленно демонтировать и вывезти все наступательные вооружения с Кубы под надзором наблюдателей ООН, и только тогда карантин может быть отменен.

7) Седьмое и последнее. Я призвал председателя Хрущева прекратить и отказаться от этих тайных, безрассудных и провокационных действий, угрожающих мировой безопасности и стабильным отношениям наших стран. Я призвал его отказаться от курса на доминирование в мире и присоединиться к нам в исторически важном усилии покончить с опасной гонкой вооружений и изменить историю человечества. Сейчас у него есть возможность отодвинуть мир от сползания в пропасть разрушения путем возвращения к заявлению своего собственного правительства по поводу того, что СССР не нуждается в том, чтобы размещать ракеты в другой стране, путем вывода этих ракет с Кубы, путем решения воздержаться от любых действий, которые могли бы расширить и углубить нынешний кризис, а также участвуя в поиске мирных и стабильных решений.

Наша страна готова представлять свою позицию, направленную против советской угрозы миру, а также наши предложения по достижению мира во всем мире в любое время и в любом форуме: в ОАГ, ООН или на любой другой встрече, не ограничивая нашу свободу действий.

Но трудно решать или даже обсуждать эти проблемы в атмосфере запугивания. Именно поэтому мы должны и будем решительно противостоять последним угрожающим действиям СССР или каким-либо другим агрессивным действиям, предпринятым самостоятельно или в ответ на наши действия на этой неделе. Любые враждебные шаги где бы то ни было в мире по отношению к безопасности и свободе тех стран, перед которыми у нас существуют обязательства, включая, в частности, храбрых жителей Западного Берлина, будут встречены соответствующими действиями.

И в заключение я бы хотел обратиться к плененному кубинскому народу, которому это сообщение передается с помощью специальных радиопередач. Я обращаюсь к вам как друг, который знает о вашей глубокой преданности вашей родине, как человек, который разделяет ваши стремления к свободе и справедливости для всех. Я и американский народ, мы с болью наблюдали, как ваша национальная революция была предана, — и как ваше отечество попало под иноземное господство. Теперь ваши лидеры уже не кубинские лидеры, вдохновленные кубинскими идеалами. Они марионетки и агенты международного заговора, который повернул Кубу против ваших друзей и соседей в обеих Америках — и превратил ее в первую страну Латинской Америки, ставшую мишенью для ядерной войны — первую страну Латинской Америки, предоставившую свою территорию этому оружию…

Много раз в прошлом кубинский народ поднимался, чтобы сбросить тиранов, которые отнимали у него свободу. И я не сомневаюсь, что большинство кубинцев сейчас живут надеждой, что в будущем они будут по-настоящему свободны, свободны от иностранного господства, свободны выбирать своих лидеров, свободны выбирать свою собственную систему, свободно владеть собственной землей, свободно говорить, писать и молиться без страха и унижений. И тогда будет приветствоваться возвращение Кубы в сообщество свободных наций и ассоциации этого полушария.

Мои дорогие сограждане, пусть никто не сомневается, что это серьезное и опасное решение, которое мы должны принять. Никто не может точно предсказать, какой оборот примут события или какие потери последуют за этим. Впереди многие месяцы жертв и самодисциплины — месяцы, когда как наше терпение, так и наша воля будут подвергаться испытаниям. Но самая большая опасность из всех возможных — это ничего не делать.

Путь, который мы выбрали в настоящий момент, полон опасностей, как и любой другой, но этот путь в наибольшей мере соответствует нашему характеру и мужеству, как народа, а также нашим обязательствам перед все остальным миром. Цена свободы всегда велика — но американцы всегда ее платили. И мы никогда не изберем путь капитуляции и подчинения.

Наша цель — это не победа могущества, а восстановление справедливости, не мир за счет свободы, но и мир и свобода здесь, в этом полушарии, и мы надеемся, во всем мире. С Божьей помощью эта цель будет достигнута.

Спасибо за внимание и доброй ночи»[1243].

Соренсен писал: «Когда решение было принято, он спросил Жаклин, не желала ли она покинуть Вашингтон, как сделали многие, и остановиться поближе к подземному укрытию, куда должна быть эвакуирована Первая семья в случае атаки. Она ответила ему: “Нет”»[1244].

По собственным его воспоминаниям, первой реакцией Хрущева на речь Кеннеди было возмущение: «То, что они давно уже сделали в отношении Советского Союза, окружив нас своими военными базами, вооружив их ракетной техникой и построив аэродромы, этого они не принимали во внимание. Империалисты Америки считали, что тут все в порядке вещей, что это их право защищаться от Советского Союза при своем удалении от него в тысячи километров. Но здесь — Куба, буквально у них под носом. И они как бы лишали ее права иметь защиту. Вот их мораль.

Всякая мораль только тогда учитывается империалистической буржуазией, империалистическим лагерем и лишь тогда они придерживаются морали, если мораль подкрепляется силой, возможностью противостоять»[1245].

Громыко тоже возмущался: «Соединенные Штаты стали на путь открытого нарушения норм международного права, намеренно создали опасный кризис»[1246].

Трояновский более подробно описал реакцию уже порядком уставших членов Президиума: «Помнится, что первое ознакомление Хрущева и других с содержанием выступления президента вызвало скорее облегчение, чем тревогу. Морская блокада Кубы, которую решило объявить американское руководство, поначалу была воспринята как нечто неопределенное.

Тем более, что президент назвал блокаду карантином, а это создавало иллюзию еще большей неопределенности. Во всяком случае, речь как будто не шла об ультиматуме или прямой угрозе удара по Кубе. Хрущев даже воскликнул тогда:

— Ну что ж, видимо, можно считать, что мы спасли Кубу.

На заседании Президиума ЦК, уже практически ночью, Хрущев сформулировал основные положения ответа на выступления Кеннеди, которые должны были принять форму заявления советского правительства. МИДу поручили представить на следующий день окончательный вариант. Помнится, в конце заседания Хрущев рекомендовал участникам не разъезжаться по домам, а переночевать в своих кабинетах, чтобы у иностранных корреспондентов, которые, безусловно, следят за реакцией Москвы на выступление Кеннеди, не сложилось впечатление о ночных бдениях советских руководителей. Думаю, что эта рекомендация мало что дала, так как у доброй половины участников заседания вообще не было кабинетов в Кремле. Сам Хрущев провел ту ночь на сдвинутых креслах у себя в кабинете. Я кое-как поспал на сдвинутых креслах у себя в кабинете»[1247].

Сергей Хрущев был уверен, что отец его спал все-таки не на креслах. «Отец ушел в свой кабинет, там ему уже готовили постель в комнате отдыха, на диване. Заместители Председателя Совета министров оказались в привилегированном положении, их кабинеты располагались по соседству. Остальным пришлось коротать ночь на стульях в зале заседаний»[1248].

Кеннеди и члены его команды остались довольны выступлением президента.

«После речи Кеннеди кризис официально начался, — писал Соренсен. — Некоторые американцы реагировали панически, большинство — с гордостью. Лидеры Конгресса звонили президенту, чтобы сообщить, что, посмотрев вместе речь, они теперь больше понимают и поддерживают политику президента.

Была передана американская резолюция председательствовавшему в тот момент в Совете безопасности Валериану Зорину. Брифинги дипломатов и прессы продолжались в Государственном департаменте и Пентагоне. Стратегическое командование ВВС и части Североамериканской противовоздушной обороны были приведены в состояние максимальной готовности на земле и в воздухе, как только президент начал говорить. Его выступление передавалось по всему миру по каналам Информационного агентства США на тридцати восьми языках»[1249].

Вечером глава Пентагона представил президенту оценки необходимых сил вторжения на Кубу: «В конфиденциальном докладе министр обороны Макнамара перечислил требования: 250 000 военнослужащих, 2000 вылетов для ударов по разным объектам на Кубе, 90 000 человек морской пехоты и десантников для вторжения на остров, — подтверждал Роберт Кеннеди. — Одна из оценок американских потерь называла ожидаемую цифру в 25 000 человек. Президент дал добро на эти приготовления, планы начали приводиться в исполнение. Войска быстро перебрасывались в юго-восточный район Соединенных Штатов. Началось стягивание свыше сотни судов, которые понадобятся для вторжения»[1250].

А посольство СССР в Вашингтоне тоже готовилось к войне. Феклисов телеграфировал в Москву, что «уничтожил всю оперативную переписку». Проверяли аварийные электрогенераторы, которые обеспечивали энергией посольство в случае отключения электроэнергии, исправность системы подачи кислорода: не исключалась возможность химической или биологической атаки на посольство. Всем сотрудникам посольства было предписано впредь до особого уведомления не ходить ни в магазины, ни в кино. Предметом особой обеспокоенности стали гастролировавшие в Вашингтоне в те дни Ленинградский симфонический оркестр и балет Большого театра. Было решено направить для обеспечения их безопасности сотрудников спецслужб.

Еще более тревожно было в море. В тот момент 30 кораблей направлялись на Кубу, включая «Александровск» с грузом ядерных боеголовок, а также четыре корабля с ракетами для двух подразделений ракет средней дальности. Особенно беспокоил «Александровск», который имел на борту 24 ядерные боеголовки для ракет средней дальности и 44 для крылатых ракет наземного базирования. Москве меньше всего хотелось, чтобы этот груз попал в руки противника.[1251]

«Александровск» направлялся в кубинский порт Мариэль. Но из радиоперехвата стало известно, что ВМС США уже приступили к усиленному поиску судна, способного перевозить боезаряды. А над Мариэлем все чаще пролетали американские самолеты-разведчики. Было принято решение изменить курс и направить корабль в порт Ла-Исабела, хоть там и не было специально оборудованных бункеров для складирования ядерных устройств. В Москве с большим облегчением вздохнули, когда Плиев по каналам КГБ сообщил, что «Александровск» благополучно прибыл в Ла-Исабелу.[1252]

Наши военные, которые были на Кубе, хорошо запомнили тот день.

Тихонов напишет, что Плиев «срочно провел расширенное заседание Военного совета, на котором приказал все воинские части и соединения привести в полную боевую готовность. Завершая Военный совет, генерал армии сказал:

— Если противником не будет применено ядерное оружие, будем воевать обычным оружием. Нам отступать некуда, мы далеко от Родины, боеприпасов хватит на 5–6 недель. Разобьют Группу войск — будем воевать в составе дивизии, разобьют дивизию — будем воевать в составе полка, разобьют полк — уйдем в горы»[1253].

Фидель Кастро в 15.50 по кубинскому времени (в Москве была уже почти полночь) отдал приказ о приведении РВС Кубы в боевую готовность. Позднее кубинский лидер вспоминал: «Мы собирались объединить все силы для войны и мобилизовать всех, до последнего человека. У нас было почти 300 тысяч вооруженных солдат, готовых к бою»[1254].

Кроме вооруженных сил к отражению американской агрессии готовился миллион добровольцев. Кроме того, командиры советских частей на острове заявили, что находящиеся там сорок с лишним тысяч советских военнослужащих примут участие в защите острова.[1255]

В 17.35 Фидель выступил по телевидению, объявив во всей стране боевую тревогу. Собрав ближайших соратников — Рауля Кастро, Че Гевару, Хуана Альмейду, — Фидель отдал приказ: «Предпринять экстренные меры по защите населения, войск, военных, политических и экономических объектов от вероятных авиационных атак противника, в случае прямого военного вторжения Соединенных Штатов беспощадно сражаться с захватчиками; создать условия для партизанской войны в горных районах страны, в случае, если врагу удастся занять некоторые районы».

После речи Кеннеди Фидель Кастро объявил на Кубе мобилизацию 350 тысяч солдат и милиционеров. На нее отводилось 72 часа, и прошла она исключительно гладко и при высоком энтузиазме военнообязанных. «В правительственных кругах и народе, — сообщали из советской резидентуры, — отмечается полное спокойствие и уверенность»[1256].

Как и было решено раньше, Рауль Кастро был назначен командующим провинцией Орьенте. Он же должен был поддерживать в полной боеготовности всю ту инфраструктуру, что сохранилась со времен революционной войны в горах Сьера-Маэстра. Че Гевара стал командующим западной армией — в провинции Пинар-дель-Рио. За собой Фидель оставил руководство в центральной части острова.

Язов рассказывал, как к ним в это время «на джипе прибыли Рауль Кастро, Каликсто Гарсиа, командиры корпуса и дивизий, два переводчика и полковник Козлов — советник при командующем Восточной армией. Команданте Рауль Кастро объяснил: наш отдельный мотострелковый полк в случае высадки противника будет действовать на трех направлениях: Ольгин — Баямо — Сантьяго-де-Куба — Гуантанамо; Ольгин — Куэто — Никаро; Ольгин — Хезул — Мария — Хибара. Затем Рауль Кастро попросил командиров дивизий нанести на карты разграничительные линии, направления и задачи»[1257].

Чтобы выполнить приказ по приведению в повышенную боевую готовность, советским военным предстояло еще многое сделать, особенно ракетчикам, которые завершали сооружение стартовых комплексов.

Один из ракетчиков — В. П. Полковников — вспоминал: «В 17 часов 35 минут в Республике Куба были объявлены военное положение и всеобщая мобилизация, и Фидель Кастро по радио прямо заявил: “Это война”. Мы поняли, что она может начаться с минуты на минуту. Многие офицеры надели форменные зеленые рубашки без погон, люди подтянулись, во всем наблюдалась высочайшая четкость выполнения команд, приказов и служебных обязанностей всеми категориями военнослужащих»[1258].

«Для круглосуточного ведения строительства были созданы четыре смены, возглавляли которые опытные офицеры с высокими организаторскими способностями, — рассказывал другой ракетчик И. В. Шищенко. — 22 октября командование части прибыло в штаб дивизии, расположенный в г. Бехукаль, что южнее Гаваны, для участия в Военном совете Группы советских войск на Кубе. Но в связи с обострением обстановки и усилением американских провокаций против Кубы всем участникам было предписано к 23 часам вернуться в свои части. На маршруте возвращения мы стали свидетелями манифестаций кубинцев в защиту революции с лозунгами и транспарантами: “Родина или смерть!”, “Куба си! Янки но!” и др. Революционный подъем кубинского народа достиг наивысшего накала. В советских частях на Кубе также были проведены дополнительные мероприятия по защите боевых позиций: усилены проволочные ограждения, установлены малозаметные препятствия, прорыты многоходовые окопы и траншеи, подготовлены убежища и укрытия личного состава, постоянно проводились маскировочные работы»[1259].

А. Ф. Шорохов ехал из Гаваны в расположение своего мотострелкового полка. «Казалось, что вся Куба от мала до велика пришла в движение. По дороге движутся кубинские части, всюду посты, заграждения. Люди с автоматами наизготовку останавливают наш ГАЗ-69 и, убедившись, что едут “компаньеро совьетико”, пропускают дальше. При подъезде к городу Матансас слышим стрельбу, разрывы мин — идет бой. Через несколько минут узнаем, что группа кубинских бойцов ведет бой с контрой, засевшей в горах. Дальше ехать небезопасно. Пришлось изменить маршрут. Едем через знаменитый пляж Варадеро по побережью Атлантики. Темная тропическая ночь, яркие звезды на небе и наша затерявшаяся среди пальм и кактусовых плантаций одинокая машина. Здесь тихо, но кругом посты, посты… Кубинский народ готовится к отражению американской агрессии»[1260].

Кубинцы и советские военные специалисты были уверены в своих силах. Генерал Дементьев, возглавлявший процесс ускоренного обучения и подготовки кубинских военных кадров, был доволен результатами своей работы: «Мы смогли смело сказать, что нет такой армии, которая была бы способна противостоять кубинской армии»[1261]. Он ей льстил.

23 октября. Вторник. «Беспрецедентные агрессивные действия»

В Москве настроение у многих посвященных было откровенно испуганным.

Федор Бурлацкий напишет: «Возвращаясь к чувствам скромных консультантов и советников нашего ранга, хочу прежде всего передать разговор, который был у меня с одним из помощников Хрущева, О. Трояновским, в ту пору. Этот разговор состоялся сразу же после известной речи Джона Кеннеди 22 октября 1962 года об установлении морской блокады Кубы (карантина).

— Что ж, теперь, по крайней мере, стало совершенно очевидным, — сказал мне мой собеседник, — что это авантюра. Я никогда не верил в то, что мы могли тайно разместить наши ракеты на Кубе. Это была иллюзия, которую внушил Никите Сергеевичу маршал Бирюзов. Но еще в меньшей степени можно было предположить, что американцы проглотят эту пилюлю и смирятся с существованием ракетной базы в девяноста милях от своей границы. Теперь надо думать, как быстрее унести ноги, сохраняя при этом пристойное выражение лица.

Примерно такими были и мои собственные чувства»[1262].

Бурлацкий поменяет свою точку зрения и сочтет отправку ракет оправданной. Трояновский — не изменит.

Сам Хрущев плохо запомнил ту ночь и следующее утро: «Шел непрерывный обмен письмами с президентом Кеннеди, и я провел ночь в помещении Совета Министров СССР, ожидая, что могут быть срочно переданы тревожные известия, на которые необходимо немедленно реагировать. Были предупреждены и военные. Мы, насколько возможно, приготовили наши войска. По-моему, сделали даже какие-то заявления относительно усиления нашей боевой готовности. Должен сейчас чистосердечно сказать, что это была только демонстрация в печати, чтобы воздействовать на умы американских агрессоров»[1263].

Президиум ЦК вновь собрался в 10 утра. Все выглядели помятыми и невыспавшимися. И были таковыми.

Настроение оставалось напряженным, но самый страшный сценарий — немедленного американского вторжения на Кубу — уже не рассматривался. Стенограммы не велось. Алгоритм поведения советской стороны, как он отражен в черновых протокольных записях, где, в основном, фиксировалось мнение Хрущева, принял такую форму: «Корабли, которые идут в Средиземное море, вернуть в Черное море. Вооружение и воинские соединения пока не отправлять, с пути вернуть. Лодки держать на подступах.

О мерах по повышению боевой готовности. Решением правительства дано указание министру обороны. МИДу проинформировать послов стран Варшавского Договора. Главнокомандующего Варшавского Пакта пригласить, представителей и обменяться мнениями.

О договоре (с Кубой. — В.Н.) — не объявлять (единодушное мнение).

Дать команду на возвращение кораблей (тех кораблей, которые не дошли еще).

(Все говорят, что это правильно)».

Оставался открытым вопрос об «Александровске», который был в нескольких часах пути от побережья Кубы. И о четырех подлодках, которые продолжали путь на Кубу. Решили рискнуть: «Четыре подлодки пусть идут. “Александровск” чтобы шел в ближайший порт»[1264].

МИД, работая всю ночь и утро, представил на рассмотрение Президиума три проекта: общее заявление Советского правительства, указания для советского представителя в ООН Валериана Зорина, резолюция для представления в Совет Безопасности ООН с осуждением действий США. Помощники их зачитали. Больших возражений документы не вызвали.

В пространном Заявлении Советского правительства в связи с «заявлением Президента США Дж. Кеннеди 22 октября 1962 г. об установлении военно-морской блокады Республики Куба» выражалось возмущение действиями Вашингтона: «Эти беспрецедентные агрессивные действия президент пытается оправдывать рассуждениями о том, будто со стороны Кубы возникает угроза национальной безопасности Соединенных Штатов…

Советское правительство неоднократно обращало внимание правительств всех стран и мировой общественности на серьезную опасность для дела мира политики, проводимой США в отношении Республики Куба. Заявление президента США свидетельствует о том, что американские империалистические круги не останавливаются ни перед чем в своих попытках удушить суверенное государство, члена Организации Объединенных Наций. Они готовы ради этого на то, чтобы толкнуть мир к пропасти военной катастрофы. Народы всех стран должны ясно представлять себе, что, идя на такую авантюру, Соединенные Штаты Америки делают шаг на пути к развязыванию мировой термоядерной войны. Нагло попирая международные нормы поведения государств и принципы Устава Организации Объединенных Наций, США присвоили себе право, и объявили об этом, нападать на суда других государств в открытом море, т. е. заниматься пиратством.

Империалистические круги США пытаются диктовать Кубе, какую политику она должна проводить, какие порядки следует устанавливать у себя дома, какое оружие она должна иметь для своей обороны. Но кто дал право Соединенным Штатам брать на себя роль вершителя судеб других стран и народов? Почему кубинцы должны решать внутренние дела своего государства не по своему усмотрению, а так, как хотелось бы США? Куба принадлежит кубинскому народу, и только он может быть хозяином своей судьбы. По Уставу ООН все страны, большие или малые, имеют право строить свою жизнь по-своему, принимать те меры к обеспечению своей безопасности, которые они считают необходимыми, давать отпор агрессивным силам, покушающимся на их свободу и независимость. Не считаться с этим — значит подорвать саму основу существования ООН, ввести в международную практику законы джунглей, порождать бесконечные конфликты и войны.

В этот тревожный час Советское правительство считает своим долгом обратиться с серьезным предостережением к правительству США, предупредить его, что, осуществляя меры, объявленные президентом Кеннеди, оно берет на себя тяжелую ответственность за судьбы мира, ведет безрассудную игру с огнем. Руководители США должны, наконец, понять, что теперь времена совсем другие. Только безумцы могут сейчас делать ставку на политику “с позиции силы” и считать, что эта политика принесет им какой-то успех, позволит навязать другим государствам свои порядки. Если США раньше могли считать себя самой мощной в военном отношении державой, то теперь для этого нет никаких оснований. В мире есть другая сила, не менее мощная, которая выступает за то, чтобы народы устраивали свою жизнь так, как они этого хотят.

Теперь, как никогда раньше, от государственных деятелей требуется проявлять хладнокровие и благоразумие и не допускать бряцания оружием. Советское правительство подтверждает еще раз, что все оружие, которым располагает Советский Союз, служит и будет служить целям обороны от агрессоров. В современных международных условиях наличие мощного оружия, в том числе ракетно-ядерного оружия, у Советского Союза является по признанию всех народов мира решающим средством, которое сдерживает агрессивные силы империализма от развязывания мировой истребительной войны. Эту миссию Советский Союз будет и впредь выполнять со всей твердостью и последовательностью.

Президент США заявил в своем выступлении, что если хоть одна ядерная бомба упадет на территорию США, то Соединенные Штаты нанесут ответный удар. Такое заявление проникнуто лицемерием, так как Советский Союз уже неоднократно заявлял, что ни одна советская ядерная бомба не упадет ни на США, ни на какую-либо другую страну, если не будет совершена агрессия. Ядерное оружие, которое создано советским народом, находится в руках народа, никогда не будет использовано в целях агрессии. Но если агрессоры развяжут войну, то Советский Союз нанесет самый мощный ответный удар.

Правительство США обвиняет Кубу в том, что она будто бы создает угрозу для безопасности Соединенных Штатов. Но кто поверит, что Куба может создавать угрозу для США?..

Кубинцы хотят обезопасить свой дом, свою независимость против угрозы, которая исходит от Соединенных Штатов Америки. Правительство Кубы апеллирует к разуму и совести, призывает США отказаться от поползновений на независимость Кубы, установить нормальные отношения с Кубинским государством. Разве не убедительно звучит то, что Кубинское правительство официально заявило о своем стремлении урегулировать путем переговоров с Правительством США все спорные вопросы?

Что касается помощи Советского Союза Кубе, то эта помощь преследует исключительно цели содействия обороноспособности Кубы. Как указывалось 3 сентября с. г. в совместном Советско-кубинском коммюнике о пребывании в Советском Союзе делегации Кубы в составе Э. Гевары и Э. Арагонеса, Советское правительство пошло навстречу просьбе Кубинского правительства об оказании Кубе помощи вооружением. В Коммюнике сказано, что это вооружение и военная техника предназначены исключительно для целей обороны. Правительства обеих стран твердо стоят на этой позиции и в настоящее время. Необходимость советской помощи в укреплении обороны Кубы вызывается тем, что Кубинская Республика с первых дней своего существования подвергается непрерывным угрозам и провокациям со стороны Соединенных Штатов. США не останавливаются ни перед чем, включая организацию вооруженной интервенции на Кубе, как это было в апреле 1961 года, для того чтобы лишить кубинский народ завоеванной им свободы и независимости, вновь подчинить его господству американских монополий, сделать Кубу марионеткой США. США требуют, чтобы с территории Кубы была удалена военная техника, необходимая ей для самообороны, с чем не может, конечно, согласиться ни одно государство, дорожащее своей независимостью.

Именно американский империализм взял на себя роль международного жандарма. Представители США постоянно хвастаются тем, что американские самолеты в любое время могут напасть на Советский Союз, сбросить американские бомбы на мирные города и села и нанести тяжелые удары.

Правительство США присваивает себе право требовать, чтобы государства отчитывались перед ним, как они организуют свою оборону, докладывали, что везут на своих судах в открытом море. Советское правительство решительно отвергает подобные притязания. Наглые действия американского империализма могут привести к катастрофическим последствиям для всего человечества, чего не желает ни один народ, в том числе и народ США.

Советское правительство выражает твердую уверенность, что советский народ еще больше увеличит свои трудовые усилия во имя укрепления экономического и оборонного могущества Советской родины. Советское правительство принимает все необходимые меры к тому, чтобы наша страна не оказалась застигнутой врасплох и была в состоянии дать достойный ответ агрессору».

Да, это было время, когда простые мысли выражали огромным количеством слов. А штампы повторялись снова и снова. Москва заявлением давала понять, что осознает свою полную правоту и не собирается отступать ни на шаг. Шагов назад ждали от американцев, которые их делать вовсе не собирались.

Заявление правительства отправили на радио. В 4 часа дня его зачитал Юрий Левитан.

Прозвучало по радио и еще одно правительственное заявление: «В связи с провокационными действиями правительства США Советское правительство заслушало министра обороны СССР Маршала Советского Союза товарища Малиновского Р. Я. о проведенных мероприятиях по повышению боевой готовности в Вооруженных Силах и дало министру обороны необходимые указания, в том числе до особого распоряжения:

1. Задержать увольнение в запас из Советской армии военнослужащих старших возрастов в ракетных войсках стратегического назначения, в войсках противовоздушной обороны и на подводном флоте.

2. Прекратить отпуска всему личному составу.

3. Повысить боеготовность и бдительность во всех войсках»[1265].

Больше времени потребовала окончательная редакция надиктованного Хрущевым ответного письма президенту Кеннеди. Переписка с президентом сыграла важную роль в дни кризиса.

Трояновский рассказывал: «В последующие дни продолжался почти ежедневный обмен посланиями между Хрущевым и Кеннеди. Причем восьмичасовая разница во времени создавала определенные удобства для обеих сторон: пока в Москве спали, в Вашингтоне сочиняли очередное послание, и наоборот. Основой для большинства посланий служили задиктовки Хрущева. Он диктовал их стенографистке прямо на заседании Президиума ЦК или в присутствии своих помощников, а иногда и кое-кого из работников ЦК или МИДа. Бывало, что присутствовали также главные редакторы “Правды” и “Известий” Павел Сатюков и Алексей Аджубей.

После соответствующей обработки тексты утверждались на заседании или путем рассылки членам президиума. Как правило, если какие-то поправки и предлагались, то они были минимальными. Эти надиктовки, достаточно точно передававшие мысль автора, были весьма сырыми по форме и потому требовали серьезной обработки. Впрочем, те, кто над ними обычно работал, набили себе руку…»

Текст письма Кеннеди, внося поправку за поправкой, Хрущев фактически начал передиктовывать заново. Трояновский запомнил обмен репликами между Хрущевым и Кузнецовым, который «выдвинул, правда в осторожной форме, предложение противопоставить американскому нажиму на СССР на кубинском направлении давление на Западный Берлин… Это вызвало резкую, я бы даже сказал, бурную реакцию Хрущева. Он в повышенных тонах заявил, что обойдется без такого рода советов:

— Мы только начинаем выпутываться из одной авантюры, а вы предлагаете нам влезть в другую»[1266].

Наконец с письмом покончили. Послание было передано Кузнецовым послу Колеру в три пополудни. Шифротелеграмма с текстом послания была также направлена из МИДа в посольство в Вашингтоне в 17.40 московского времени. Одновременно текст послания ушел в посольство СССР в Гаване и в представительство в Нью-Йорке.[1267]

Вот что писал Хрущев американскому президенту: «Только что получил Ваше письмо, а также ознакомился с текстом Вашего выступления 22 октября в связи с Кубой. Должен откровенно сказать, что намеченные в Вашем заявлении меры представляют собой серьезную угрозу миру и безопасности народов. Соединенные Штаты открыто становятся на путь грубого нарушения Устава Организации Объединенных Наций, на путь нарушения международных норм свободы судоходства в открытых морях, на путь агрессивных действий как против Кубы, так и против Советского Союза.

Заявление Правительства Соединенных Штатов Америки нельзя оценить иначе как неприкрытое вмешательство во внутренние дела Кубинской Республики, Советского Союза и других государств. Устав Организации Объединенных Наций и международные нормы не дают права ни одному государству устанавливать в международных водах проверку судов, направляющихся к берегам Кубинской Республики.

Мы, разумеется, не можем признать за Соединенными Штатами и право установления контроля за оружием, необходимым Республике Куба для укрепления своей обороноспособности. Мы подтверждаем, что оружие, находящееся на Кубе, независимо от того, к какому классу оно относится, предназначено исключительно для оборонительных целей, чтобы обезопасить Кубинскую Республику от нападения агрессора. Я надеюсь, что правительство Соединенных Штатов проявит благоразумие и откажется от проводимых Вами действий, которые могут привести к катастрофическим последствиям для мира во всем мире. Точка зрения Советского правительства по поводу Вашего заявления от 22 октября изложена в Заявлении Советского правительства, которое направляется Вам через Вашего посла в Москве»[1268].

Судя по черновикам воспоминаний Микояна и записям Серова, заседание Президиума на подготовке заявления и письма Кеннеди не завершилось. Микоян поставил под вопрос правильность решения позволить подводным лодкам идти на Кубу, несмотря на объявленную блокаду. Малиновский убеждал, что военные корабли США не смогут их обнаружить, а оборону острова они укрепят. Предложение Микояна остановить подлодки на подступах к Кубе было отклонено. После чего объявили перерыв на обед.

Через два часа, когда Президиум собрался снова, вернулись к вопросу о подводных лодках — на сей раз основательно. На заседание был приглашен главнокомандующий военно-морским флотом адмирал Сергей Георгиевич Горшков. В зале повесили карту вод, омывающих Кубу, и Горшков доходчиво объяснил, что подвести подлодки к самым берегам острова в принципе очень трудно: чем ближе к Кубе, тем мельче море. Кроме того, вокруг множество мелких островов, которые придется, маневрируя, огибать. Американцы обязательно обнаружат подлодки.

После этого Хрущев поддержал новую инструкцию для командиров подводных лодок, предписывающую им находиться от Кубы на расстоянии двух дней пути.[1269]

Обсудили и быстро приняли текст послания Хрущева Фиделю Кастро, в котором говорилось: «Мы расцениваем это заявление правительства Соединенных Штатов и выступление Кеннеди 22 октября как грубое вмешательство в дела Кубинской Республики, нарушение норм международного права и элементарных правил отношений между государствами, как наглый провокационный акт против Советского Союза.

Мы дали указание нашему представителю в Совете Безопасности срочно поставить вопрос в Совете о нарушении США норм международного права и устава Организации Объединенных Наций, заявить решительный протест против вероломных агрессивных действий американского империализма. В связи со сложившейся обстановкой нами даны указания находящимся на Кубе советским военным представителям о необходимости принять соответствующие меры и быть в полной готовности. Мы убеждены в том, что предпринятые американскими империалистами действия, направленные к тому, чтобы лишить Кубинскую Республику законного права укрепить свою обороноспособность и защитить свое отечество, вызовут гневный протест всех миролюбивых народов, движение широчайших масс в поддержку правого дела революционной Кубы. Мы шлем Вам, товарищ Кастро, и всем вашим соратникам наш горячий привет и выражаем твердую уверенность в том, что агрессивные планы американских империалистов потерпят провал»[1270].

Инструкция главе нашей миссии в ООН Зорину была весьма пространной: «В связи с заявлением Кеннеди от 22 октября потребуйте внеочередного созыва Совета Безопасности для обсуждения вопроса: “О нарушении Устава Организации Объединенных Наций и угрозе миру со стороны Соединенных Штатов Америки”. Внесите на рассмотрение Совета проект резолюции (передается отдельной телеграммой). Руководствуйтесь при обсуждении этого вопроса заявлением Советского правительства от 23 октября (передается Вам по телетайпу), также предыдущими заявлениями товарища Н. С. Хрущева и Советского правительства по кубинскому вопросу. В Ваших выступлениях и беседах с делегациями должны быть подчеркнуты следующие моменты: Правительством Соединенных Штатов объявлено о применении таких мер в отношении судов других государств, плавающих в открытом море, которые нельзя иначе квалифицировать как пиратские. Решение Соединенных Штатов останавливать и контролировать суда других государств, которые идут по направлению к Республике Куба, ведет к чрезвычайному обострению международной обстановки и является шагом к развязыванию мировой термоядерной войны…

Кубинская Республика с первых дней своего существования подвергается непрерывным угрозам и провокациям со стороны Соединенных Штатов, которые не останавливаются ни перед чем, включая организацию вооруженной интервенции на Кубу, как это было в апреле 1961 года. Американский империализм открыто объявил, что он хочет диктовать свою политику другим странам. Он нагло требует от Кубы, чтобы с ее территории была удалена военная техника, предназначенная для обороны страны.

Подчеркивайте, что США не имеют никаких прав выдвигать требования, изложенные в заявлении Кеннеди, — ни с точки зрения международных норм в отношении свободы судоходства, ни с точки зрения принципов Устава Организации Объединенных Наций. Ни одно государство, как бы сильно оно ни было, не имеет права определять, какое оружие для обороны своей страны считает необходимым иметь та или другая страна. Каждая страна имеет право на оборону и на оружие для обеспечения своей безопасности.

Позиция Соединенных Штатов, изложенная в заявлении президента Кеннеди, находится в грубейшем противоречии с принципами Устава ООН и другими общепризнанными нормами международного права. Устав ООН требует, чтобы все государства, независимо от их социальной системы, строили свои отношения на равноправных условиях, не вмешивались во внутренние дела друг друга. Однако путь, на который встали США в отношении Кубы и Советского Союза, — это путь ликвидации Организации Объединенных Наций, путь развязывания войны…

Советский Союз призывает все народы выступить в защиту ООН, не допустить ее развала, поднять голос протеста против проводимой США политики развязывания термоядерной войны»[1271].

Текст советской резолюции «О нарушении Устава Организации Объединенных Наций и угрозе миру со стороны Соединенных Штатов Америки» — был предельно жестким: «Совет Безопасности, руководствуясь интересами сохранения мира и обеспечения безопасности во всем мире, признавая право каждого государства на укрепление своей обороноспособности, считая недопустимым вмешательство одних государств во внутренние дела других суверенных и независимых стран, отмечая недопустимость нарушения норм в отношении свободы судоходства в открытом море,

1) осуждает действия правительства Соединенных Штатов Америки, направленные на нарушение Устава Организации Объединенных Наций и на усиление угрозы войны;

2) настаивает, чтобы правительство Соединенных Штатов отменило свое решение о проверке судов других государств, направляющихся к берегам Республики Куба;

3) предлагает правительству Соединенных Штатов Америки прекратить какое бы то ни было вмешательство во внутренние дела Республики Куба и других государств, создающее угрозу миру;

4) призывает Соединенные Штаты Америки, Республику Куба и Союз Советских Социалистических Республик установить контакты и вступить в переговоры с целью нормализовать обстановку и тем самым устранить угрозу возникновения войны»[1272].

По завершении заседания Президиума Хрущев выступил с неожиданной инициативой о том, как продолжить этот день: «Чтобы как-то смягчить обстановку, я предложил членам советского руководства:

— Сходим, товарищи, в Большой театр. Сейчас в мире напряженная обстановка, а мы появимся в театре. Наш народ и иностранцы будут это видеть, и это станет действовать успокаивающе. Если Хрущев и другие лидеры сидят в театре в такое время, то можно спокойно спать.

Но сами-то мы очень тогда беспокоились»[1273].

Запомнил этот эпизод и уже успевший вернуться в Москву Громыко: «Оставалась в тот момент еще одна задача: успокоить общественность. Но как? И вот тут Хрущев проявил завидную находчивость. Он предложил в высшей степени оригинальное решение.

Утром на заседании Политбюро в тот день, когда никто ни о чем, кроме как о сложностях и об опасном состоянии отношений с Соединенными Штатами, и думать не мог, когда каждое сообщение из Вашингтона или Гаваны изучалось с самым пристальным вниманием, когда никто ни о чем, кроме как о положении в Карибском море и взятой в кольцо американской блокады Кубы, говорить не мог, Хрущев вдруг предложил:

— А не пойти ли членам Политбюро сегодня вечером в театр? Давайте покажем и нашему народу, да и всему миру, что у нас обстановка спокойная и мы интересуемся вопросами культуры.

Такое предложение первоначально несколько удивило присутствующих. Но потом, когда все поняли заложенный в нем смысл, его охотно приняли»[1274].

В Москве гостила румынская делегация во главе с Георге Георгиу-Дежем, и в официальной программе ее пребывания в Москве значилось как раз посещение в тот вечер Большого театра. Давали «Бориса Годунова» с участием американских исполнителей. Решили оставить все, как есть, тем более что проявлялось уважение к румынам, хорошо известным своей ранимой душой и обидчивостью.

Перед походом в театр Хрущев заехал домой — привести себя в порядок после бурной ночи. Вспоминал его сын Сергей: «До отъезда оставалось минут сорок, и мы пошли пройтись вокруг дома. Выглядел отец усталым, но тем не менее, едва мы вышли во двор, я набросился на него с вопросами. На самом деле он мог рассказать не слишком много: американцы проведали о наших ракетах, но что они знают и насколько их сведения точны, судить пока трудно…

Меня удивило: оказывается, не существовало заранее продуманного плана действий на случай преждевременного обнаружения наших ракет. Теперь приходилось импровизировать. Несмотря ни на что, отец считал, что строительство следует продолжать. Ускоренными темпами приводить ракеты в готовность. Тем самым американцы через несколько дней окажутся в положении, предусмотренном нашим первоначальным планом. Им поневоле придется задуматься».

Хрущев поехал на «Бориса Годунова». Для тех, кто давно не слушал бессмертную оперу Мусоргского, напомню, что идет она с тремя антрактами и длится четыре часа. «С отцом в ложе сидели Козлов, Косыгин, Микоян, Брежнев. Подбор “театралов” оказался не случаен. Отец демонстрировал: в Кремле не осталось никого, все тут. После окончания спектакля артистов, советских и американских, пригласили в бывшую царскую ложу, ныне отведенную для официальных посещений главами иностранных государств. Отец поблагодарил за доставленное удовольствие. Всем налили шампанского, выпили за мир во всем мире, за чистые голоса и чистое небо над головой.

Когда вечером 23 октября я спросил отца о главном:

— А вдруг война?

Он ответил:

— Одно дело угрожать ядерным оружием, совсем другое пустить его в ход.

По его словам, объявление повышенной боевой готовности в Советской армии — лишь политический ответ на действия американцев.

Тем не менее межконтинентальные ракеты, как бы их мало ни было, стояли в готовности к пуску. На аэродромах летчики сменялись в самолетах, им предписывалось взлететь немедленно по получении команды. В сухопутных войсках вскрывались склады, частям выдавались боеприпасы.

Стоило только поднести спичку»[1275].

Генеральный штаб ВС СССР разработал План передислокации и переформирования частей в связи с изменением мероприятий по учению «Анадырь».

Командующему ГСВК Плиеву из Генштаба были переданы перечень объектов поражения, геодезические координаты, типы ядерных взрывов, их мощности и основные направления пуска для всех пяти полков с 42 пусковыми установками.[1276]

Хрущев был настроен по-боевому: «Конечно, превосходство в ракетах было на стороне США, но Кеннеди понимал: превосходство превосходством, а те ракеты, которые поставлены нами, свое дело сделают. Они могут сдуть с лица земли Нью-Йорк, Вашингтон и другие промышленные города и административные центры. А в этой войне, если она будет развязана, они вызовут огонь на себя. И какой огонь! Термоядерных бомб!»[1277].

На Кубе было не до театра. «Самое невероятное было то, что Хрущев, расставляя по всей стране ракеты, не обеспечил необходимой безопасности нашей стране, поэтому и летали самолеты-разведчики. Когда разразился кризис, у Хрущева не было ясной цели, что надо делать… 23 октября я выступил по телевидению, чтобы осудить политику США, рассказать о нашей готовности пойти на риск, мобилизовать все наши силы», — вспоминал Фидель.

Он четко дал понять, что кубинское правительство не обязано отчитываться перед северным соседом, который не имеет никакого права решать, каким количеством оружия и какого типа должна располагать Куба. Категорически предупредил при этом, что были приняты «все необходимые меры, с тем чтобы противостоять… и отразить любую прямую агрессию». Таким же образом он высказал свое возражение против намерений Кеннеди инспектировать страну.

— Мы никогда не отступимся от прерогативы нашего суверенного государства: на нашей территории решаем мы и никто другой.[1278]

В своей речи президент Кеннеди не обозначил красные линии введенной им блокады. Он лишь заявил, что «все суда всякого рода, направляющиеся на Кубу из любой страны или порта, будут, при обнаружении груза наступательного оружия, возвращены назад».

Таких кораблей в Атлантике было в тот момент немало. В день официального объявления карантина в портах Советского Союза и в море находилось 71 судно, из них на подходах к портам Кубы — 9 судов; 37 судов следовали с Кубы в наши порты; в портах Кубы находилось 25 судов.[1279] Суда с ракетами Р-14 и их боеголовками находились еще на севере океана.

Специалисты из американского Агентства национальной безопасности (АНБ) работали в поте лица, изучая радиосигналы, шедшие из Москвы в адрес советских кораблей. Уже в 23.15 по вашингтонскому времени 22 октября (или в 6.15 23 октября по московскому времени) — меньше чем через 4 часа после выступления Кеннеди — советским судам был послан зашифрованный сигнал, который АНБ прочесть не смогло. Но сделало вывод, что, судя по всему, это был сигнал тревоги.

В 00.05 23 октября (8.05 по Москве) АНБ перехватило новый сигнал, который, как заключили эксперты, был направлен отдельным кораблям. И первая партия инструкций предназначалась семи из них.[1280] Но содержание инструкций тоже так и не было расшифровано. Оставалось дождаться светлого времени суток, чтобы попытаться определить курс советских кораблей методами визуального наблюдения.

Судам Минморфлота был отдан приказ повернуть обратно и следовать в порты СССР. Под действие этого приказа попали и два полка дивизии Стаценко, вооруженные ракетами Р-14 — полки, которыми командовали офицеры Коваленко А. А. и Черкесов Н. А.[1281]

На подлодки пришли приказы: «Шестьдесят девятая бригада подводных лодок изменить маршрут с первоначального… Бригаде принять боевой порядок “завеса” строго на север от входа в пролив острова Теркс и занять боевые позиции в Саргассовом море».

Прежние приказы предписывали совершить скрытый переход в Мариэль, Куба, с ведением разведки и гидроакустического наблюдения на маршруте. Неожиданно им приказывают осуществлять боевое патрулирование с целью охраны морского прохода.[1282]

Адмирал Андерсон засвидетельствует, что «наши самолеты и корабли проводили поиск русских кораблей и подводных лодок на площади примерно 3,5 млн кв. миль. Они участвовали в самой широкомасштабной, и я мог бы добавить, наиболее продуктивной противолодочной военной операции со времен Второй мировой войны»[1283].

Поздним вечером из Норфолка, Вирджиния, вышло много эсминцев и крейсеров ВМС США. Среди них были эсминцы «Чарльз П. Сесил», «Кони» и «Блэнди». «Сесилу» было приказано присоединиться к ударному авианосцу «Энтерпрайз», а «Кони» должен был войти в состав поисково-ударной группы авианосца «Рэндольф» — части кольца сил, осуществляющих блокаду.[1284]

Хухтхаузен был на эсминце «Блэнди»: «Через день после выхода в море “Блэнди” присоединился к другим кораблям эскадры и противолодочной поисково-ударной группы “Браво”. Мы были одним из восьми кораблей противолодочного сопровождения одной из трех поисково-ударных групп, входивших в состав Командования противолодочных операций Атлантического флота. Корабли выстроились в изогнутую противолодочную завесу, ориентированную на юг, и дружно повернули к Кубе и новым приключениям.

Кораблям Соединенных Штатов было приказано производить первый выстрел вперед по курсу судна, а второй — по его рулям, делая беспомощным любого строптивца, не подчинившегося приказу остановиться. Возбуждающие слова секретного боевого приказа ясно гласили, что ПУГ идет к ситуации реальной войны; предусматривались жесткие действия в отношении тех советских судов, которые откажутся остановиться. Когда мы двигались на юг, то возвращаясь в противолодочную завесу, то вырываясь из нее и занимая за кормой “Эссекса” позицию по страховке самолетов, жизнь приобретала возбуждающий вкус, становилась чем-то большим, чем просто дни, недели и месяцы, отданные тренировкам по противолодочной борьбе. Даже ветер был каким-то особенным, и все впервые было настоящим»[1285].

На боевые позиции выходила и стратегическая авиация с ядерным оружием на борту. В 10.00 утра по вашингтонскому времени 24 октября ГРУ перехватило приказ Объединенного комитета начальников штабов стратегическому авиационному командованию ВВС США: приготовиться к ядерному нападению. Резидент ГРУ сообщал в Центр: «За сутки 23 октября в полетах над США находилось 85 самолетов стратегической авиации. Из них 22 самолета-бомбардировщика В-52. 57 самолетов В-47 направились из США в Европу». Резидент также сообщил о том, что «в воздухе одновременно находятся 30 самолетов-заправщиков».

Историки разведки пишут: «У американских бомбардировщиков с атомными бомбами на борту было два курса. Один — в направлении на Европу. Второй — арктический. Оба — в направлении Советского Союза. Было похоже, что Америка сошла с ума. Это состояние подтвердило и донесение резидента ГРУ в Центр, в котором сообщалось о том, что командование вооруженных сил США ведет активное развертывание госпиталей и укомплектование их медицинским персоналом по штатам военного времени»[1286].

23 октября. Пятьдесят на пятьдесят

Сказать, что речь президента Кеннеди вызвала сильный отклик в США и в мире — это не сказать ничего.

В Вашингтоне во всех правительственных зданиях всю ночь горел свет. Национальный центр по расшифровке фотоснимков и другие органы разведки тщательно изучали полученные материалы, в которых мог быть хотя бы намек на военные приготовления СССР. Хотя было обнаружено, что советские и кубинские силы приведены в высокую степень боевой готовности, не удалось обнаружить развертывание боевых соединений для военных действий против Берлина или Турции.

«Верхи подготовились к военному положению в стране, — писал Феклисов. — Белый дом, Пентагон и другие важные правительственные учреждения получили инструкции о возможном переезде в ближайшие дни в подземные убежища. Семьи высокопоставленных правительственных чиновников планировалось депортировать в отдаленные районы страны. Готовилось введение военной цензуры»[1287].

Даже сам Кеннеди не исключал худшего. По свидетельству Соренсена, президент оценивал шансы на то, что Советы пойдут на войну, как от одного к трем до пятидесяти на пятьдесят[1288]. Макджордж Банди утверждал, что в коридорах власти многие полагали, что «русские будут в Западном Берлине на следующий день»[1289].

Болл, ночевавший в ту ночь в своем кабинете в Госдепартаменте, вспоминал, как его разбудил звонок начальника — Дина Раска:

— Джордж, мы одержали великую победу. И вы, и я еще живы!

«Это отражало превалировавшее настроение, — напишет Болл. — До сих пор русские не выдвинулись в Западный Берлин и не бомбили базы Юпитеров, и у нас сложилось впечатление, что они были застигнуты врасплох и решали, что делать»[1290].

На биржах Нью-Йорка и Лондона стремительно летели вниз котировки ценных бумаг. Рекордно высоко взмыла цена золота.

«Реакцию американцев можно сравнить разве что с реакцией на нападение японцев на Перл-Харбор: шок, сменившийся требованиями немедленного отмщения… Страна зашлась в пароксизме страха, почему-то считалось, что как только ракеты станут боеспособными, ими выстрелят по американским городам»[1291], — замечал Сергей Хрущев.

Многие американцы бросились запасаться консервами, макаронами и водой в бутылках, которые складировали в импровизированные противорадиационные бомбоубежища. В некоторых местах продовольственные магазины были просто очищены от товара. Резко вырос спрос на спальные мешки и рюкзаки — со стороны тех, кто надеялся спастись от ядерного пожара в отдаленной местности. «В то время в США были наши товарищи, — писал Никита Сергеевич. — Они встречались с разными людьми. Юрий Жуков мне говорил о том, что один знакомый приглашал его расположиться в собственном убежище, если начнется война. Он так и сказал: “Я вам место в моем убежище обеспечу”. Вот какой предвоенный психоз был в то время»[1292].

Феклисов видел: «Некоторые американцы, опасаясь ядерной войны, уезжали в глубь страны. Многие из них ежедневно ходили молиться в церковь, чтобы не началась война. И конечно, все запаслись продуктами»[1293].

У себя дома и в барах телезрители смотрели, как взлетали самолеты и отправлялись эшелоны с танками и солдатами. Советник Кеннеди Ричард Нойштадт, профессор Колумбийского университета, писал Соренсену: «Реакция студентов качественно превзошла все мои ожидания. Ребята действительно испугались за свою жизнь»[1294].

Леонов, находившийся в Мексике, наблюдал: «В октябрьские дни, когда истерия взвинчивала нервы до предела, через северную границу Мексики на юг хлынула лавина американских беженцев. Вереницы машин с прицепными домиками нескончаемо вились по горным дорогам. Люди бежали от, казалось, неминуемой ядерной смерти. Создались трудности с расселением, снабжением медикаментами, продовольствием. Многие из невольных беженцев кляли на чем свет стоит как вероломных русских, так и балбесов из Вашингтона, поставивших под угрозу существование США из-за каких-то политических споров вокруг Кубы»[1295].

Впрочем, большинство американцев не поддались общей панике.[1296]

А Белый дом даже и не думал успокаивать страсти.

Когда президент Кеннеди объявил блокаду, подчеркивалось, что это лишь первый шаг. Не было никаких даже попыток замаскировать развертывание более чем 200-тысячных сил вторжения во Флориде. Сотни американских тактических истребителей демонстративно перебазировались на аэродромы, расположенные в зоне безусловной досягаемости кубинских целей. Америка уже призвала резервистов, вывела в океан военно-морской флот. К моменту объявления блокады все военные приготовления были в основном закончены.

Находясь на боевом дежурстве, 66 самолетов ежедневно перелетали Атлантику, дозаправлялись в небе над Западной Европой, кружили над Средиземным морем. Откуда, получив соответствующий приказ, они должны были атаковать Советский Союз ядерным оружием. Самолеты Б-52 Стратегического авиационного командования, как с гордостью отрапортуют позднее, «выполнили 2088 боевых заданий (налетав 47 000 часов и пролетев 20 миллионов миль выполнив 4076 дозаправок в воздухе) во время кризиса без единой аварии»[1297].

«В ООН, в Вашингтоне и в иностранных посольствах, — писал Соренсен. — поддержка позиции США была на удивление сильной. Это объяснялось частично шоком от советского вероломства и их провальными попытками отрицать фотографические доказательства попыток ядерного шантажа. Частично — пониманием во всем мире, что это была ядерная конфронтация Восток — Запад, а не спор США с Кубой. Частично — тем, что президент выбрал низкий уровень использования силы в начале, применив мощный и сдержанный подход»[1298].

В 9.00 в Госдепартаменте США собрались представители Организации американских государств для рассмотрения предложения Раска о поддержке действий Америки против Кубы и СССР. Позже днем должно было состояться совещание Совета Безопасности ООН. Джону Макклою, бывшему заместителю госсекретаря еще в администрации Трумэна, а теперь советнику президента по европейским делам, который находился в Германии, было предписано срочно лететь в Нью-Йорк, чтобы составить пару в ООН Эдлаю Стивенсону. Макклой был республиканцем и ястребом, и Кеннеди было нужно, чтобы с трибуны Объединенных Наций звучал двухпартийный глас.

В 10.00 президент Кеннеди встретился с ближайшими советниками. «Было настроение известной легкости, — свидетельствовал Роберт Кеннеди. — Не радостное, конечно, но, пожалуй, чувство облегчения. Мы сделали первый шаг, получилось не так уж плохо, и мы были еще живы»[1299].

Кеннеди поставил магнитофон на запись, когда начался брифинг органов разведки. Докладывал Маккоун:

— Думаю, вот эта фотография. Видите? Я думал, это вас заинтересует. По этим фотографиям, сделанным прошлой ночью, видно, что три самые современные ракеты средней дальности исчезли с пусковой площадки М-1. По вчерашним фотографиям не удалось определить их местонахождение. На остальных площадках также проведена интенсивная маскировка.

Маккоун сообщил, что следов мобилизации советских сил на Кубе или в других частях света не было обнаружено. На острове доступ к ракетным базам есть только у советского технического и военного персонала. С удивлением сообщил также, что русские начали камуфлировать ракетные установки. Почему только теперь — для американцев так и осталось загадкой. Русское слово «бардак» им было не известно. А Плиев так никогда и не получит звание маршала.

Поговорили о реакции политических кругов на выступление президента. Оно было в целом благоприятным. Кеннеди расширил круг обсуждения:

— Я хотел сказать о том, что думаю, нам нужно получить анализ данных от ЦРУ или кого-то еще о том, какие последствия для Кубы повлечет блокада всего, кроме поставок продовольствия и медицинских препаратов, с учетом общего объема их запасов, как это отразится на экономике страны, на политической ситуации на Кубе и за ее пределами. Определенно, мы должны рассматривать это как один из возможных планов действий.

— И в отношении Берлина? — спросил Роберт Кеннеди.

Президент согласился:

— Идея в том, чтобы выяснить, какое влияние блокада окажет на Берлин к тому моменту.

Все дружно заговорили, перебивая друг друга, после чего тема резко поменялась. Ландал вернул обсуждение к Кубе.

— Там ракеты средней дальности. Вы помните, там их было четыре.

— На какой фотографии? Вчерашней? — уточнил президент.

— Да. Четыре из них были здесь на передовой позиции, так что две из них исчезли. И где они, на данный момент нам не известно. Их могли спрятать под деревьями? В другом месте?

— Боб, думаю, вам нужно сообщить как раз об этом, особо отметить мобильность ракет и то, что их можно транспортировать на самолетах и подводных лодках, — обратился президент к Макнамаре.

— Господин президент, вчера я обсуждал этот снимок с прессой. Я показал им его. Я рассказал о мобильности. Сказал о том, что мы видели, как конвоируется транспорт. И что в период между воскресеньем и понедельником, не помню, когда точно, увеличилось число построек, и ситуация на площадке изменилась.

Господин президент, мы должны еще решить, когда заявление, объявление карантина вступит в силу. Нужно решить, когда мы его объявим, и когда будет перехвачен первый корабль в соответствии с заявлением. Нам бы хотелось начать операции на море уже завтра, так как нас особо интересует один корабль. 22 числа значительно приблизилась «Полтава», завтра утром она будет уже в этом районе, где-то в 1200 милях от Кубы, но к завтрашнему утру мы не сможем выслать туда крейсер с положенным сопровождением подводных лодок. Поэтому мы предлагаем проследовать за кораблем, у которого 70-футовые грузовые люки, вполне подходящие для перевозки ракет, пока он будет находиться в этом районе. Думаю, мы сможем его перехватить. Это будет завтра.

— Это ваши догадки по поводу ракет, перевозимых на нем? — спросил президент.

— Я так думаю, — ответил Макнамара. — И мы хотим либо заставить первый корабль повернуть назад, либо остановиться, если он перевозит вооружения.

Кеннеди разочаровал министра обороны.

— Нам бы хотелось его захватить, но поскольку они развернулись вчера ночью, они на пути назад.

— Сомневаюсь, чтобы уже они развернулись, — не терял надежды Макнамара. — У нас нет данных на этот счет, мы проверим это сегодня. Думаю, что они развернутся. Когда их попросят остановиться, в этом случае наш первый перехват будет успешным.

— На мой взгляд, каждый корабль, на котором есть вооружения, принимая во внимание сделанное мной заявление, повернет назад до того, как окажется в радиусе… — в этот момент президента прервал Алексис Джонсон, чтобы уточнить немаловажный вопрос.

— Боб, вы сообщите радиус зоны, где будет осуществляться перехват? Вы сообщите, где зона?

Ответ Макнамары удивил многих.

— Нет, мы не намерены об этом сообщать.

— Вы будете перехватывать корабли в любом районе? — удивился Алексис Джонсон.

— Мы перехватываем в любом районе, если считаем, что корабль движется к Кубе, — подтвердил Макнамара.

— Мы признаем, что ракеты уже там, — объяснил Кеннеди. — Но также признаем, что могли бы этому воспрепятствовать только в том случае, если бы вторглись на Кубу во время операции в заливе Свиней или год назад. Это часть проблемы.

— В международном праве не предусмотрены санкции по поводу блокады? — уточнил Банди.

— Да. Наши адвокаты изучили этот вопрос и сказали, что если мы сделаем заявление сегодня, карантин может быть начат уже завтра, — заверил Макнамара.

— Господин президент, такие действия вами утверждены? — удивленно спросил Алексис Джонсон.

— Да, да, — отмахнулся от «назойливой мухи» президент.

— В таком случае мне необходимо получить от вас сегодня исполнительный приказ, — перестраховался Макнамара.

Президент согласился его издать. Затем стали обсуждать, что делать, если будет сбит один из американских самолетов-разведчиков.

— Вчера вы меня просили рассмотреть реакцию на случай, если U-2 будет сбит, — сказал Макнамара. — Мы советуем провести инструктаж ВВС, чтобы они сообщали начальникам штабов, а также вам и мне, о незапланированных отклонениях U-2 от курса. За движением самолетов U-2 ведется ежеминутное наблюдение. Они нам сообщат, если U-2 будет отклоняться от курса или будет сбит. Информация будет у нас в течение нескольких минут, через 15 минут после происшествия. У нас есть самолеты, приведенные в состояние готовности, которые, если вы дадите такое распоряжение, уничтожат площадки для запуска ракет класса «земля — воздух», которые собьют U-2. Для уничтожения этих площадок необходимо около 8 самолетов.

— Я бы хотел отметить, господин президент, что мы с очень малой долей вероятности сможем определить, с какой площадки был сбит самолет. Но это не так важно, я думаю, — философски заметил генерал Тейлор.

Сошлись на том, что в этом случае с особого разрешения президента нужно уничтожить провинившуюся зенитную установку. Макнамара заметил, что удар по зенитной установке может быть нанесен через два часа после сообщения об обстреле самолета.

А президента волновал уже следующий вопрос.

— Если мы постепенно склоняемся к необходимости начать вторжение, делаем ли мы все, что должны сделать?

Макнамара уверил:

— Да. Резервы не будут задействованы во время вторжения, за исключением средств транспортной авиации, которые нам необходимы.

— Будут ли задействованы 101-я, 82-я и остальные воздушно-десантные дивизии? — интересовался Кеннеди.

— Да, все они примут участие в операции, — уверил Гилпатрик. — Пятая пехотная дивизия морского флота продвигается от Западного побережья, а Первая бронетанковая дивизия к Форту Худа от места своей постоянной дислокации.

— Еще одна проблема — аэродромы во Флориде, — вспомнил Кеннеди. — Все так долго жили в мире, что… Все самолеты могут оказаться на трех аэродромах во Флориде, когда по ним нанесут ответный удар. Думаю, начнется бомбардировка с одного из их самолетов.

— Мы знаем об этом, господин президент, — заверил Тейлор. — Действительно, эти авиабазы перегружены. К сожалению, от этого никуда не деться.

Президент заметил, что атака на одну из советских площадок может вызвать контратаку на американские аэродромы. Он запросил информацию о дислокации советских, кубинских и американских самолетов. Принесли фотографии, на которых с удивлением увидели, что советские и кубинские машины стояли на аэродромах крылом к крылу, представляя собой идеальные мишени для бомбардировки. Кеннеди тут же поручил генералу Тейлору сделать фотографии американских аэродромов во Флориде[1300].

— Интересно, — сказал президент, — если окажется, что мы сделали то же самое.

На следующий день Кеннеди узнает, что так оно и было, и отдаст приказ рассредоточить самолеты.[1301]

Сообщение Макнамары о том, что ТАСС передал заявление Министерства обороны СССР об отмене очередной демобилизации в войсках вызвало почему-то смех в зале и оживленный гул голосов.

— Никакой демобилизации, встреча стран Варшавского договора, — читал сообщение ТАСС Раск. — Боже мой. Не знаю, что обо всем этом думает Джон Маккоун, но, полагаю, очень важно, что мы собрались здесь сегодня утром. Мы избежали одной глупости: внезапного, немедленного и необдуманного удара.

— Да, да, — заговорили все.

Заговорили о правовых основаниях введения блокады, которых не было. Маккоун возмутился:

— Если возникают такие сложности с блокадой Кубы, то как мы начнем Третью мировую войну?

Опять смех. Банди взял слово:

— Господин президент, прежде всего нам нужно добиться того, чтобы карантин был официально утвержден, это нужно сделать как можно скорее для удобства военно-морских сил. Полагаю, что у министра обороны и госсекретаря есть специалисты в области права, которые работают над этим вопросом.

Макнамара ушел от ответа на вопрос и задал свой:

— Можем ли мы обыскать судно, направляющееся к Кубе, если был дан сигнал остановиться, а оно не остановилось, а повернуло и продолжило курс в противоположном от Кубы направлении? Это и юридический, и практический вопрос. Юридическая проблема состоит в том, что такое действие можно принять за желание уклониться от ответственности. Но с практической точки зрения считаю, что нам не следует немедленно прибегать к оперативным действиям.

— Верно, — бросил Кеннеди.

— Итак, мое указание флоту: так не делать, — заметил Макнамара.

— Есть шанс, что на этом самом судне, на котором, как мы думаем, перевозятся ракеты… было бы огромной удачей проникнуть на него и сфотографировать ракеты, — встрял Роберт Кеннеди. — Это будет полезно и для разведки, так как они смогут изучить этот материал. Можно сделать так: выбрать некую зону и останавливать там все суда, и говорить о том, когда они развернутся, что вы не уверены в том, что они не хотят проникнуть на Кубу как-либо иначе. Хотя в первые 48 часов поступать так не следует.

— Это должно быть нашей первостепенной целью: вскоре после объявления блокады поймать судно, перевозящее наступательные вооружения, — размечтался Макнамара. — Первой нашей целью будет «Климовск», который окажется в нужном радиусе завтра, и мы надеемся до него добраться к 11.00–12.00 часам завтра утром.

— Разве мы обо всем не узнаем в ближайшие 24 часа? — удивился президент. — Если они хотят по-прежнему проникать на Кубу, то очевидно, что завтра утром они откажутся изменить курс, и мы будем вынуждены открыть огонь. Вот с какой проблемой мы столкнемся завтра. Позже мы можем решить, когда мы будем знать их планы, будем ли мы осуществлять захват кораблей, когда те будут отплывать. Все наши беды свалятся на нас завтра утром.[1302]

Американский президент и его команда и в этих условиях оставляли открытыми и формальные и неформальные каналы коммуникации с Москвой.

Хоулмен и Бартлетт связались с Большаковым. «Ожидаемый телефонный звонок раздался на следующий день после речи Кеннеди. Журналист Фрэнк Хоулмен просил о встрече. Большаков некоторое время не видел корреспондента газеты “Дейли ньюс”, но он знал, что Хоулмен не просто хочет поболтать.

У Хоулмена была серьезная миссия. Кто-то из сотрудников Генерального прокурора, а может и сам Роберт Кеннеди, хотел использовать Большакова для прощупывания позиций Кремля относительно политического решения кризиса. Роберт Кеннеди и его сотрудники, пояснил Хоулмен, считали, что ракеты на Кубе являются “своеобразным ответом на создание баз США в Турции и Италии”. “В связи с этим, — сообщал Большаков начальству, — Роберт Кеннеди и его друзья считают возможным обсудить следующую сделку-компромисс: США ликвидируют свои ракетные базы в Турции и Италии, а СССР — на Кубе”»[1303].

Соединенные Штаты активно задействовали и каналы Организации Объединенных Наций. И.о. Генерального секретаря ООН У Тану, который попытался отговорить Кеннеди от установления блокады, президент США ответил, что «существующая угроза была создана секретным размещением наступательного оружия на Кубе, и ответ лежит в выводе этого оружия».

В 16.0 °Cтивенсон на заседании Совета Безопасности ООН представил фотографии с воздуха с комментариями специалистов из ЦРУ. Его выступление было яростно наступательным. Председательствовавший на заседании Зорин парировал тем, что все доказательства присутствия ракет на Кубе сфальсифицированы ЦРУ.[1304] Зорин и сам был в этом уверен, ведь никто его не информировал из Москвы о реальном положении дел.

Приятной новостью для Белого дома стало то, как на кризис прореагировала ОАГ. Как напишет Банди, «во вторник вечером Организация американских государств превзошла осторожные ожидания наших экспертов по Латинской Америке и проголосовала 19–0 в поддержку карантина».[1305] ОАГ приняла резолюцию, в которой протестовала против «внеконтинентальной силы, нацеленной на разрушение национальной независимости и демократических устремлений наших народов путем создания наступательного военного плацдарма в самом сердце нашего полушария». Настаивали на немедленном демонтаже и выводе с Кубы ракет и другого наступательного оружия и призывали использовать любые средства — вплоть до применения военной силы — для недопущения размещения на острове такого оружия [1306].

Роберт Кеннеди был в восторге: «Мы ожидали, что может оказаться сложным заручиться необходимыми для объявления карантина двумя третями голосов. Но страны Латинской Америки, демонстрируя уникальное чувство единства, поддержали рекомендации Соединенных Штатов единогласно. В последующие недели некоторые из них даже оказывали нам содействие людьми, поставками и судами»[1307].

Исполнительный комитет СНБ собрался вновь в 18:00. В руках у Кеннеди было послание от Хрущева.

— А что думает Томми? — президента интересовало мнение бывшего посла в Москве Томпсона.

— Письмо от Хрущева требует ответа. После этого ответа мяч уже будет на их стороне.

— Кто-нибудь знаком с содержанием черновика ответного письма? — поинтересовался Кеннеди.

Все отрицательно закивали головами, и Раск зачитал проект письма.[1308]

«Уважаемый г-н Председатель, я получил Ваше письмо от 23 октября. Я думаю, Вы признаете, что первым шагом, послужившим началом нынешней цепи событий, было действие Вашего правительства, выразившееся в тайной поставке на Кубу наступательного оружия. Мы будем обсуждать этот вопрос в Совете Безопасности. Тем временем я озабочен тем, чтобы мы оба проявили благоразумие и не сделали ничего такого, что позволило бы событиям еще более затруднить, по сравнению с тем, что уже имеет место, удерживание положения под контролем.

Я надеюсь, что Вы немедленно дадите необходимые инструкции вашим судам соблюдать условия карантина, основа которого была создана голосованием Организации американских государств сегодня после полудня и который вступит в силу в 14.00 по Гринвичскому времени 24 октября.

Искренне Ваш, Джон Ф. КЕННЕДИ»[1309].

— У кого-нибудь есть возражения против того, чтобы отправить это письмо? — поинтересовался президент.

Сомнения в целесообразности переписки высказал только Томпсон. Кеннеди не согласился.

— Давайте его все-таки отправим. Не думаю, что мы выдадим слишком много информации. Мне кажется, нам не нужно оставлять последнее предложение, так? Окей. Тогда отправляем.

Письмо было отправлено Государственным департаментом в посольство США в Москве в 18.51 вашингтонского времени и передано в МИД СССР в 7.00 московского времени 24 октября.[1310]

И Кеннеди перешел к практическому вопросу:

— Что мы будем делать завтра, если восемь советских судов продолжат путь по своему курсу? Мы решили, как мы на них проникнем?

— В этом-то вся проблема, — согласился Макнамара. — Мы должны быть очень осторожны. Думаю, нам нужно подождать до утра, чтобы дать четкие указания адмиралу Деннисону. Мы не должны допустить обстрела советского судна, перевозящего пшеницу или медицинские препараты, или что-то подобное на Кубу. Поэтому я предлагаю захватить корабль, на котором с большой долей вероятности есть наступательные вооружения, как, например, первый корабль. И мы не будем останавливать какой-либо другой советский корабль, пока не разберемся именно с этим.

— Единственная проблема, Боб, как мне представляется, заключается в том, что если среди советских судов есть такие, на которых перевозятся наступательные вооружения, то мне кажется, их-то они и повернут назад, — резонно заметил президент.

Макнамара не унимался:

— Но, вероятнее всего, от Хрущева будет получено следующее распоряжение: «Не останавливаться ни при каких обстоятельствах». Идет судно, перевозящее детское питание, и мы его останавливаем. Допускаю, что мы открываем огонь. Мы стреляем…

— Вот что может произойти, — попытался представить моряк Кеннеди. — Они не остановятся. Мы попробуем сбить выстрелом их рулевое управление или попасть по паровому котлу. Потом нужно их взять на абордаж. Они откроют огонь из пулеметов. Нам будет тяжело с ними справиться, чтобы овладеть судном, полагаю, у них на борту могут быть солдаты или морские пехотинцы. Часть их технического персонала являются военными. Поэтому я и думаю, что нас ожидает серьезная операция по захвату этих судов. Может быть, нам придется их потопить, а не просто захватить.

— Может, взять на абордаж или взорвать? — спокойно предложил Банди.

— Думаю, скорее нас ожидает настоящая борьба за то, чтобы взять судно на абордаж, так как на борту может оказаться 500, 600 или 700 вооруженных людей, — предположил Кеннеди.

— Господин президент, на большей части подобных советских судов нет такой команды, — в очередной раз проявил свою неосведомленность Макнамара. На иных кораблях было и куда больше «аграриев». — На кораблях, которые мы собираемся задерживать, достаточно малочисленная команда.

— А что делать с кораблем, который выведен из строя, но не будет затоплен? — размышлял Раск. — Он просто не может никуда идти?

— Можно его отбуксировать, — предложил Макнамара.

— В Дакар? — наивно поинтересовался Раск.

— В призовой порт, — ответил Макнамара.

Болл сообразил:

— Ясно, это значит, что в порт США

— Да, — подтвердил Макнамара. — В Чарлстон, Джексонвилл.

— Мы отбуксируем его в порт, где обнаружится, что на корабле перевозилось детское питание, — усмехнулся президент. — Считаю, что для начала будет лучше, если ситуация примет следующий оборот: мы выведем судно из строя, в таком состоянии оно пробудет сутки или около того, мы не будем пытаться проникнуть на борт, заставим их открыть пулеметный огонь, с каждой стороны будет убито 30‐40 человек. Это будет…

— Думаю, здесь возникнут определенные проблемы, господин президент, — признал Макнамара, обозначив еще одну трудность. — Если по какой-то причине они проникнут в эту зону, мы должны взять судно на абордаж и обыскать его, потом, в случае необходимости, покинуть это место, либо отбуксировав его, либо оставив там. У нас могут возникнуть проблемы с подводной лодкой, которая движется в этом же направлении. Адмирал Андерсон выражает обеспокоенность по поводу того, что, вероятно, они попытаются затопить одно наше крупное судно, такое как авианосец.

Гилпатрик подлил масла в огонь:

— Вчера эта подлодка заправилась топливом на Азорских островах и теперь движется на запад.

— Вчера они выслали на большой скорости корабль для того, чтобы лодка заправилась, — подтвердил Макнамара. — Было замечено, как осуществлялась заправка. Было очевидно, что подлодка направляется к Кубе. Возможно, существуют и другие подлодки, о которых мы не знаем. Полагаю, что командующий операцией должен получить определенную свободу действий в отношении…

— Авианосец «Энтерпрайз» в этой зоне? — прервал министра Банди.

— Да. И авианосец «Индепенденс».

— Мы хотим, чтобы «Энтерпрайз» оставался там? — спросил президент.

— «Энтерпрайз» еще не приблизился к местоположению «Климовска» в данный момент, — информировал Макнамара.

— Мы должны установить за этой зоной и контроль с воздуха, — настаивал Маккоун.

Кеннеди сообщение о подлодке озаботило:

— Подлодка может нанести серьезный ущерб этим авианосцам.

Затем слово дали заместителю министра обороны по гражданской обороне Стюарту Питтману, которого попросили доложить о готовности США встретить советскую атаку с применением ядерного оружия.

Похоже, впервые за все дни в Белом доме оценили масштабы возможной катастрофы.

— Окей, — после паузы взял себя в руки Кеннеди. — Позвольте задать вам следующий вопрос. Мне кажется, что в ближайшие 10 дней проблема, с которой мы столкнемся, — это вторжение на Кубу, если мы решимся на такие действия. Они могут использовать это оружие. По крайней мере, некоторые из установок могут выстрелить. Какие действия мы можем предпринять в этой зоне по эвакуации и защите от радиации группы населения, проживающего вне городов?

— В этом был бы смысл, если бы мы были уверены в том, что за нашими действиями не последует ответная ядерная атака, — резонно заметил Питтман. — От радиоактивных осадков можно защититься только в городах, это невозможно или почти невозможно сделать в сельской местности.

— Полагаю, мы должны исходить из того, что ядерный удар не будет очень сильным. В таком случае нам не угрожает полномасштабный ядерный обмен ударами, — пытался успокоить себя Кеннеди. — Если же это случится, то проблема будет совсем иного свойства. Предположим, мы вторгнемся на Кубу, и, возможно, 5, или 10, или 15 ракет будут запущены. Не обычные — я не знаю, сколько мегатонн. Что мы предпримем до того, как объявим о начале вторжения на Кубу, если мы предупредим вас, скажем, за 5, 6 или 7 дней? Что мы сможем сделать за эту неделю, когда опасность будет очень велика в течение 3–4 дней? Что мы должны сделать для людей в областях, которые пострадают от бомб? Мы вообще можем что-то сделать? [1311]

Запись прерывается. Мы так и не узнаем, что в принципе можно было сделать в случае советской ядерной атаки. Кеннеди под камеры подписал прокламацию о карантине вечером, вскоре после 19.00. В ней подчеркивалось, что «сила не будет применена, за исключением случаев отказа подчиняться требованиям, после того, как будут предприняты разумные усилия установить связь с кораблем или в случае самообороны. В любом случае, сила будет применяться в необходимых пределах»[1312].

Такая установка давала американским ВМФ возможность делать что угодно. В международном праве подобные действия однозначно определялись как пиратство.

Заседание закончилось. Джон Кеннеди с братом, Соренсен и О’Доннел продолжали разговор в Овальном кабинете.

— И все-таки самая большая опасность, самый большой риск — это возможность просчета, глупой ошибки.

Кеннеди вновь вспомнил книгу Барбары Такман «Августовские пушки».

— Просчитались в 1914 году все — и немцы, и русские, и австрийцы, и французы, и англичане. Все они кубарем скатывались в войну, по глупости или недоразумению, по индивидуальным капризам, ослепленные манией преследования или величия.

Вспомнили и 1939 год, начало Второй мировой.

«Ни одна сторона не хотела войны из-за Кубы, в этом мы все были согласны, — замечал Роберт Кеннеди. — Но оставалась возможность шага одной из сторон, который — по соображениям “безопасности”, “чести” или “сохранения лица” — потребует ответа другой стороны по тем же причинам безопасности, чести и спасения лица, что приведет к новым контрмерам и эскалации в вооруженный конфликт. Это то, чего президент хотел избежать»[1313].

Президент остался наедине с братом.

— Это все выглядит достаточно жестоко, не так ли? — зафиксировала вновь запись слова президента. — Но, с другой стороны, другого выбора у нас не было. Если он собирается быть столь жестоким в этот раз, в нашей части света… Никакого выбора. Я не думаю, что был выбор.

— Ну, конечно, выбора нет, — поддержал брата Роберт Кеннеди. — Я имею в виду, тебя ждал бы импичмент.

— Думаю, импичмент состоялся бы.

— Но сейчас ты не мог сделать ничего меньшего, — продолжал Роберт. — Я имею в виду, что если грянет, то случится то, чего мы не можем предотвратить. Мы определенно поддерживали контакт с ними.

Президент вспомнил про Большакова.

— Георгий?

— У меня сегодня был ланч с ним, — рассказал Роберт.

— Что он сказал?

— Он сказал, что советские суда пойдут напролом. Он сказал, что Куба — оборонительная база для русских. Никакой связи с кубинцами.

— Вранье, — возмутился президент. — Как и эта срань от Хрущева насчет выборов.

Имелось в виду обещание советского лидера не осложнять Кеннеди выборы.

— Видишь ли, ему, может быть, так было сказано, — предположил Роберт логику Большакова. — Я его перед этим не видел. Потом он пришел и сказал, что Хрущев передал для тебя послание. И я клюнул на это. Посол Добрынин продолжал говорить мне: «Не обращайте внимания на Георгия».

— Но они не сказали тебе, что там есть ракеты, — заметил президент.

— Нет. Помнишь, я говорил тебе об этом. Я поручил Бартлетту переговорить с Георгием.

— Что он сказал?

— По сути, Бартлетт много говорил вот о чем: президент очень доверял Добрынину. У нас был наш обмен мнениями. Посол сказал, что они не собираются устанавливать там ракеты.

Президент предложил брату частным образом переговорить с Добрыниным.[1314]

Роберт Кеннеди и Добрынин встретились в 21.30 в советском посольстве.

Описание встречи существует в двух вариантах, от обоих участников. Они похожи, но все же приведу оба. Начну с версии Роберта Кеннеди: «Я позвонил Добрынину и условился встретиться в тот же вечер вторника в половине десятого. Я встретился с ним в его кабинете на третьем этаже русского посольства. Я резюмировал обстоятельства последних шести недель, которые привели нас к этой конфронтации.

— На последнем нашем свидании в начале сентября вы заверили меня в том, что русские не размещают ракеты дальнего действия на Кубе и не намерены делать это в будущем.

Добрынин прервал собеседника:

— Именно это я и сказал, дав слово, что Советский Союз не разместит на Кубе ракет, способных достичь территории Соединенных Штатов.

— Основываясь на Вашем заявлении, как и на последующих заявлениях ТАСС, президент занял по отношению к Советскому Союзу менее воинственную позицию, чем другие политические фигуры в Соединенных Штатах, и заверил американский народ в ненужности военных действий против Кубы. Теперь президент знает, что был обманут, и это имеет разрушительные последствия для мира на планете.

Добрынин ограничился тем, что опять сослался на свои прежние слова. Он повторил, что Хрущев сказал то же самое, и добавил, что, насколько ему известно, ракет на Кубе нет и теперь.

— А почему президент Кеннеди ничего не сказал Громыко, встретившись с ним в прошлый четверг?

— Президент ничего не мог сообщить Громыко такого, чего Громыко не знал бы. И если уж на то пошло, почему Громыко сам ничего не сказал президенту? В сущности, президент был шокирован тем, что даже в самое последнее время Громыко продолжал так вводить его в заблуждение.

У Добрынина вид был чрезвычайно озабоченный.

Уходя, Роберт Кеннеди спросил:

— Собираются ли советские суда продолжать свои рейсы на Кубу?

— Они следуют полученным инструкциям и, насколько я знаю, никаких изменений в инструкциях пока не имеется, — ответил посол[1315].

А вот как эту встречу описывал Добрынин: «23 октября поздно вечером ко мне пришел Роберт Кеннеди. Он явно был возбужден. Кеннеди сказал примерно следующее:

— Я пришел по своей личной инициативе. Я счел необходимым пояснить, что именно привело к нынешнему весьма серьезному развитию событий. Более всего важно то, что личным отношениям президента и советского премьера, от которых так много зависит, нанесен серьезный ущерб. Президент чувствует себя обманутым, и эти чувства нашли свое отражение в его обращении к американскому народу.

Напомнив ряд предыдущих бесед о поставках советского оружия на Кубу, Кеннеди заявил:

— Президент поверил всему, что говорилось с советской стороны, и по существу, поставил на карту свою политическую судьбу, публично заявив в США, что поставки на Кубу носят чисто оборонительный характер, хотя ряд республиканцев утверждал обратное. И вдруг президент получает достоверную информацию о том, что на Кубе вопреки всему тому, что говорилось советскими представителями, включая последние заверения Громыко в беседе с президентом, появились советские ракеты, поражающие почти всю территорию США. Разве это оружие для оборонительных целей, о которых говорили вы, Громыко, Советское правительство и Хрущев? Президент почувствовал себя обманутым, и обманутым преднамеренно. Он воспринял это как тяжелый удар по всему тому, что он стремился сохранить в личных отношениях с главой Советского правительства: взаимную веру в личные заверения друг друга.

Кеннеди продолжал поток упреков:

— И конфиденциальный канал оказался скомпрометированным, если даже советский посол, пользующийся, насколько нам известно, полным доверием своего правительства, не знает, что на Кубу уже доставлены ракеты, которые могут угрожать США, а не оборонительные ракеты, способные защищать Кубу от какого-либо нападения. Выходит, что, когда мы с вами говорили раньше, вы также не имели надежной информации.

«В конце беседы Р. Кеннеди несколько успокоился и на мое заявление о том, что Хрущев дорожит личными отношениями с президентом, сказал, что последний, несмотря на случившееся, продолжает дорожить ими», — писал Добрынин.

Прощаясь, уже перед уходом, Кеннеди как бы мимоходом спросил:

— Какие имеются указания у капитанов советских судов, идущих на Кубу, в свете вчерашнего заявления президента Кеннеди и только что подписанной им декларации о недопущении — вплоть до применения силы — наступательного оружия на Кубу?

— Мне известно о твердых указаниях, которые были даны капитанам ранее: не подчиняться чьим-либо незаконным требованиям об остановке и обысках в открытом море, как нарушающим международные нормы свободы судоходства. Приказ этот, насколько мне известно, не отменен.

Роберт Кеннеди, махнув рукой, произнес:

— Не знаю, чем все это кончится, ибо мы намерены останавливать ваши суда.

— Но это будет актом войны, — тут же предупредил я.

Роберт покачал головой, но ничего не сказал».

Добрынин добросовестно передал содержание разговора в Москву, включая и все нелестные оценки советского руководства. В воспоминаниях он также с возмущением замечал: «И даже после этого важного разговора Москва продолжала держать наше посольство в полном неведении насчет своих намерений. Кстати, до конца кризиса посольство так и не было информировано о наличии на Кубе наших ядерных ракет. Позднее заместитель министра В. В. Кузнецов объяснил мне все это состоянием полного замешательства и растерянности Хрущева и всего советского руководства, когда Кеннеди отказался проглотить “горькую пилюлю” и когда они неожиданно для себя оказались вовлеченными в опасный водоворот событий вокруг Кубы»[1316].

Роберт Кеннеди покинул советское посольство примерно в четверть одиннадцатого и вернулся в Белый дом, где застал у президента английского посла Ормсби-Гора. «Я рассказал им обоим о разговоре с Добрыниным. Президент говорил о возможности немедленно устроить саммит с Хрущевым, но в конечном счете отказался от этой идеи, заключив, что такая встреча бесполезна, пока наши действия и заявления не убедят Хрущева в решимости США в этом вопросе. До того как саммит состоится, а состояться он должен, президент хотел иметь больше козырей в руках.

Посол Ормсби-Гор высказал озабоченность тем, что линия перехвата карантинного кольца была расширена до восьмисот миль от берега. Это означало, что перехват состоится уже через несколько часов после вступления карантина в силу.

— Почему, — говорил он, — не дать им больше времени, чтобы проанализировать ситуацию?

Расстояние в 800 миль было установлено военно-морским командованием, чтобы находиться вне досягаемости размещенных на Кубе МиГов. Президент позвонил Макнамаре и сократил расстояние до пятисот миль»[1317].

Соренсен зафиксировал слова президента Кеннеди:

— Вы, ребята, кто считал, что блокада — наиболее мирный ответ, можете очень скоро прийти к совершенно иному выводу.[1318]

24 октября. Среда

«Если мы хотим встретиться в аду»

На Байконуре 24 октября утром «семьдесят восьмая» с аппаратом 2МВ-4 № 3 ушла со старта в сторону Марса. Первые три ступени благополучно сработали. Четвертая ступень — блок «Л» — не запустилась, и марсианский объект остался всего лишь очередным спутником Земли. «Мы нигде не сообщали о подготовке пуска к Марсу, — замечал Черток. — Американские средства ПВО в такой напряженной обстановке могли принять этот пуск за боевой. К счастью, радиолокационная техника, а может быть, и предварительная разведка позволяли им уже тогда отличать космические пуски от боевых»[1319]. О неудаче, как тогда было принято, никто не узнал.

В тот день в «Правде» были опубликованы и известные нам заявление Советского правительства и постановление Совета Министров СССР о задержании увольнения из Советской Армии старших возрастов в ракетных войсках стратегического назначения, в войсках противовоздушной обороны и на подводных флагманах; о прекращении отпусков всему личному составу, о повышенной боеготовности и бдительности во всех родах войск.

Сообщалось также, что в штабе Объединенных Вооруженных сил стран Варшавского договора «в связи с провокационными действиями американской военщины» главнокомандующий этих войск маршал А. А. Гречко 23 октября 1962 года созвал офицеров и дал указание о проведении ряда мер по повышению боеготовности войск и флотов Варшавского договора». Газеты пестрели заголовками: «Мы с вами, кубинские братья!», «Народы отвергают агрессивную политику США!», «Куба готова к отпору агрессору!»[1320]

В тот день дипломатия началась рано. В 6 утра по московскому времени Ричард Дейвис передал в МИД официальное уведомление о начале карантина — ровно через 12 часов, то есть в 18.00 по Москве.[1321] Тогда же текст прокламации президента США был официально вручен Государственным департаментом посольству СССР в Вашингтоне. Посольство просто возвратило текст прокламации по почте в Государственный департамент. Так же поступил и МИД СССР, возвративший ноту посольству США.[1322] Москва тем самым дала понять, что не будет подчиняться американским требованиям.

Между тем серьезность американских намерений подтвердила советская разведка. Из Вашингтона пришло агентурное донесение: «Вечером 23 октября представитель Пентагона А. Сильвестр сообщил иностранному дипломату, что в операции по блокаде Кубы участвуют 80 процентов кораблей Второго флота США, в том числе авианосцы, крейсера, эсминцы и подводные лодки, объединенные в специальную группу под условным названием “Ударное подразделение 136”. Пентагон отдал приказ командованию пропускать советские суда на Кубу с техническими специалистами при отсутствии запрещенных грузов. Пентагоном сформирована группа американских и иностранных корреспондентов для отправки ее 26 и 27 октября на борт корабля с целью присутствия при операции захвата какого-либо судна социалистических стран или СССР»[1323].

Утром пришла и шифровка от Добрынина о его встрече с братом президента, чрезвычайно обеспокоенным возможными последствиями контакта советских кораблей с карантинным заграждением

Хрущеву было о чем задуматься. Сергей Хрущев утверждает: «В целесообразности принятого вечером решения идти напролом отец засомневался еще ночью. Оно диктовалось не разумом, а сердцем. Утреннее известие поколебало его еще больше. Риск столкновения с американскими кораблями представлялся абсолютно неоправданным. Сейчас он аргументировал изменение решения тем, что все необходимое на Кубу завезено. За исключением Р-14.

На утреннем заседании Президиума отец предложил дать судам, везущим оружие, команду остановиться. Кому предстояло дожидаться снятия блокады, болтаясь в море, а кому целесообразнее вернуться домой, предстояло решить министрам обороны и морского флота».

Похоже, сын Хрущева является единственным источником информации о проходивших в тот день заседаниях Президиума ЦК. «В Москве было 10.30 утра. Примерно тогда собрался Президиум ЦК и, вероятно, принял окончательное решение о приостановке движения. Указание носило пометку “Срочно”, и передали его без задержки».

Примерно в 2.30 по Вашингтону Агентство национальной безопасности США зафиксировало зашифрованную радиограмму, переданную из Одессы. Расшифровать ее не удалось. Но разведка американского МВФ поутру зафиксирует, что шесть судов «или остановились, или изменили курс».

Это соответствовало действительности. Среди судов, получивших команду разворачиваться назад, были «Полтава», «Альметьевск», «Николаев», «Дубна», «Дивногорск»[1324].

Хрущев продолжал проводить время самым оригинальным образом. В тот момент, когда весь мир застыл в ожидании катастрофы, он пригласил к себе в Кремль на трехчасовой (!) разговор Уильяма Нокса, президента «Вестингаус электрик компани», оказавшегося в Москве по делам своего бизнеса. Они познакомились за два года до этого во время посещения Хрущевым Соединенных Штатов.

Нокс никак не рассчитывал на честь увидеть лидера СССР, да еще в такой исторический момент. Но Хрущеву понадобился влиятельный американский собеседник, вероятно, как дополнительный канал для передачи его взглядов президенту Кеннеди. Нокс меньше чем через месяц подробно расскажет об этой встрече в американской печати. Хрущев показался ему «спокойным, дружелюбным, открытым — без всякого шутовства», однако «очень усталым». Пожаловался, что Кеннеди его «предал». Даже Эйзенхауэр в такой ситуации повел бы себя более зрело.

— Как мне вести дела с человеком, который моложе моего сына?!

Хрущев признал факт размещения баллистических ракет на Кубе, но называл их оборонительным оружием, заметив, что сейчас не время спорить об определениях. Заверил, что на ракетных базах нет ни одного кубинца. Но подчеркнул:

— Времена изменились, исключительное положение Соединенных Штатов ушло в прошлое и им придется привыкать к соседству советских ракет на Кубе, как мы научились жить, имея под боком в Турции американские «Юпитеры».

Главная задача — избежать войны.

— Я не заинтересован в том, чтобы нарушить мир. Однако, если мы хотим встретиться в аду, решение зависит только от вас.

Закончил Хрущев очередным предложением о встрече с Кеннеди:

— Буду рад увидеть его в Москве, буду рад встретиться с ним в Вашингтоне, или в море на корабле, или в любом другом нейтральном месте, неофициально, без фанфар — просто для того, чтобы найти пути решения наиболее острых проблем между нашими странами[1325].

Для целей публичной дипломатии Хрущев решил использовать и пришедшую к нему телеграмму от выдающегося британского философа, ставшего еще и видным общественным деятелем, председателем влиятельного тогда интеллектуального «Комитета 100», Бертрана Рассела. Тот обратился к главам СССР и США с призывом к миру.

Следует заметить, что симпатии британского философа в тот момент были скорее на стороне Хрущева. Так, в письме Кеннеди Рассел утверждал: «Ваши действия не имеют никакого оправдания». В послании Хрущеву: «Ваша неуклонная выдержка — наша великая надежда»[1326].

Хрущев ответил длинным, как обычно, письмом, где говорил, что ради разрешения кризиса готов встретиться с Кеннеди. «Мы сделаем все возможное, чтобы не допустить такой катастрофы, — утверждал Первый секретарь. — Но надо иметь в виду, что наших усилий может оказаться недостаточно. Ведь наши усилия и возможности — это усилия и возможности одной стороны. Если американское правительство будет проводить намеченную ими программу пиратских действий, то в порядке защиты своих прав и международных прав, которые записаны в международных соглашениях и выражены в Уставе ООН, мы, конечно, вынуждены будем применять средства защиты против агрессора. Другого выхода у нас нет.

Хорошо известно, что если пытаться умиротворить разбойника тем, что сначала отдать ему кошелек, потом пальто и прочее, то от этого он не станет милосерднее, не перестанет заниматься разбоем. Наоборот, он будет становиться все наглее. Поэтому надо обуздать разбойника с тем, чтобы законы джунглей не были законами в отношениях между цивилизованными людьми и государствами.

Советское правительство считает, что правительство Соединенных Штатов Америки должно проявить сдержанность и приостановить реализацию своих пиратских угроз, чреватых самыми серьезными последствиями.

Вопрос войны и мира настолько жизненно важный вопрос, что мы считали бы полезной встречу на высшем уровне, чтобы обсудить все возникшие вопросы, сделать все, чтобы снять угрозу развязывания термоядерной войны. Пока не пущено в ход ракетно-ядерное оружие, еще есть возможность предотвратить войну. Когда американцами будет развязана агрессия, то такая встреча станет уже невозможной и бесполезной».

На следующий день и телеграмму Рассела, и ответ советского руководителя опубликуют в «Правде»[1327].

Но у Хрущева был и более прямой канал общения с Кеннеди. Он быстро надиктовал новое развернутое послание президенту.

В этот же вечер МИД передал его в посольство США в 23.30 московского времени. Американское посольство отправило текст в Госдепартамент в 2 часа ночи московского времени 25 октября. Получено оно было в 21.24 вашингтонского времени 24 октября[1328].

«Получил Ваше письмо от 23 октября, ознакомился с ним и отвечаю Вам.

Представьте себе, господин Президент, что мы поставили бы Вам те ультимативные условия, которые Вы поставили нам своей акцией. Как бы Вы реагировали на это? Думаю, что Вы возмутились бы таким шагом с нашей стороны. И это было бы нам понятно. Поставив нам эти условия, Вы, господин Президент, бросили нам вызов. Кто Вас просил делать это? По какому праву Вы это сделали? Наши связи с Республикой Куба, как и отношения с другими государствами, независимо от того, какое это государство, касаются только двух стран, между которыми имеются эти отношения. И если уж говорить о карантине, упоминаемом в Вашем письме, то его, как это принято в международной практике, могут устанавливать только государства по договоренности между собой, а не какая-то третья сторона.

Вы, господин Президент, объявляете не карантин, а выдвигаете ультиматум и угрожаете, что если мы не будем подчиняться Вашим требованиям, то Вы примените силу. Вдумайтесь в то, что Вы говорите! И Вы хотите убедить меня, чтобы я согласился с этим! Что значит согласиться с этими требованиями? Это означало бы руководствоваться в своих отношениях с другими странами не разумом, а потакать произволу. Вы уже не апеллируете к разуму, а хотите запугать нас.

Нет, господин Президент, я не могу с этим согласиться и думаю, что внутренне Вы признаете мою правоту. Убежден, что на моем месте Вы поступили бы так же. Ссылка на решение Организации американских государств ни в коей мере не может подкрепить требований, выдвигаемых сейчас Соединенными Штатами. Эта Организация не имеет абсолютно никаких полномочий или оснований принимать решений, подобных тому, о котором Вы говорите в своем письме. Поэтому мы не признаем этих решений. Существует международное право, существуют общепризнанные нормы поведения.

Вы хотите вынудить нас отказаться от прав, которыми пользуется всякое суверенное государство, пытаетесь законодательствовать в вопросах международного права, попираете общепринятые нормы этого права. И все это не только из-за ненависти к кубинскому народу и его правительству, но и из-за соображений избирательной кампании в США. Какая мораль, какое право могут оправдать такой подход американского правительства к международным делам? Такой морали и такого права не найти, потому что действия США в отношении Кубы — это прямой разбой, это, если хотите, безумие вырождающегося империализма. К сожалению, от такого безумия могут тяжело пострадать народы всех стран и не в меньшей мере сам американский народ, т. к. США с появлением современных видов оружия полностью утратили былую недосягаемость.

Поэтому, господин Президент, если Вы хладнокровно, не давая воли страстям, взвесите создавшееся положение, то Вы поймете, что Советский Союз не может не отклонить произвольные требования США. Когда Вы выдвигаете перед нами такие условия, попробуйте поставить себя в наше положение и подумайте, как бы реагировали на эти условия США. Не сомневаюсь, что если кто-либо попытался диктовать подобные условия Вам — США, Вы бы отвергли такую попытку. И мы тоже говорим — нет.

Советское правительство считает, что нарушение свободы пользования международными водами и международным воздушным пространством — это акт агрессии, толкающий человечество к пучине мировой ракетно-ядерной войны. Поэтому Советское правительство не может дать инструкции капитанам советских судов, следующих на Кубу, соблюдать предписания американских военно-морских сил, блокирующих этот остров. Наши инструкции советским морякам — строго соблюдать общепризнанные нормы плавания в международных водах и ни на шаг не отступать от них. И если американская сторона нарушит эти правила, то она должна отдать себе отчет в том, какая ответственность ляжет на нее в этом случае. Конечно, мы не будем просто наблюдателями пиратских действий американских кораблей в открытом море. Мы будем тогда вынуждены со своей стороны предпринять меры, которые сочтем нужными и достаточными для того, чтобы оградить свои права. Для этого у нас есть все необходимое»[1329].

Сергей Хрущев свидетельствовал, что роковую минуту, когда карантин вступал в силу — шесть вечера в Москве, десять утра в Вашингтоне, — члены Президиума ЦК встретили на городской даче советского лидера на Ленинских (ныне — Воробьевых) горах:

— Журналисты дежурят на Красной площади, считают, сколько окон вечерами светится в Кремле. Давайте не будем доставлять им удовольствие, — невесело пошутил он.

В доме № 40 на Ленинских горах под заседание оккупировали обширную столовую. Обычно настежь распахнутые двери тщательно прикрыли. Разговор едва теплился. Наконец в соседней со столовой гостиной раздался резкий звонок телефона правительственной связи. Отец поспешил поднять трубку.

Все это время я сидел в своей комнате, читал. Вернее, пытался читать, все мои мысли крутились вокруг происходящего в расположенной напротив моей двери столовой. То и дело я ловил себя на том, что вслушиваюсь в невнятно звучащие там голоса. Однако разобрать, о чем говорили, не представлялось возможным.

Зато разговор отца по телефону я слышал отчетливо. Из его слов я понял, что столкновения не произошло.

Вскоре гости стали прощаться. После их отъезда мы с отцом отправились на прогулку. Отец выглядел усталым, шагал по асфальтированной дорожке молча, и я не стал одолевать его расспросами.

Отец нервничал»[1330].

Еще до введения блокады в действие к Кубе приближался танкер «Винница», имевший на борту 9300 т технического масла и керосин. От него была получена телеграмма: «Подверглись наглому облету вертолетом США № 5668, который поднялся с проходящего рядом американского авианосца № 3. В течение 16 минут кружил над судном, зависая на высоте 15‐20 метров, производил киносъемку».

Через некоторое время от капитана пришла новая радиограмма: «Самолет ВМС США в течение получаса летает над судном на бреющем полете и ослепляет прожектором. Пытается вызвать на разговор по радио». Так продолжалось в течение суток. Уже входя в территориальные воды Кубы, на подходе к Гаване, капитан дал радиограмму: «Более трех с половиной часов американский самолет № 145920 продолжает облет судна на бреющем полете»[1331].

Противолодочное соединение, которое называлось ПУГ «Браво», состояло из базировавшихся в Ньюпорте эсминцев 24-й эскадры («Блэнди», «Кепплер», «Чарльз C. Сперри») и авианосца «Эссекс». ПУГ вела патрулирование по дуге с внешней стороны рубежа под названием «Линия „Грецкий орех“». Это название было присвоено дуге, проходившей северо-восточнее Кубы и определявшей внешние границы карантина, который дугами с радиусом пятьсот миль опоясывал Кубу. Это была линия, на которой подходящие к Кубе советские суда должны были в первый раз столкнуться с американскими силами, осуществляющими блокаду.

Хухтхаузен, находившийся на «Блэнди», писал: «Обстановка была напряженной, моральное состояние хорошим, будущее неизвестно…

Так как задачей противолодочного соединения является установление и поддержание контакта с подводной лодкой, причем для этого используется любой способ обнаружения — гидролокационный, радиолокационный, визуальный, при помощи гидролокационных буев или же детектора магнитной аномалии, — то и докладов о контактах с подводной лодкой представлялось гораздо больше, чем было реальных лодок. Непреодолимое стремление засечь перископ или услышать четкий ответный сигнал гидролокатора зачастую управляло органами чувств, и матросы видели или слышали именно то, что они хотели увидеть или услышать».

Наверное, каждый корабль на флоте хоть раз доложил о подозрительном объекте, гидролокационном контакте или засветке РЛС как о предполагаемой советской подводной лодке.

Гидролокационные и радиолокационные контакты, о которых докладывалось, учитывали как «предположительно подводная лодка» и получили номера от «С 1» и далее[1332]. В кутерьме октябрьских недель 1962 года номеров с буквой «С» было назначено гораздо больше, чем имелось советских подлодок.

А что же наши подводники? Знали ли они что-либо о карантине и развернувшейся охоте за ними?

Вот запись из походного дневника штурмана подводной лодки Б-36 капитан-лейтенанта Владлена Наумова: «23 октября мы были в 30 милях от пролива Кайкос. В утренние сумерки перед погружением мы определили место тремя наблюдениями по 3–4 звездам и приготовились к форсированию пролива. Сделать это было весьма непросто, так как локаторы эсминцев США вовсю “молотили” в направлении пролива. Задержавшись на сеансе связи в перископном положении, мы получили радио из Москвы, согласно которому нам была назначена позиция южнее пролива Кайкос. Но радиоразведчики перехватили и сообщение, подписанное президентом США Джоном Кеннеди. В нем говорилось о морской блокаде Кубы и о том, что всем иностранным военным кораблям запрещается приближаться к побережью США ближе 400 миль.

Вскоре на пределе видимости появились американские эсминцы с постоянно работающими гидро— и радиолокаторами…

Теперь уже противолодочные самолеты США стали наведываться в наш район один за другим. То ли засекли с воздуха наш перископ, то ли действовали по данным гидрофонов системы СОСУС (освещения подводной обстановки), о существовании которой мы тогда еще не знали. Самолеты сбрасывали вокруг нас радиогидроакустические буи системы “Джулли”. Они давали серию подводных взрывов для уточнения места цели за счет отражения лодочным корпусом взрывной гидроакустической волны. С этими системы мы тоже были незнакомы, но о назначении взрывов догадались, особенно после того, как радиоразведчики перехватили донесение самолета с координатами обнаруженной подводной цели…

Но через сутки, получив возможность точно определить свое место, я вынужден был признать, что самолет работал по нашей лодке. Кстати, переданные им координаты можно было принять для дальнейшего счисления, ибо точность систем, которыми он пользовался, были на порядок выше нашего астрономического определения места»[1333].

А вот история, которую я обнаружил только у Хухтхаузена. Из Главного штаба ВМФ на подлодки 69-й бригады никакой информации о карантине и новых инструкций не поступало. Это сильно беспокоило командующего особой эскадры Северного флота адмирала Рыбалко. Он срочно выехал в Москву — к первому заместителю начальника ГШ ВМФ и руководителю операции «Кама» адмиралу Фокину.

— Товарищ адмирал, какая информация о текущей обстановке передана на лодки Агафонова? Они в курсе, что мы находимся в повышенной боевой готовности? Знают ли, что в море вышли американские противолодочные поисково-ударные группы?

— Главнокомандующий адмирал Горшков, — ответил Фокин. — лично запретил нам передавать все, что выходит за рамки обычной информации в плановых передачах для подводных лодок. Последнее боевое распоряжение передано 15 октября — лодки прекращают переход в Мариэль и выходят на новое патрулирование, не доходя до Багамских островов, как раз с внешней стороны блокадной линии «Грецкий орех». Американцы заявляют, что собираются сбрасывать в воду сигнальные заряды, чтобы заставить наших подводников всплыть.

Рыбалко понял всю степень опасности, которой подвергались его подводники в самой гуще американских кораблей, число которых только росло.

— У Агафонова приказ — обеспечить скрытность, они ни за что не всплывут, пока не понадобится заряжать батареи. Нужно, чтобы они знали об этом предупреждении американцев. Вы будете включать это предупреждение в радиограмму для них? — переживал Рыбалко.

— Есть прямое указание Горшкова посылать сообщения только общего содержания, — стоял на своем Фокин. — Это нельзя посылать. Их аналитики вскроют всю операцию.

Рыбалко нарушил приказ адмирала Фокина. В то же день он заставил связистов Главного штаба предупредить подводников. Рыбалко сильно рисковал. Но он знал, ради чего и кого. В океанской пучине были его люди[1334].

24 октября. DEFCON-2

В это время в Пентагоне, в помещении, где располагался офис начальника штаба ВМС США, несколько возбужденных офицеров разведки наносили на планшет курсы с полдюжины советских торговых судов, приближающихся к внешней границе линии “Грецкий орех“». На планшете уже имелось и множество красных значков, показывающих контакты с подводными лодками — от «С 1» до «С 29». Судя по значкам на настенной карте, на США надвигалась армада подлодок — чуть ли не весь советский подводный флот.

Подводных лодок в реальности было по-прежнему всего четыре. Еще семь подводных лодок, составлявших второй эшелон 20-й особой эскадры, сформированной для операции «Кама», должны были только выйти в море 23 октября. Их задержали, как только стало известно о блокаде Кубы. Стоявшая у причалов в Североморске группа надводных кораблей также не получила приказа на выход.

У карты бдели заместитель начальника штаба ВМС вице-адмирал Гриффин и министр обороны Макнамара.

Предполагалось, что первый корабль подойдет к линии карантина примерно к десяти утра по вашингтонскому времени 25 октября.

— Как наши надводные корабли могут передать сигнал на всплытие находящейся под водой советской подводной лодке? — Макнамара задал вопрос в свойственной ему интеллигентной манере.

Адмирал Гриффин пустился в длинное объяснение:

— Американские корабли, войдя в контакт с неопознанными ПЛ, дадут сигналы, информируя подводную лодку о том, что она может всплыть для своей идентификации. Сигналы следующие — корабли карантина сбрасывают 4–5 безвредных взрывчатых сигнальных средств (ручные гранаты), что может сопровождаться международным условным сигналом «IDKCA», означающим «Подняться на поверхность». Процедура приема сигнала: услышав сигнал, находящаяся под водой ПЛ должна всплыть с восточным курсом. Сигнал и используемый порядок действий являются неопасными.

Когда такой порядок был доведен до коммандера Келли на «Блэнди», он заметил:

— Бог мой, в следующий раз они захотят, чтобы мы дали русским мороженого, печенья и поцеловали их в ж… Сукиных детей надо вышибать из воды, если они не всплывают, хотя и знают, что мы их поймали[1335].

Макнамара — все более обеспокоенный возможным разворотом событий после введения в действие блокады — отправился вместе с Нитце в центр управления операциями по осуществлению блокады. Там сидел генерал Андерсон, явно не желавший обсуждать с кем-либо свои действия.

— Каков конкретный план перехвата первого советского судна? — поинтересовался министр обороны.

— Здесь вообще нечего обсуждать, — ответил адмирал, — флот знает, как это делать со времен Джона Пола Джонса.

Джон Пол Джонс считается основателем американского флота еще во времена Войны за независимость от Англии. Примечательно, что Екатерина II удостоила его и звания адмирала российского флота.

— Мне плевать на то, как Джон Пол Джонс осуществлял бы блокаду, — взорвался Макнамара, — Я хочу знать, как командующий сегодняшней операцией адмирал Андерсон собирается поступить с советским кораблем, направляющимся на Кубу.

Адмирал со сразу покрасневшим лицом в ярости схватил толстенный устав морской службы и стал им размахивать у лица министра обороны:

— Вот здесь все написано! Идите в свой кабинет и позвольте флоту заниматься блокадой.

Макнамара невозмутимо потребовал информировать его поминутно во время перехвата, чтобы он мог проконсультироваться с президентом и дать ВМФ соответствующую команду. Развернулся и вышел. Андерсона уволят в июне 1963 года[1336].

В 10.00, когда формально начиналось действие карантина, Стратегическое военно-воздушное командование США объявило боевую готовность DEFCON-2 — на одну ступень ниже начала войны. Впервые в истории в боевую готовность были приведены все американские ракетные силы и стратегическая авиация — более 1400 самолетов. Самолеты с ядерными бомбами на борту и с заданными координатами объектов на поражение в СССР круглосуточно посменно кружили в воздухе над севером Канады, Гренландией и Средиземным морем; заправка осуществлялась самолетами-заправщиками. Чтобы угроза выглядела еще более убедительной, командующий ВВС генерал Томас Пауэр по собственному усмотрению и без согласования с президентом передал приказы без кодировки[1337].

ГРУ перехватило этот приказ о приведении стратегической авиации в состояние готовности для участия в боевых действиях с применением ядерного оружия. За все годы советская военная разведка не слышала ничего подобного[1338].

Первые донесения, которые ранним утром получал президент Кеннеди, говорили о том, что советские суда продолжали как ни в чем не бывало двигаться к Кубе.

Заседание Исполкома в среду утром, напишет Роберт Кеннеди, было одним из самых «изматывающих, трудных и напряженных из всех»: «Советские суда продолжали двигаться, они приближались к пятисотмильному рубежу, и нам оставалось либо приступить к перехвату, либо ретироваться самим. Я сел за стол напротив президента. Наступил тот момент, к которому мы готовились, но надеялись, что он никогда не наступит. Сознание опасности и беспокойство тучей нависли над всеми нами, особенно, над президентом»[1339].

Президент Кеннеди в 10.00 включил магнитофон на запись. Маккоун представлял отчет о ночном совещании в ЦРУ.

— Мы не думаем, что СССР и страны блока предпринимают неотложные меры по приведению сил в состояние готовности, — сообщил Маккоун. — Реакция коммунистов на действия США по установлению карантина не пошла дальше весьма критического, но не обязывающего заявления, опубликованного вчера Советским правительством. В 2.30 ночи со всеми судами, включая «Климовск», советы вступили в контакт. Вскоре после этого контрольная станция Одессы сообщила всем судам, что отныне все приказы будут приходить из Москвы. Есть информация, что за «Климовском» следует подводная лодка… В Атлантике находятся три или, возможно, четыре подводные лодки.

Ландал рассказал о новых находках по результатам аэрофотосъемок:

— Это фото сделано не с низкой высоты. Но оно дает ориентацию для нового полета, это площадка промежуточных ракет, номер 5, и рядом — вчерашнее фото с низкой высоты. К югу вы видите строения. Здесь хранилища для ракет. Это ракета на трейлере, которую, видно, укрыли тканью. Пусковой подъемник и стартовая площадка также укрыты.

— Закамуфлированы? — спросил президент.

— Да, сэр.

— Если бы им удалось положить это укрытие вчера, их было бы дьявольски трудно обнаружить.

— Это никогда не было успешным во время Второй мировой войны. Нам всегда удавалось расшифровать, что именно камуфлировалось, — уверил Ландал.

Слово взял Раск:

— Есть данные, что кубинские вооруженные силы получили инструкции не обстреливать пролетающие самолеты, кроме случаев самообороны. Господин президент, по всему ходу событий наблюдается элемент осторожности и отсутствие свободы действий без приказов Москвы. Публичная линия Хрущева, кажется, оставляет ему возможность отступить, если он так решит.

Кеннеди пока не думал об отступлении:

— Если эта подводная лодка потопит наш эсминец, каков наш предполагаемый ответ?

— Наш эсминец будет все время в движении, а подводная лодка будет под наблюдением наших противолодочных патрулей, — заверил Тейлор.

Алексис Джонсон разъяснил позицию Госдепа:

— Вчера вечером я послал в Москву сообщение, в котором сказано, что в соответствии с декларацией президента министр обороны приказал проводить следующую процедуру для идентификации подводных лодок, и попросил посольство передать текст советскому правительству, а также сообщить, что такие же уведомления рассылаются другим правительствам…

— Нет, — прервал Макнамара. — Я установил для них вчера новую процедуру, Алекс. Дело обстоит так. У нас есть глубинные бомбы с настолько небольшим зарядом, что их можно сбросить, они могут попасть в подводную лодку, но не повредят ее. Это учебные глубинные бомбы. Мы предлагаем использовать их как предупреждающие бомбы. Правила, о которых говорит Алекс, гласят, что если наши силы наталкиваются на неопознанную подводную лодку, мы попросим ее всплыть для проверки, используя глубинные бомбы этого типа, а также сонарные сигналы определенного типа, которые они могут не услышать или не понять. Поэтому эти глубинные бомбы служат предупреждением и сигналом к всплытию на поверхность.

— Если она не всплывает, или если он предпринимает какие-либо действия — действия в помощь торговому кораблю, мы его все равно атакуем? В какой момент мы его атакуем? — наконец произнес президент. — Я считаю, что с этим сегодня следует подождать. Нам не нужно, чтобы первым делом мы атаковали советскую подводную лодку. Гораздо предпочтительнее, чтобы это был торговый корабль.

Кеннеди понимал, что инцидент с подлодкой или кораблем мог иметь самые неожиданные последствия:

— Если у нас происходит подобная конфронтация, нам нужно исходить из того, что будет блокада и другие ответы в Берлине. Можно быть уверенными, что не будет движения ни в Берлин, ни из него. Тогда придется поднять самолеты, которые могут быть сбиты. Какова после этого наша ситуация? Что мы делаем?

Ответил Нитце:

— Что мы делаем — поднимаем наши истребители в коридор между Западной Германией и Берлином и стараемся сбить их самолеты. Держим коридор открытым, пока не обнаружится, что в военном отношении это лишено смысла, в случае, если они твердо показывают [неразборчиво]. Тогда мы посылаем превосходящие силы в этот коридор[1340].

Роберт Кеннеди не пожалел эмоций, чтобы описать настроения, царившие в Белом доме в те мгновения: «Я думаю, эти несколько минут были временем самой тяжелой озабоченности для президента. Стоит ли мир на грани холокоста? Была ли в этом наша ошибка? Ошибка ли? Было ли что еще, что надо было сделать? Или не сделать? Его рука поднялась к лицу и закрыла рот. Он сжимал и разжимал кулак. Лицо его, казалось, вытянулось, и взгляд словно посеревших глаз был горестно-напряженным. Мы уставились друг на друга через стол. В течение нескольких мгновений казалось, что там никого больше не было и что он уже не президент.

Неожиданно я вспомнил, как он был болен и почти при смерти; как он потерял ребенка; как узнал, что погиб наш старший брат; личные переживания горя и боли. Кругом стоял гул голосов, но я ничего не различал… Решительный момент наступил…

Я чувствовал, что мы находимся на краю пропасти, и выхода нет. Все решится сейчас. Не на следующей неделе, не завтра, “чтобы мы могли провести еще одно совещание и решить”; не через восемь часов, “чтобы мы могли отправить еще одно послание Хрущеву в надежде, что он наконец поймет”. Нет, все это уже невозможно. За тысячу миль, в беспредельном просторе Атлантического океана в ближайшие минуты будут приняты бесповоротные решения. Президент Кеннеди развязал ход событий, но он больше не имел над ними контроля. Ему оставалось только ждать, нам всем оставалось ждать. В зале Кабинета минуты медленно текли. Что еще сказать, что еще сделать?» [1341]

Самое любопытное, что вся эта кульминационная драма, разыгравшаяся в связи с перспективой остановки советской подлодки, произошла в тот момент, когда никакой подводной лодки вблизи карантинного барьера или рядом с «Юрием Гагариным» и «Комилесом» не было. Военно-морская разведка США просто ошиблась.

Паника в Белом доме продолжалась до 10 часов 25 минут. В это время в зал Кабинета зашел директор ЦРУ Маккоун:

— Господин президент, мы получили предварительное сообщение о том, что некоторые советские суда остановились в открытом море.

Собравшиеся не могли поверить. Потребовали подтвердить информацию.

— Вот эти корабли идут на запад, все на Кубу. «Кубинские воды» считаются к западу от 30 градусов. Я просто не знаю, где это.

— Возьмите карту, — посоветовал Банди безграмотному в географии директору ЦРУ.

— Это корабли «Полтава», «Гагарин», «Климовск», «Долматово», «Московский фестиваль» и «Курская битва», — продолжил Маккоун.

— Ну и что известно об их действиях, Джон? — с нетерпением воскликнул президент.

— Они либо остановились, либо взяли обратный курс, — произнес Маккоун. — Я не знаю. Думаю, это результат полученных ими инструкций.

— Все русские корабли или только те, что вы выбрали для примера?

— Очевидно, что это лишь отобранные корабли. Потому что всего их 24.

Макнамара внес ясность:

— Есть еще группа кораблей очень близко к кубинским берегам. Настолько близко, что их не повернешь назад…

— Давайте договоримся, что, если это сообщение правильно, мы не делаем ничего против этих судов, находящихся так близко к Кубе, — проявил осторожность президент, еще не веривший в свою удачу. — Ну, мне кажется, если они повернули их всех обратно… Но думаю, это надо сначала проверить. Они поворачивают одновременно?

— Три корабля определенно повернули назад, — подтвердил Тейлор. — Один — «Полтава», к которому мы проявляем наибольший интерес. Возвращаются ли остальные из остановившихся, не сообщили, но есть свидетельства, что они, возможно, тоже поворачивают. Адмирал Андерсон делает все возможное, чтобы посылать туда самолеты для патрулирования.

Кеннеди умерил страсти:

— Мне кажется, нам нужно дать им возможность повернуть назад. Мы не хотим, чтобы после команды из Москвы «Поворачивайте назад» мы неожиданно потопили какой-либо корабль. Поэтому нам следует быть в контакте с «Эссексом» и просто сказать им, чтобы они подождали час и посмотрели бы, следует ли какой-то корабль прежним курсом. Надо действовать быстро, поскольку они захотят перехватить их между 10.30 и 11.00[1342].

Волнение в Белом доме несколько улеглось, когда все поняли, что советские корабли напролом не пойдут.

«Когда мы узнали эту новость, я сказал моим коллегам:

— Мы смотрели глаза в глаза («играли в гляделки» — В.Н.), и тот парень только что моргнул.

Кто первый моргнул, тот и проиграл»[1343], — напишет Дин Раск.

Банди тоже почувствовал облегчение: «Советское решение не бросать вызов блокаде с помощью судов, перевозящих военные грузы, было ясным сигналом, что Хрущев не был готов доводить его авантюру до открытого конфликта»[1344].

«Мы вновь занялись деталями, — вспоминал Роберт Кеннеди. — Собрание продолжало гудеть. Но каждый из нас словно стал другим человеком. На минуту Земля словно остановилась, теперь она закружилась опять».

Расслабились, как скоро выяснилось, слишком рано. Разведка опять допустила, мягко говоря, неточность. Назад повернули не все корабли — шесть продолжали движение. Впереди всех следовал танкер «Бухарест». Действительно, условия блокады не распространялись на суда с мирными грузами.

Использовать танкер для перевозки ракет и боеприпасов было проблематично, что в Белом доме понимали.

«Тем не менее в исполнительном комитете нашлись решительные сторонники остановки, чтобы Хрущев уже не сомневался в наших намерениях и воле, — продолжал рассказ Роберт Кеннеди. — Сам президент подчеркнул, что, в конечном итоге, одно из судов, идущих к Кубе, остановить и захватить придется».

Те, кто предлагали «Бухарест» пропустить, возражали, что контрабанды он, по всей вероятности, не везет, и что Хрущеву нужен больший срок, чтобы сообразить, что делать. Президент решение отложил и велел пока американским военным судам следовать за «Бухарестом». Танкер продвигался к Кубе со скоростью в 17 узлов, решение нужно было принять до наступления сумерек[1345].

В 15.25 Банди позвонил Боллу и сообщил, что наиболее значимые советские корабли определенно повернули назад. Затем он собрал заместителей и помощников, чтобы они обсудили следующие шаги. Раск делал обзор ситуации британскому, французскому и германскому послам.

В большую игру двух сверхдержав активно вступила Организация Объединенных Наций.

Советский представитель Зорин был связан инструкциями, утвержденными Президиумом ЦК КПСС утром 23 октября и не подвергшимися с тех пор корректировке.

Старались внести свой скромный вклад в политический процесс и урегулирование и другие государства-члены ООН. 24 октября представители Ганы и ОАЭ внесли в СБ проект резолюции по урегулированию Карибского кризиса, в котором призвали заинтересованные стороны воздерживаться от применения любых действий, которые могут обострить обстановку, а У Тана провести переговоры с СССР и США для мирного урегулирования кризиса. Советское руководство рекомендовало Зорину воздержаться при голосовании по проекту резолюции в том случае, если станет очевидным, что проект будет принят и без поддержки Советского Союза. Если же такой уверенности не будет, Зорину предлагалось проголосовать за проект резолюции, сделав при этом заявление, что резолюция является недостаточной[1346].

Вступил в челночную дипломатию и исполнявший обязанности Генсека ООН У Тан. Он направил срочное послание Хрущеву. «Постоянные представители большого числа государств — членов ООН попросили меня в настоящем критическом положении обратиться к Вам с настоятельным призывом. Эти представители считают, что в интересах международного мира и безопасности всем заинтересованным сторонам следует воздержаться от любых действий, которые могут обострить положение и принести с собой риск войны. По их мнению, важно предоставить время, с тем чтобы заинтересованные стороны получили возможность собраться для того, чтобы разрешить настоящий кризис мирным путем и нормализовать положение в Карибском бассейне. Для этого требуется, с одной стороны, добровольная приостановка всех перевозок оружия на Кубу, а также добровольная приостановка карантинных мер, предусматривающих досмотр кораблей, направляющихся на Кубу. Я считаю, что такая добровольная приостановка этих действий на период в две или три недели весьма облегчит положение и даст время заинтересованным сторонам встретиться и провести обсуждение, с тем чтобы найти мирное решение проблемы. В свете этих соображений охотно предоставляю себя в распоряжение всех сторон для оказания любых услуг, которые я буду в состоянии оказать. Я обращаюсь к Вашему Превосходительству с настоятельным призывом незамедлительно рассмотреть это послание. Я направил послание аналогичного содержания президенту Соединенных Штатов Америки»[1347].

Президент Кеннеди тем временем провел встречу с лидерами Конгресса с участием Раска, Макнамары, Маккоуна и Ловетта. В это время Роберт Кеннеди и оставшиеся члены «Экскома» в Ситуационной комнате Белого дома обсуждали детали применения блокады с заместителем начальника Военно-морского штаба адмиралом Клодом Риккетсом.

Кеннеди включил магнитофон в 17.00, когда Маккоун уже закончил свое сообщение лидерам Конгресса о последних данных разведки.

Говорил Раск:

— Генеральная Ассамблея ООН прислушивается к мнениям нейтральных стран больше, чем Совет Безопасности. Но наши друзья в ООН, наши союзники очень помогли нам в этой ситуации. Мы видим элемент осторожности в советском поведении. Речь Зорина в ООН, хотя она и была резкой и наступательной, как всегда, казалось, старалась показывать пальцем на кубинский аспект и аспект Соединенных Штатов. А не на конфликт СССР — США. Насколько нам известно, Советы так и не сообщили своему народу о том, что имеют ракеты на Кубе, что показывает, что это не мелочь, это могло бы очень обеспокоить их собственный народ и вызвать страх перед войной, если бы они сообщили эту информацию.

— Господин министр, какие корабли вы используете для перехвата, эсминцы? — спросил Макнамару лидер республиканского меньшинства в Сенате Эверетт Дирксен.

— На позициях перехвата сосредоточены крейсеры и эсминцы, использоваться будут те или другие в зависимости от обстоятельств.

— Число судов для перехвата является засекреченным?

— Это примерно 25 эсминцев плюс два крейсера, один противолодочный авианосец и некоторые другие корабли, — рассказал Макнамара.

— Когда вы ожидаете конфронтацию, если они будут продолжать двигаться к Кубе? — спросил сенатор Фулбрайт.

— Не могу сказать, — пожал плечами глава Пентагона. — Зависит от того, каким курсом они будут идти. Сейчас выглядит так, что они меняют скорость и курс, и по этой причине я не могу ответить на ваш вопрос.

— Располагаете ли вы информацией, что они меняют курс согласно инструкциям? — не унимался Фулбрайт.

— По существу я не могу сказать, — заметил Макнамара. — Но я бы предположил, что раз они меняют курс, то имеют на это инструкции.

Дирксен сменил тему:

— У вас есть какие-либо комментарии к идее встречи в верхах?

Ответ президента был категоричен:

— Я считаю ее бесполезной.

Никто не поинтересовался, почему он так считает. Зато сенатор Винсон спросил Маккоуна о последней оценке количества МиГ-21 на Кубе.

— Наша первоначальная оценка базировалась на том, что мы видели. Это 12 собираемых самолетов и мы предполагали, что это МиГ-21. Следующая реальная цифра составила 39, что было кажется 17 октября.

— Есть ли у нас наблюдения, которые показывали бы, летают ли на этих МиГ-21 кубинцы или русские? — спросил сенатор Смазерс.

— Да, у нас есть информация, доставленная к нам несколько дней назад, — заверил директор ЦРУ. — Около половины — русские. По меньшей мере один, как мы подозреваем — чех, а остальные — кубинцы.

— Но на днях вы сказали, что кубинцы вообще не имеют отношения к ракетам. Так?

— Это правильно. Насколько мы знаем, их нет на пусковых площадках.

— Не привезли ли туда китайцев? — пошел еще дальше Дирксен.

— У нас нет таких сведений, — успокоил Маккоун.

Сенатор-республиканец Хикенлупер вернулся к теме переговоров:

— Сегодня после полудня я смотрел телевизор. Журналист сообщил, что Хрущев сказал, что он попросил вас, или направил письмо, о встрече в верхах. Правда ли это?

— Нет, — соврал Кеннеди. — Я слышал, что такое сообщение появилось на телевидении, но оно неверно. Мы не получали никаких посланий от него на этот счет.

После встречи с сенаторами президенту Кеннеди принесли обращение Генсека ООН У Тана. Банди, показавший заявление, поинтересовался у президента:

— Вы хотите ответить сегодня? Стивенсон считает, что быстро дав ответ первыми, мы получим преимущество.

— Я тоже так считаю, — согласился Кеннеди[1348].

В письме У Тана содержалось предложение к США повременить с введением блокады на 2–3 недели, чтобы дать возможность Москве вывести ракеты с Кубы. «Это предложение было бесполезным, — замечал Джордж Болл. — Для нас принять его означало бы избавить Хрущева от давления, а мы никогда не смогли бы добиться удаления ракет. Кроме того, предложение У Тана не содержало никаких процедур проверки»[1349].

Около 19.00 Кеннеди переговорил с премьер-министром Макмилланом по телефону. Беседа — довольно странная — была записана британским стенографом.

— У меня все в порядке, — начал Макмиллан.

— У нас нет никакой новой информации о том, что там произойдет, — произнес Кеннеди.

— Как вы считаете… В целом, сам факт того, что они развернулись, — это ваша победа. Вопрос в том, как мы воспользуемся этой победой?

Кеннеди не согласился:

— Это не абсолютная победа, так как некоторые суда все-таки продолжают свой курс.

— Как интересно, — заметил премьер-министр. — И как вы думаете, что это значит? Если они развернулись, значит, они напуганы, так ведь?

— Нет. Может быть, Хрущев решил повернуть эти небольшие суда, чтобы мы их не захватили, так как на них перевозятся либо ракеты, либо другая техника, что является либо военной тайной, либо плохо отразится на их репутации в мире. Корабли 5 и 6, которые мы так жаждали захватить, повернули назад.

— Я бы хотел все обдумать, — осторожничал Макмиллан. — Полагаю, весь мир считает, что сейчас или когда-нибудь потом нам нужно будет вступить с ними в переговоры. Но мы не хотим делать это так, чтобы у него в руках оказались все козыри.

— У него в руках Куба, но не Берлин, — демонстрировал жесткость Кеннеди. — Если он захватит Берлин, мы захватим Кубу. Если мы захватим Кубу сейчас, мы рискуем, так как ракеты могут быть запущены, а Берлин захвачен.

— Да, согласен. Здесь нужно подумать. Я слышал по радио, что в ответ лорду Расселу он предложил созвать саммит. Вы слышали об этом?

— Да, я это видел, — сознался Кеннеди. — Но он сказал, что бессмысленно проводить саммит, если мы будем продолжать наши пиратские действия. Подразумевалось, что он рад все обсудить, но только если мы прекратим карантин. Потом Генеральный секретарь У Тан попросил нас прекратить карантин на 2 недели, но мы не можем на это пойти, пока они не прекратят работы на ракетных базах.

Я бы хотел, чтобы вы, премьер-министр, подумали о следующем. Если они согласятся с карантинными мерами, перед нами встанет проблема ракет. Мы сообщим им о том, что если они не уберут ракеты, мы вторгнемся на Кубу. Тогда он скажет, что, если мы начнем вторжение на Кубу, начнется всеобщая ядерная атака, и в любом случае захватит Берлин. Или мы позволим им продолжить работы с установками, полагая, что он не осмелится запустить ракеты, а если он попытается овладеть Берлином, только тогда вторгнемся на Кубу. Вот о чем я прошу вас подумать.

— Я бы сказал, что вы это очень хорошо сформулировали, — восхитился Макмиллан. — Я бы хотел над этим подумать, потом я пошлю вам ответ. Можно так поступить?

— Прекрасно, господин премьер-министр[1350], — завершил беседу президент.

Вечером того же дня неугомонный Бертран Рассел передал послание Дину Раску, приложив к нему уже полученный ответ от Хрущева.

У Кеннеди послание философа вызвало раздражение, о чем не преминул поведать его брат: «Бертран Рассел отправил послание Хрущеву, восхваляя его примирительную позицию, и другое послание — президенту Кеннеди, в котором порицал Соединенные Штаты за позицию воинственную… Несмотря на другие проблемы, президент выкроил время, чтобы лично ответить Расселу: «Мне кажется, вы бы лучше обратили ваше внимание на взломщика, а не на тех, кто поймал его с поличным»[1351].

Однако при всем этом подспудно американцы начали готовить почву и для дипломатического решения проблемы. Государственный департамент запросил посла США в Анкаре Раймонда Хейра о возможной реакции турецкого правительства на демонтаж «Юпитеров». Такое же послание ушло в штаб-квартиру НАТО[1352].

Дипломатический зондаж продолжился по неофициальным каналам.

Президент Кеннеди предложил брату еще раз встретиться с Большаковым. Во-первых, надеялись получить дополнительные сведения о советских ракетах на Кубе. Во-вторых, сообщить «друзьям» Большакова в Москве, что американское правительство может согласиться на размен кубинских и турецких ракет. Роберт отказался и предложил направить для беседы с Большаковым журналиста Чарльза Бартлетта, хорошо с ним знакомого. Бартлетт 24 октября пригласил Большакова в свой офис в Национальном пресс-клубе, где сразу заявил, что встречается «с ведома президента и его брата».

— Президент весьма озабочен развитием событий на Кубе, которое напоминает ему исторический обман японцами Рузвельта перед Перл-Харбором. Вера в искренность контактов с советскими людьми на разных уровнях поколеблена.

Большаков отклонил обвинение: он не пытался дезинформировать Роберта Кеннеди, передавая ему сообщение Хрущева о том, что на Кубе нет советского наступательного оружия. Бартлетт продолжал:

— Президент по-прежнему не хочет вторжения на Кубу. Чего он добивается — ликвидации на Кубе баз советских ракет среднего радиуса действия, если такие там действительно находятся.

Тут же Бартлетт поинтересовался, есть ли на Кубе советские ракеты? Большаков лишь ответил, что «советские поставки на Кубу носят оборонительный характер».

— А если вы получите какую-либо информацию о наличии на Кубе советских ракет среднего радиуса действия, сообщите об этом мне или Роберту Кеннеди, — неожиданно попросил Бартлетт.

Большаков развел руками.

— Президент считает, что лучше всего кубинская ситуация может быть урегулирована через Организацию Объединенных Наций. Самым лучшим вариантом, по мнению президента, была бы посылка на Кубу группы наблюдателей ООН, которые могли бы проверить, действительно ли там имеются советские ракеты средней дальности. А на это время, пока вопрос будет решаться в ООН, можно было бы придержать продвижение каравана советских судов к Кубе в открытом море.

После встречи Большаков направил в Центр срочное донесение, особое внимание обратив на три важных обстоятельства:

— в США уверены, что на Кубе имеются советские ракеты среднего радиуса действия;

— администрация Джона Кеннеди готова пойти на компромиссное урегулирование противоречий;

— президент США предлагает привлечь к урегулированию кризиса наблюдателей ООН и просит на это время приостановить продвижение новых советских судов с оружием к берегам Кубы.

Не успел Большаков отправить шифротелеграмму, как ему опять позвонил Бартлетт и пригласил на новую встречу. Когда Большаков вернулся в Национальный пресс-клуб, Бартлетт показал ему аэрофотоснимки.

— Эти снимки есть только у президента. Специалисты определили, что это — ракеты среднего радиуса действия. К такому выводу они пришли, сравнивая эти снимки с другими, на которых зафиксированы ракетные базы на территории СССР.

После этого Бартлетт еще раз повторил просьбу: президент хотел бы получить неофициально или официально пояснения по вопросу нахождения на Кубе советских ракет среднего радиуса действия. Прозвучала и идея сделки: ликвидация советских ракет на Кубе в обмен на закрытие американской ракетной базы в Турции.

В тот же вечер в Центр было направлено второе донесение о встрече с Бартлеттом. Начальник ГРУ Серов приказал это донесение срочно направить всем членам Президиума ЦК КПСС, а также Громыко[1353].

К тому времени Соединенные Штаты уже пытались вести себя в небе Кубы как хозяева. Разведывательные самолеты летали теперь ежедневно, причем не только U-2, но и — трижды в день — восемь низколетящих разведчиков.

«Самолеты U-2, а также низколетящие самолеты вернулись накануне с фотопленкой, которая была исследована в тот же вечер, — хвастался Роберт Кеннеди. — Теперь пленка достигала двадцати пяти миль в длину… Стартовые площадки, ракеты, бетонные коробки, бункеры для ядерных боеприпасов, — все компоненты были на месте, ясно выявленные и различимые. Сравнения со снимками, сделанными несколькими днями ранее, показывали с очевидностью, что развертывание продолжается и некоторые из пусковых установок через несколько дней будут готовы к войне»[1354].

Военное строительство и развертывание на Кубе действительно продвигалось полным ходом. Донесения от Плиева дышали оптимизмом. Хрущев все еще придерживался твердой линии — выиграть время, закончить работу по установке ракет. И Плиев, и его люди продолжали работать изо всех сил.

«Ночь на 24 октября прошла сравнительно спокойно, однако в нашем городе и его окрестностях шла мобилизация сил и средств для отпора врагу, — рассказывал Шорохов. — Расположенная рядом с полком кубинская дивизия под командованием капитана Лейба пополнились 6 тысячами человек и заняла боевые позиции на побережье в районе порта Кайбарьен.

В 13.00 два американских истребителя-бомбардировщика на малой высоте пронеслись над полком. Облеты продолжались несколько раз. Во всех подразделениях прошли короткие митинги. Личный состав понимает сложность обстановки, но настроение боевое. Воины упорно “вгрызаются” в каменный грунт, роют окопы, укрытия для техники. О нарушениях воинской дисциплины или расхлябанности нет и речи»[1355].

Следует заметить, что и американцы при всей их разведке и десятках километрах фотопленки не смогли определить ни масштабы советского боевого и ракетно-ядерного развертывания, ни его темпы. И они заблуждались, полагая, что ракеты еще только предстояло поставить на боевое дежурство. Сильно заблуждались.

Первый полк ракетной дивизии уже пять дней как был готов к запуску баллистических ракет Р-12 с ядерными зарядами. 25 октября к нему добавится второй полк и еще один дивизион третьего полка[1356]. У 42 развернутых ракет были боеголовки по 70 Хиросим в каждой. Плюс восемь 12-килотонных бомб для ИЛ-28 — 840 Хиросим в каждой.

Этого всего вполне хватило бы, чтобы испепелить как минимум все Восточное побережье и весь Юго-Восток США.

Вечером 24 октября Фидель Кастро посетил советскую ракетную группу противовоздушной обороны, расположившуюся к северо-востоку от Гаваны. Обратив внимание на уязвимость этих частей для авиационных атак с малой высоты, он отдал приказ о немедленной передислокации в эти части 50 батарей ПВО из своего резерва, чтобы прикрыть ракетную группу и ракетные установки средней дальности[1357].

«Надо подчеркнуть, что революционная Куба не дрогнула перед этим испытанием, — вспоминал посол Алексеев. — Вся страна превратилась в четко управляемый и организованный военный лагерь. Мужество кубинцев передавалось и нам, советским людям, в том числе воинскому контингенту. Не было никакой паники, никто не пытался покинуть Кубу»[1358].

25 октября. Четверг. Пугают!

На стол председателя КГБ Семичастного легло заявление: «За четыре дня, в течение которых ведется следствие, мною показано очень много преступных фактов работы на иностранную разведку. Мне больно и страшно говорить о совершенном, я уже чувствую большую слабость и усталость, мысли путаются. Прошу понять это состояние и помочь мне.

Я вторично обращаюсь к Вам как к государственному деятелю со следующим.

В результате большой работы, проделанной на врагов, я получил их полное признание и доверие. Мне было заявлено перед отъездом из Парижа, что вражеское главное командование высоко оценило мои действия по сотрудничеству с ними и обещает после моего прибытия на Запад сохранить воинское звание полковника и использовать на важной работе в высшем штабе, а также выплатить большое денежное единовременное вознаграждение, установив в последующем ежемесячный оклад в 2000 долларов. Я уверен, что буду использован ими в работе в Пентагоне или в имперском штабе. Мои агентурные возможности будут очень большими.

Прошу Вас оказать мне доверие и помочь реабилитироваться и вернуться в наше общество и в свою семью ценой огромнейшей пользы, которую я сейчас еще имею возможность принести.

Я смогу вырвать у врага гораздо больше сведений и материалов, нежели передал. Это реально с точки зрения сложившихся в настоящее время условий: это является моей жизненной целью.

Не превращайте меня в труп — это будет подарком врагу. Забросьте туда, где меня ждут. Большего вреда я уже не принесу, и вы ничем не рискуете. Беру на себя следующие условия: если изменю своему обещанию и буду присылать некачественные материалы или “дезу” — уничтожьте семью, да и со мной вы сможете всегда расправиться. Но этого не будет. В горячем стремлении принести сейчас пользу Родине — моя сила. Помогите искупить преступление.

О. Пеньковский»[1359].

В этой просьбе Пеньковскому было отказано. Чтобы закончить историю с ним, скажу только, что козлами отпущения за его предательство были избраны Серов и Варенцов. Серова освободят от работы начальника ГРУ и заместителя руководителя Генерального штаба по разведке 2 февраля 1963 года решением Президиума ЦК КПСС. А решением Президиума от 7 марта «за потерю политической бдительности и недостойные поступки» генерал армии Серов будет понижен в военном звании до генерал-майора и лишен звания Героя Советского Союза. Решение ему объявили в ЦК Козлов, Брежнев и Шелепин. Как вспоминал Серов, Козлов при этом добавил:

— ЦК все проверил, и ни к тебе, ни к твоей семье никаких политических претензий не имеется.

А на возражение Серова, что звание Героя он получил за участие в штурме Берлина, ответил:

— Ну, вот мы так решили»[1360].

Перестал быть главным маршалом артиллерии и Варенцов, которого тоже понизили в звании и лишили звезды Героя СССР.

А Пеньковскому устроят громкий судебный процесс. Аллен Даллес сетовал, что Пеньковский «был арестован Советами и приговорен судом к смертной казни… Судебный процесс над ним и англичанином Гревиллом Винном продолжался неделю в начале мая 1963 года. До сих пор не ясно, почему Советы предпочли “открытый суд”, а не сохранили всю эту историю в тайне, что было, конечно, в их силах»[1361].

Семичастный был доволен: «Дело Пеньковского стало одним из самых известных в истории КГБ. Разоблачение Пеньковского было весьма чувствительным ударом для Запада.

Нам же, кроме горьких чувств, вся эта история принесла и некоторое удовлетворение. Как агент он мог бы работать и пять, и десять лет, однако раскрыт был уже на второй год. А это означало, что наша контрразведка зря хлеб не ела.

Кроме того, арест Винна мы использовали для вызволения из плена еще одного нашего разведчика — Гордона Лонсдейла»[1362].

На Байконуре 25 октября на старт была вывезена следующая ракета 8К78 с аппаратом 2МВ-4 № 4, в расчете на пуск не позднее 29 октября. Этот “Марс” и оказался на стартовой площадке № 1 в часы кульминации Карибского кризиса, — писал Борис Черток. — Мир стоял на пороге термоядерной войны, а мы преспокойно готовили ракету для пуска в сторону Марса, в надежде удовлетворить извечное любопытство человечества»[1363].

В Москву пришел холодный, но спокойный ответ Хрущеву от Кеннеди: «Уважаемый г-н Председатель, я получил Ваше письмо от 24 октября и я очень сожалею, что Вы все еще, кажется, не понимаете, что именно руководило нами в этом деле.

Последовательность событий ясна. В августе были сообщения о важных перевозках военного снаряжения и специалистов из Советского Союза на Кубу. В начале сентября я весьма ясно указал, что Соединенные Штаты будут рассматривать любые поставки наступательного оружия как представляющие собой серьезнейшие проблемы.

После этого наше правительство получило совершенно ясные заверения от вашего правительства и его представителей, как публичные, так и по неофициальным каналам, что никакого наступательного оружия на Кубу не посылалось. Если Вы еще раз посмотрите заявление, опубликованное ТАСС в сентябре, Вы увидите, сколь ясно дано это заверение.

Полагаясь на эти торжественные заверения, я призывал к сдержанности тех в нашей стране, которые в то время призывали к действиям в этом деле. И затем я узнал без сомнения то, чего Вы не отрицали, а именно, что все эти публичные заверения были ложными и что ваши военные приступили недавно к созданию комплекса ракетных баз на Кубе. Я прошу Вас ясно понять, г-н Председатель, что не я бросил первым вызов в этом случае, и что в свете упомянутого выше эта деятельность на Кубе требовала ответных действий, о которых я объявил.

Я вновь выражаю свое сожаление, что эти события вызвали ухудшение в наших отношениях. Я надеюсь, что ваше правительство предпримет необходимые действия, позволяющие восстановить существовавшее ранее положение.

Искренне Ваш, Джон Ф. Кеннеди»[1364].

Письмо было доставлено в посольство СССР с нарочным в 1.45 ночи вашингтонского времени 25 октября. Шифротелеграмма посольства с текстом послания была получена в Москве в 14.00 московского времени 25 октября[1365].

По рассказу сына, Хрущев был приятно удивлен, и «искренность интонации его тронула». Сергей Никитич полагал, что именно это письмо подвигло отца на компромисс. Спешить и менять позицию побуждал и доклад ГРУ, согласно которому Пентагон приказами объявил не только готовность вооруженных сил DEFCON-2 (DEFCON-5 — положение мирного времени, DEFCON-1 — начало войны), но и подготовку госпиталей к приему раненых. На информацию о том, что приказы не кодировались, Хрущев отреагировал однозначно:

— Пугают.

Пугали основательно и далеко не только словесно. К первому удару по целям на территории Советского Союза в тот день были готовы 163 межконтинентальные ракеты, около двухсот ракет средней дальности на базах Великобритании, Италии, Турции и 1200 бомбардировщиков, несших 2858 ядерных боеприпасов. Они ждали только приказа, чтобы нас уничтожить[1366].

После обеда собрался Президиум ЦК.

Первым вопросом рассмотрели заранее подготовленный проект ноты протеста в связи с провокационными действиями американской авиации в отношении дизель-электрохода «Симферополь».

«24 октября с. г. в период с 1 час. 30 мин. до 6 часов по московскому времени советский дизель-электроход “Симферополь” трижды подвергался облету американскими военными самолетами в открытом море в районе с координатами 23°30’ с. ш. и 62°56’ з. д. Пролетая над кораблем на бреющем полете, американские самолеты производили выстрелы из пушек.

Советское Правительство заявляет решительный протест Правительству США против этих недопустимых действий американской военной авиации, представляющих собой опасную провокацию и грубое попрание элементарных принципов свободы мореплавания в открытом море.

Советское Правительство предупреждает, что если Правительство США не примет немедленных мер к пресечению подобных провокационных действий американской авиации в отношении советских судов, то оно будет нести всю ответственность за возможные серьезные последствия таких действий[1367].

Затем перешли ко второму пункту повестки дня — «Об ответе Кеннеди». Хрущев взял слово. И впервые заговорил о возможном выводе ракет.

— Я решил собрать заседание Президиума в связи с дальнейшими событиями на Кубе, — начал первый секретарь. — Американцы говорят, надо демонтировать ракетные установки на Кубе. Может быть, следует это сделать. Это не капитуляция с нашей стороны. Так как выстрелим мы, то и они выстрелят. То, что американцы перетрусили, нет сомнения, видимо, Кеннеди спал с деревянным ножом.

На эту загадочную фразу естественным вопросом отреагировал Микоян, плохо знакомый с южнорусским или украинским фольклором и юмором:

— Почему с деревянным?

Никита Сергеевич пояснил:

— Когда человек первый раз идет охотиться на медведя, он берет с собой деревянный нож, чтобы очищать штаны было легче.

После прояснения вопроса с охотой на медведя Хрущев взял серьезный тон:

— Мы сейчас сделали Кубу страной мирового фокуса. Столкнули лбами две системы. Кеннеди говорит нам: «Уберите свои ракеты с Кубы». Мы отвечаем: «Дайте твердые гарантии, обещание, обещание, что американцы не нападут на Кубу». Это не плохо.

Мы бы могли вывести Р-12, а оставить там другие ракеты. Это не трусость. Это резервная позиция, возможно придется встретиться с ними в ООН. Надо дать противнику успокоение и получить заверение в отношении Кубы. Кроме того, доводить до точки кипения не следует. Мы можем разбить США и с территории СССР. Сейчас Куба будет не та, что раньше.

Они, американцы, угрожают экономической блокадой, но США не будет нападать на Кубу. Нам надо не обострять положение, а вести разумную политику. Этим самым мы укрепим Кубу и спасем ее на два-три года. А еще через несколько лет будет еще труднее с ней справиться. Надо играть, но не отыгрываться, не терять головы. Инициатива в наших руках. Не надо бояться: начали и струсили. Нам воевать не выгодно. Не от Кубы зависит будущее, а от нашей страны.

Последовал обмен мнениями, в котором приняли участие Козлов, Микоян, Пономарев, Брежнев, Суслов и Косыгин. Общий настрой одобрения передают слова черновой стенограммы:

— Правильная и разумная тактика. Теперь Куба не та, что была до событий. Не обострять положения. Тем самым укрепим Кубу.

Возражений против вывода ракет с Кубы не последовало. Вот так буднично.

Затем Хрущев вспомнил, что не мешало бы проинформировать о принятом решении Фиделя Кастро.

— Надо нам изложить такой документ, где сказать, куда мы держим курс. Кое-что вышло, кое-что нет. То, что мы имеем сейчас, является положительным моментом. В чем положительная сторона? В том, что весь мир прикован к Кубе. Ракеты сыграли свою положительную роль. Пройдет время, если нужно, ракеты могут появиться там снова.

Хрущев предложил Громыко, Пономареву и Ильичеву подумать над посланием Фиделю.[1368]

Следующим пунктом повестки шли указания Зорину по поводу представленной накануне Ганой и ОАР от имени 50 стран резолюции в Совбезе ООН, где говорилось: «Совет Безопасности, рассмотрев последние серьезные события в районе Карибского моря, отмечая с серьезным беспокойством угрозу международному миру и безопасности, выслушав непосредственно заинтересованные стороны,

1) предлагает исполняющему обязанности Генерального секретаря без промедления договориться с непосредственно заинтересованными сторонами относительно мер, которые необходимо принять для устранения существующей угрозы миру во всем мире и для нормализации положения в районе Карибского моря в срочном порядке;

2) призывает заинтересованные стороны немедленно выполнить настоящую резолюцию и обеспечить исполняющему обязанности Генерального секретаря все возможное содействие в выполнении его задачи;

3) предлагает исполняющему обязанности Генерального секретаря доложить Совету о проведении в жизнь пункта 1 настоящей резолюции;

4) призывает заинтересованные стороны воздерживаться тем временем от любых действий, которые могут прямо или косвенно ухудшить существующее положение»[1369].

Микоян предложил проголосовать за поддержку этой резолюции, но большинство склонилось к формуле, предложенной Зориным[1370]. Решение Президиума ЦК звучало замысловато: «Согласны с Вашим предложением о том, что Вам следует воздержаться при голосовании по проекту резолюции, внесенному представителями Ганы и ОАР, если будет ясно, что он будет принят Советом Безопасности и без нашего голоса. Если, однако, такой уверенности не будет, то Вам следует проголосовать за этот проект, как это Вы предлагаете.

Согласны также и с тем, чтобы в выступлении по мотивам голосования Вы сделали заявление о том, что эта резолюция является недостаточной»[1371].

Затем обсудили ответ У Тану. Текст, представленный МИД, забраковали. «Решили сказать коротко»[1372].. Поэтому ответ Хрущева У Тану выглядел совсем не по-хрущевски лаконичным: «Получил Ваше обращение и внимательно ознакомился с содержащимся в нем предложением. Приветствую Вашу инициативу. Мне понятна Ваша озабоченность по поводу положения, сложившегося в районе Карибского моря, так как Советское правительство также рассматривает это положение как весьма опасное и требующее немедленного вмешательства Организации Объединенных Наций.

Заявляю Вам, что я согласен с Вашим предложением, отвечающим интересам мира»[1373].

В заключение заседания Громыко рассказал о работе советской делегации на XVII сессии ООН. Решили: «Одобрить работу делегации»[1374].

Но с подготовкой ответа президенту Кеннеди не спешили.

После заседания Хрущев вернулся домой в плохом настроении, рассказывал Сергей Хрущев: «Как обычно, мы пошли подышать свежим воздухом. Конечно, он мне не стал пересказывать все свои сомнения, но, как бы то ни было, в тот вечер я впервые услышал от отца, что ракеты, по всей вероятности, придется вывезти. Конечно, при условии соответствующих обещаний США и международных гарантий о ненападении на Кубу не только самих Соединенных Штатов, но и их союзников, а также расположившихся в соседних странах эмигрантов. О Турции и Италии отец не произнес ни слова.

Я был шокирован, еле сдержал возмущение. Отступление в моем сознании увязывалось с национальным унижением.

Отец в ответ на мои слова терпеливо разъяснял, что на президента оказывают давление со всех сторон: военные, пресса, конгрессмены. Все требуют начала военных действий. Такого нажима Кеннеди может не выдержать. И что тогда делать? Они нападут на нас на Кубе, а мы на них в Берлине? Глупо и ничего не даст. Стоит только начать стрелять, потом не остановишься…

Вернувшись с прогулки в дом, отец выпил свой чай с лимоном, лениво перелистал газету, клеймившую позором американских морских пиратов, и тяжело поднялся по лестнице на второй этаж в спальню»[1375].

Но большая часть советского аппарата не спала.

— Создалась такая нервозная обстановка, что и Президиум ЦК, и Совет министров перешли на круглосуточный режим работы, — рассказывал Семичастный. — И у нас в КГБ три-четыре дня окна по ночам не гасли. Резидентуры по всему миру занимались только этим. В последние дни, когда все на волоске висело, телеграммы отправляли в эфир не шифруя, потому что шифровать да расшифровывать времени не было. Потеря часов и минут могла закончиться сумасшедшей войной [1376].

Те, кто следил в США за карантинной зоной, почти не спали. Постоянные вопросы Макнамары, который тщательно анализировал происходящее, стала причиной споров с адмиралом Андерсоном, особенно по поводу того, где и как флот следил за советскими подлодками. Советский танкер «Бухарест» приблизился к карантинной зоне в 7.15 утра и был опознан [1377].

Утром в «Вашингтон Пост» Уолтер Липпман, известный обозреватель и свой человек в администрации Кеннеди, предложил, что выйти из кризиса можно, если в ответ на вывод советских ракет с Кубы будут выведены американские ракеты из Турции.

Рано утром Кеннеди получил ответ от Макмиллана, который он обещал дать накануне вечером. В Великобритании шли массовые демонстрации с осуждением политики США, и даже весьма умеренные комментаторы сомневались в разумности позиции Кеннеди. Сообщение Макмиллана отражало настроения британского общества.

«Я подумал о том “вопросе на 64 тысячи долларов”, который вы задали вчера в телефонном разговоре. Я об этом много думал и пришел к выводу, что все зашло слишком далеко. Обстоятельства могут сложиться так, что подобные действия будут оправданными и необходимыми, но сейчас, я считаю, Вы должны попытаться достичь поставленных целей иными средствами…

Я также скажу о том, что ввиду двуличности русских мы не можем полагаться только на слова, нам нужно подтверждение и доказательства. В данной ситуации я предлагаю нам сегодня в ответе У Тану, что будет иметь огромное значение для нас и станет объектом тщательного изучения и для наших друзей, и для нейтральных государств, и для врагов, настояли на необходимости создания системы проверок в случае отмены карантина. Проверка необходима для того, чтобы в порты не заходили суда, перевозящие оружие. Мы не можем верить обещаниям России. Это первое.

В то же время вы, безусловно, должны продолжить военные приготовления, необходимые в чрезвычайных обстоятельствах. Это, возможно, убедит Кубу дать разрешение на проверки»[1378].

25 октября. На абордаж

«Экском» собрался в 10 утра. Вначале президент обсудил с директором Информационного агентства США Дональдом Уилсоном возможности распространения на Кубе американской пропаганды через радио и листовки. Радиостанции в Майами работали вовсю, их глушили, но без особого успеха.

Затем слово взял Маккоун:

— Господин президент, согласно нашим данным, не было зафиксировано никаких изменений в ходе работ по сооружению пусковых площадок для баллистических ракет средней и промежуточной дальности на Кубе. Работы продолжаются в последние несколько дней. С 23 октября вооруженные силы Кубы находятся в состоянии готовности. Есть данные о том, что отлавливаются диссиденты и подозреваемые в диссидентстве. Советские вооруженные силы приводятся в состояние боевой готовности, некоторые части уже в состоянии готовности. Тем не менее серьезных передислокаций войск не наблюдалось. Хотя степень готовности очень высока.

Маккоун заговорил о советских судах на подходе к Кубе, часть выступления засекречена. Из того, что можно понять: восемь судов продолжали движение, из которых пять — танкеры, а два везут мирные грузы. «Беловодск» под подозрением.

Потом Маккоун затронул проблему обмена захваченных в апреле 1961 года 1200 участников вторжения в заливе Свиней.

— Мы получили от Кастро список лекарств и продуктов, который мы обсуждали с Донованом и отправили им 20-го октября в воскресенье (на самом деле в субботу — В.Н.). Список достаточно обширный. Интересно, что 27 % составляют продукты детского питания. Требуется много плазмы, в три раза больше годового потребления. Мы не произвели оценки всех продуктов, указанных в списке, а отдали его для анализа оптовым медицинским компаниям, которые составят отчет. Жители Гаваны очень обеспокоены; на крышах домов устанавливаются зенитные орудия. Все войска находятся в высокой степени боеготовности.

— Интересно, можем ли мы получить с Кубы что-то вроде отчета или анализа, чтобы мы составили представление о моральном состоянии жителей и их отношении ко всему этому, — произнес Кеннеди.

Ответ Маккоуна остался засекреченным. Далее в разговор вступил Макнамара.

— Господин президент, рано утром, в 7.00 по местному времени, то есть около 6.00 по восточному времени, был отдан приказ нашим судам, в частности эсминцу, о перехвате «Бухареста», советского танкера. Мы спросили, как это судно называется, куда и откуда направляется, что на его борту. С «Бухареста» нам ответили, что он следует из Черного моря к Гаване, и что на нем перевозятся нефтепродукты. Насколько мы знаем, стороны более не обменивались никакими репликами. Эсминцу был отдан приказ вести наблюдение за «Бухарестом».

— Есть ли какие-нибудь другие, которые можем взять на абордаж? — спросил президент.

— Много судов, не принадлежащих Советскому Союзу, — ответил Макнамара. — Но для того, чтобы уполномочить адмирала Деннисона, нам нужно отдать распоряжение и сделать это как можно скорее. Думаю, очень желательно так сделать.

— Какой корабль станет следующим? И когда к нам пойдет следующее советское судно?

— Следующее советское судно, представляющее для нас интерес, — задумался Макнамара. — Я сказал «представляющее для нас интерес», так как мы не знаем, где находится это пассажирское судно. Мы произвели вычисление пути и пришли к выводу, что оно находится в районе плюс-минус 100 миль от зоны. Но не думаю, что стоит с этим связываться. Похоже, что это пассажирское судно. Несомненно, оно перевозит груз, но там сотни людей. Лучше избежать неприятностей. Очевидно, что Советский Союз отдал распоряжение Кубе действовать очень осторожно. Это касается наблюдений с воздуха, проводимых на небольшой высоте, и возможного дальнейшего наращивания нашей военной мощи. Похоже, что кубинцам было велено не открывать огонь по американским самолетам. И более того, было еще одно распоряжение о том, чтобы МиГи на Кубе не поднимались в воздух.

— Может быть, кто-нибудь из русских мне когда-нибудь объяснит, почему они их не замаскировали раньше, — не переставал удивляться Кеннеди. — И почему они делают это сейчас?

— Удивительное дело, — согласился Макнамара. — Но теперь, мы читаем их мысли с большим успехом, чем 72 часа назад. И нет никаких сомнений в том, что им отдан приказ все быстро замаскировать. А поскольку маскировочные материалы намокли, их растянули на земле и сушат. И как только они просохнут, все будет ими укрыто. Они маскируют грузовики, строителей, ракеты. Просто фантастическое развитие событий.

— Почему бы нам не вернуться к тому факту, что политическая ситуация в ООН и почти везде вообще такова, что нам желательно пропустить «Бухарест», не высылая запрос на его обыск, — осторожничал Кеннеди. — Какой будет политический резонанс, если мы его пропустим? Нам лучше поднять этот вопрос сегодня или нам выгоднее отложить это на завтра?

— Когда судно прибудет на Кубу? — уточнил Роберт Кеннеди.

— Насколько нам известно, «Бухарест» делает 17 узлов и находится в 500 милях от Кубы, следовательно, оно прибудет где-то завтра.

Раск согласился:

— С моей точки зрения, танкер — не лучший пример. Я имею в виду, что у нас нет списка запрещенных материалов, и если на их палубе не видно ракет, то там не остается места для чего-либо другого.

— Конечно, определенно, мы не должны его разворачивать, — проявил разумный подход президент.

— Важно взять на абордаж русское судно, — прозвучал голос из зала.

— Да, но ничего серьезного не происходит, — заметил Кеннеди. — Самые опасные суда развернулись. Очевидно, они не хотят, чтобы мы их захватили. Что мы выиграем, если его пропустим?

— «Бухарест»? — уточнил Макнамара. — Только то, что избежим ситуации, когда будет обстреляно судно, которое в глазах общественности является примером судна, не перевозящего запретных грузов.

— Не лучший прецедент, — повторил Раск.

— Другое судно намного лучше, — не унимался Макнамара.

— Полагаю, мы можем сказать, что на данный период русские соблюдают карантин, — констатировал Роберт Кеннеди. — Они развернули все остальные суда.

Президент Кеннеди размышлял:

— Дело в том, что, как уже отметил Бобби, карантин в определенной степени уже можно считать успешным, так как часть судов развернулась. В результате карантина 14 судов повернули назад. Проблематичным является то, что нам придется захватить русское судно, а Хрущев говорит, что не допустит этого. Вопрос в том, когда будет лучше, чтобы это случилось: сегодня или завтра. Как только мы остановим судно и поймем, что будет происходить потом, мне кажется, что если через день или позднее мы внесем ГСМ в карантинный лист на основании того, что пусковые площадки продолжают, как вы говорите…

— Да, и самолеты Ил-28 собираются, — подхватил Макнамара. — Поэтому мы внесем в список авиационный бензин.

Затем коротко обсудили ответ президента У Тану, согласовали его со Стивенсоном, подсократили и отправили в Нью-Йорк. Ответ выглядел так: «Хочу выразить глубокую признательность Вам за Ваше послание, которое я получил вчера.

Как мы заявили в Совете Безопасности, настоящая угроза возникла вследствие того, что на Кубу тайным образом были ввезены наступательные вооружения; решение этой проблемы — устранение этих вооружений.

В нашем послании и заявлении, сделанном в Совете Безопасности вчера вечером, вы сделали несколько предложений и предложили начать предварительные переговоры для того, чтобы выяснить, возможно ли прийти к согласию в сложившейся ситуации.

Посол Стивенсон готов обсудить эти меры с вами. Хочу заверить вас в нашем желании достичь удовлетворительного решения этой проблемы мирным способом».

Ни о чем.

После этого «Экском» перешел к обсуждению дипломатических вопросов.

— Бразилия обратилась к нам с очень интересным предложением: объявить Латинскую Америку безъядерной зоной, — рассказал Раск. — Эта идея быстро распространится. Очень вероятно, что она быстро найдет отклик и в Африке.

Президент был не в восторге от этой идеи.

— Мы даже не знаем, есть ли ядерное оружие на Кубе.

— Но понимаете, есть блок, в который входят 50 государств, — напомнил Раск о существовании третьего мира.

— Это значит, нам нужно уйти из Марокко? — возмутился Диллон.

— Нет, это не так, — успокоил Кеннеди. — У нас нет ядерного оружия на базах в Марокко.

За столом начался бурный обмен репликами, из которого был слышен голос Раска:

— Я хотел упомянуть о такой возможности. Это может сильно повлиять на Генеральную Ассамблею и на весь мир и оказать давление на Советский Союз из-за присутствия этого оружия на Кубе.

Кеннеди вернул обсуждение на землю:

— Вчера вечером мы направили ответ Хрущеву, не так ли?

— Да, — подтвердил Банди — Письма у Теда Соренсена. Одну минуту. Вы хотите, чтобы я зачитал их?

— Да, прочтите то, что относится к делу, для тех, кто еще не…

— Это длинное письмо от Хрущева о нашей аморальности, о том, что карантин ни к чему не ведет, что ОАГ ни на что не годится, и что советский народ будет бороться вместе с ними. Я зачитаю несколько последних абзацев, — сказал Банди и заметил. — Вчера вечером мы это проверили, возможно, самый интересный комментарий сделал посол Томпсон. Томми, зачтите это, пожалуйста.

— Как я понял, в этом письме говорится о начале силового сопротивления, что вынуждает нас перейти к силовым мерам, — заявил Томпсон.

— Вчера вечером мы направили ответ президента.

Банди его зачитал.

— Нам нужно перейти к более интенсивным действиям, — сделал вывод Макнамара. — Но как нам это сделать?

Президент принял решение:

— Вот, что нужно делать. Давайте подождем. Мы всегда можем захватить это судно. Мы можем это сделать, как вы говорите, «глаза в глаза». Мы можем подождать Хрущева или У Тана. Окей, у нас еще есть 6 или 7 часов, чтобы взять на абордаж «Бухарест». Мы встретимся сегодня в 5:00. Подумаем об этом еще.

— Вы можете захватить танкер, не взрывая его, Боб? — поинтересовался Роберт Кеннеди у Макнамары.

— Да, — неуверенно ответил министр обороны[1379].

Ситуация с «Бухарестом» разрешится благополучно. Приказ остановить его пришел на эсминец «Блэнди», на борту которого находился Хухтхаузен. Вот его рассказ.

«Командование Атлантического флота по какой-то причине отозвало эсминец, и “Бухарест” продолжил движение на Кубу на скорости семнадцать узлов. Потом Вашингтон передумал, и находящийся в относительной близости к танкеру “Аделфи” (командующий ударной группы “Эссекса”) получил приказ выделить эсминец для перехвата “Бухареста” и сопровождения его до самой Гаваны. “Блэнди”, готовящийся остановить “Юрия Гагарина” и выслать на него досмотровую группу, оказался ближайшим к “Бухаресту” эсминцем. Коммандер, старпом и коммодор Моррисон опять собрались в штурманской рубке позади мостика и стали готовить курс перехвата; чуть позже с новыми курсом и скоростью для перехвата “Бухареста” на мостик примчался Келли…

Мы нашли советский танкер “Бухарест” и несколько часов догоняли его, потом нагнали медленно шедший танкер и заняли место справа и позади его кормы. “Аделфи” приказал нам оставаться с танкером и ждать дальнейших указаний». Готовились направить на «Бухарест» досмотровую группу. В качестве переговорщика собирались использовать инженера ремонтного дивизиона Дубицкого, который родился в Чехии и немного говорил по-русски[1380].

«Бухарест» подошел к блокадному рубежу. После ритуала опознания его пропустили сквозь строй, но за ним неотступно до самой гавани следовал американский эсминец.

«Наконец, он пересекает, не останавливаясь, эту черту, — писал Добрынин. — Но американские военные корабли не стреляют, пропускают его дальше. Общий вздох облегчения. И прежде всего у всех сотрудников нашего посольства. Угроза непосредственного военного столкновения на море была несколько отодвинута, продолжались лихорадочные дипломатические поиски компромиссного выхода»[1381].

«Мы позволили советскому танкеру пройти через блокаду, потому что, как казалось, он не вез ничего кроме нефти, и для нашего первого причаливания и инспекции мы остановили корабль из другой страны, чтобы не начинать с судна из Советского Союза»[1382], — объяснял Дин Раск.

«До Гаваны оставалось около шестидесяти миль, — писал Хухтхаузен. — Личный состав досмотровых групп сменялся каждые два часа, свободная смена отправлялась вниз подкрепиться пайком и кофе. Мы никогда не узнали, как бы все вышло, окажись досмотровая группа на борту танкера. После четырех часов ожидания нам неожиданно приказали прекратить выполнение этой задачи и вернуться в состав ПУГ “Эссекса”, которая продолжала работать на севере с контактом “С 18” — предположительно, подводной лодкой»[1383].

У Большакова вновь была важная встреча. На сей раз посланцем от Роберта Кеннеди выступил репортер Фрэнк Хоулмен.

Историки военной разведки пишут: «В ходе встречи Хоулмен сказал Большакову, что Р. Кеннеди и его друзья считают, что действия Советского Союза на Кубе, кроме других мотивов, являются ответом на создание Соединенными Штатами ракетных баз в Турции и Италии. В связи с этим, продолжал Хоулмен, Р. Кеннеди и его друзья считают возможным обсудить следующую сделку: США ликвидируют ракетные базы в Турции, а СССР — на Кубе. Условия такой сделки можно обсудить не в обстановке взаимных угроз, а спокойно.

25 октября предложение об “обмене американской базы в Турции на советскую ракетную базу на Кубе” прозвучало вполне конкретно. Был назван и автор этой идеи — Р. Кеннеди, за спиной которого стояли “его друзья”, первым среди которых был президент США.

Большаков и резидент ГРУ подготовили и направили в Центр срочное донесение с подробным (дословным) изложением предложения, которое сообщил Хоулмен. В конце донесения резидент добавил: «Предложение об указанной выше “сделке” было высказано и Бартлетом во время его встречи с “Марком”. Это предложение неофициальных лиц, стоящих близко к президенту, является, по-видимому, зондажом наших позиций по вопросам возможного урегулирования кубинской проблемы»[1384].

25 октября. Да или нет?!

Между тем настоящая битва развернулась в Организации Объединенных Наций.

1025-е заседание СБ ООН, которое началось в 16.00 25 октября, вошло в историю. Его транслировали в прямом эфире, превратив во всемирное шоу. В США выступление на нем американского представителя Эдлая Стивенсона до сих пор рассматривается как один из образцов высокого дипломатического и ораторского искусства.

За столом Совета Безопасности помимо представителей пяти постоянных членов (причем Китай был представлен Тайванем), сидели послы Венесуэлы, Ганы, Ирландии, Объединенной Арабской Республики (ОАР), Румынии и Чили, а также специально приглашенный кубинский постпред в ООН Марио Гарсиа Инчаустеги.

Зорин председательствовал и предоставил слово Стивенсону. Белый дом и Госдепартамент позаботились, чтобы у него был полный набор лучших фотографий советских ракетных установок на Кубе. Под включенные телекамеры он сразу обратился прямо к Зорину:

— Сегодня мы должны обратить внимание на ситуацию, сложившуюся в результате размещения ядерной ударной силы на Кубе. В этой связи я хочу сказать с самого начала, что мое правительство приветствует позицию, занятую вчера Советским Союзом и сводящуюся к тому, чтобы избегать непосредственного соприкосновения в зоне карантина. Мы также приветствуем заверения, содержащиеся в письме председателя Хрущева лорду Расселу, о том, что Советский Союз не примет в связи с этим кризисом никаких безрассудных действий. Но больше всего мы приветствуем сообщение о том, что господин Хрущев согласен с предложениями, выдвинутыми Генеральным Секретарем. Возможно, это сообщение будет здесь сегодня подтверждено.

Я не имею намерения задерживать внимание Совета сколько-нибудь подробным рассмотрением советского и кубинского ответов на нашу жалобу. Каковы будут выступления коммунистических представителей, можно легко предвидеть.

Утверждения Советского Союза, по существу, сводятся к тому, что не Советский Союз создал угрозу миру, тайно устанавливая ракеты на Кубе, а Соединенные Штаты вызвали кризис тем, что обнаружили эти установки и сообщили о них. Признаюсь, мне впервые приходится слышать, что преступлением является не сама кража, а ее обнаружение и что угрозу представляют не тайные ракеты на Кубе, а их обнаружение и принятие ограниченных мер, с тем чтобы помешать в дальнейшем их ввозу с помощью карантина. Угроза возникает не потому, что страны Западного полушария объединили усилия для принятия необходимых мер в целях своей самозащиты, а потому, что Советский Союз создал очаг ядерной угрозы в Западном полушарии.

Однако председатель Хрущев не отрицал этих фактов в своем письме к лорду Расселу, не отрицал их и посол Зорин во вторник вечером (1022-е заседание), и если на этот счет все еще имеются сомнения, мы будем рады продемонстрировать сомневающимся фотодоказательства.

Переходя к другому вопросу, я хотел бы обратить внимание на высказанное советским представителем замечание о том, что мы имеем 35 баз в других странах. Дело в том, что ракеты, подобные тем, которые устанавливаются на Кубе, имеются на вооружении только у трех наших союзников. Они были установлены там исключительно в силу решения, принятого главами правительств в декабре 1957 года, которые были вынуждены санкционировать подобные меры в результате принятого до этого Советским Союзом решения об установке его собственных ракет, способных уничтожить страны Западной Европы…

Завершив быстро весь процесс оснащения Кубы ядерным оружием, Советский Союз был бы в состоянии потребовать поддержания и сохранения в неприкосновенности статус-кво, и если бы мы задержались с проведением наших контрмер, оснащение Кубы ядерным оружием было бы незамедлительно завершено.

Одна из стартовых площадок, как я уже сказал, была сооружена за 24 часа. Одна из таких ракет, оснащенная ночью ядерной боеголовкой и нацеленная на Нью-Йорк, может опуститься на крышу этого здания через пять минут после запуска…

Совет Безопасности собрался сейчас по инициативе Соединенных Штатов. После того как в рамках Западного полушария нами приняты все меры, о которых здесь упоминалось, мы хотели бы, чтобы политический механизм — механизм Организации Объединенных Наций — взял на себя задачу уменьшить создавшуюся напряженность и приложил свои усилия для устранения данной угрозы миру и для обеспечения вывоза за пределы этого полушария наступательного ядерного оружия и последующего снятия карантина…

Но я хотел бы просить тех, кто занимает такую позицию, поставить себя на место Организации американских государств и решить, что они сделали бы перед лицом оснащения Кубы ядерным оружием. Должны ли мы были бездействовать, пока точат нож? Должны ли мы были стоять безразлично в стороне и ждать, когда нам перережут горло?

В заключение Стивенсон прочел ответ Кеннеди на письмо У Тана.

Затем слово было предоставлено Гарсиа Инчаустеги:

— Заявление, которое только что сделал представитель правительства Соединенных Штатов, основано на блефе, оно служит наилучшим доказательством того, что серьезный кризис вызван правительством Соединенных Штатов, предпринявшим против народа и революционного правительства Кубы односторонние меры военного характера.

Представитель Соединенных Штатов не представил никаких основательных доказательств, чтобы подкрепить утверждение своего президента о том, будто Куба создает ядерную угрозу для стран Западного полушария. Оружие, которым располагает Куба, носит исключительно оборонительный характер. Это то оружие, которое мы вынуждены были приобрести перед лицом агрессивной, интервенционистской политики правительства Соединенных Штатов в отношении Кубы.

Позиция, занимаемая Соединенными Штатами, — еще одно доказательство их маневров, к которым они прибегают с целью скрыть свои выпады и агрессию, направленные против нашей территории, нашего суверенитета и нашей независимости.

Здесь Зорин взял слово уже не как председательствующий, а как представитель СССР. Его положение усугублялось тем, что до того момента он так и не получил никакой информации из Москвы даже о самом факте размещения наших ракет на Кубе.

— Вся речь господина Стивенсона, как это нетрудно заметить, носила на сегодняшнем заседании оборонительный характер. Он пытался уверить Совет в том, что действия Соединенных Штатов, вызвавшие серьезный кризис в мире, имеют какое-то оправдание. Он пытался доказывать, что Соединенные Штаты не могли поступить иначе, как только объявив самочинную блокаду и предприняв фактически пиратские действия на море, и что иначе не могла поступить Организация американских государств, которая в этом случае действовала под нажимом Соединенных Штатов Америки.

Главным мотивом действий Соединенных Штатов, как это пытался доказать господин Стивенсон сегодня, являлись якобы действия Советского Союза и самой Кубы по доставке на Кубу ядерного оружия, наступательных установок и т. п. И он хотел показать, что все это общеизвестно, что это является аксиомой и что в таких условиях ничего другого нельзя было предпринять, как только объявить блокаду, нарушить Устав и общепризнанные принципы международного права…

Дело тут вовсе не в каких-то фактах ввоза наступательного оружия на Кубу, а дело в агрессивных намерениях Соединенных Штатов по отношению к Кубе, в этом суть проблемы…

Представители независимых стран, не связанных с военными блоками, открыто заявили на Совете — мы слышали их заявления вчера, — что блокада — это незаконное дело, она противоречит Уставу Организации Объединенных Наций и общепризнанным нормам международного права; они выступили в защиту права Кубы строить свою оборону, как она считает это необходимым для себя; они выступили в защиту права кубинского народа на независимость, на независимое существование кубинского государства, и они открыто осудили эти агрессивные действия Соединенных Штатов Америки. Они выступали не только от своего имени, они выступали от имени, как заявил уважаемый представитель Объединенной Арабской Республики, более чем 40 государств стран Азии и Африки, которые не связаны с военными блоками…

Почему, спрашивается, президент Соединенных Штатов, принимая министра другой державы, которую правительство Соединенных Штатов обвиняет в посылке наступательного оружия против Соединенных Штатов на Кубу, ни словом не обмолвился с министром иностранных дел Советского Союза об этих «неопровержимых фактах»? Почему? Потому что нет этих фактов. Никаких фактов нет в руках правительства Соединенных Штатов, кроме фальшивок разведывательного управления Соединенных Штатов, которые выставляются в залах для наблюдения и рассылаются в печать. Фальшивки — вот что есть в руках Соединенных Штатов!..

18 октября президент Соединенных Штатов ничего не предъявил министру иностранных дел Советского Союза, а 22 октября он объявил блокаду и заявил, что будет топить суда Советского Союза. Разве это нормальная политика со стороны великой державы, соблюдающей принципы Устава и нормы международного права? Нет, это разбой на большой дороге, а нормальная политика великой державы несовместима с таким разбоем.

Господин Стивенсон, вы, выступая на сессии Генеральной Ассамблеи, говорили, что Соединенные Штаты стоят за мирную, нормальную и тихую дипломатию, они против «холодной войны», они против каких-либо действий, которые могут взбудоражить мир и создать напряженную обстановку. Где же ваша дипломатия? Где же она?

Видно, что правительство Соединенных Штатов сознательно обострило кризис, сознательно подготовило провокацию и пыталось прикрыть ее обсуждением в Совете Безопасности тогда, когда не было для этого никаких оснований. Но так вести мировую политику нельзя. Такие авантюристические шаги могут привести к катастрофическим последствиям для всего мира. И об этом советское правительство предупреждало Соединенные Штаты и весь мир.

Ответ Стивенсона был беспощадным:

— Я должен вам сказать, господин Зорин, что я не обладаю такой же, как у вас, способностью делать свои выступления туманными, искажать факты, говорить на путаном языке и двусмысленно; и должен признаться вам, я рад, что не обладаю такими способностями. Господин посол, разрешите мне сказать вам следующее: у нас есть доказательства. У нас они есть, и они ясны и неопровержимы. И я еще должен добавить, кроме того, что это оружие следует вывезти с Кубы.

Но я также должен сказать вам, сэр, что в действительности в мире произошли изменения. Вы, Советский Союз, послали это оружие на Кубу. Вы, Советский Союз, нарушили равновесие сил в мире. Вы, Советский Союз, создали эту новую угрозу, а не Соединенные Штаты.

С наигранным негодованием вы задавали вопрос, почему президент в прошлый четверг не сказал господину Громыко относительно имевшихся у нас доказательств, то есть как раз в то самое время, когда господин Громыко спокойно отрицал, что Советский Союз создает стартовые площадки для такого оружия в Новом Свете. Хорошо, я скажу вам почему. Это было так потому, что мы собирали доказательства, — и, возможно, мир извлечет для себя урок, увидев, как далеко заходит официальный представитель Советского Союза в своем вероломстве. Возможно, мы хотели установить, не находимся ли мы перед лицом еще одного обмана в том, что касается ядерного оружия, как это было год назад, когда Советский Союз тайно нарушил мораторий на проведение ядерных испытаний. И раз уж мы задаем друг другу вопросы, позвольте и мне спросить, почему ваше правительство, ваш министр иностранных дел преднамеренно, цинично вводил нас в заблуждение относительно установки ядерного оружия на Кубе?

Наконец, господин Зорин, я хочу напомнить вам, что на днях вы не отрицали существования такого оружия. Напротив, мы слышали, что оно внезапно приобрело оборонительный характер. Но сегодня вновь, если я вас правильно понял, вы в новом порыве риторического сарказма говорите, что оно не существует или что мы не доказали его существования.

Очень хорошо, сэр, но тогда позвольте мне задать вам простой вопрос: отрицаете ли вы, посол Зорин, что Советский Союз установил и продолжает устанавливать на Кубе ракеты среднего и выше среднего радиуса действия и сооружать стартовые площадки? Да или нет? Вам нет необходимости ждать перевода. Да или нет?

— Я нахожусь не в американском суде и поэтому не хочу отвечать на вопрос, который задается тоном прокурора, — парировал Зорин. — Вы получите ответ в свое время в моем выступлении в качестве представителя Советского Союза.

— Сейчас вы находитесь перед судом мирового общественного мнения, и вы можете ответить «да» или «нет». Вы отрицали, что это оружие существует; и я хочу знать, правильно ли я вас понял.

— Продолжайте вашу речь, господин Стивенсон. В свое время вы получите ответ.

— Я готов ждать ответа на свой вопрос хоть до греческих календ, если таково Ваше решение. Я также готов представить доказательства в этом зале.

После короткой реплики чилийского представителя Стивенсон продолжил:

— Я не думаю, что кто-либо в этом зале, за исключением, возможно, представителя Советского Союза, будет подвергать сомнению факты, но учитывая его выступления и заявления советского правительства вплоть до четверга на прошлой неделе, когда господин Громыко отрицал наличие таких ракет на Кубе, а также какого-либо намерения их устанавливать, я собираюсь представить часть доказательств прямо сейчас. Если мне будет дано несколько минут, мы установим в глубине зала стенд, и я надеюсь, что он будет виден всем.

На первой серии фотоснимков показан район острова Кубы к северу от деревни Канделариа, близ Сан-Кристобаля, к юго-западу от Гаваны. Карта вместе с приложенной к ней небольшой фотографией точно показывает, в какой части Кубы расположен этот район. На первом фотоснимке этот район показан в конце августа 1962 года. В то время, если это видно вам с ваших мест, данный район был всего лишь тихой сельской местностью. На втором фотоснимке изображен тот же район в один из дней на прошлой неделе. Туда прибыло несколько машин и появились палатки, сооружены новые подъездные пути и улучшена главная дорога.

Третий фотоснимок, сделанный всего лишь 24 часа спустя, показывает оборудование для установки батальона ракет среднего радиуса действия. Имеются палатки для 400 или 500 человек. В конце нового подъездного пути показаны семь тележек для ракет 1000-мильного радиуса действия. Имеется также четыре подъемника для установки этих тележек в вертикальное пусковое положение. Эта ракета — мобильное оружие, которое можно очень быстро перевозить с одного места на другое. Она полностью идентична тем ракетам 1000-мильного радиуса действия, которые демонстрировались на парадах в Москве. Напоминаю вам, что на все это потребовалось 24 часа.

Вторая серия фотоснимков, которую вы все можете посмотреть в свободное время, состоит из трех, сделанных один за другим, увеличенных фотоснимков другой ракетной базы того же типа в районе Сан-Кристобаля. Эти увеличенные фотоснимки ясно показывают шесть таких ракет на тележках и три подъемника. Это всего лишь один пример установки первого типа баллистических ракет на Кубе.

Второй тип установок предназначен для ракет выше среднего радиуса действия с дальностью около 2200 миль. Каждая площадка этого типа имеет четыре пусковые установки. На этой серии фотоснимков показана пусковая площадка, сооружаемая около Гуанахая, к юго-западу от Гаваны. Как и в первой серии фотоснимков, имеется карта, и на небольшом фотоснимке изображен этот район в конце августа 1962 года, когда там не было заметно какой-либо деятельности военного характера. На втором фотоснимке крупным планом показан тот же район спустя примерно шесть недель. Здесь, вы видите, прилагаются большие усилия, для того чтобы быстро завершить строительство пусковой площадки. Фотоснимки показывают процесс строительства двух бетонных бункеров или центров управления — по одному для каждой пары пусковых установок. На снимке также видны толстые бетонные стены, сооружаемые для защиты машин и снаряжения от пламени ракетных двигателей. На них видны кабельные линии, ведущие от пусковой установки к бункерам. Они также показывают сооружение больших зданий из напряженного бетона. Здание с массивным сводом вполне может быть предназначено для того, чтобы служить хранилищем для ядерных боеголовок. Строительство еще не завершено, и боеголовок не видно…

Кроме ракет Советский Союз доставляет на Кубу и другие виды наступательного оружия. На следующем снимке показан аэродром около Сан-Хулиана в западной части Кубы. На этом аэродроме видны 22 упаковочные тары, предназначенные для транспортировки фюзеляжей советских бомбардировщиков Ильюшин-28. Четыре корпуса уже распакованы, и одна из машин уже частично собрана. Эти бомбардировщики, иногда называемые «гончими», имеют радиус действия примерно 750 миль и способны нести ядерное оружие. На этом же аэродроме можно видеть одну из установок управляемых зенитных ракет класса «земля — воздух», по шесть ракет на одну установку, которые сейчас опоясывают все побережье Кубы…

Это оружие, эти пусковые установки, эти самолеты — из которых мы показали лишь небольшую часть — входят в состав значительно более крупного боевого комплекса, того, что называют системой вооружения. Для того чтобы содержать этот комплекс, чтобы управлять этой современной системой вооружения, Советский Союз послал на Кубу большое число военнослужащих, достигающее сейчас нескольких тысяч.

В данный момент мне больше нечего добавить к уже сказанному.

Демонстрация советских ракет и военных сооружений произвела на присутствовавших и телезрителей сильное впечатление.

Представители Ганы и ОАЭ вновь подтвердили приверженность группы из пятидесяти стран, от имени которых они выступали, к дипломатическому разрешению конфликта и приветствовали «данные президентом Кеннеди господину Стивенсону инструкции немедленно обсудить меры, предложенные Исполняющим обязанности Генерального секретаря У Таном»:

— Мы отмечаем желание господина Кеннеди найти удовлетворительное и мирное решение этой проблемы. Это вызывающий удовлетворение шаг вперед и, по нашему мнению, шаг в нужном направлении, которому должны следовать все члены Совета.

Мы также приветствуем письмо председателя Хрущева на имя Исполняющего обязанности Генерального секретаря, выражающее согласие с его предложениями, отвечающими интересам мира, и я полагаю, что настало время для встречи двух сторон. Это поистине исторический момент, и мне думается, что членам Совета следует по-деловому взяться за подготовку условий для переговоров. Давайте воспользуемся заявлениями обеих сторон об их добрых намерениях и сделаем так, чтобы их переговоры начались без промедления».

Зорин вновь взял слово как представитель Советского Союза.

— Я ограничусь кратким ответом. Собственно, ответ господину Стивенсону и правительству Соединенных Штатов уже был дан правительством Советского Союза. Я позволю себе напомнить этот ответ, содержавшийся в заявлении ТАСС от 11 сентября: «Правительство Советского Союза уполномочило ТАСС заявить также, что Советскому Союзу не требуется перемещать в какую-то другую страну, например на Кубу, имеющиеся у него средства для отражения агрессии, для ответного удара. Наши ядерные средства являются настолько мощными по своей взрывной силе, и Советский Союз располагает настолько мощными ракетоносителями этих ядерных зарядов, что нет нужды искать место для их размещения где-то за пределами Советского Союза».

Вот вам ответ на вопрос, который вас интересует. У нас нет нужды размещать где бы то ни было — в том числе и на Кубе — наши мощные ракеты и ядерные средства. Поэтому вопросы, которые пытался задавать господин Стивенсон, — собственно говоря, риторические вопросы и ничего больше.

Второе замечание, которое я хотел бы сделать, касается так называемых доказательств и фотографий, демонстрировавшихся здесь господином Стивенсоном. Подобного рода прием уже был использован господином Стивенсоном, но безуспешно, в апреле 1961 года. Он на заседании Первого комитета Генеральной Ассамблеи 15 апреля 1961 года (все могут это проверить по стенограмме) демонстрировал нам фотографии самолета, якобы принадлежащего вооруженным силам Кубы, который якобы обстрелял Гавану. Показывая нам всем эти фотографии, господин Стивенсон сказал: «Вот видите, на этом самолете есть опознавательные знаки Кубинской Республики».

Это реальный факт. Вы отрицать этого не можете. Какая же цена всем вашим фотографиям? Кто раз соврал, в другой раз тому не поверят. Поэтому, господин Стивенсон, ваши фотографии мы рассматривать не собираемся. Если бы у вас было что-нибудь в качестве серьезного доказательства, вы должны были бы предъявить это… в дипломатическом порядке правительству, которое вы обвиняете. Вы этого не сделали, вы используете трибуну Совета Безопасности для шоу, для показа ваших фотографий. Я думаю, что это несерьезно. Я был более высокого мнения о вас лично. К сожалению, я ошибся. Я об этом очень сожалею.

И последнее. Я полагаю, что все эти представления и показы свидетельствуют лишь об одном — о желании увести Совет в сторону от главного вопроса: от нарушения Соединенными Штатами общепризнанных норм международного права и Устава Организации Объединенных Наций, о самочинном объявлении блокады, которая является актом войны. Увести от этого в сторону — ваша главная задача, и вы поэтому демонстрируете всякого рода подобные фальсифицированные снимки.

Стивенсон не смог смолчать.

— Я не получил прямого ответа на свой вопрос. Как сказал представитель Советского Союза, официальный ответ Советского Союза содержится в заявлении ТАСС о том, что СССР нет необходимости размещать ракеты на Кубе. Я согласен: у СССР нет такой необходимости. На вопрос заключается не в том, нужны ли Советскому Союзу ракеты на Кубе. Вопрос состоит в следующем: имеет СССР ракеты на Кубе или нет? И этот вопрос остается без ответа. Впрочем, я знал, что на него не будет дано ответа.

Что же касается подлинности фотографий, о чем господин Зорин говорил с таким сарказмом, я хотел бы знать, не захочет ли Советский Союз попросить своих кубинских коллег, чтобы они согласились на посещение указанных мест группой наблюдателей Организации Объединенных Наций. В таком случае, господин Зорин, заверяю вас, мы очень быстро укажем им расположение данных мест. Наша задача, господин Зорин, в том, чтобы спасти мир. Если вы готовы предпринять усилия для этого, то мы тоже готовы.

Заседание закрылось в 19.25[1385].

В Белом доме с нескрываемым удовольствием посмотрели это шоу.

Дин Раск был в восторге: «Эдлай Стивенсон блестяще представил наше дело в Объединенных Нациях»[1386].

Фидель Кастро, тоже не отрывавший взгляд от телевизора, напротив, недоумевал: «Советы отвергали очевидное, отрицали подлинность этих фотографий. Начались дебаты. Все было импровизацией. Дипломаты не готовили речи. Было ошибкой отрицать помощь Кубе, которая была суверенной страной со своим правом защищаться»[1387].

Заседание Совета Безопасности, несомненно, смотрели и в советском посольстве. Но в его донесениях в тот день говорилось о других вещах, и сами эти донесения не сильно помогали в принятии решений в Москве.

Посольство сообщало в Москву, что «обстановка в Вашингтоне остается весьма напряженной. В прессе появляются сообщения о том, что правительство США обсуждает возможность массового налета американской авиации на строящиеся на Кубе ракетные площадки. Некоторые источники сообщают, что наиболее воинственную линию в правительстве занимают Р. Кеннеди, Банди и военные, которые настаивают на ликвидации ракетных баз на Кубе.

Возможно, эта информация носит сознательно направленный характер, чтобы оказать на нас дополнительное давление. Вместе с тем следует считаться с тем, что сам президент, как азартный игрок, по существу, поставил на карту свою репутацию государственного и политического деятеля и связанные с этим перспективы переизбрания в 1964 году. Вот почему нельзя исключать возможности того, что он может, особенно учитывая его окружение, пойти на такие крайние шаги, как бомбардировка ракетных баз на Кубе или даже, может быть, вторжение на Кубу, хотя последнее явно менее вероятно».

Посольство отмечало общее нагнетание обстановки в США по радио, телевидению и в прессе, включая сообщения из различных штатов о приведении в полную боевую готовность систем гражданской обороны, противоатомных убежищ, о закупках населением продуктов и других товаров первой необходимости[1388].

Около 18.00 президент Кеннеди, довольный тем, как Стивенсон делал свою работу, позвонил британскому премьеру Макмиллану, который провел нелегкий день в палате общин.

— Как ваше выступление, господин премьер-министр? — поинтересовался Кеннеди.

— Очень хорошо. Палата прекрасно меня приняла. Я вам выслал текст своей речи, считаю, что ее очень хорошо приняли. Я отметил все необходимые моменты, особенно касательно вашего заявления от 11 сентября (на самом деле 13 сентября. — В.Н.) и обмане со стороны русских. На это очень хорошо отреагировали.

— Господин премьер-министр, у нас есть второе послание от У Тана, с которым вы, возможно, знакомы. В нем он просит Хрущева не отправлять туда корабли, а нас — избежать конфронтации. И мы в ответном послании говорим о том, что если он прекратит направлять суда, то, конечно же, мы избежим конфронтации.

Как вам известно, 14 кораблей развернулись, и возможно, на них был военный груз. Мы остановили один танкер («Бухарест». — В.Н.) и спросили, куда он следует, а с него нам ответили, что он направляется из Черного моря на Кубу и везет нефть. Определенно, это был танкер, и мы его пропустили.

— Большое спасибо. Я только что ознакомился с вашим посланием к У Тану, которое мне показалось, если можно так выразиться, очень искусным и жестким. Потому что вы говорите, что основное — это устранение оружия, и что посол Стивенсон обсудит это с У Таном. Какую позицию должен занять Стивенсон по отношению к У Тану?

— Полчаса назад мы получили еще одно письмо от У Тана, в котором он зашел еще дальше, — проинформировал Кеннеди. — Во втором послании он просит Хрущева не пускать туда корабли. В первом он об этом не просил. Поэтому мы согласимся с этим, так как это послание больше соответствует нашим интересам, чем первое. Теперь нам нужно решить, как мы проведем первый обыск, учитывая то, что теперь вовлечена ООН. Иначе говоря, я не хочу начинать бой с русским кораблем завтра утром, а потом производить обыск в тот момент, когда выяснится, что У Тан уговорил русских на заходить в зону[1389].

Закончив разговор с Макмилланом, Кеннеди присоединился к совещанию «Экскома» в зале Кабинета. Он поставил магнитофон на запись в тот момент, когда Макнамара рассуждал, что делать с пассажирским судном из Восточной Германии, приближавшимся к карантинной зоне:

— К этому времени нам стало известно, что «Volkerfreundschaft» покинул Росток 11 октября, сделал остановку в Ленинграде и вышел в море 13-го числа. Это пассажирское судно, водоизмещением 12 000 тонн, 525 футов в длину, с двумя грузовыми трюмами на носу, тремя на корме и грузоподъемностью шесть или семь тысяч тонн. Обычно на борту перевозится до 392 пассажиров — туристов, но там может быть и 1300 рабочих, включая 550 технических рабочих из Чехии, 25 студентов из Восточной Германии. Я считаю, сэр, у нас могут возникнуть серьезные проблемы, если мы начнем с пассажирского судна.

— Единственное, почему мы хотим захватить это судно, — необходимость рано или поздно доказать, что блокада действует, — заметил президент.

— Могу я сказать о другой стороне медали? — вступил в разговор Роберт Кеннеди. — Вы хотите усилить наблюдение, ужесточить позицию по ГСМ и тому подобное. Если вы пропустите это судно — «Грозный», танкер, русский корабль — это ведь единственное русское судно, которое зайдет в зону в течение последующих 3–4 дней, так как все остальные развернулись. Других русских судов нет.

— Тогда, согласно твоему плану, Боб, мы пропустим восточно-германское судно на основании того, что это пассажирский корабль. Завтра днем у нас должен быть ответ СССР У Тану, что повлияет на судьбу «Грозного». В любом случае, мы можем объявить, что движение кораблей в этой зоне временно приостановлено, — решил президент.

— Ввиду того, что наши наблюдения выявили, что они продолжают работы, — начал Роберт Кеннеди.

Его старший брат продолжил:

— Мы внесем ГСМ в список запрещенных грузов.

— Господин президент, Бобби, я советовал начать блокаду, — заговорил Раск. — На днях я сказал, что танкер — не лучший вариант для первого столкновения. Думаю, что пассажирское судно еще меньше для этого подходит. Если мы откроем огонь по этому кораблю или нам придется его обезвредить, если мы подумаем обо всем этом, как нам придется подбирать людей из воды.

— Я думаю, что, учитывая обращение У Тана, в котором он просит дать русским шанс исправить ситуацию, будет очевидной ошибкой сочетать это с захватом восточногерманского судна, так как пока мы будем пытаться его обезвредить, оно может затонуть… Нам нужно решить, согласны ли мы с этим планом, или мы введем запрет на нефть. Потому… если работы будут продолжаться, нам нужно начать либо эту воздушную операцию, либо ввести запрет на нефть. Нам нужно каким-то способом оказать давление. Потому что работы продолжаются, а мы ничего не предпринимаем[1390].

25 октября в штабе Группы советских войск был проанализирована возможная степень вскрытия позиционного района ракетной группировки, в результате чего был сделан вывод о том, что до 37 % позиций стартовых площадок Ракетных войск стратегического назначения, возможно, уже вскрыты разведкой США. Каждая из них подвергалась одному-двум и даже трем облетам американской разведывательной авиации. «Существовала угроза полного вскрытия всего позиционного района дислокации подразделений РВСН. Это, в свою очередь, могло подтолкнуть американское руководство к решительным действиям»[1391].

Заместитель командующего группой войск Гарбуз напишет: «Накал достиг высшей точки. 25 октября мы перешли в подземный командный пункт, который был оборудован под Гаваной и имел все необходимые средства для управления частями и подразделениями Группы советских войск и взаимодействия с кубинскими военными формированиями. Здесь мы пробыли самые напряженные три дня. Карибский узел постепенно развязывали политики двух конфликтующих сторон. Но войска по-прежнему оставались в ожидании результатов переговоров между советским и американским руководством»[1392].

26 октября. Пятница

Война может начаться уже сегодня

Утром 26 октября в кремлевский кабинет Хрущева хлынул поток самых тревожных новостей. Наиболее неприятная информация пришла по каналам разведки еще глубокой ночью, но пока ее принимали, носили по кабинетам, время шло. А когда бумага дошла до приемной Хрущева, его не решились из-за нее будить.

Информация была такой. Накануне вечером Уоррен Роджерс, известный корреспондент влиятельной газеты «Нью-Йорк геральд трибюн», и Роберт Донован, ее главный редактор, после трудового дня расслаблялись в баре Международного пресс-клуба и шумно прощались с друзьями.

Пентагон выбрал Роджерса своим репортером при вторжении на Кубу, и корреспондент готовился на следующий день вылетать во Флориду для освещения начала операции. Он приводил подробности, рассказывал о десантных кораблях, самолетах с подвешенными под фюзеляж бомбами, бойцах спецназа, ожидавших завтрашней команды.

В пресс-клубе все это выслушал один из сотрудников советского посольства, профессиональный разведчик, завсегдатай этого заведения, где всегда можно было узнать много интересного.

О предстоявшей на следующей день высадке войск на Кубе сотрудники наших спецслужб также услышали от корреспондента агентства «Рейтер» в Вашингтоне П. Хеффернана и агента под кодовым именем «Грэм».

И такой же информацией делился в Гаване кубинский президент Освальдо Дортикос[1393].

Не склонный с ходу доверять донесениям агентурной разведки, Хрущев все же не мог сбрасывать столь угрожающую информацию со счетов и отнесся к ней со всей серьезностью. И, похоже, впервые по-настоящему испугался.

В описании Сергея Хрущева последующие события в Кремле разворачивались так. К десяти утра в кабинет Председателя Правительства зашли члены Президиума ЦК, Малиновский с Громыко. МИД представил проект ответа президенту Кеннеди, но Хрущева он не удовлетворил.

— Нас предупреждают, что война может начаться уже сегодня. Конечно, возможно, информацию подбросили, но риск слишком велик. В Америке происходит настоящий шабаш, военные рвутся в бой. Надо сосредоточиться на главном: если президент США обяжется не нападать на Кубу, мы, как это ни неприятно, заберем свои ракеты. Иначе становится слишком опасно.

Хрущев предложил составить новый ответ тут же всем вместе. Время не ждет, и так после получения послания от Кеннеди прошло более суток.

Коллективное творчество, в котором чувствовалось организующее творческое начало Хрущева, позволило выработать сумбурный документ, требовавший не только расшифровки стенографистками, но и серьезной литературной редакции.

Текст был готов после обеда, когда Президиум вновь собрался. Естественно, вновь возникли замечания и предложения, Хрущев вносил поправки собственной рукой: времени не то что на переделку, но и на повторную перепечатку не оставалось[1394]. Главное в тексте было: советская сторона давала согласие на вывод своих ракет в обмен на гарантии ненападения на Кубу

«Уважаемый господин Президент,

Получил Ваше письмо от 25 октября. Из Вашего письма я почувствовал, что у Вас есть некоторое понимание сложившейся ситуации и сознание ответственности. Это я ценю.

Сейчас мы уже публично обменялись своими оценками событий вокруг Кубы и каждый из нас изложил свое объяснение и свое понимание этих событий. Поэтому я считал бы, что, видимо, продолжение обмена мнениями на таком расстоянии, пусть даже в виде закрытых писем, вряд ли что-либо добавит к тому, что одна сторона уже сказала другой.

Думаю, Вы правильно поймете меня, если Вы действительно заботитесь о благе мира. Мир нужен всем: и капиталистам, если они не потеряли рассудка, и тем более коммунистам, людям, которые умеют ценить не только свою собственную жизнь, но больше всего — жизнь народов. Мы, коммунисты, вообще против всяких войн между государствами и отстаиваем дело мира с тех пор, как появились на свет. Мы всегда рассматривали войну как бедствие, а не как игру и не как средство для достижения определенных целей и тем более — не как самоцель. Наши цели ясны, а средство их достижения — труд. Война является нашим врагом и бедствием для всех народов.

Я вижу, господин Президент, что Вы тоже не лишены чувства беспокойства за судьбы мира, понимания и правильной оценки характера современной войны и того, что война несет с собой. Что вам война даст? Вы угрожаете нам войной. Но Вы же знаете, что самое меньшее, что Вы получите в ответ — это то, что пошлете нам, испытаете те же последствия. И это должно быть ясно нам, людям, облеченным властью, доверием и ответственностью. Мы не должны поддаваться угару и мелким страстям, независимо от того, предстоят ли в той или иной стране выборы или не предстоят. Это все вещи преходящие, а если уж война разразится, то не в нашей власти будет ее задержать, остановить, ибо такова логика войны. Я участвовал в двух войнах и знаю, что война кончается тогда, когда она покатится по городам и селам, сея повсюду смерть и разрушение.

Я заверяю Вас от имени Советского правительства, советского народа, что Ваши доводы относительно наступательного оружия на Кубе не имеют под собой никакой почвы. Из того, что Вы мне писали, видно, что у нас разное понимание на этот счет, вернее, мы по-разному оцениваем те или другие военные средства. Да и в действительности, одни и те же виды оружия могут иметь разное толкование.

Вы — человек военный, и надеюсь, поймете меня. Возьмем, к примеру, простую пушку. Какое это средство: наступательное или оборонительное? Пушка — средство оборонительное, если она поставлена для защиты границ или укрепленного района. Но если артиллерию сконцентрировать да придать ей нужное количество войск, то те же пушки станут уже средством наступательным, потому что они подготовляют и расчищают путь пехоте для наступления. Так же получается и с ракетно-ядерным оружием, с любыми видами этого оружия.

Вы ошибаетесь, если считаете, что какие-то наши средства на Кубе являются наступательными. Однако давайте сейчас не будем спорить. Видимо, я не смогу убедить Вас в этом. Но я Вам говорю: Вы, г-н Президент, — военный человек и должны понимать — разве можно наступать, имея на своей территории пусть даже и огромное количество ракет разного радиуса действия и разной мощности, но используя только эти средства. Эти ракеты — средство истребления и разрушения. Но наступать этими ракетами, даже ядерными ракетами мощностью 100 мегатонн, нельзя, потому что наступать могут только люди, войска. Без людей любые средства, какой бы мощности они ни были, не могут быть наступательными…

Все средства, находящиеся там, и я, заверяю Вас в этом, имеют оборонительный характер, находятся на Кубе исключительно для целей обороны, и мы направили их на Кубу по просьбе кубинского правительства. Вы же говорите, что это наступательные средства.

Но, господин Президент, неужели Вы серьезно думаете, что Куба может наступать на Соединенные Штаты и даже мы вместе с Кубой можем наступать на вас с территории Кубы? Неужели Вы действительно так думаете? Как же так? Мы не понимаем этого. Разве в военной стратегии появилось что-то такое новое, чтобы думать, будто можно так наступать. Я именно говорю — наступать, а не разрушать, ведь разрушают варвары, люди, потерявшие рассудок.

Я считаю, что у Вас нет оснований так думать. Вы можете относиться к нам с недоверием, но во всяком случае Вы можете быть спокойны в том отношении, что мы находимся в здравом уме и отлично понимаем, что если мы нападем на вас, вы нам ответите тем же. Но и вы получите то же самое, что бросите против нас. И я думаю, что Вы тоже понимаете это. Так говорить дает мне право наша беседа с Вами в Вене.

Это говорит о том, что мы — нормальные люди, что мы правильно понимаем и правильно оцениваем положение. Следовательно, как же мы можем допустить неправильные действия, которые Вы нам приписываете? Это могут сделать только сумасшедшие или самоубийцы, которые хотят сами погибнуть и перед смертью разрушить весь мир. Мы же хотим жить и вовсе не хотим разрушать Вашу страну. Мы хотим совсем другого — соревноваться с Вашей страной на мирном поприще. Мы исходили и исходим из того, что необходимо мирное сосуществование двух различных социально-политических систем, реально существующих в мире, необходимо обеспечивать прочный мир. Вот каких принципиальных взглядов мы придерживаемся.

Вы объявили сейчас пиратские меры, которые применялись в Средние века, когда нападали на проходящие в международных водах корабли, и Вы назвали это “карантином” вокруг Кубы. Наши суда, видимо, скоро придут в зону, где патрулирует ваш военный флот. Заверяю Вас, что эти суда, идущие сейчас на Кубу, везут самые невинные мирные грузы. Неужели Вы думаете, что мы только тем и занимаемся, что возим так называемое наступательное оружие, атомные и водородные бомбы?

Поэтому, господин Президент, давайте проявим благоразумие. Я Вас заверяю, что на тех кораблях, которые идут на Кубу, нет вообще никакого оружия. То оружие, которое нужно было для обороны Кубы, уже находится там. Я не хочу сказать, что перевозок оружия вообще не было. Нет, такие перевозки были. Но сейчас Куба уже получила необходимые средства для обороны.

Не знаю, можете ли Вы понять меня, поверить мне. Но я хотел бы, чтобы Вы поверили сами себе и согласились с тем, что страстям нельзя давать волю, надо ими владеть. А в каком направлении развиваются события сейчас? Если Вы будете останавливать суда, то, как Вы сами знаете, это будет пиратство. Если бы мы стали делать это в отношении ваших кораблей, то Вы бы возмущались так же, как возмущаемся сейчас мы и весь мир…

Давайте нормализуем отношения. Мы получили обращение и. о. Генерального секретаря ООН У Тана с его предложениями. Я уже дал ему ответ. Его предложения сводятся к тому, чтобы наша сторона не перевозила никакого вооружения на Кубу в течение какого-то отрезка времени, пока будут вестись переговоры, — а другая сторона не предпринимала никаких пиратских действий против судов, совершающих плавание в открытом море. Я считаю эти предложения разумными. Это был бы выход из создавшегося положения, который дал бы народам вздохнуть спокойно.

Вы спрашивали, что случилось, что вызвало поставки оружия на Кубу? Вы говорили об этом нашему министру иностранных дел. Откровенно скажу Вам, господин Президент, чем это было вызвано.

Мы были очень опечалены тем фактом, — я говорил об этом в Вене, — что был высажен десант, было совершено нападение на Кубу, в результате которого погибло немало кубинцев. Вы сами сказали мне тогда, что это была ошибка. Я с уважением отнесся к этому объяснению. Вы мне несколько раз повторили это, намекая, что не все люди, занимающие высокое положение, признают свои ошибки, как это сделали Вы. Я ценю такую откровенность. Со своей стороны я Вам сказал, что мы тоже обладаем не меньшим мужеством; мы также признали те ошибки, которые были совершены в истории нашего государства, и не только признали, но резко осудили…

Почему мы пошли на оказание такой военной и экономической помощи Кубе? Ответ такой: мы пошли на это только из соображений гуманности. В свое время наш народ сам совершил революцию, когда Россия была еще отсталой страной. Тогда на нас напали…

Мы искренне сочувствуем Кубе, кубинскому народу. Но в вопросы внутреннего устройства мы не вмешиваемся, в их дела не вмешиваемся. Советский Союз хочет помочь кубинцам строить свою жизнь так, как они сами хотят, чтобы другие им не мешали.

Вы когда-то говорили, что Соединенные Штаты не готовят вторжение. Но Вы заявляли и о том, что сочувствуете кубинским контрреволюционным эмигрантам, поддерживаете их и будете помогать им в осуществлении их планов против нынешнего правительства Кубы. Ни для кого не секрет также, что над Кубой постоянно висела и продолжает висеть угроза вооруженного нападения, агрессии. Только это и побудило нас откликнуться на просьбу кубинского правительства предоставить ему помощь для укрепления обороноспособности этой страны.

Если бы были даны заверения президента и правительства Соединенных Штатов, что США не будут сами участвовать в нападении на Кубу и будут удерживать от подобных действий других, если Вы отзовете свой флот, — это сразу все изменит. Я не говорю за Фиделя Кастро, но думаю, что он и правительство Кубы, видимо, объявили бы о демобилизации и призвали бы народ приступить к мирному труду. Тогда отпал бы и вопрос об оружии, так как — если нет угрозы, то оружие является бременем для всякого народа.

Оружие приносит только бедствия. Когда его накапливают, это наносит ущерб экономике, а если его пустить в дело, то оно уничтожит людей с обеих сторон. Поэтому только безумец может считать, что оружие — это главное средство в жизни общества. Нет, это — вынужденная растрата человеческой энергии, да к тому же — для уничтожения самого человека. Если люди не проявят мудрости, то в конце концов они дойдут до того, что столкнутся, как слепые кроты, и тогда начнется взаимное истребление.

Давайте же проявим государственную мудрость. Я предлагаю: мы со своей стороны заявим, что наши корабли, идущие на Кубу, не везут никакого оружия. Вы же заявите о том, что Соединенные Штаты не вторгнутся своими войсками на Кубу и не будут поддерживать никакие другие силы, которые намеревались бы совершить вторжение на Кубу. Тогда отпадет и необходимость в пребывании на Кубе наших военных специалистов.

Господин Президент, я обращаюсь к Вам, чтобы Вы хорошо взвесили, к чему могут привести агрессивные, пиратские действия, которые, как Вы объявили, США намерены осуществлять в международных водах. Вы сами знаете, что никакой здравомыслящий человек просто не может согласиться с этим, не может признать Ваше право на такие действия.

Если Вы это сделали в качестве первого шага к развязыванию войны, — ну что ж, — видимо, ничего другого у нас не остается, как принять этот Ваш вызов. Если же Вы не потеряли самообладания и здраво представляете себе, к чему это может привести, тогда г-н Президент, нам с Вами не следует сейчас тянуть за концы веревки, на которой Вы завязали узел войны, потому что чем сильнее мы с Вами будем тянуть, тем сильнее будем затягивать этот узел. И может наступить такой момент, когда этот узел будет затянут до такой степени, что уже тот, кто его завязал, не в силах будет развязать его, и тогда придется рубить этот узел. А что это значит, не мне Вам разъяснять, потому что Вы сами отлично понимаете, какими грозными силами обладают наши страны.

Поэтому если нет намерения затягивать этот узел и тем самым обрекать мир на катастрофу термоядерной войны, то давайте не только ослаблять силы, натягивающие концы веревки, давайте принимать меры для развязывания этого узла. Мы на это согласны.

Мы приветствуем все силы, которые стоят на позициях мира. Поэтому я выразил благодарность и г-ну Бертрану Расселу, который проявляет тревогу и заботу о судьбах мира, и охотно откликнулся на призыв и. о. Генерального секретаря ООН У Тана.

Эти соображения продиктованы искренним стремлением разрядить обстановку, устранить угрозу войны.

С уважением, Н. ХРУЩЕВ»[1395].

Хрущев напишет в воспоминаниях: «Мы, собственно, добивались того, чтобы Америка встряхнулась и ее руководство почувствовало, что такое война, что она стоит у их порога, что поэтому не надо переходить грань, следует избежать военного столкновения. Вот такая дилемма была поставлена»[1396]. Если он хотел озадачить американское руководство этим потоком сознания, то ему это удалось.

Письмо прямо из приемной Хрущева фельдъегерской связью было доставлено в американское посольство в 16.43. Письмо было на русском. Пару часов его переводили, готовили к отправке. В 19 часов послание (как это случалось со всеми правительственными и дипломатическими документами, шифровками и депешами) оказалось на Московском международном телеграфе. В Вашингтоне уже 11 утра, и в Белом доме, как мы скоро увидим, шло решающее заседание с рассмотрением конкретных планов нападения на Кубу.

По неизвестной причине — скорее всего, из-за большого объема — письмо Хрущева на телеграфе застряло, не прошло. Жаловались ему самому, но что он мог поделать с техникой. Послание стали передавать по частям.

Не исключено, что в этот момент Хрущев мог дать поручение Семичастному — передать содержание послания по неформальному каналу. Это объяснило бы версию о том, как Феклисову станет известно содержание советской мирной инициативы (если оно станет ему известно). Впрочем, Семичастный утверждал, что вообще не контактировал с Хрущевым в дни кризиса[1397].

Телекс из Москвы не передавался тогда сразу в Америку. Он сперва шел в Лондон. Поэтому и куски хрущевского письма, прорываясь в лондонский телеграф, там становились в очередь за другими посланиями с пометкой «Срочно»[1398].

Хрущев, пока его письмо пробивало дорогу в Вашингтон, принял в Кремле министра недр Индии Малавия, а также заместителя министра иностранных дел Ирана Махмуда Форуги.

Вечером, чтобы продемонстрировать свое сохранявшееся спокойствие и поддержать народ Острова свободы, Хрущев отправился в Зал имени П. И. Чайковского, где выступал кубинский оркестр «Бокукос».

Домой он в тот вечер не приехал. Секретарь из приемной предупредил супругу, что Никита Сергеевич останется ночевать в Кремле. Встревоженная Нина Петровна позвонила мужу. Тот ответил:

— Ночью могут прийти срочные сообщения, все равно придется подниматься, ехать на работу. Лучше мне остаться здесь[1399].

В Белом доме меж тем решили, что настала пора проявлять еще большую жесткость. Шел уже третий день морской блокады, а еще ни одно судно не было перехвачено. Кеннеди стал опасаться, как бы США не сочли бумажным тигром. Был отдан приказ подыскать подходящее судно для задержания. На всякий случай — не советское.

Хухтхаузен вспоминал: «Мы стали сомневаться, действительно ли мы препятствуем советской активности, и удивлялись реальной эффективности нашего карантина.

Для экипажей эсминцев, которые принимали реальное участие в блокаде, вскоре стало ясно, что вся наша деятельность на самом деле в большей мере направлена на то, чтобы дать сигнал советским руководителям, а не останавливать суда. Первым иностранным судном, шедшим на Кубу и подлежащим перехвату, был шведское судно, которое проигнорировало требование американского эсминца остановиться и сообщить о характере груза. Когда командир эсминца доложил о своей готовности к открытию огня, отдел Национального командования в Вашингтоне приказал ему оставить это торговое судно в покое».

Тогда для первого перехвата из предложенного списка президент сам выбрал «Маруклу». Это было судно американской постройки, ходившее под ливанским флагом, принадлежавшее панамскому собственнику и зафрахтованное для перевозки груза из Риги на Кубу. Для слежения за ним еще ночью были высланы два эсминца, причем один из них был назван в честь старшего брата президента, погибшего на войне, — «Джозеф Ф. Кеннеди».

В 7.24 катера с обоих эсминцев подошли к «Марукле», в 8.00 группа захвата взошла на борт и приступила к досмотру.

«Досмотровой группе с эсминца “Кеннеди” было приказано оставить все оружие в корабельном вельботе, а потом подняться на судно и предложить членам экипажа карамельки, — писал Хухтхаузен. — Когда командир “Блэнди” коммандер Келли прочел сообщение о действиях досмотровой группы “Кеннеди”, он взорвался:

— Да любому уважающему себя русскому надо было взять эти карамельки и засунуть матросам “Кеннеди” в жопу, а не подвергаться такому унижению!

Этот факт, считал Келли, был позорным пятном на усилиях ВМС США по созданию действенной блокады»[1400]. Никакого оружия на «Марукле» обнаружено не было, и судно благополучно проследовало на Кубу.

«Он продемонстрировал Хрущеву, что мы собирались усилить карантин, и в то же время, коль скоро это было не советское судно, это не было прямым афронтом, требовавшим от них ответа, — писал о действиях брата Роберт Кеннеди. — Это оставляло им больше времени, но вместе с тем показывало серьезность намерений США»[1401].

Утреннее заседание «Экскома» началось с представления Маккоуном очередных данных разведки.

— В ходе наблюдений, проведенных 25 октября, было выявлено, что строительство пусковых площадок для ракет средней и промежуточной дальности идет быстрыми темпами; снимки подтверждают, что на базах баллистических ракет средней дальности будут применяться ракеты СС-4 с радиусом действия 1020 морских миль. Какие-либо новые площадки, установки или ракеты размещены не были, но идет строительство дороги в районе Ремедиос, что подтверждает наши предположения о строительстве четвертой площадки для баллистических ракет промежуточной дальности.

Также существуют подтверждения того, что некоторые военные объекты в СССР и союзных странах, особенно наземные и воздушные военные объекты в Восточной Европе и европейской части России, приведены в состояние боевой готовности. Новые перемещения обнаружены не были, хотя… Есть доказательства того, что несколько самолетов тактической авиации были размещены в состоянии 5-минутной боевой готовности в Восточной Германии, там, где 2 зоны по границе Западной Германии были закрыты для учений.

Затем Маккоун рассказал о ходе подготовки операции «Мангуст». Есть план ЦРУ, по которому 10 команд отправятся на Кубу в подлодках для сбора разведывательных данных о ракетных базах и других военных объектах. ЦРУ готово обеспечить операцию «Мангуст» в таком формате под управлением Лансдейла. Но если цель — отнять Кубу у Кастро и отдать ее кубинскому народу или обеспечить работу разведки в поддержку возможных военных действий, то этим должны заняться министр обороны и начальники штабов.

— Понятно, — произнес президент. — Сегодня нам нужно решить, как, в каких районах, где ЦРУ будет действовать без…

— Господин президент, — прервал его Банди. — Считаю, что мы должны превратить «Мангуст» в подкомитет этого комитета и думаю, мы могли бы поработать над этим вопросом сегодня.

— Надо определить, какое правительство должно быть на Кубе, — напомнил Маккоун. — Это будет частью операции «Мангуст».

Президент продолжал:

— И еще, мы можем в кубинской общине в Майами найти людей — врачей и вообще тех, кто будет нам полезен в разных функциях в случае вторжения на Кубу, в период после вторжения. Я бы предложил ЦРУ этим заняться. Надеюсь, что все это мы еще сегодня обсудим.

Затем Кеннеди предоставил слово Макнамаре.

— Прежде всего карантин, — начал министр обороны. — Мы взяли на абордаж ливанское грузовое судно «Марукла», мы выбрали его вчера, так как оно не принадлежит странам блока.

— Как мы обоснуем тот факт, что сначала мы остановили корабль, а потом его отпустили? Что мы скажем? — поинтересовался президент.

— Обычное грузовое судно. Погрузка прошла в Риге, в Советском Союзе.

— Да, я бы предпочел это, — согласился Кеннеди. — Скажу, что мы должны связать это… Скажем, в связи с тем, что работы на пусковых площадках продолжаются, мы пресекаем поставки топлива, необходимого для этих работ, а также препятствуем действиям авиации из-за наличия бомбардировщиков.

Макнамара продолжал:

— Предлагаю на сегодня две вещи. Первое, объявить, что мы избираем нашей тактикой круглосуточное наблюдение. Во-вторых, мы немедленно отдадим приказ об отправлении 8–10 самолетов для проведения наблюдательной операции сегодня днем. Они находятся в состоянии готовности. Они могут вылететь и достичь объектов днем по кубинскому времени. И в‐третьих, после нашего заявления о проведении круглосуточного наблюдения мы вышлем 4 самолета для ночного наблюдения. При этом будут использоваться осветительные ракеты, по 10 на объект.

— Не вижу ничего плохого в проведении наблюдения таким образом, — согласился Кеннеди.

Здесь Раск внес предложение:

— Господин президент, пока мы обсуждаем эту проблему, я думаю, мы все прежде всего хотим выразить глубокую признательность послу Стивенсону за его речь вчера на Совете Безопасности. Он заставил Зорина выглядеть нелепо. И ООН сыграла в нашу пользу.

С этим согласились все. Стивенсон скромно потупил глаза. И перешли к обсуждению вопроса о мерах по моральному разложению населения Кубы.

— Нужно каким-то способом оказать давление на Кубу, чтобы они дрогнули, — доказывал Раск.

— Когда будут сброшены листовки? — спросил президент.

— Когда прикажете, — откликнулся Уилсон.

— Проблема с листовками в том, что если мы решим нанести удар с воздуха, мы можем сбросить листовки, часть листовок, за 15 минут до этого, — рассудил Кеннеди. — Мы не хотим, чтобы они слишком привыкли к листовкам и уже не стали их читать при их следующем появлении».

Ну а потом госсекретарь напомнил о необходимости задействовать дипломатию.

— Проводятся предварительные переговоры, чтобы определить дальнейший ход событий. Для того чтобы переговоры продвинулись, предъявляемые требования должны быть минимальными. Мы потребуем прекращения ввоза наступательных вооружений на Кубу, прекращения строительства пусковых площадок и баз для бомбардировщиков; замораживания ядерных мощностей Кубы. Другими словами, ООН должна стать гарантом того, что площадки более не функционируют. Мы должны настоять на этом, так как основная цель — избавиться от ядерной угрозы на Кубе. Добиться этого не просто, поскольку противоположная сторона будет сопротивляться приезду инспекторов ООН на Кубу.

Это потребует значительных усилий со стороны Генерального секретаря, даже если СССР и Куба согласятся с этим. На Кубу придется отправить наблюдательные подразделения ООН. Для этого потребуется минимум 300 человек из государств, хорошо обеспеченных технически, чтобы они могли разобраться с ситуацией и законсервировать базы. Это такие страны, как Швеция, Швейцария, возможно, Австрия, Бразилия и тому подобное. Еще Канада. Мы не можем туда отправить людей из Бирмы и Камбоджи, чтобы их водили за нос три технических полка СССР. Возможно, ракетные базы на Кубе можно устранить за 2–3 недели.

— Очевидно, нельзя надеяться на то, что они согласятся их устранить без проведения длительных переговоров, — согласился Кеннеди. — Бразилия выступает за то, чтобы ОАГ, или ООН, или кто-то еще дали гарантии Кубе? Я думаю, что суть предложения в том, чтобы уничтожить оружие в обмен на то, что США гарантирует территориальную целостность Кубы. Очевидно, нам придется за это заплатить какую-то цену. Как мы собираемся устранять эти ракеты, не начиная военные действия против них? Уничтожить их или…

— Господин президент, пока Куба не начнет агрессию в связи с этими наступательными вооружениями, за ней сохраняются существующие гарантии территориальной целостности, — напомнил Раск, редкий случай, о международном праве. — Об этом говорится в вашем послании. У них есть Устав ООН, Пакт Рио.

Слово взял герой предыдущего дня посол Стивенсон, выступавший за проведение переговоров.

— Наша цель в этих переговорах, которые, как я думаю, продлятся 2 недели, — устранение оружия из Западного полушария и демонтаж уже существующих баз. А с нашей стороны, полагаю, они захотят новых гарантий территориальной целостности Кубы. Возможно, во время двухнедельных переговоров от нас потребуют демонтажа наших собственных баз, например, в Италии или Турции, о чем мы уже говорили. Мы можем попытаться включить пункт о защите Кубы от диверсий и вторжений. Не знаю, как нам это сделать, можем ли мы это сделать, и следует ли нам так поступать. Это, конечно же, еще будет обсуждаться.

Маккоун выступил категорически против:

— Господин президент, я так не считаю, я с этим не согласен. Я уверен, что суть всего дела в том, что, может быть, Хрущев метит прямо в наше сердце. И когда после выборов мы займемся Берлином, может сложиться ситуация, которая полностью изменит расстановку сил в мире. У нас огромные сложности с тем, чтобы выполнить наши обязательства по отношению не только к нашим союзникам в Западной Европе, но и ко всему Западному полушарию. У нас сейчас есть для этого силы.

Эта угроза должна быть уничтожена до того, как мы отменим карантин. Если мы отменим карантин, мы не сможем установить его еще раз. И считаю, мы обязаны сказать о том, что карантин останется в силе до тех пор, пока мы не убедимся, что они законсервированы.

— Ну, сам карантин не устранит эти вооружения, — справедливо заметил Кеннеди. — Есть только два способа это сделать. Либо переговоры, либо мы придем и сами их уничтожим. Других вариантов я не вижу.

— Не понимаю, как можно вести переговоры в течение 2 недель, когда рядом будут ракеты, готовые к пуску, — возмутился министр финансов Диллон.

Идея Стивенсона поддержки, мягко говоря, не получила. Заговорили о возможных инспекциях ООН на Кубе.

— Вы не считаете, что мы должны туда направить подготовленных людей? — спросил Маккоун. — Мы должны сами их назначить.

— Англичане подойдут, — предложил Диллон.

— Англичане, французы, шведы и австрийцы, — перечислил Маккоун.

— Я не могу поверить в то, что они допустят, чтобы толпы иностранцев осматривали их ракеты, — усомнился Роберт Кеннеди.

— Нам нужно подумать о том, что мы будем делать, если путь переговоров нам не подходит, — подхватил президент. — Каким способом мы избавимся от ракет?

— Господин президент, а мы не можем вести переговоры, не снимая блокаду? — недовольно спросил Макнамара.

— Мы не отменим блокаду, пока нам не будут даны обещания, о которых я уже говорил: на Кубу больше не будут посылать оружие; будет прекращено строительство ракетных баз; все существующие ядерные объекты на Кубе должны быть законсервированы, — настаивал госсекретарь Раск[1402].

Заседание «Экскома» на этом закончилось, но некоторые его члены отправились в Госдепартамент для обсуждения плана ударов по Кубе с воздуха. Тейлор сообщил начальникам штабов, что в Белом доме склоняются к нанесению удара только по ракетным площадкам и Ил-28. Противовоздушная оборона Флориды усилена настолько, что теперь МиГи не представляют большой опасности. Сам Тейлор и все начальники штабов по-прежнему склонялись к нанесению массированного удара по всей военной инфраструктуре Кубы. Ну, а Маккоун рассматривал полученные от разведки новые снимки. Они показывали ускорение установки ракет и приведения их в состояние полной готовности. Маккоун запросил личную встречу с президентом, и Кеннеди его принял. Глава ЦРУ явился вместе с Ландалом. Похоже, на встрече присутствовал и Роберт Кеннеди.

Сообщив тревожные новости, Маккоун заключил:

— Мы считаем, что сейчас можно с большей вероятностью вывести из строя эти ракеты в ходе одного удара, чем мы были склонны думать в последние несколько дней. Но это не будет нашим последним шагом, так как мы не видим, где находятся ракеты, для которых сооружены пусковые установки и пусковые площадки зенитных ракет.

Президент задумался:

— Единственная проблема… Согласен, что это то, что мы хотим. Альтернатива — удар с воздуха или вторжение. Мы должны все же считаться с фактом, что если мы начнем вторжение, то к моменту, когда мы достигнем этих площадок после очень кровавой битвы, ракеты все равно будут нацелены на нас. Значит, все упирается в вопрос, собираются ли они выстрелить этими ракетами.

— Это правда, — согласился директор ЦРУ. — Это правда.

— Нет другого пути, кроме дипломатии, — отрезал Кеннеди. — От ракет нелегко избавиться. Как я сказал утром, есть два способа. Один — дипломатический. Сомневаюсь в его успехе. Второй — сочетание удара с воздуха с вероятным вторжением, что означает, что нам придется быть готовым к тому, что пока мы осуществляем оба эти пути, ими могут выстрелить.

— Вы понимаете, что вторжение — это более серьезная операция из этих двух, — настаивал Маккоун.

— Из-за их техники?

— Из-за техники, из-за того, что они получали в огромных количествах военную технику до того, как к ним поставили ракеты, снимки которых вы только что видели. У них очень полезная техника: перевозчики ракет, орудийная тяга, полугусеничные машины и тому подобное. Даже обладая только половиной того, что мы предполагаем, всем тем, что есть у русских, они нанесут вторжению большой урон.

— Конечно, если бы вы контролировали воздушное пространство, вы могли бы их уничтожить, — заметил президент.

— Уничтожить их, — произнес Маккоун. — Но вы ведь знаете, как это бывает. Чертовски трудно уничтожить артиллерию. У нас был такой опыт во время Второй мировой войны и в Корее[1403].

26 октября. Ресторан «Оксидентал»

А в это время немаловажные события разворачивались в нескольких шагах от Белого дома.

Известный репортер телекомпании АВС Джон Скали в своем студийном кабинете жевал сэндвич, когда раздался звонок телефона. Его беспокоил человек, известный Скали как советский дипломат Александр Фомин. Он же резидент КГБ Феклисов.

Впрочем, Скали знал и это: еще в начале 1962 года, когда они стали встречаться, сотрудники ФБР предупредили его о характере основных занятий Фомина и порекомендовали почаще с ним видеться.[1404] Феклисов уже был легендой советской разведки. Именно он договаривался о сотрудничестве с Юлиусом Розенбергом, который помог с атомными секретами.

Феклисов просил встретиться срочно. С учетом обстановки Скали сообразил, что речь может идти о чем-то важном или интересном и, отбросив сэндвич, предложил встретиться на ланч в ресторане «Оксидентал» около отеля «Уиллард» в 13.30.

Впервые об этой встрече стало известно два года спустя после Карибского кризиса из журнальной публикации руководителя разведотдела Госдепартамента США Роджера Хиллсмана. Затем была опубликована и краткая журнальная статья самого Джона Скали «Я был секретным посредником во время Карибского кризиса». Сразу же компания Эй-Би-Си подготовила специальную телепередачу с участием Скали, который вещал о своей исторической роли. В программе вместе с Хиллсманом и Скали участвовали Роберт Кеннеди и Пьер Сэлинджер. После чего в ресторане «Оксидентал» появилась мемориальная доска с надписью: «В напряженный период Карибского кризиса в октябре 1962 года за этим столом состоялась беседа таинственного русского “мистера Х” с корреспондентом телевизионной компании АВС Джоном Скали. На основе этой встречи угроза ядерной войны была предотвращена»[1405].

Ресторан этот не был местом для слишком тайных встреч. Здесь любили обедать и ужинать многие видные политики. Кстати, свой столик был и у Ричарда Хелмса, будущего директора ЦРУ[1406].

Впоследствии Скали и Феклисов представили прямо противоположные версии беседы.

«Когда я зашел, он уже сидел за столом как обычно, лицом к двери. Он выглядел усталым и взволнованным в отличие от своего всегдашнего спокойствия», — вспоминал Скали. По его версии, Феклисов был растерян и уже за ланчем спросил Скали, что он думает о плане из трех пунктов:

1. Советские ракетные базы будут демонтированы под наблюдением ООН.

2. Фидель Кастро пообещает никогда не принимать никакого наступательного оружия.

3. В обмен на вышеизложенное Соединенные Штаты берут на себя обязательство не вторгаться на Кубу.

Это был почти тот же план, который Хрущев предложил своим коллегам в Москве. Скали немедленно передал полученную информацию в государственный департамент[1407].

О том, что план урегулирования исходил именно от Феклисова, а не наоборот, утверждал и Роберт Кеннеди: «Одно важное официальное лицо из советского посольства, войдя в контакт с Джоном Скали, талантливым и опытным репортером Эй-Би-Си, вышло с предложением, что Советский Союз выведет ракеты под надзором и контролем ООН, а Соединенные Штаты снимут блокаду и обещают не вторгаться на Кубу. Его попросили передать это послание правительству США, что он немедленно и сделал. Почему был выбран такой способ коммуникации, — неясно, но неортодоксальные процедуры подобного рода не были необычными для Советского Союза» [1408].

Описание событий Феклисовым, памяти которого как профессионального разведчика можно доверять никак не меньше, выглядело иначе. У него не было с собой переданного из Москвы плана мирного урегулирования конфликта.

«Ситуация с каждым часом становилась все более взрывоопасной. Утром в пятницу, 26 октября, я пригласил Джона Скали на ланч в ресторан “Оксидентал” в надежде получить от него полезную информацию, — писал Феклисов. — Память моя до сих пор сохранила во всех деталях ту встречу со Скали в ресторане “Оксидентал”. Как только мы сели, он, потирая руки и с улыбкой глядя на меня, спросил:

— Как самочувствие Хрущева?

— Это мне неизвестно. Я лично не знаком с Хрущевым. Да и находится он сейчас далеко от меня, — ответил я.

А затем съязвил:

— Это вы на короткой ноге с президентом Кеннеди и много знаете, что происходит в Белом доме.

Скали ухмыльнулся, а потом посетовал:

— Хрущев, видимо, считает Кеннеди молодым, неопытным государственным деятелем. Но Хрущев глубоко заблуждается, в чем скоро убедится.

И он перескочил на другую тему:

— Члены Исполкома все более решительно склоняются к тому, чтобы принять предложение военных, а они настаивают на безотлагательном вторжении на Кубу. Пентагон заверяет президента, что в случае его согласия они в 48 часов покончат с советскими ракетами и режимом Кастро.

— Во-первых, — ответил я, — насколько мне известно, советское руководство считает Кеннеди способным и дальновидным государственным деятелем. Думаю, что он разумный человек и остановит воинственных генералов и адмиралов, собирающихся втянуть его в величайшую авантюру, чреватую катастрофическими последствиями. Во-вторых, кубинский народ будет защищать свою свободу не на жизнь, а на смерть. В-третьих, президент должен отдавать себе ясный отчет, что вторжение на Кубу равносильно предоставлению Хрущеву свободы действия. Советский Союз может нанести ответный удар по уязвимому месту в другом районе мира, имеющему важное военно-политическое значение для Вашингтона.

Скали, видимо, не ожидал такого ответа. Он долго смотрел мне в глаза, а потом спросил:

— Ты думаешь, Александр, это будет Западный Берлин?

— Как ответная мера это вполне возможно, — сказал я.

— США и союзные войска будут упорно защищать Западный Берлин, — парировал мой собеседник.

— Знаешь, Джон, когда в бой идет тысячная лавина советских танков, а с воздуха на бреющем полете атакуют самолеты-штурмовики, то они все сметут на своем пути. Кроме того, войска ГДР поддержат наступательные действия советских дивизий. Я думаю, что им вряд ли потребуется более 24 часов, чтобы сломить сопротивление американских, английских, французских гарнизонов и захватить Западный Берлин.

На этом наша полемика закончилась. Молча мы допили остывший кофе, обдумывая сложившуюся ситуацию. Затем Скали спросил:

— Выходит, война с ее непредсказуемыми последствиями не так уж далека. Что же может стать ее причиной?

— Взаимный страх, — ответил я, — Куба опасается вторжения американцев. А США — ракетного обстрела с Кубы.

На этой ноте мы расстались. Мы не делали попыток найти выход. Мы лишь проиграли первые ступени развития возможной войны… Я пошел докладывать содержание беседы послу, а Скали отправился в Белый дом»[1409].

В американской версии событий о «мирных предложениях Феклисова Джон Скали сообщил своему приятелю Роджеру Хилсману, директору Бюро разведки и исследований Госдепартамента. Хилсман счел, что Москва решила использовать Скали как новый канал для передачи информации в официальный Вашингтон и отправил записку Дину Раску, заседавшему в Белом доме. «Мы были заинтересованы в контакте Скали — Фомин (он же Феклисов), — объяснял позже Хилсман, — ибо знали, что Фомин — сотрудник КГБ».

Раск усмотрел в предложениях Феклисова первые конкретные признаки возможности разрешения конфликта и проинформировал президента. Кеннеди якобы пригласил Скали в Белый дом, где президент поручил ему передать советскому представителю, что «на высшем уровне правительства Соединенных Штатов» усматривают в его предложениях реальную основу для переговоров и что представители США и СССР в ООН «могут начать обсуждение изложенных проблем как с У Таном, так и между собой[1410].

У Феклисова опять все не так. Он продолжал свое изложение событий: «Чего я не ожидал, так это того, что мои слова будут быстро доведены до сведения хозяина Белого дома и что через два-три часа Кеннеди передаст через Скали компромиссное предложение об урегулировании Карибского кризиса.

В четыре часа дня Добрынин возвратился из города, и я немедленно доложил ему о беседе со Скали. Вдруг вошел его помощник Олег Соколов и сообщил, что меня срочно к телефону просит Скали. Когда я взял трубку, он попросил немедленно встретиться с ним. Посол сказал:

— Давай иди. Разговор продолжим, когда возвратишься.

Через десять минут мы уже сидели в кафе отеля “Статлер”, которое находилось между посольством и Белым домом. Не теряя времени, Скали заявил, что по поручению “высочайшей власти” он передает следующие условия решения Карибского кризиса:

— СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки под контролем ООН;

— США снимают блокаду;

— США публично берут на себя обязательство не вторгаться на Кубу.

Я быстро записал и прочитал Скали все, что он мне сказал. Он подтвердил — правильно. Затем я попросил Джона уточнить, что означает термин “высочайшая власть”? Чеканя каждое слово, собеседник произнес:

— Джон Фицджеральд Кеннеди — президент Соединенных Штатов Америки.

Я заверил Скали, что немедленно доложу об этом предложении послу, и оно, надеюсь, будет немедленно послано в Москву»[1411].

В шифровке, которую Феклисов отправлял в Москву, говорилось: «Вечером того же дня Скали на срочной встрече сообщил, что высшие власти правительства США уполномочили его сделать следующее заявление: США попросят Кастро публично заявить о готовности демонтировать ракеты среднего радиуса действия, вывезти их с острова и никогда больше не получать. США в свою очередь гарантирует ненападение на Кубу».

Фурсенко замечал: «Телеграмма эта, однако, не содержит достаточно аргументов, чтобы подтвердить версию Феклисова или опровергнуть вариант Скали. Вполне вероятно, что в целях перестраховки Феклисов предложил Центру перевернутую схему своих переговоров, что является распространенным приемом в дипломатии. Вариант Скали выглядит более правдоподобно, хотя и в нем концы с концами не сходятся. Воспоминания Скали и его последующие действия должны были в значительной степени подтвердить его историческую роль в урегулировании Кубинского кризиса»[1412].

В американской версии событий вторая встреча происходила позже и иначе.

Скали и Феклисов встретились в отеле «Статлер» в 19.30. В ходе очень короткого разговора Скали сообщил, что «уполномочен высокопоставленными лицами» заявить, что в советских предложениях «содержатся реальные возможности» и что «представители СССР и США в Нью-Йорке могут начать двусторонние переговоры, а также обсудить эти предложения при участии У Тана». Феклисов внимательно слушал и, чтобы быть уверенным в точности понимания, повторил сказанное Скали. Он также попросил американца подтвердить, что тот говорит от имени Белого дома. Наконец, он добавил, что инспектировать работы по демонтажу ракет мало — необходимо также, чтобы представители ООН проконтролировали вывод американских войск из Флориды и других южных штатов, где были сконцентрированы войска и авиация, изготовившиеся для нанесения удара по Кубе. Скали на это не мог ничего ответить.[1413]

Однако, как бы там ни было, далее Феклисова ожидала череда непредвиденных препятствий, связанных уже с посольством СССР в Вашингтоне.

Оно в тот день активно отслеживало политическую атмосферу в США. «В течение 26 октября, сообщало посольство, средства массовой информации — явно по подсказке сверху — все более настойчиво утверждали, что на Кубе форсированными темпами продолжается строительство ракетных площадок, а сами ракеты приводятся в оперативную готовность. К концу дня с официальными заявлениями по этому поводу выступили представитель Госдепартамента Уайт и секретарь президента по вопросам печати Сэлинджер. В заявлениях они довольно ясно намекали, что “указанный факт дает основание” правительству США принять дальнейшие, более серьезные меры против Кубы. В прессе по-прежнему подчеркивается возможность вторжения на Кубу, но тема бомбардировок ракетных баз выходит сейчас на первое место»[1414].

Феклисов с его неожиданной информацией из первых рук встретил, по его описанию, не самый теплый прием от дипломатических работников посольства. Попытки срочно проинформировать Москву о разговорах со Скали не увенчались успехом. «Быстро у меня не получилось, — вспоминал Феклисов. — Я составил подробную телеграмму о двух встречах со Скали и передал послу для отправки в Москву за его подписью. Добрынин минимум три часа изучал проект телеграммы, а потом вызвал меня. Войдя в комнату для переговоров, я увидел сидящих по одну сторону стола советников А. М. Корниенко, А. И. Зинчука, И. К. Колосовского. Корниенко сквозь очки сосредоточенно и серьезно смотрел на меня. Двое других отвели свои взгляды в сторону. Все они молчали. Сидевший ко мне спиной посол встал и, подойдя близко ко мне, спокойно, извиняющимся тоном сказал:

— Я не могу послать такую телеграмму, так как МИД не уполномочивал посольство вести такие переговоры.

Удивившись нерешительности посла, я подписал телеграмму сам и передал шифровальщику для отправки по каналу резидентуры своему шефу, начальнику разведки КГБ генерал-лейтенанту А. М. Сахаровскому».

Феклисов задавал себе несколько вопросов в связи с событиями того дня и сам же отвечал на них: «Вопрос первый. Почему посол Добрынин не подписал 26 октября 1962 г. телеграмму, содержащую переданные президентом США через Джона Скали условия решения Карибского кризиса?

Мотивировка посла — он, мол, не мог это сделать, потому что МИД не давал полномочий посольству вести такие переговоры — просто несерьезная отговорка. Неужели сотрудники посольства должны лишь формально выполнять указания своего министерства и воздерживаться от инициативы, особенно в кризисные ситуации, когда технические средства, обеспечивающие связь посольства с Москвой, не поспевают за быстро меняющимися событиями?

Я думаю, что если бы Скали передал условия урегулирования конфликта кому-либо из мидовских сотрудников, то Добрынин немедленно передал депешу по назначению за своей подписью. Мою же телеграмму он не подписал, так как это означало бы, что посольство стояло в стороне от улаживания Карибского кризиса. Кроме того, не исключено, что посол полагал: я не решусь посылать такую важную телеграмму в Центр, и тогда Белый дом будет вынужден обратиться со своими предложениями к нему. В данном случае Добрынина подвел чересчур шаблонный, узко ведомственный подход к жизненно важному вопросу.

Вопрос второй. Почему Белый дом не передал, в рамках принятой практики, условия разрешения Карибского кризиса через посла?

Полагаю, что президент Кеннеди не хотел этого делать, так как в то время он неприязненно относился к Добрынину и Громыко. Дело в том, что накануне кризисной ситуации советский министр иностранных дел заверял хозяина Белого дома, что СССР поставляет на Кубу только мирную технику, не представляющую никакой угрозы безопасности США… Советский посол, естественно, вторил своему министру. После того как в Белом доме получили документальные данные о советских ракетах на Кубе, заявление Громыко и Добрынина были расценены как преднамеренная ложь.

Вопрос третий. Почему помощники президента Кеннеди — П. Сэлинджер, А. Шлезингер и другие в своих книгах скрывают, что предложение о мирном улаживании ракетно-ядерного конфликта исходило от президента Кеннеди? Почему они пишут, что впервые они, эти предложения, якобы были получены от советника посольства СССР Фомина?

До промежуточных выборов в Конгресс тогда оставалось 10 дней. В этих условиях президент Кеннеди, очевидно, посчитал невозможным открыто, публично, в прессе выступить с компромиссным предложением. Он опасался, что военно-промышленный комплекс, а также антисоветски и антикубински настроенные массы избирателей обвинили бы его в трусости, в том, что он боится Хрущева и идет на уступки Советскому Союзу. В результате демократическая партия могла потерять места в Сенате и палате представителей. В силу этих обстоятельств команда президента старалась затушевать, а еще лучше замолчать тот факт, что компромиссное предложение исходило именно от хозяина Белого дома»[1415].

Как бы то ни было, шифровка ушла в Москву за подписью Феклисова, а не посла. Значимость такого послания заметно девальвировалось. Шифровки за подписью Добрынина автоматически рассылались Хрущеву и всем членам Президиума ЦК, а судьба донесений разведки решалось руководством КГБ. Только после визы Семичастного бумага оказывалась в серо-голубой бумажной папке, ложившейся на стол Хрущева.

Сахаровский решил не рисковать. Только на следующий день в 9.30 утра (17.30 по Москве) Феклисов получил от него указание продублировать вчерашнее сообщение за подписью посла. Подписал или нет в итоге телеграмму Добрынин, неизвестно: Феклисов об этом ничего не говорит.

Добрынин в своих воспоминаниях о Феклисове вообще не упоминает. А второе лицо в посольстве — Корниенко — утверждал, что они отказались передавать в Москву его отсебятину. Не упоминали о Феклисове и его шифровке ни Трояновский, мимо которого она не могла пройти, ни сам Хрущев[1416].

Феклисов честно заявлял, что не являлся «автором разумного компромисса и не передавал такие предложения. Поэтому не могу присвоить себе то, чего не совершал…

Весьма возможно, толчком для принятия решения руководителями могла послужить моя первая встреча с Д. Скали 26 октября в ресторане “Оксидентал”, где мы “проиграли” вариант развития событий, согласно которому за вторжением войск США на Кубу мог последовать захват армиями СССР и ГДР Западного Берлина. Но лишь толчком — не более. Причем первый импульс исходил от Кеннеди. И это понятно. Ведь содержание нашей беседы, как точно установлено, было немедленно доведено до президента Кеннеди. Сообщение же Хрущеву не направлялось, и, естественно, он не мог на него отреагировать.

Допустим невероятное: Хрущев якобы по своей инициативе составил точно такие же условия мирного урегулирования Карибского кризиса. Но тогда он, несомненно, направил бы их президенту США через посла Добрынина.

Остается только один человек — хозяин Белого дома, кто, ознакомившись с содержанием первой беседы Скали с Фоминым, мог немедленно прореагировать на нее. Что он и сделал. Президент быстро сформулировал условия разрешения кубинского кризиса и поручил Скали срочно встретиться со мной еще раз и от имени “высочайшей власти США” передать их руководству Советского Союза. Что Скали и исполнил на второй встрече со мной в кафе отеля “Статлер” …

Здесь я должен сказать: никто меня не уполномочивал говорить Скали о возможном захвате Западного Берлина как ответной мере СССР на вторжение американцев на Кубу. Это походило на порыв моей души. Я действовал на собственный страх и риск, не думал о последствиях, ибо был убежден, проанализировав создавшуюся ситуацию, что дела развернутся именно таким образом. Теперь, задним числом, мне совершенно ясно: да, я рисковал, но не ошибся»[1417].

26 октября. «Если вы такой сукин сын, как Хрущев…»

Новые данные разведки об ускорении установки советских ракет на Кубе заставили президента Кеннеди и Банди ужесточить текст заявления Белого дома, над которым Исполнительный комитет работал утром.

Пока Сэлинджер в начале седьмого вечера зачитывал это заявление прессе, Кеннеди в Овальном кабинете встречался с послом Индии в США Б. К. Неру. Обсуждали отношения Индии с Китаем. Президент не скрывал своих чувств к Хрущеву.

— Если вы такой сукин сын, как Хрущев, то, когда он вроде бы ведет себя прилично, все готовы с удовольствием пасть перед ним ниц.

Встреча с Неру закончилась примерно в 18.20. Потом Кеннеди позвонил премьер-министру Макмиллану.

— Здравствуйте, господин премьер-министр.

— Здравствуйте, что нового?

— Сегодня губернатор Стивенсон встречался с У Таном и сообщил, что мы выступаем за прекращение ввоза оружия, прекращение строительства баз и в конечном счете их демонтаж. Доходят слухи — русские поговаривают, но все это неофициально и на это нельзя полагаться — что, возможно, они пойдут на устранение оружия, если Кубе будут даны гарантии территориальной целостности.

— Вы сказали, что, возможно, Куба — подобно Бельгии, которая получила международные гарантии, — станет неприкосновенной территорией, и все мы будем гарантировать ее нейтралитет и неприкосновенность. Это возможно?

— Если мы хотим помочь русским спасти лицо, может быть нам стоит законсервировать наши ракеты «Тор», размещенные в Англии в это же время? Сделать это в ходе конференции?

— Позвольте, я сообщу об этом моему аппарату, и потом я свяжусь с вами по этому вопросу, — не отмел идею с порога Кеннеди.

— Это только идея, это поможет русским принять…

— Конечно, господин премьер-министр, я сообщу об этом Госдепартаменту. Я думаю, не нужно демонтировать слишком многое. Но, возможно, это предложение будет полезным. Они могут настоять и на Греции, Турции, Италии. Но я приму к сведению ваше предложение, если до этого дойдет, это может оказаться для нас полезным[1418].

Как видим, Кеннеди готов был пойти на многое, чтобы убрать наши ракеты с Кубы. Только он не мог в этом сознаться по внутриполитическим соображениям — его бы съели как слабака. Макмиллан после разговора сел за послание президенту Кеннеди. Премьер-министр писал: «Мой дорогой друг,

Я подумал, что будет правильно, если я подтвержу основные пункты нашей беседы. В политической сфере мы наметили три момента:

1. Куба может получить гарантии неприкосновенности от всех мировых держав, если она будет демилитаризована. Я ошибся, когда начал проводить аналогии с Бельгией до 1914 года, скорее существуют аналогии с современной Австрией.

2. Если беседы с У Таном не приведут к урегулированию, ему следует предложить Совету Безопасности или/и Генеральной Ассамблее отправиться самому на Кубу, с соответствующей группой, чтобы изучить ситуацию и обеспечить небоеспособность ракет и прекращение дальнейших работ на площадках для того, чтобы можно было перейти к переговорам.

3. Я подумал, что, возможно, мы посчитаем нужным спасти лицо русских, и предложил законсервировать под наблюдением Объединенных Наций наши ракеты “Тор”; всего их 60. У этого плана есть недостаток, так как сложится впечатление, что мы обмениваем базы в Европе на базы на Кубе»[1419].

Послание Макмиллана еще летело в Вашингтон, когда туда стал по частям поступать тест послания Хрущева. Первая порция пришла в 18.00, последняя, четвертая часть — ближе к 21.00. До получения этой последней части возможности понять, что хотел Хрущев, не было. Поэтому советники Кеннеди собрались в неофициальной обстановке, когда увидели подпись Хрущева.

Роберт Макнамара напишет в мемуарах: «В пятницу вечером 26 октября мы получили самое экстраординарное дипломатическое послание, какое я когда-либо видел. Телетайпное сообщение было длиной в шесть или семь футов. Это было длинное, бессвязное послание, подписанное Хрущевым. Текст был очевидно надиктован человеком, находящимся под интенсивным эмоциональным давлением. Он говорил, что события, как они продолжают развиваться, непременно приведут к войне»[1420].

Соренсен назвал письмо Хрущева «бессвязным, полным полемики, но по сути оно содержало зерно разумного урегулирования»[1421].

Роберт Кеннеди замечал: «Много было написано об этом послании, включая утверждения, что во время его написания Хрущев находился в настолько взволнованном и эмоциональном состоянии, что выражался бессвязно. Письмо несомненно было написано им самим. Оно было очень длинным и эмоциональным. Но оно не было бессвязным, а эмоции были связаны с мыслью о смерти, разрушении и анархии, которыми грозила атомная война его народу и всему человечеству. Этого — повторял он вновь и вновь на разные лады — нужно избежать».

В Белом доме раз за разом перечитывали письмо. Роберт Кеннеди продолжал: «С приближением утра было твердо решено, что Государственный департамент представит анализ и некоторые рекомендации о том, как на него ответить. Условились встретиться рано утром в субботу 27 октября.

В эту ночь, пока ехал на машине домой из Государственного департамента, я почувствовал слабый прилив оптимизма. Письмо со всей его риторикой содержало, может быть, зачатки некоторого урегулирования, возможного соглашения…

Мой оптимизм слегка усилился еще и потому, что, когда я в ту ночь расстался с президентом, он тоже впервые выразил надежду на то, что, может быть, наши усилия увенчаются успехом…

— Я не собираюсь действовать так, чтобы кто-нибудь мог написать в будущем книгу, озаглавленную на сей раз “Октябрьские ракеты”. Если кто-нибудь останется в живых, чтобы написать об этом, пусть он знает, что мы приложили все усилия к тому, чтобы сохранить мир, чтобы предоставить нашим противникам пространство для движения. Я не намерен толкать русских ни на дюйм дальше, чем это необходимо»[1422].

На Кубе готовились к войне.

Остров Свободы выглядел, как осажденная крепость. Побережье, сплошь изрытое окопами и ходами сообщения, ощетинилось стволами орудий. Ждали десанта не сегодня, так завтра. Повсюду звучал и повторялся тысячами голосов клич: «Родина или смерть!».

«Утром 26 октября прошел тропический ливень, — вспоминал командир мотострелков Шорохов. — Жара спала. Стало легче дышать, но размокшая земля затруднила передвижение и людей, и техники. Из-за плохих погодных условий американская авиация прекратила наглые облеты нашего района расположения. Около 10:00 в полк приехал командующий Центральной армией, соратник Фиделя Кастро Хуан Альмейда с группой офицеров и советником. Уточнили вопросы взаимодействия с кубинскими частями. На память сфотографировались. Отдельно сделали снимки X. Альмейды и старейшего коммуниста Кубы майора Феликса Торре. С их отъездом попытались связаться со штабом ГСВК. Связь неустойчивая, но удалось уточнить, что обстановка напряженная, необходимо быть готовыми к ведению боевых действий, поддерживать постоянную связь с кубинскими частями»[1423].

К встрече с врагом изготовились советские «Луны», фронтовые крылатые ракеты, ракеты средней дальности, которым тоже оставалось только последняя операция — оснащение атомной боеголовкой, чего нельзя было сделать без согласия Москвы[1424].

Теперь Фидель Кастро не сомневался в неминуемости американского вторжения. И он отставил в сторону опасения чем-то спровоцировать США. Фидель дал приказ Генеральному штабу начиная с утра следующего дня пресечь облеты острова самолетами американских ВВС, открывая по ним огонь при вторжении в воздушное пространство Кубы[1425]. «Наше законное право на оборону неопровержимо, и посему всякий боевой самолет, вторгшийся в кубинское воздушное пространство, рискует навлечь на себя наш оборонный огонь», — говорилось в обнародованном заявлении Кастро[1426].

Заместитель командующего группой войск генерал Гарбуз рассказывал: «26 октября в 21.30 включили все радиотехнические средства. Мы были готовы к отражению противника.

Американская сторона в это время, по данным кубинской агентурной разведки, решала вопрос о времени и средствах вторжения на остров. Усилились авиаразведка как высотными самолетами U-2, так и низколетящими разведчиками F-101, которые пытались даже имитировать бомбометание.

Перед нами со всей остротой встал вопрос: как оградить наши боевые порядки от глаз противника? Ведь кубинский ландшафт мало был пригоден для укрытия войск от воздушной разведки, тем более крупногабаритной боевой техники. Подручные средства маскировки практически отсутствовали, а табельных недоставало. Единственно радикальный выход из создавшейся обстановки состоял в том, чтобы огнем зенитного оружия преградить путь воздушным пиратам. Командующий отдал приказ всем подразделениям ствольной зенитной артиллерии при приближении воздушного противника открывать огонь без предупреждения. Главком Фидель Кастро отдал такой приказ по кубинским Революционным Силам раньше нас. Мы запросили у Москвы, как действовать в сложившихся условиях, но Министерство обороны не отвечало на наши обращения»[1427].

Не отвечало так не отвечало. Грибков подтверждал: «26 октября в 21.00 все части ПВО были приведены в готовность к ведению огня. Командирам частей и подразделений ПВО было предоставлено право открывать огонь по американским самолетам в случае их нападения на позиции и объекты войск»[1428].

«Поэтому с 26 октября полеты американских штурмовиков проходили под аккомпанемент канонады 37 и 57-мм зенитных орудий ПВО Кубы, сосредоточенных для прикрытия позиционных районов ракетных частей (даже в ущерб обороне Гаваны)»[1429], — писал А. С. Буцкий.

В тот же день Плиев приказал перебросить ядерные боезаряды из хранилища поближе к местам дислокации ракетных полков. Грибков рассказывал: «В ночь с 26 на 27 октября генерал Плиев без указания из Москвы распорядился подвезти ядерные боеголовки с базы хранения к одному из полков Р-12».

«С целью сокращения времени на подготовку первого залпа ракетным полком полковника И. С. Сидорова в ночь с 26 на 27 октября по приказу генерала армии И. А. Плиева головные части для его полка были переброшены из группового склада в позиционный район полка»[1430], — подтвердит Есин в бытность его командующим РВСН.

И. В. Шищенко рассказывал, как это происходило на земле: «Следующим шагом повышения боевой готовности советских ракетных частей явилось решение о выдаче ядерных боеприпасов из арсенала (группового хранилища), развернутого на Кубе, которым временно командовал начальник соседней противовоздушной батареи полковник Романов С. К., в ремонтно-технические базы полков для подготовки к боевому применению. С этой целью 26 октября колонна специальных машин и машин боевого обеспечения в составе 44 единиц совершила марш в арсенал, и получив боезапас, комплектующие узлы и необходимую оснастку, изготовилась для следования к местам дислокации подразделений (район г. Калабасар-де-Сагуа для 1-го подразделения и район Ситьесито для 2-го подразделения). Погрузка проводилась скрытно в условиях непрерывных полетов американских разведывательных самолетов на небольших высотах. Получив разрешение от командующего ГСВК на начало движения колонны в 20 часов 26 октября, я отдал приказ на совершение марша. Командир соединения генерал-майор Стаценко И. Д. с офицерами отдела спецвооружения дивизии осуществлял контроль выхода колонны на марш. Протяженность маршрута — 400 км. Марш осуществлялся скрытно, большей частью в ночное время, в условиях строгой светомаскировки. Были включены лишь подфарники и то только на каждой четвертой машине. Такие условия вождения были крайне сложными, но водители и старшие машин успешно справились с боевой задачей без аварий и поломок техники. В ходе марша было сделано два привала по 2 часа для осмотра техники, приема пищи и кратковременного отдыха водителей. К 14 часам 27 октября спецбоезапас был доставлен на боевые позиции части»[1431].

Но на стыковку, заправку и вложение полетного задания команды не было. «Плиев сообщил в Москву, что он распорядился приблизить боеголовки к одному из полков, — писал Грибков. — Именно поэтому из Москвы пришла директива, которая категорически подтвердила неприменение ядерного оружия» [1432].

Фидель Кастро провел всю пятницу, за исключением краткого визита в штаб-квартиру Плиева, на своем командном пункте в Гаване.

А в ночь с 26 на 27 октября приехал в наше посольство и пробыл там до 5 часов утра. Фидель был крайне встревожен, ему казалось, что Кремль струсил, и он хотел его встряхнуть.

— Почему СССР продолжает отрицать наличие ракет? — спросил Алексеева Кастро.

Вместе с Освальдо Дортикосом, присутствовавшим на встрече, Кастро предложил, чтобы Москва усилила критику США за «нарушение воздушного пространства Кубы, а также за размещение военных баз вдоль границ СССР». Кубинцы считали, что Кремль все еще может предотвратить нападение США. Кастро предложил заявить, что ракеты и другое оружие, объявленное Вашингтоном «вне закона», находятся под советским контролем. То, что Вашингтон практически нигде не сообщал о присутствии на острове советских войск, убеждало Кастро, что США пытаются придать конфликту характер противостояния между США и Кубой. Но на самом деле происходит столкновение двух сверхдержав, и, по мнению Кастро, необходимо заставить Кеннеди это признать. Кастро попросил посла немедленно проинформировать Москву, что его терпение на исходе[1433].

Подкрепившись сосисками с пивом, Фидель провел остаток ночи за сочинением письма Хрущеву. Он надиктовал Алексееву не менее десяти версий, которые тот, не будучи профессиональным переводчиком, записывал и переводил сам.

«Вначале я не мог понять, что хочет сказать Кастро своими довольно замысловатыми фразами, — сообщит Алексеев в Москву. — Чтобы выяснить его мнение, я прямо спросил его:

— Вы хотите сказать, чтобы мы первыми нанесли атомный удар по противникам?

— Нет, — ответил Кастро, — я не хочу этого сказать прямо, но при определенных условиях, чтобы не допустить испытать на себе коварство империалистов и первого удара, надо опередить их и в случае агрессии на Кубу стереть с лица земли».

Позже Кастро заверял, что пытался объяснить Хрущеву: американское нападение неизбежно, и советские войска должны отвечать на него сразу, без колебаний. Нельзя пропускать первый удар, как случилось с СССР в 1941 году. «Если такое случится, колебаться нельзя. Мы не можем позволить повторения событий Второй мировой войны. Вот почему я решился написать Никите письмо, которое должно было его подбодрить. Таково было мое намерение. Я хотел морально его поддержать, поскольку понимал, что он глубоко страдает»[1434].

Алексеев не стал ждать, пока Кастро закончит письмо. Он решил предупредить Москву о серьезности положения. «Фидель Кастро находится у нас в посольстве и готовит личное послание Н. С. Хрущеву, которое будет немедленно передано вам», — сообщал Алексеев. Кастро был в его квартире, но Алексеев не хотел раскрывать неформальный характер визита кубинского лидера. Однако советский посол хотел, чтобы Хрущев как можно раньше был осведомлен о содержании письма: «По мнению Фиделя Кастро, интервенция почти неминуема и произойдет в ближайшие 24–72 часа».

Прямо из посольства Фидель послал телеграмму Хрущеву.

Вот ее текст: «Дорогой товарищ Хрущев! Анализируя создавшуюся обстановку и имеющуюся в нашем распоряжении информацию, считаю, что почти неминуема агрессия в ближайшие 24–72 часа.

1. Наиболее вероятной является атака с воздуха по определенным объектам, имея целью только их разрушение.

2. Менее вероятным, хотя и возможным, является прямое вторжение в страну. Думаю, что осуществление этого варианта потребует большого количества сил и это может сдержать агрессора, и кроме того, такая агрессия была бы встречена мировым общественным мнением с негодованием.

Можете быть уверены в том, что мы твердо и решительно будем сопротивляться, какой бы ни была агрессия…

Если произойдет агрессия по второму варианту и империалисты нападут на Кубу с целью ее оккупации, то опасность, таящаяся в такой агрессивной политике, будет настолько велика для всего человечества, что Советский Союз после всего этого ни при каких обстоятельствах не должен будет допустить создания таких условий, чтобы империалисты первыми нанести по СССР атомный удар.

Я говорю это, так как думаю, что агрессивность империалистов приобретает крайнюю опасность.

Если они осуществят нападение на Кубу — это варварский незаконный и аморальный акт, то в этих условиях момент был бы подходящим, чтобы, используя законное право на самооборону, подумать о ликвидации навсегда подобной опасности. Как ни было тяжело и ужасно это решение, но другого выхода, по моему мнению, нет. Это мое мнение вызвано развитием той агрессивной политики, когда империалисты, невзирая ни на общественное мнение, ни на какие принципы и право, блокируют моря, нарушают воздушное пространство и готовят нападение, и, с другой стороны, срывают всякую возможность переговоров, несмотря на то, что им известна серьезность последствий…

Однако до последней минуты мы будем надеяться на то, что мир будет сохранен и мы сделаем для этого все возможное, что будет в наших силах, но в то же время мы реально оцениваем обстановку и готовы решимости встретить любое испытание.

Выражаю еще раз бесконечную благодарность и признательность всего нашего народа советскому народу, который был так по-братски щедр по отношению к нам. Выражаем также восхищение и глубокую благодарность лично Вам и желаем успехов в Вашем огромном и ответственном деле»[1435].

Часто в литературе можно прочесть, что Кастро этим письмом предложил нанести первый ядерный удар по США.

Кстати, именно так письмо воспримет, как мы скоро увидим, сам Хрущев. Алексеев был иного мнения: «Письмо Кастро было опубликовано в кубинской прессе, и из него такого вывода не следовало… Перевод продиктованного письма делали другие работники посольства, хорошо знавшие испанский язык, и опубликованный в “Гранме” текст письма был идентичен нашему переводу. Из него можно заключить, что упреки Хрущева безосновательны.

Я и сейчас заявляю, что Кастро тогда в беседе не призывал к нанесению нами превентивного ядерного удара, а только лишь предупреждал, что американцы, зная наш принцип не применять первыми ядерное оружие, могут пойти на любую авантюру, в том числе и на нанесение ядерного удара»[1436].

По сути, показал Добрынин, Фидель предлагал использовать в переговорах с американцами такой козырь, как угроза применения Советским Союзом ядерного оружия, если США отважатся на бомбардировку Кубы[1437].

Кастро же, завершив под утро дела в нашем посольстве, предложил Алексееву отправиться с ним в бункер на командный пункт, оборудованный в одной из пещер под Гаваной. Алексеев предпочел остаться в посольстве, где было свое бомбоубежище[1438].

Глава 8

Развязка

27 октября. Суббота. Применять ядерное оружие без разрешения Москвы запрещается

27 октября. Суббота. Применять ядерное оружие запрещается

Ранним утром 27 октября Борис Черток на Байконуре быстро пообедал в пустой столовой — «буржуйке», так именовалась столовая руководящего состава, и отправился пешком на стартовый комплекс.

«Неожиданно в проходной, где обычно дежурил единственный солдат, не очень внимательно проверявший пропуска, я увидел группу автоматчиков, а мой пропуск рассматривали с исключительным вниманием. Наконец меня пропустили на территорию “технички”, и там, к своему удивлению, я опять увидел автоматчиков, которые по пожарной лестнице забирались на крышу МИКа (монтажно-испытательного комплекса). Другие группы солдат в полном боевом снаряжении, даже с противогазами, разбегались по периферии охраняемой зоны. Когда я зашел в МИК, то сразу бросилось в глаза, что стоявшая у стенки всегда зачехленная “дежурная” боевая ракета Р-7А, на которую мы никогда не обращали внимания, была расчехлена, вокруг нее суетились солдаты и офицеры, а у нашей, третьей по счету, марсианской — не было ни души.

Зашел в кабинет начальника космодрома на втором этаже. Здесь Кириллов, заметно волнуясь, рассказал:

— Ночью я был вызван в штаб к начальнику полигона. Там были собраны начальники управлений и командиры воинских частей. Нам было сказано, что полигон должен быть приведен в готовность по расписанию военного времени. В связи с кубинскими событиями возможны воздушные налеты, бомбардировка и даже высадка американского воздушного десанта. Все средства ПВО уже приведены в боевую готовность. Полеты наших транспортных самолетов запрещены. Все объекты и площадки взяты под усиленную охрану. Передвижение транспорта по дорогам резко ограничено. Но самое главное — я получил приказ вскрыть конверт, который хранился в особом сейфе, и действовать в соответствии с его содержанием. Согласно приказу, я обязан обеспечить немедленную подготовку на технической позиции дежурной боевой ракеты и пристыковать боевую головную часть, находящуюся в особом хранилище, вывезти ракету на старт, установить, испытать, заправить, прицелить и ждать особой команды на пуск. Все это уже выполнено на 31-й площадке. Я дал все необходимые команды и здесь, по второй площадке. Поэтому расчеты сняты с марсианской и переброшены на подготовку боевой ракеты. Через два часа сюда будет доставлена головная часть с боезарядом. Тогда все, не занятые стыковкой боевой части с ракетой, будут удалены.

— Куда удалены? — не выдержал я. — В голове — три мегатонны! Не удалять же за сто километров!

— О мегатоннах я ничего не знаю, три или десять — меня не касается, а порядок есть порядок. При работе с боевыми зарядами посторонних поблизости быть не должно. Теперь о самом неприятном. Со старта марсианскую ракету снимаем, освобождаем место. Все это я уже доложил председателю Госкомиссии и просил дать указание, чтобы по всем службам объявили об отмене готовности к пуску на 29 октября. Председатель не согласился и сказал, что такую команду можно передать и завтра. Он пытался звонить в Москву, но все линии связи с Москвой сейчас под особым контролем и никаких разговоров, кроме приказов и указаний штаба ракетных войск и докладов о нашей готовности, вести нельзя.

Ошарашив меня всей этой информацией, Кириллов сказал, что Келдыш и Воскресенский находятся в маршальском домике и просили передать, чтобы я к ним прибыл.

— Анатолий Семенович, — взмолился я, — а можно не спешить снимать машину со старта? Вдруг пуск по Вашингтону или Нью-Йорку будет отменен, зачем же срывать пуск по Марсу?! Можно всегда доказать, что снятие такой сложной ракеты требует многих часов. Все же есть надежда за это время дозвониться до Москвы, до Королева, Устинова или самого Хрущева и уговорить не срывать нашу работу.

Кириллов широко заулыбался:

— Не ожидал, что вы такой наивный человек. За невыполнение приказа я буду отдан под суд военного трибунала, это во‐первых, а во‐вторых, повторяю, дозвониться до Москвы, тем более до Королева, Устинова и даже Хрущева невозможно.

— Слушаюсь и подчиняюсь! Но, Анатолий Семенович! Пока мы одни. Хватит сил отдать команду “Пуск!”, отлично понимая, что это не только смерть сотен тысяч от этой конкретной термоядерной головки, но, может быть, начало всеобщего конца? Ты командовал на фронте батареей и когда кричал “Огонь!”, это было совсем не то.

— Не надо травить мне душу. Сейчас я солдат, выполняю приказ, так же как на фронте. Такой же ракетчик, но уже не Кириллов, а какой-нибудь там Смитсон, уже стоит у перископа и ждет приказа, чтобы скомандовать “Пуск!” по Москве или нашему полигону. Поэтому советую быстрее проследовать в домик. Можешь взять на пять минут мою машину».

«Маршальский» домик теперь называют гагаринским. Гагарин, Титов, все остальные космонавты первой пятерки проводили в этом домике последнюю ночь перед стартом. Раньше это был домик маршала Неделина. После его гибели там иногда селились академики Келдыш и Ишлинский, а в их отсутствие — председатели Госкомиссий.

Когда Черток вошел, за столом Воскресенский, Ишлинский, Келдыш и Финогеев играли в преферанс. Ловили по радио последние известия. Домохозяйка протирала фужеры и накрывала стол. «На этот раз все выпили молча и очень серьезно, понимая, насколько мы сейчас близки к тому, что этот коньяк и этот арбуз могут стать последними.

Келдыш подтвердил, что никакой возможности поговорить с Москвой нет. Спорить с начальством полигона бесполезно. Келдыш добавил:

— У меня такое чувство, что все обойдется. Я не верю, чтобы Никита Сергеевич поддался на провокацию этого мальчишки»[1439].

Тревожно было и в Москве. Бурлацкий вспоминал, как в тот день повстречался с коллегой по аппарату ЦК КПСС: «Мы встретились с Беляковым утром возле дома по Кутузовскому проспекту, где жили в то время. За нами обоими были присланы машины с указанием срочно доставить нас на работу.

— Федор, ты отправил семью за город? — неожиданно спросил меня Беляков.

— Нет. А почему я, собственно, должен был это сделать?

— А потому, что нельзя исключить неожиданного ядерного удара по Москве. Тетива натянута до предела, и стрела может сорваться в любой момент.

Признаться, в ту минуту я не верил в это, хотя и понимал, что положение чрезвычайно серьезное»[1440].

Но все же паники в Советском Союзе не было.

«У нас все было намного спокойнее, чем у американцев, — напишет Бурлацкий. — Все-таки мы понимали, что американцы — цивилизованные люди, что они не пойдут на ядерную войну, которая может ополовинить их население. Американцы же подозревали в нас разбойников в некотором смысле. Но мне лично Макнамара потом сказал, что 27-го числа, вечером, он думал: увижу ли я завтра восход солнца? То есть они были потрясены больше, чем мы. Да и более информированы. Печать шумела, население готовили, убежища»[1441].

Борис Черток подтверждал: «Реальную угрозу возможности ракетно-ядерной войны в те дни осознали немногие. Во всяком случае, обычных при военной угрозе очередей за солью, спичками и керосином не наблюдалось. Жизнь продолжалась с обычными своими повседневными радостями, горестями, заботами. Как мир в действительности был близок к ядерной катастрофе, понимало очень небольшое число людей в СССР и США»[1442].

Около 9 часов утра по московскому времени офицеры связи Министерства обороны получили от Плиева шифрованную телеграмму: «Согласно полученной достоверной информации, США обнаружили местонахождение некоторых установок Игоря Стаценко (ракетные подразделения Р-12), и командование Стратегическими ВВС отдало приказ привести в полную боевую готовность свои стратегические военно-воздушные подразделения.

По мнению кубинских друзей, воздушный налет на наши установки на Кубе состоится в ночь с 26 на 27 октября или в течение 27 октября. Фидель Кастро отдал приказ силами своей противовоздушной обороны открывать огонь по самолетам США в случае налета на Кубу.

Мы приняли меры по рассредоточению “техники” (боеголовок) в зоне операций и усилили маскировку. Мы решили, что в случае воздушного нападения США на наши установки мы примем все возможные меры противовоздушной обороны».

Малиновский немедленно собрал руководство Министерство обороны для обсуждения создавшегося положения. Дебатов не было. ВВС США должны получить адекватный отпор любому нападению на советские позиции на Кубе. Выразили надежду, что возможно защитить боеголовки и сами ракеты.

В 11:00 утра министр обороны подписал телеграмму Плиеву: «Предлагаю согласиться». Затем отправил эту информацию в Кремль.

Теперь уже Хрущев — после еще одной тревожной ночи в кремлевском кабинете — должен был решать, дать ли главкому советских войск на Кубе позволение обороняться всеми возможными средствами в случае воздушной атаки США, которой все ожидали с минуты на минуту. Папку с информацией, подготовленную для Хрущева, буквально распирали сообщения из США, показывавшие, что Плиев тревожится не зря.[1443] Действительно, разведка не скупилась на сообщения — одно тревожнее другого.

Трояновский писал: «К субботе, 27 октября, напряжение в обеих столицах приблизилось к точке взрыва… Из нашего посольства в Вашингтоне, со ссылками на высказывания американских корреспондентов и даже на бармена пресс-клуба, стали поступать сообщения о том, что Кеннеди якобы уже принял принципиальное решение о прямом вторжении на Кубу»[1444]..

Из Вашингтона резидент ГРУ сообщил, что «правительства штатов Мэриленд, Вирджиния и округа Колумбия совместно с управлением гражданской обороны приняли решение форсировать подготовку убежищ и их обеспечения продовольствием, медикаментами и водой. 26 октября среди населения начали распространять инструкции о порядке действий в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств».

Вскоре новое сообщение резидента ГРУ: «Исходя из анализа бесед с американцами, военными дипломатами, сообщений местной прессы и радио на 26 октября докладываю, что в ближайшее время можно ожидать американского вторжения на Кубу под предлогом ликвидации якобы имеющихся там ракетных баз.

Американский офицер на приеме 25 октября заявил о непреклонной решимости их правительства довести дело с Кубой до конца, не считаясь с мировым общественным мнением.

Сотрудник английского посольства, ежедневно проводящий по нескольку часов в Пентагоне, заявил, что, по его данным, вторжение состоится в ближайшие 5–7 дней.

Все иностранные военные дипломаты в беседе с нашими сотрудниками выражают уверенность, что американцы используют создавшееся положение для вторжения.

Наряду с вышеизложенным отмечается следующее:

а) печать, радио, телевидение ведут усиленную подготовку общественного мнения, оправдывающего решительные шаги США против Кубы;

б) в связи с этим органы гражданской обороны усиленно готовят население по противовоздушной и противоракетной обороне;

в) продолжается сосредоточение войск во Флориде, куда беспрерывно прибывают новые воинские части и техника;

г) среди кубинских эмигрантов царит уверенность в высадке на Кубу в ближайшие дни;

д) в Пентагоне и других высших военных учреждениях продолжается работа в ночное время, особенное оживление отмечается у штаба морской пехоты;

е) по-прежнему поддерживается строгий контроль над прессой и радио по военным вопросам.

Нами приняты все меры для наблюдения и проверки действительного положения.

Посол информирован. Его оценка обстановки совпадает с доложенной»[1445].

И еще от резидента ГРУ: «Хорошо информированный журналист сообщил нашему сотруднику, что на основе бесед с высокопоставленными американскими официальными лицами у него создалось убеждение в том, что США действительно решили во что бы то ни стало добиваться уничтожения ракетных баз на Кубе, вплоть до вторжения.

Практически, сказал журналист, все готово к вторжению на Кубу; дело за предлогом, а лучший предлог — базы, их продолжающееся строительство.

Он выразил опасение, что если не произойдет ничего обнадеживающего на дипломатических переговорах в ООН, то вторжение на Кубу может состояться в конце этой недели»[1446].

В еще одном донесении резидент военной разведки сообщал, что в «связи с Карибским кризисом начиная с 22 октября резко активизировалась работа органов контрразведки США. Значительно увеличилось количество бригад наружного наблюдения, которые неотступно следуют за сотрудниками советского посольства и военных аппаратов».

В последнем в тот день сообщении резидент докладывал начальнику ГРУ:

«1. Положение на 24.00 27.10 остается напряженным. Ближайшие 24 часа считают решающими.

2. Министр обороны США Макнамара отдал приказ министру ВВС о переводе из резерва 24 транспортно-десантных эскадрилий с частями обеспечения. Эскадрильи предназначаются для переброски первого штурмового эшелона при высадке десанта.

3. Усиленное передвижение войск по дорогам Флориды завершено.

4. В субботу в Пентагоне продолжало работать до 50 % личного состава»[1447].

Феклисов встретился со Скали. Впрочем, почти безрезультатно. «В субботу Скали вновь вызвал меня на встречу, — вспоминал Феклисов. — В резких выражениях он стал обвинять меня в обмане и коварстве. Утверждал, что переговоры с ним я намеренно затягиваю, якобы для того, чтобы закончить монтаж ракетных установок и сосредоточить новые самолеты Ил-28 на Кубе. Не раз повторял, что своим поведением я-де поставил его в глупое положение перед руководителями США.

Как мог, я старался успокоить Скали. Несколько раз разъяснял ему, что каналы связи на Москву забиты, что Хрущев завален срочной информацией из многих стран мира, что я его не обманываю и что посольство ожидает ответа в ближайшие часы. Мне показалось, что удалось охладить Скали и убедить его в искренности моих действий. Оба мы были расстроены. Скали направился прямо в Белый дом и рассказал Кеннеди и Исполкому о содержании нашей беседы»[1448].

Поздно вечером в пятницу 26 октября или ранним утром в субботу 27 октября Хрущеву дали в сводке прессы статью Уолтера Липпмана, вышедшую накануне. Липпман предлагал свой вариант дипломатической сделки, призванной покончить с кризисом. Проводя параллель между советскими ракетными базами на Кубе и американскими ракетными базами в Турции, где размещались ракеты «Юпитер», Липпман предлагал размен — обеим державам одновременно демонтировать базы на Кубе и в Турции.[1449] Эта же идея прозвучала накануне в выступлении австрийского премьера Бруно Крайского.

Сергей Хрущев вспоминал: «В торге Москвы с Вашингтоном значимость турецких ракет — не военная, а пропагандистская, в общем балансе разрушительного американского потенциала они составляли лишь маленькую толику, но кубино-турецкий размен хорошо работал на публику, мы вам — вы нам…

Снова позвонив Громыко, отец попросил подготовить новое письмо… Андрей Андреевич выразил недоумение: как быть с доставкой. Пока послание закончит свое путешествие по проводам, там, в Белом доме, успеют ответить на вчерашнее послание.

Отцу пришла в голову, как тогда казалось, спасительная идея: новое письмо следует передать по радио, другими словами — опубликовать, так оно мгновенно достигнет ушей Кеннеди…

Громыко отца полностью поддержал. Проект нового послания он обещал подготовить часам к двум-трем. Примерно на то же время намечался и доклад военных, отец считал, одно другому не помешает.

Заседание Президиума решили начать сразу после обеда.

Тем временем пришло сообщение Добрынина о согласии Белого дома на размен ракет в Турции на ракеты на Кубе. Оно еще больше укрепило отца в его правоте…

Перед заседанием отец распорядился вызвать, как он говорил, гонцов, чтобы, как только письмо окончательно отшлифуется, его без промедления доставить на радио и в нашу единственную вечернюю всесоюзную газету “Известия”.

За обедом в кремлевской столовой собрались практически все участники предстоящего разговора. На сей раз ели молча, без обычных для совместной трапезы шуток и даже без обсуждения неотложных дел. Куба отодвинула все на второй план. А заговорить о кризисе язык не поворачивался…

Совещание перенесли из кабинета в зал заседаний, чтобы хватило места приглашенным. В зале собрались и слушатели, и докладчики. Громыко с письмом запаздывал. Отец зашел последним…

Гонцы — Харламов и Стуруа из “Известий” — изнывали в приемной»[1450].

Пока ждали Громыко, рассмотрели вопрос, обозначенный в протоколе так: «Телеграмма т. Фомина из Рио-де-Жанейро». Речь шла об информации советника-посланника посольства в Бразилии А. А. Фомина об инициативе президента Бразилии Ж. Гуларта по урегулированию Карибского кризиса. Он в качестве шага на пути урегулирования предлагал предоставить Кубе гарантии ее территориальной целостности и невмешательство в ее внутренние дела».

Решение Президиума ЦК странное: «принять меры».

Затем рассмотрели вопрос: «Телеграмма т. Павлова из Тростника». Очевидно, речь шла о телеграмме Плиева в Министерство обороны о приведении в полную боевую готовность средств ПВО на Кубе. Решили: «Утвердить предложение т. Павлова».

Далее в повестке дня значилась «Информация по телеграммам о Кубе». Это были телеграммы с инструкциями для Плиева. Решили: «Информация указывает на сложность положения»[1451].

Плиеву в тот день ушли две совершенно секретные шифрограммы: «Тростник — Товарищу Павлову. Категорически подтверждается, что применять ядерное оружие из ракет, ФКР, Луна и самолетов без санкции из Москвы запрещается. Получение подтвердить. Директор».

И вторая: «Тростник — товарищу Павлову. Отправить Александровск в сопровождении теплохода Братск в Советский Союз». Об отправке донести. Директор»[1452].

Наконец, дошло до главного вопроса: «О дальнейших шагах по Кубе». Слово взял Хрущев. Так его выступление запечатлелось в черновой стенограмме:

— Переписка с У Таном — сдерживающее средство в условиях, когда начались переговоры. Они не пойдут на вторжение, но поручиться нельзя. Могут ли они напасть на нас сейчас? Думаю, что не решатся. Конечно, поручиться нельзя. Драматическое выступление Кеннеди по радио и телевидению — не от храбрости оно. Они на нас взваливают вину. Они решили расправиться с Кубой, но сейчас они, по-моему, пересмотрели это решение. Шаги, которые мы предприняли до этого, правильны.

Дальнейшие шаги. Не сможем ликвидировать конфликта, если не дадим удовлетворения американцам и не скажем им, что наши ракеты Р-12 есть там. Думаю, что нам упорствовать не надо.

Допустили ли мы ошибку или нет? Это можно оценить позже. Надо принять во внимание — США не напали на Кубу. А если еще мы получим в придачу ликвидацию базы в Турции, Пакистане, то мы окажемся в выигрыше. Согласны на проверку, когда мы выведем ракеты.

Все высказываются за предложение т. Хрущева».

Пробные шары из Вашингтона с намеками на возможность разменять американские ракеты в Турции на советские ракеты на Кубе все больше вдохновляли Хрущева[1453].

Далее в протоколе заседания Президиума ЦК запись: «Идет надиктовка текста письма Президенту США Кеннеди. Хрущев диктует.

Обсуждение текста письма Президенту США Кеннеди. Участвовали Громыко, Микоян, Малиновский, Козлов, Суслов, Брежнев и Косыгин.

Утвердить текст письма. Вручить послу США в СССР. Письмо передать по радио 27 октября и опубликовать в печати»[1454].

«Гонцы получили копии так называемого второго письма Хрущева Кеннеди, с пылу с жару, с внесенными от руки правками, — писал Сергей Никитович. — Вскоре радио, прервав запланированную трансляцию, начали передавать послание. В “Известиях” срочно переверстывали первую полосу, к приему правительственного материала готовились заранее, но никто не знал объема письма. Вот и приходилось подгонять, резать по живому.

Одновременно с посланием президенту США отец отправил умиротворяющий ответ на обращение У Тана»[1455].

Оно было лаконичным: «Для того чтобы облегчить выполнение Вашей миссии в переговорах с заинтересованными странами по ликвидации опасной ситуации, созданной пиратскими действиями правительства США в отношении Кубы и Советского Союза, Советское правительство выступило с предложениями, которые, по нашему мнению, могут стать основой для урегулирования возникшего конфликта. Указанные предложения Советского правительства направлены Президенту США Кеннеди и Вам в копии»[1456].

Письмо Джону Кеннеди было, понятное дело, более объемным.

«Уважаемый господин Президент,

Я с большим удовлетворением ознакомился с Вашим ответом г-ну Тану о том, чтобы принять меры с тем, чтобы исключить соприкосновение наших судов и тем самым избежать непоправимых роковых последствий. Этот разумный шаг с Вашей стороны укрепляет меня в том, что Вы проявляете заботу о сохранении мира, что я отмечаю с удовлетворением…

Вы в своем заявлении высказались за то, что главная цель не только в том, чтобы договориться и принять меры для предотвращения соприкосновения наших судов и, следовательно, углубления кризиса, который может от такого соприкосновения высечь огонь военного конфликта, после чего уже всякие переговоры будут излишни, так как другие силы, другие законы начнут действовать — законы войны. Я согласен с Вами, что это только первый шаг. Главное — это надо нормализовать и стабилизировать положение мира между государствами, между народами…

Вы хотите обезопасить свою страну, и это понятно. Но этого же хочет и Куба; все страны хотят себя обезопасить. Но как же нам, Советскому Союзу, нашему правительству оценивать ваши действия, которые выражаются в том, что вы окружили военными базами Советский Союз, окружили военными базами наших союзников, расположили военные базы буквально вокруг нашей страны, разместили там свое ракетное вооружение. Это не является секретом. Американские ответственные деятели демонстративно об этом заявляют. Ваши ракеты расположены в Англии, расположены в Италии и нацелены против нас. Ваши ракеты расположены в Турции.

Вас беспокоит Куба. Вы говорите, что беспокоит она потому, что находится на расстоянии от берегов Соединенных Штатов Америки 90 миль по морю. Но ведь Турция рядом с нами, наши часовые прохаживаются и поглядывают один на другого. Вы что же — считаете, что вы имеете право требовать безопасности для своей страны и удаления того оружия, которое вы называете наступательным, а за нами этого права не признаете? Вы ведь расположили ракетное разрушительное оружие, которое вы называете наступательным, в Турции, буквально под боком у нас. Как же согласуется тогда признание наших равных в военном отношении возможностей с подобными неравными отношениями между нашими великими государствами? Это никак невозможно согласовать.

Это хорошо, г-н Президент, что Вы согласились с тем, чтобы наши представители встретились и начали переговоры, видимо, при посредстве и. о. Генерального секретаря ООН г-на Тана. Следовательно, он в какой-то степени берет на себя роль посредника, и мы считаем, что он может справиться с этой ответственной миссией, если, конечно, каждая сторона, которая втянута в этот конфликт, проявит добрую волю.

Поэтому я вношу предложение: мы согласны вывезти те средства с Кубы, которые вы считаете наступательными средствами. Согласны это осуществить и заявить в ООН об этом обязательстве. Ваши представители сделают заявление о том, что США со своей стороны, учитывая беспокойство и озабоченность советского государства, вывезут свои аналогичные средства из Турции. Давайте договоримся, какой нужен срок для вас и для нас, чтобы это осуществить. И после этого доверенные лица Совета Безопасности ООН могли бы проконтролировать на месте выполнение взятых обязательств. Разумеется, от правительства Кубы и правительства Турции необходимо разрешение этим уполномоченным приехать в их страны и проверить выполнение этого обязательства, которое каждый берет на себя.

Мы, взяв на себя это обязательство, с тем, чтобы дать удовлетворение и надежду народам Кубы и Турции и усилить их уверенность в своей безопасности, сделаем в рамках Совета Безопасности заявление о том, что Советское правительство дает торжественное обещание уважать неприкосновенность границ и суверенитет Турции, не вмешиваться в ее внутренние дела, не вторгаться в Турцию, не предоставлять свою территорию в качестве плацдарма для такого вторжения, а также будет удерживать тех, кто задумал бы осуществить агрессию против Турции как с территории Советского Союза, так и с территории других соседних с Турцией государств. Такое же заявление в рамках Совета Безопасности даст американское правительство в отношении Кубы.

Конечно, для этого нам надо было бы договориться с вами и дать какой-то срок. Давайте договоримся дать какое-то время, но не затягивать, — 2–3 недели, не больше месяца…

Находящиеся на Кубе средства, о которых Вы говорите и которые, как Вы заявляете, вас беспокоят, находятся в руках советских офицеров. Поэтому какое-либо случайное использование их во вред Соединенным Штатам Америки исключено.

Все это, возможно, послужило бы хорошим толчком к отысканию взаимоприемлемых соглашений и по другим спорным вопросам, по которым у нас с Вами идет обмен мнениями. Эти вопросы пока не решены, но они ждут своего неотложного решения, которое расчистило бы международную атмосферу. Мы готовы к этому. Вот мои предложения, г-н Президент.

С уважением к Вам Н. Хрущев»[1457].

Едва закончили с письмом Кеннеди, как на стол Хрущева легло послание от Фиделя Кастро, которое он прошедшей ночью сочинял в советском посольстве[1458].

Никита Сергеевич хорошо запомнил, как «мы получили телеграмму от нашего посла, в которой он передавал послание нам Кастро. Фидель сообщал, что, по достоверным сведениям, полученным им, США вторгнутся на Кубу через несколько часов.

Самым главным в сообщении Фиделя было не то, о чем ему сообщили, а его вывод: он считал, что раз нападение неизбежно, то необходимо упредить его, и предложил, чтобы не дать вывести нашу ракетную технику из строя, немедленно нанести первыми ракетно-ядерный удар по США.

Когда нам это прочитали, мы, сидя в молчании, долго смотрели друг на друга. Тут стало ясно, что Фидель совершенно не понял нашей цели: он полагал (а когда позже я разговаривал с ним, он это подтвердил), что мы ставим там ракеты не в интересах Кубы, а преследуем военные цели именно в интересах Советского Союза и всего социалистического лагеря, то есть хотим использовать территорию Кубы как базу под боком у США, поставить ракеты и нанести по США удар этими ракетами. Верно, конечно, что это — очень хороший плацдарм для внезапного удара ракетами. Но мы-то совершенно не хотели такого удара, вообще не хотели начинать войну. Такой удар — это начало войны, мы же хотели только исключить вторжение на Кубу со стороны США и ликвидацию ими нового общественного строя, который установился на острове после свержения Батисты. Вот что было нашей целью, а вовсе не начало войны. Если бы на Кубу вторглась хорошо вооруженная армия США, а не разрозненные силы кубинских контрреволюционеров, то Фидель не смог бы устоять»[1459].

Позднее у Хрущева с Фиделем на этот счет состоится полемика. Вот как ее изложит Хрущев: «Между прочим, любопытной была и другая часть нашего диалога. Я ему говорю: “Вы хотели начать войну с США. Зачем? Ведь если бы началась война, то мы бы еще выжили, но наверняка не существовала бы Куба. Она была бы стерта в порошок. А вы предложили нанести превентивный атомный удар!” — “Нет, я не предлагал”. — “Как не предлагал?” Переводчик говорит: “Фидель, Фидель, ты мне лично сам говорил об этом”. Он опять настаивает: “Нет!”. Тогда мы начали сверять документы. Счастье, что Фидель заявил это нам не устно, а послал документ. Переводчик ему показывает: “Как понимать вот это слово? Это — война? Удар?”. Он растерялся. Да, Фидель в то время был очень горяч. Мы поняли, что он даже не продумал очевидных последствий своего предложения, ставившего мир на грань гибели»[1460].

То есть Хрущев был уверен, что Фидель предлагал ему применить ядерное оружие против американцев первыми. Кастро был уверен, что ничего подобного не предлагал.

Хрущев ответил в тот же день: «Дорогой товарищ Фидель Кастро! Наше послание президенту Кеннеди от 27 октября дает возможность урегулировать вопрос в нашу пользу, оградить Кубу от вторжения, от развязывания войны. Ответ Кеннеди, который Вы, видимо, тоже знаете, дает заверение о том, что США не будут вторгаться на Кубу не только своими силами, но будет удерживать своих союзников от вторжения…

В связи с этим мы хотели Вам порекомендовать сейчас, в такой кризисный переломный момент, не поддаваться чувству, проявить выдержку. Нужно сказать, что мы понимаем Ваше чувство возмущения агрессивными действиями США и нарушениями элементарных норм международного права. Но сейчас действует не столько право, сколько безрассудство милитаристов из Пентагона. Сейчас, когда намечается соглашение, Пентагон ищет случая, чтобы сорвать это соглашение. Вот он и организует провокационные полеты самолетов. Вчера вы сбили один из них, в то время как вы их не сбивали раньше, когда они летали над вашей территорией. Такой шаг будет использован агрессорами в своих целях.

Поэтому мы хотели бы по-дружески посоветовать Вам: проявите терпение, выдержку и еще раз выдержку. Конечно, если будет вторжение, то нужно отражать его всеми средствами. Но не надо давать себя спровоцировать, потому как оголтелые милитаристы из Пентагона сейчас, видимо, когда наметилась ликвидация конфликта, что идет в вашу пользу, создавая гарантию от вторжения на Кубу, хотят сорвать соглашение и вызвать вас на действия, которые могли бы быть использованы против вас»[1461].

«Дома отец появился около одиннадцати, — вспоминал Сергей Хрущев. — От ужина отказался, попросил только чаю с лимоном. Пока пил, сказал, что с утра будет занят.

— Соберемся за городом, так что поезжайте на дачу, а я, если ничего не случится, потом тоже приеду туда»[1462].

К вечеру по московскому времени и утром по вашингтонскому и гаванскому завязался еще один узел проблем, способный взорваться немедленной войной. Он был связан с полетами американских U-2.

В тот день у одного из американских самолетов U-2 якобы вышла из строя навигационная система и вместо Аляски он сорок минут находился над Чукоткой. Ему на выручку отправили истребитель F-102, чтобы он увел за собой потерявшего ориентацию пилота. Таким образом, над советской территорией оказались уже два нарушителя. На перехват их вылетели советские истребители. К облегчению многих, американские самолеты успели исчезнуть раньше, чем подоспели советские перехватчики[1463].

А затем куда более серьезный инцидент произойдет на Кубе.

27 октября. Турецкий гамбит

Ранним утром ВВС США доложили, что потеряли связь с самолетом U-2 около Аляски. Макнамара быстро покинул Пентагон, чтобы сообщить обо всем Раску. Чуть позже министру обороны доложили, что U-2 сбился с курса и оказался в воздушном пространстве СССР. Советские истребители пытались перехватить самолет. Американские истребители на Аляске поднялись в воздух, чтобы защитить U-2, как только он окажется в воздушном пространстве Америки, что и случилось. Все обошлось. Тревога в Пентагоне слегка улеглась.

Когда позднее Кеннеди представили отчет об инциденте над Чукоткой, тот напряженно слушал, а потом разразилсясмехом:

— Всегда найдется какой-нибудь сукин сын, до которого не дошел приказ.[1464]

В субботу утром, 27-го октября, Роберт Кеннеди получил от Эдгара Гувера, директора Федерального бюро расследований, сообщение, которое его сильно встревожило. «Накануне ему стало известно, что некоторые советские дипломаты в Нью-Йорке готовятся уничтожить все чувствительную документацию в ожидании вероятной военной операции Соединенных Штатов против Кубы или советских кораблей, а это будет означать войну.

По дороге в Белый дом я задавал себе вопросы: если Советы действительно намеревались положить конец кризису, то почему такое поведение части советского персонала? Означает ли письмо Хрущева, что решение действительно может быть найдено? Я шел на собрание “Экскома” с дурными предчувствиями. И мои опасения оправдались»[1465].

На заседании в 10 утра Маккоун снова отметил, что работы на пусковых площадках идут быстрыми темпами и что все БРСД готовы к запуску. Согласно снимкам, сделанным в ходе разведывательной миссии, три из четырех пусковых площадок для БРСД в Сан-Кристобале и две в Сагуа-Ла-Гранде приведены в состояние боеготовности. Новые пусковые площадки обнаружены не были. Вооруженные силы Кубы быстро проводят мобилизацию. Но им отдан приказ не начинать враждебные действия, если их не атакуют. Предпринимаются меры по налаживанию комплексной системы ПВО.

После сообщения Маккоуна Макнамара доложил о развитии ситуации в зоне карантина и о местоположении судов, направляющихся к Кубе. «Грозный» находился в 600 милях от Кубы и приближался к зоне карантина. Министр обороны предлагал отдать приказ флоту быть готовым взять это судно на абордаж.

Болл заметил, что, возможно, в Москве не знают, где именно начиналась зона карантина. Согласились, что нужно направить письмо У Тану, с просьбой удостовериться в том, что представителям СССР и Нью-Йорка сообщили, где начинается зона. Это мысль осенила «Экском» только на четвертый день военно-морской блокады.

Кеннеди меж тем читал сводку новостей, которую ему дал Соренсен.

— Вчера глава СССР Хрущев заявил президенту Кеннеди, что он устранит наступательные вооружения с Кубы, если США устранят ракеты в Турции.

— Нет, он такого не заявлял, — удивился Банди.

— Так его истолковали оба информагентства, — сказал Соренсен. — Рейтер сообщает это же самое.

— Этого не может быть, — озадачился президент. — Может, он написал еще одно письмо. Как мы это объясним… Пьер? Этого ведь не было в письме, которое мы получили?[1466].

Да, темы Турции в послании Хрущева, полученном ночью, не было. Но оно было в новом письме, которое еще не дошло до Вашингтона, но уже было озвучено московским радио. Быстро ознакомились с содержанием послания.

«Поступило новое послание Хрущева президенту Кеннеди, на этот раз очень формальное, — напишет Роберт Кеннеди. — Было очевидно, что не сам Хрущев его написал, а международный отдел Кремля. Оно совсем не походило на письмо, полученное двенадцатью часами ранее. “Мы удалим наши ракеты с Кубы, а вы удалите ваши из Турции… Советский Союз обязуется не вторгаться в Турцию и не вмешиваться в ее внутренние дела, а Соединенные Штаты возьмут на себя такое же обязательство в отношении Кубы”.

Тревогу и мрачное настроение усугубил Макнамара, представив все новые доказательства того, что русские работают на Кубе днем и ночью, умножая усилия на всех пусковых установках и приводя в готовность свои Ил-28. Так начались самые сложные 24 часа ракетного кризиса»[1467].

Если накануне подобное письмо, возможно, было бы воспринято позитивно, то теперь возмущению собравшихся не было предела. Второе послание в течение дня — с более жесткими предложениями — повергло «Экском» в замешательство.

Макнамара скажет, что второе послание было «более жестким, более холодно угрожающим и ясно отражало групповое решение, а не слова одного индивидуума»[1468]. «Суббота была темным днем, потребовавшим от Джона Кеннеди самых тяжелых решений с момента выбора в пользу карантина. Новое и пугающее советское послание требовало вывода американских ракет из Турции в обмен на советские ракеты на Кубе»[1469], — напишет Банди.

Тем не менее «Экском» принялся обсуждать этот вариант. Впрочем, шансы на его принятие изначально были невелики. Аллисон и Зеликов утверждают: «Субботнее письмо не просто изменяло условия сделки, требуя также и вывода турецких ракет, но делало это в открытом послании. Один только этот факт делал для американских визави принятие этого компромисса невозможным»[1470]. Согласие с ним президента в США многие расценили бы как проявление слабости.

«Отец поторопился, и теперь игра перешла в новую фазу, — напишет Сергей Хрущев. — Тайные переговоры двух правительств становились достоянием всех, секретные послания превращались в развороты на газетных полосах… Начинали действовать правила политической игры»[1471].

— У нас есть отчет Финлеттера и еще отчет из Рима, в котором говорится, что с Италией все будет относительно просто, — заметил Болл. — Турция — более серьезная проблема. Мы будем работать над этим вопросом с турками и предложим разместить в их водах подводную лодку «Поларис», но и этого может оказаться недостаточно. Это непростая задача, так как ракеты «Юпитер» были размещены по решению НАТО.

— Требования НАТО предполагают решение вопроса о том, хотим ли мы лишить НАТО ядерного оружия, — напомнил Нитце. — Я предлагаю сказать, что пока мы готовы обсуждать только Кубу. Как только будет улажен этот вопрос, мы будем готовы обсудить все что угодно.

Президент предложил:

— Давайте все же предположим, что он изменил позицию. Это его последняя позиция.

— Я бы так ему ответил: «Я бы хотел продолжить работу над интересными предложениями, которые вы сделали вчера вечером», — подсказал Банди.

— Мы должны над этим подумать, — заметил президент. — Если таково его предложение, нашу позицию невозможно будет защищать. Во-первых, в прошлом году мы пытались убрать ракеты оттуда, так как они не могут быть использованы в военных целях, это первое. Во-вторых, любому представителю ООН, равно как и любому здравомыслящему человеку, это покажется просто взаимовыгодной торговлей.

— Я так не думаю, — возразил Нитце. — Считаю, что вы получите поддержку ООН в отношении предложения: «Разберитесь с Кубой. Об остальном поговорим позднее». Мне кажется, что все будут обеспокоены тем, что станут участниками этой крупной сделки, если дело пойдет дальше кубинской проблемы.

— Да, это так в отношении союзников, нейтральные государства думают иначе, — указал Раск. — Мы не говорили с турками. Турки разговаривали с нами — в НАТО.

Кеннеди вспомнил:

— Мы обращались к правительству Турции до того, как на этой неделе стало об этом известно? Я уже целую неделю говорю об этом. Были у нас какие-нибудь переговоры в Турции, с турками?

— Мы попросили Финлеттера и Хэара поделиться своим мнением. Но с турками мы пока не говорили, — сознался Раск.

— Мы так поступили, так как посчитали, что если расскажем об этом туркам, то все будет чрезвычайно трудно уладить, — оправдывался Болл.

— Джордж, это уже трудно уладить, потому что у Хрущева очень выгодная позиция, — констатировал Кеннеди. — Большинство людей посчитает это предложение разумным. На самом деле по многим причинам.

Госсекретарь нашелся:

— Думаю, это проблема НАТО и стран Варшавского договора, и они должны обсудить ее между собой. Сотни их ракет нацелены в сердце стран НАТО.

Над столом повисла длинная пауза.

— Думаю, нужно рассматривать это в таком контексте. Кубинская проблема — проблема Западного полушария, вмешательство в Западное полушарие.

— Я хотел бы знать, что же сделано в этом направлении и достаточно ли было переговоров по этому вопросу, — настаивал Кеннеди.

— Господин президент, мы решили не вести переговоры, не действовать напрямую с турками, — заявил Банди.

— Если бы мы поговорили с турками, они перенесли бы вопрос в НАТО, — продолжал оправдываться Болл. — И тогда об этом узнала вся Западная Европа, и наши позиции были бы подорваны.

Банди поддержал Болла:

— Пользуясь нашей терминологией, было бы ясно, что мы пытаемся продать наших союзников ради собственных интересов. Такое мнение сложилось бы у всего НАТО. Это иррационально и неразумно, но это ужасно существенный факт.

В разговор вступил Роберт Кеннеди.

— Мы, конечно же, рассмотрим возможность отказа от баз в Турции, если мы сможем дать заверения Турции и другим государствам Европы, для которых и размещались эти базы, если будет возможность дать такие заверения об их безопасности. Это предполагает проверки, и мы ожидаем проверок на Кубе и в США, когда эти базы будут удаляться с Кубы, и мы гарантируем, что не собираемся начинать вторжение на Кубу. Что-то в этом духе…

Макнамара повернул ход обсуждения в другую сторону:

— Как вы интерпретируете выдвижение нового условия, не содержавшегося во вчерашнем письме? В письме говорилось об одном; теперь речь идет совсем о другом. Как мы можем вести переговоры с человеком, который меняет свою позицию до того, как мы вообще смогли ответить, и публично заявляет о договоренности прежде, чем мы ее получили?

— Должно быть, в Москве ему навязали другое предложение, — высказал догадку Банди. — Что говорит Томми?

— Думаю, что вчера это длинное письмо он написал сам и отправил без утверждения, — предположил Томпсон.

— Я думаю, что в ближайшие 3–4 часа мы должны помешать ему полностью захватить инициативу и делать то, что ему хочется, — резко заметил Роберт Кеннеди. — Мы можем переговорить с ним и сказать: «Вы обманули нас» — и мы не знаем, на какой вариант согласиться.

Президент вновь поднял существенный вопрос:

— Прежде всего, думаю, мы должны воспрепятствовать тому, чтобы турки сделали заявление о том, что это совершенно неприемлемо, до того, как мы успели уяснить нашу дипломатическую позицию. Я думаю, мы должны вступить с турками в переговоры, потому что они должны осознать угрозу, с которой мы столкнемся, если начнем действия на Кубе. Есть вероятность того, что он предпримет что-то в Турции. Они этого не понимают. Но мы хотим руководить ими. Это американские ракеты, а не турецкие ракеты. Они контролируются США, а не Турцией.

Макнамара уточнил:

— Ракеты принадлежат туркам, и турки составляют персонал, который их обслуживает, но боеголовки находятся в руках США. А они связаны обязательствами с НАТО.

— Иначе говоря, мы не можем уничтожить ракеты, так как они принадлежат Турции? — удивился президент.

— Они принадлежат Турции.

— И мы можем уничтожить только боеголовки? — спросил Роберт Кеннеди.

— На самом деле мы даже не можем вывезти боеголовки, — развел руками Макнамара. — Мы всего лишь охраняем боеголовки, вверенные Турции, и которые вы, господин президент, должны разрешить использовать.

Кеннеди заметил:

— То, что работы продолжаются, если не вдаваться в детали — аргумент в пользу нашей позиции для публики. С Турцией они сделали очень сильный ход. Это будет твердым орешком. Возникнут сложности в Англии, и я уверен, в других частях континента. В этой ситуации единственный довод против него — это то, что они выступают с различными предложениями, сделанными за очень краткий промежуток времени, а под этим прикрытием работы продолжаются. Пока мы не получим что-то вроде согласия на прекращение работ, как мы можем вести переговоры, когда предложения поступают одно за другим, льются рекой? Вы знаете, сколько ракет могут быть направлены на Турцию — промежуточной дальности?

— Я так сразу не могу ответить, господин президент, — отозвался кто-то из военных. — Предположу, что около сотни. У нас 15 ракет «Юпитер».

— Пятнадцать ракет «Юпитер» в Турции? — переспросил Кеннеди.

— Но у нас много ядерного оружия. 100 бомбардировщиков. Есть аналогичное оружие, о котором вы говорите. Если вы уберете бомбардировщики с Кубы, то мы сможем убрать ядерное оружие и самолеты из Турции.

— В том-то и трагедия. Если вы начнете говорить о Кубе — начнутся разговоры о Турции, — заметил Диллон.

— Давайте разделим эти проблемы, мы можем слегка подсыпать ему песок в коробку передач, — вынес предложение Кеннеди.

— Каким образом? — поспешил узнать Банди.

— Как насчет удовлетворительных гарантий для Берлина? — спросил президент.

На словах неустановленного собеседника «Он их не даст» и мимолетных реплик магнитофонная запись оборвалась[1472].

То ли пленка кончилась, то ли Кеннеди кнопку нажал. Но другие участники заседаний делали пометки в блокнотах, из которых следовало, что «Экском» перешел к обсуждению текста заявления прессе, которое станет публичным ответом на публичное обращение Хрущева.

Президент вспомнил, что весной 1961 года правительство США уже намеревалось вывести ракеты «Юпитер» с территории Турции, так как они устарели и не представляли большой ценности в военном отношении. Если ракеты на Кубе на 50 % увеличили шансы СССР на нанесение ракетного ядерного удара по США, то их вывод в обмен на ракеты Турции означало для США большую военную выгоду.

После этого президент покинул совещание: у него была назначена встреча с губернаторами штатов, включая крупнейшие штаты Нью-Йорк и Калифорнию — Нельсоном Рокфеллером и Пэтом Брауном.

Без Кеннеди еще какое-то время поговорили и разошлись, договорившись собраться в 14.30 в Госдепартаменте, а потом вернуться в Белый дом в 16.00 и продолжить обсуждение с президентом.

Макнамара из Белого дома приехал в Министерство обороны около 13.30 и попросил ОКНШ проработать два дополнительных плана. Первый — привести подлодку «Поларис» с баллистическими ракетами на борту в боевое положение у берегов Турции до того, как США атакует Кубу. Если Турция и «Юпитеры» подвергнутся советскому нападению обычным вооружением, у Америки сохраняется 16 ракет в прибрежной зоне. Второй — как ответить на возможный советский удар по базам «Юпитеров» с применением обычных вооружений.

Тем временем начальники штабов — в отсутствии Тейлора — на основании данных разведки, полученных утром, подготовили меморандум президенту с предложением немедленно отдать приказ о массированной воздушной атаке Кубы в воскресенье 28 октября или в понедельник 29 октября и подготовке к полномасштабному вторжению. Вероятно, Макнамара по телефону обсуждал эту рекомендацию с президентом.

И тут Макнамаре доложили, что U-2, летевший над Кубой, задерживается на 30‐40 минут. Министр обороны отправился в Госдепартамент на совещание, назначенное на полтретьего. Начальники штабов меж тем дорабатывали текст рекомендаций для президента Кеннеди. Тейлор должен был их представить на заседании Исполнительного комитета.

Совещание в Государственном департаменте не помогло прийти к единому мнению о дальнейших действиях. В основном обсуждались разные сценарии нанесения воздушного удара по Кубе[1473].

«Экском» возобновил работу в зале Кабинета Белого дома в 18.00. Кеннеди поставил магнитофон на запись. Макнамара рассказал о последних событиях. Затем перешли к обсуждению ответа Хрущеву.

— Хрущев говорит о необходимости получения гарантий того, что мы не начнем вторжение на Кубу, — заметил Раск.

— А они вообще признают какие-нибудь свои действия агрессивными? — оскорбился Соренсен.

— Завтра Хрущев скажет, что США отвергли его предложение, — произнес Кеннеди. — Поэтому считаю, мы должны быть готовыми сказать о том, что мы готовы все обсудить, если он прекратит работы. Это единственное, за что мы можем ухватиться. Думаю, мы можем сказать, что Турция и все эти вопросы станут предметом обсуждений, если он прекратит все это. Иначе он заявит, что мы отвергли его предложение. И что нам тогда делать?

И тут заговорил Тейлор:

— Господин президент, у нас есть новые данные о разведывательном полете. Самолеты вылетели в 15.41. Днем вылетели 4 самолета. Один из-за технических неполадок вернулся. По планам полета 6 самолетов достигли побережья Кубы. Один был подбит, и ему пришлось повернуть назад, а 4 самолета, как предполагается, успешно справились с задачей. Они вернутся на базу к 16.38, 17.38 и 17.40. Думаю, до 18.00.

Пока речь шла о самолете, сбитом кубинскими зенитчиками.

— Чем он был подбит? — мрачно спросил Кеннеди.

— Не сообщается. Вероятно, противовоздушным огнем на малой высоте.

— Один из наших разведывательных самолетов был поражен 37-миллиметровым снарядом, — пояснил Макнамара. — Он возвращается. Он в порядке, это просто означает, что характер приказов, отдаваемых защитникам Кубы, изменился.

— Это правда, и думаю, что самое правильное сейчас и в отношении него, и для мировой общественности — сказать, что мы с удовольствием обсудим вопрос о Турции и проведение проверок, как только увидим, что работы на Кубе прекращены, — произнес Кеннеди.

— Мы получили отчет от Финлеттера и длинную телеграмму от Хэара из Турции. Они оба сходятся в том, что если мы пойдем на сделку Турция — Куба, то эффективность НАТО значительно уменьшится».

— А какой военный план? — донеслось из зала.

— Сейчас у нас есть очень четкий военный план, — заверил Макнамара. — Мы отказались от нанесения удара ограниченной силы, так как это невозможно сделать без разведывательных самолетов. Поэтому планируется вторжение и массированный удар. То, чего я попытался бы избежать, если это было бы возможно — это немедленных военных действий СССР как реакцию на удар США по Кубе.

— Нам лучше направить ответ, — взмолился Томпсон.

Кеннеди задумался.

— Это будет… Понимаете, они же не знают об альтернативах. Они скажут: «О, господи, мы не хотим такого обмена». Они не понимают, что через 2–3 дня мы можем нанести удар, что, возможно, повлечет за собой захват Берлина или удар по Турции. И тогда они скажут: «Боже мой, мы должны были на это согласиться!». Поэтому, когда наступит решающий момент, конечно же, будет необходимо созвать совещание Совета НАТО. Теперь нужно определить, будет ли это завтра утром или утром в понедельник.

— И еще по поводу удара. Если завтра мы не получим положительного ответа от У Тана или Хрущева на наше послание, нужно ли будет нанести удар прямо завтра? Или мы можем еще подождать? Если у нас будет запас времени, вы сможете встретиться с представителями НАТО. Мне кажется, что встреча с НАТО должна состояться до удара. Если необходимо нанести удар завтра, то с НАТО нужно встретиться завтра утром.

Кеннеди отыграл немного назад:

— Да, но наши самолеты, технический персонал и гарантии по-прежнему будут сохранены для Турции. Я думаю, что мы будем делать через день или около того, 500 вылетов, 7 дней… возможно, вторжение… и все потому, что мы не хотим убирать ракеты из Турции? Мы все прекрасно знаем, как быстро исчезает храбрость, когда проливается кровь, это случится и с НАТО. Когда мы начнем эту операцию, а они захватят Берлин, все скажут: «В конце концов, это было хорошее предложение».

Думаю, мы должны сказать, что ключевой момент этого письма — прекращение работ. Мы все с этим согласны. В этом нет никаких сомнений. Вопрос в том, будет ли включена и Турция, или только Куба. А то он может сказать: «Мы будем рады уладить кубинскую проблему. А что Вы думаете о нашем предложении по Турции?»[1474]

И тут, рассказывал Роберт Кеннеди, «на собрание явились со своим предложением начальники объединенных штабов. У него была притягательность простоты следующего шага — атака с воздуха в понедельник, вскоре продолженная вторжением. Они указали президенту, что всегда считали блокаду слишком слабым курсом, что Советский Союз может понять только военные шаги. Их нисколько не удивляет, что ограниченное применение силы ничего не дало, так как они именно это и предсказывали»[1475].

Тейлор гнул свою линию:

— Господин президент, начальники штабов проводили днем совещание, на котором, вероятно, обсуждались те же вопросы. Вот какие рекомендации мы от них получили: «Массированный удар, план операции 312, привести в исполнение не позднее понедельника утром, 29 числа, если только не будет неопровержимых доказательств того, что наступательные вооружения демонтируются и консервируются. После нанесения удара через 7 дней будет реализован план 316, вторжение».

— Вот это неожиданность.

Эти слова Роберта Кеннеди вызвали смех. Который прервал президент.

— Это следующий шаг. Давайте закончим с этим письмом к Хрущеву[1476].

«В сущности, предложения русских не были неразумными и не влекли за собой ущерба для Соединенных Штатов или наших союзников по НАТО, — напишет Роберт Кеннеди. — В течение восемнадцати месяцев президент несколько раз поручал государственному департаменту договориться с Турцией о выводе ракет “Юпитер”. Они явно устарели, а присутствие в Средиземном море наших подводных лодок “Полярис” обеспечивало Турции гораздо лучшую защиту…

Президент, естественно, не желал выводить ракеты из Турции под угрозами от Советского Союза. Но, с другой стороны, он не хотел ввергать Соединенные Штаты и все человечество в катастрофическую войну из-за антикварных и бесполезных ракетных установок в Турции. Он объяснил представителям государственного департамента и другим, что предлагаемый обмен может показаться вполне приемлемым всякому разумному человеку, что наша позиция стала исключительно уязвимой, и что в этом виноваты мы сами»[1477].

Запись заседания, возобновившаяся в 18.00, начинается со слов Кеннеди:

— Теперь у нас есть выбор: или двустороннее соглашение с Турцией, здесь мы более или менее решили, что будем делать, или мы решаем обратиться в НАТО и позволить им надавить на них, а также объяснить туркам, что с ними произойдет, если они будут медлить.

— Есть возможность сделать это быстрее, — напомнил Макнамара. — Если мы собираемся напрямую иметь дело с турками, президент может просто отправить послание премьер-министру, в котором сказано: «Вот это проблема, а вот как, я думаю, ее нужно решить, и я готов сделать это сегодня вечером. Мне нужен Ваш ответ в течение 6 часов». Или 8 часов, или что-то вроде того.

Теперь позвольте мне рассказать о моем разговоре с Андреотти, потому что он может многое изменить.

— Кто такой Андреотти? — проявил неосведомленность президент.

— Андреотти — министр обороны Италии. Я разговаривал с ним 2 недели назад по поводу «Юпитеров» в Италии, итальянцы будут счастливы избавиться от них, если мы захотим их вывезти.

— Доклад Рейнхарда из Рима и Хэара из Анкары отличаются друг от друга как день от ночи, — подтвердил Банди.

— Я предлагаю убрать ракеты из Турции и Италии и добиться, чтобы Италия выступала на нашей стороне. Но в таком случае на Турцию будет оказано дополнительное давление.

Обсуждение этой плодотворной темы было резко прервано новостью, которую получил Макнамара. Ему, видимо, принесли записку, которая резко поменяла предмет дискуссии. Сбит самолет U-2.[1478]

27 октября. U-2

Приготовиться атаковать Кубу

В этот день на Кубе был сильнейший тропический ливень. Никто не помнил случая, чтобы на технику обрушилось столько воды. И тут пришла секретная шифровка: «ожидается американское вторжение».

Советские и кубинские офицеры пытались сохранять повышенную боевую готовность, беспокоясь о том, как бы потоки воды с неба не вызвали короткое замыкание в системах связи.

Бойцы наши ждали атаки. «Со штабом ГСВК установлена постоянная связь. Поступают противоречивые распоряжения: то открывать огонь по американским самолетам, то не открывать. Чаще всего связи вообще нет, — писал Шорохов. — Мы ориентируемся в развитии кризиса, прослушивая американские радиопередачи. Надо отдать должное — сообщения соответствовали действительности. Однако используем их информацию осторожно, после тщательного анализа командованием полка и уполномоченным КГБ капитаном Севастьяновым»[1479].

В эфире было много чего интересного. Как запомнил один из командиров ПВО Н. Н. Гончаров, «корабли США подходили к острову, и в эфир неслись разнузданная пропаганда и клевета, направленные, прежде всего, на рядовой и сержантский состав. Делалось это довольно умело. Можно было запросто поверить. Пропаганда велась на чистейшем русском языке, и никаких помех в эфире. Как правило, вначале очень хорошая музыка, наша русская песня, а потом начиналось: “Дорогой Василек! Это я, твоя Нина из Лебяжьего…”. А дальше начинались уговоры бросить все и добираться в Штаты, где тебе помогут вернуться домой. А там, на Кубе, ты пропадешь, а я останусь одна и т. д. При этом выходили на наши рабочие частоты. Эту болтовню никто не глушил. К чести наших солдат и офицеров, ни один из нас не поддался на эту грязную пропаганду»[1480].

Рассказывал Г. Г. Челюскин: «27 октября в 5.45 с ЦКП поступил приказ частям ПВО “Привести всех в готовность № 1”».

В тот день было зафиксировано восемь нарушений воздушного пространства Кубы американскими самолетами. Их пытались сбить, и кубинские зенитчики действительно сбили один самолет-истребитель Ф-104, летевший на малой высоте[1481]. А вскоре настало время вступить в дело нашим бойцам ПВО.

«В 8.30 в зоне видимости РЛС на экране появилась цель, осуществляет маневр высотой. Высота 20–24 км. На запрос “Я свой” не отвечает. Явно самолет-шпион U-2. Цели присвоили номер 33. Командир 27-й дивизии ПВО полковник Георгий Алексеевич Воронков поставил задачу на уничтожение цели 701-му ЗРП (зенитному ракетному полку), которым командовал полковник Гавриил Матвеевич Ржевский и 507-му ЗРП — им командовал Мамед Суруханович Гусейнов. Самолет U-2 летел в направлении позиции 4-го ЗРДН (зенитного ракетного дивизиона) — под командованием майора Ивана Миновича Герченова. Дивизион нес боевое дежурство в районе города Банес, в 180 км от КП.

Экраны кругового обзора были забиты отметками от целей противника. Но в зону поражения дивизионов они не входили. По всей вероятности, противник знал расчетные зоны поражения наших ракет. Да еще поведение кубинцев настораживало. Женщины, старики и дети в такой ливень приблизились к стартовым позициям, окружили их и наблюдали, как “рыскают” ракеты на ПУ (пусковых установках) во время поиска цели. Тяжело на них было смотреть. В это время мы думали о своих родных, оставленных на Родине, об их судьбе. Но допускать на боевые позиции с целью безопасности нельзя — в любое время ракеты могли стартовать. Ими занимались специально выделенные люди. СНР (станция наведения ракет) обнаружила цель на высоте 22 км (ПРВ-11 — радиовысотомер). На боевых местах полнейшая тишина. Цель в зоне пуска. Люди думали об ответственности на всех инстанциях. Запросили КП полка»[1482].

Плиева на командном пункте не оказалось. Его заместитель генерал-лейтенант Гречко и начальник штаба по боевой подготовке генерал-лейтенант Гарбуз приказали командующему ПВО не предпринимать никаких действий, пока они не свяжутся с Плиевым.

Свидетельствовал Гарбуз: «27 октября в 10 часов утра я прибыл на командный пункт ГСВК. Здесь находился заместитель командующего по ПВО генерал Гречко С. Н., который анализировал доклады о действиях разведывательной авиации США. При встрече он сказал мне:

— Над нами более часа кружит “гость”. Считаю, что нужно давать команду на сбитие американского самолета, так как он сможет вскрыть на всю глубину наши позиции, и через несколько часов данные разведки будут известны Вашингтону.

Мы решили по прямому телефону связаться с И. А. Плиевым, но командующего в штабе не оказалось. В то время дежурный офицер доложил о том, что самолет U-2 изменил курс полета: дойдя до Гуантанамо, повернул на север. Нам стало ясно, что разведчик уходит после выполненного боевого задания. Я высказал предположение о том, что все ракетные старты “засвечены”, поэтому нельзя допустить, чтобы секретная информация попала в Пентагон.

С. Н. Гречко несколько раз пытался выйти на командующего, но найти его в те ответственные минуты нам не удалось. С Москвой за короткое время связаться невозможно. К тому же мы знали, что в последние дни Плиев неоднократно обращался к Малиновскому Р. Я. с просьбой разрешить сбивать американских разведчиков, но ответа так и не дождался. После некоторого раздумья С. Н. Гречко произнес:

— Что ж, будем отвечать вместе.

На командный пункт ПВО пошла наша команда на уничтожение цели номер 33 — самолета U-2»[1483].

В тот день командир полка полковник Гусейнов находился на совещании в Сантьяго-де-Куба. Его замещал подполковник Е. М. Данилов. Вот что он рассказал: «Утром 27 октября дежурный по командному пункту объявил готовность № 1. Я прибежал на КП, когда на планшете четко отображалась цель № 33. И тут поступила команда с КП дивизии “уничтожить цель № 33”. Помню, как начальник политотдела подполковник Морозов сказал мне: “Евгений Михайлович, кажется, начинается что-то серьезное”. Все было для нас так неожиданно, что я решил уточнить задачу на уничтожение цели на КП дивизии. Оттуда приказ подтвердили, и я немедля дал команду 3-му и 4-му дивизионам уничтожить цель.

Командир 4-го дивизиона подполковник Герченов И. М. доложил, что задачу понял, цель видит, ведет ее и буквально тут же доложил, что она уничтожена, расход — три ракеты. Высота цели 21 500 м. Я лично доложил на КП дивизии об уничтожении самолета». Вот так в 10 ч 21 мин 27 октября был сбит американский самолет-разведчик U-2.

Ввиду того, что силы и средства ПВО советских и кубинских войск находились в одной системе взаимодействия, кубинское военное руководство взяло сбитый самолет на себя»[1484].

Г. Г. Челюскин уточнял, что ракет было две, а не три. «Ответили — “Ждите”, и тут же команда “Уничтожить цель № 33”. Три ракеты должны были уйти одна за другой через 6 секунд. Цель сопровождалась устойчиво без помех. Допускалось уничтожение одиночными ракетами. Пустили одну за другой две ракеты. Самолет был подбит первой ракетой в 10 часов 22 минуты на Д (дальности) = 28 км, высота = 20 км, но самолет продолжал планирующий полет. Летчик мог бы покинуть самолет. Вторая ракета разорвалась на Д = 24,5 км. U-2 развалился на отдельные фрагменты»[1485].

«Если говорить официальным языком, то решение на пресечение полета диктовалось оперативно-стратегической необходимостью, — утверждал Гарбуз. — Нельзя было допустить, чтобы у военно-политического руководства США появились сведения о дислокации, количестве вооружения и боевой техники советских и кубинских войск и прежде всего разведданных о ракетных стартах ракетной дивизии генерала Стаценко и средствах ПВО…

Мы не хотели жертв, не провоцировали американскую сторону на боевые действия. Приказ на уничтожение американского воздушного нарушителя диктовался развитием обстановки и был рассчитан на то, чтобы положить конец бесконтрольному хозяйничанью американских ВВС в воздушном пространстве Кубы»[1486].

На время это сделать удалось. Гончаров напишет: «При поступлении дальнейших данных о целях из радиотехнических войск на планшеты, а они висели вдоль стен КП и подсвечивались, мы увидели, что через несколько минут все цели как по команде, развернувшись, уходили в сторону океана.

До утра никто не сомкнул глаз. Ожидали, что будет дальше. А в это время на дворе шел проливной дождь. Все в окопах промокли до последней нитки. До рассвета больше нарушений воздушного пространства не было. Самолеты противника несколько дней не нарушали воздушную границу Кубы»[1487].

На Кубе первые сбитые американские самолеты вызвали всплеск радости. «Кубинское руководство, а позже весь народ с огромным восторгом встретили известие о пресечении разведывательных полетов. Впервые за долгий период американская авиация, безнаказанно “гулявшая” в небе Кубы, получила достойный отпор и урок»[1488], — писал Гарбуз.

Самолет U-2 разбился меньше чем через час после того, как Министерство обороны в Москве передало Плиеву последние распоряжения Кремля. Все усилия Хрущева контролировать использование силы на Кубе не смогли предотвратить эту жертву, — пишут Фурсенко и Нафтали. — Военные руководители на Кубе слишком вольно интерпретировали первоначальный приказ Хрущева защищать позиции от воздушного нападения. В этот момент кризис вступил в свою самую опасную фазу»[1489].

Получив шифровку о сбитом U-2, Малиновский немедленно позвонил Хрущеву и попросился на прием. Сергей Хрущев замечал: «Малиновский понимал, что похвалы не будет… Где-то в глубине души отцу доставило удовлетворение то, что еще один принесший столько унижений нашей стране U-2 рухнул, натолкнувшись на советскую ракету. Но это чувство мгновенно прошло, сменившись глубоким беспокойством… Отец ощутил, что ситуация выходит из-под его контроля. Сегодня один генерал решил запустить зенитную ракету… Как впоследствии говорил отец, именно в тот момент он нутром ощутил, что ракеты надо выводить, до беды недалеко. Настоящей беды.

Отец хмуро спросил у Малиновского:

— Советовался ли с кем-нибудь генерал, спрашивал ли разрешение на пуск?

Малиновский ответил, что у него не оставалось времени и он решил действовать в соответствии с приказом Фиделя Кастро, отданным противовоздушным силам Кубы.

Отец взорвался:

— В чьей армии служит генерал — советской или кубинской?! Если в советской, то почему позволяет себе подчиняться чужому главнокомандующему?!

Бушевал он недолго…

Отец приказал Малиновскому дать указание ПВО страны впредь, до особого указания, не перехватывать разведывательные самолеты-нарушители без специальной санкции главнокомандующего»[1490].

Хрущев так опишет эпизод с U-2: «Американские самолеты постоянно облетывали остров. Это с ума сводило Кастро. Кастро отдал приказ открыть огонь, и наши военные сбили ракетой американский разведывательный самолет U-2. Это был второй американский разведчик после Пауэрса, сбитый нашей ракетой…

Поднялся шум. Мы несколько взволновались, что президент может это не переварить. Мы тогда отдали приказ своему командующему выполнять только наши указания, и ничьи другие. На случай вторжения мы приказали ему координировать свои действия по отражению вторжения с кубинской армией»[1491].

Шифровка на Кубу была лаконичная: «Мы считаем, что вы поторопились сбить разведывательный самолет U-2 в то время, как наметилось уже соглашение мирным путем отвратить нападение на Кубу. Директор»…

Плиев, получив ответ, кратко приказал:

— Никакой самодеятельности. Пусть американцы летают, сколько им вздумается. Следить, но огня не открывать.

Затем он вызвал Гречко и Гарбуза и молча показал им телеграмму…[1492]

Роберт Кеннеди описывал первую реакцию «Экскома» на инцидент с U-2: «Майор Рудольф Андерсен из Южной Каролины, один из двух пилотов, совершивших ту первую разведку, которая обнаружила присутствие на Кубе ракет, и с тех пор несколько раз проводивший разведывательные миссии, был в воздухе субботним утром 27 октября. Наше заседание было прервано известием о том, что его самолет был настигнут зенитной управляемой ракетой, разбился на Кубе, и летчик погиб.

Мы сочувствовали майору Андерсену и его семье. Нам было понятно, что следует принять военные меры для защиты наших пилотов. Мы отдавали себе отчет в том, что Советский Союз и Куба очевидно готовились к битве. И росло ощущение, что вокруг всех нас, американцев, всего человечества стягивается удавка, из которой высвободиться становится все труднее»[1493].

— Я полагаю, нам придется действовать быстро, — вновь заговорил министр обороны. — U-2 был сбит. Был открыт огонь по нашему самолету-разведчику на малой высоте.

— U-2 был сбит? — не поверил своим ушам Роберт Кеннеди.

— Да. Мне сказали, что его сбили.

— Пилот был убит? — спросил Роберт.

— Его сбили над Бэйнс, это рядом с базой установок С-75 в восточной части Кубы, — подтвердил Тейлор. — Говорят, что тело пилота в самолете. Очевидно, у их ПВО был радар «Фруткейк». Выглядит правдоподобно.

Президент погрустнел:

— Ведь это означает серьезную эскалацию конфликта с их стороны, не так ли?

— Да, именно так, — подтвердил Макнамара. — И все это влияет на время, которое мы выбираем для действий. Я считаю, мы можем отложить атаку на Кубу до среды или до четверга, но только если мы продолжим наблюдение и будем стрелять по всему, что откроет огонь по самолету-разведчику, и только если мы будем жестко следить за выполнением условий блокады в этот промежуточный период. Использовать это время, чтобы обратиться в НАТО.

— Как можно объяснить последствия сообщения, сделанного Хрущевым вчера вечером? — произнес президент. — И их решение сбивать американские самолеты в свете их предыдущих приказов. Они что, изменили приказы? По нам стреляли из зенитных орудий, зенитными ракетами? Как мы…

— Как мы должны это интерпретировать? Я не знаю, — развел руками Макнамара.

Тейлор подумал, что настал его час.

— Русские считают, что сейчас они должны как-то отреагировать. Все знают, куда мы посылаем наши самолеты. Отсюда возникает вопрос об ответном ударе по позициям с зенитно-ракетными комплексами. Мы считаем… у нас есть основания полагать, что мы знаем, где они расположены.

— Как можно посылать туда завтра U-2, если только мы не ликвидируем все позиции ПВО? — справедливо заметил Кеннеди.

— Кажется, это основание объявить самый резкий протест, — предложил Маккоун. — Напишите письмо прямо Хрущеву. Эти действия против нас — очередное нарушение публичных заявлений, которые он делал.

— Они сделали первый выстрел, — выкрикнул кто-то из зала.

— Если будет продолжение, нам нужно будет ликвидировать их зенитно-ракетные комплексы, — заявил Маккоун.

— Мы нанесем по ним ответный удар и сделаем заявление, что если они будут стрелять по нашим самолетам, мы вернемся и ликвидируем их, — стоял на своем Тейлор.

— Вы можете нанести удар по одной такой базе ПВО? Сегодня вечером? — проявлял нетерпение Банди.

— Нет, уже слишком поздно, темнеет, — ответил Макнамара. — Поэтому это может состояться только завтра, и я… Давайте будем сейчас думать не об ответных мерах, а что мы будем делать, если мы решим отложить воздушную атаку до среды или четверга?

— Это будет очень опасно, господин министр, нам нужно будет вести разведку каждый день, — не унимался Тейлор. — А разведка становится трудной.

— А если мы собираемся вести разведку каждый день, вести наблюдение, мы должны быть каждый день готовы к тому, чтобы открыть огонь, — сказал Макнамара.

— Правильно, — Тейлор был неукротим.

Кеннеди постарался снизить градус.

— Как мы можем опять послать туда U-2, если пилот завтра опять будет убит, ведь так?

— Разумеется, этого делать не следует, пока мы не нанесем ответный удар, и нужно сказать, что если они снова выстрелят по нашим самолетам, мы вернемся с превосходящими силами, — настаивал Тейлор.

— Я считаю, на данный момент мы можем забыть о U-2, — заявил Макнамара. — Мы можем проводить разведку завтра на низкой высоте, уничтожить ту установку «земля — воздух», ликвидировать еще несколько таких установок завтра и посылать свои самолеты для наблюдения на малой высоте.

— Мы исходим из того, что на этих ПВО работают русские? — задал существенный вопрос Гилпатрик, которого, видимо, смутила перспектива убийства советских военнослужащих.

— Да.

— Велся зенитный огонь, — добавил Макнамара. — Это смена линии поведения. Почему линия поведения меняется, мы не знаем.

— Я считаю, на нас будет оказываться большое давление, в том числе и в самих Соединенных Штатах, чтобы мы начали быстро действовать, потому что иначе мы просто сидим, пока наши самолеты сбивают, — подлил масла в пылавший огонь Диллон.

— И поэтому нам надо что-то делать, — произнес президент. — Поэтому нам надо завтра провести совещание НАТО.

Диллон не думал, что сбитый самолет должен стать причиной для созыва совещания НАТО завтра утром. Кеннеди обосновал свою логику:

— Надо объяснить им наше положение. Я просто боюсь, что может произойти в НАТО и в Европе, когда мы еще сильнее ввяжемся в это дело. Мне кажется, они должны себя чувствовать частью всего этого.

На этом президент покинул зал заседания, и обсуждение продолжилось без него. Солировал Макнамара.

— Мы должны быть в состоянии быстро атаковать. Сегодня по нам стреляли. Завтра мы пошлем туда самолеты для наблюдения. Несомненно, по ним тоже будут стрелять. Мы пойдем на ответный шаг. Нельзя продолжать в таком духе долго. Мы потеряем еще самолеты. Мы будем стрелять по кубинским базам, одна за другой, но и самолеты будем терять каждый день. Мы не можем продолжать в том же духе долго. Значит, нам надо быстро приготовиться атаковать Кубу. Это первое.

Теперь второе. Когда мы нападем на Кубу, нам придется провести полномасштабные удары, что означает как минимум 500 вылетов в первый день и затем вылеты каждый день, и я убежден, что это перерастет во вторжение. Я бы не сказал «обязательно», но почти наверняка приведет к вторжению.

— Если только не будет объявлено перемирие по всему миру, — заметил Диллон.

— Это второе предположение, — сказал Макнамара.

— Или начнется всеобщая война, — пошел еще дальше Банди.

Макнамара продолжал:

— Мое третье предположение заключается в следующем. Если мы это сделаем и оставим наши ракеты в Турции, Советский Союз может и, вероятно, будет атаковать турецкие ракеты. Четвертое предположение: если Советский Союз нападет на ракетные базы в Турции, мы должны будем совершить ответный удар. Мы не можем позволить им напасть на ракеты «Юпитер» без ответных военных действий со стороны НАТО… Ну, у меня есть… Почему бы нам не подвергнуть критике каждое из моих предположений?

Самое меньшее, что может сделать НАТО в ответ на нападение СССР на ракеты «Юпитер» в Турции, это применить против них обычное оружие сил НАТО, находящееся в Турции. То есть турецкие и американские самолеты ударят по советским военным кораблям и/или морским базам в районе Черного моря. Это как минимум. И мне кажется, советское нападение на Турцию и ответный удар НАТО по Советскому Союзу чертовски опасны. Чрезвычайно опасны.

И я не уверен, что мы сможем избежать этого, если нападем на Кубу. Но мы должны сделать все возможное, чтобы этого избежать. Один из способов это сделать — оставить турецкие ракеты без зарядов, прежде чем мы нападем на Кубу.

В отсутствие президента заговорил вице-президент Линдон Джонсон:

— Боб, почему если вы хотите отказаться от этих ракет в Турции, если вы считаете, что надо вывести их из строя, почему вы не скажете ему, что мы заключаем сделку, и таким образом спасти жизни и все остальное?

— Мы обсуждаем это днями и ночами, — уверил Маккоун. — И мы решили, что будем рады обменять наши ракеты в Турции на кубинские ракеты.

— Я считаю, это реалистичное решение проблемы, — поддержал Макнамара. — Позвольте мне вернуться назад на секунду. Когда я утром читал послание Хрущева, я подумал: «Боже мой! Я никогда не буду заключать сделку на таких условиях. К черту это предложение. Оно нам ничего не даст». Прочитайте внимательно это послание. Он не предлагает убрать ракеты. Там нет ни единого слова о том, чтобы убрать эти ракеты. 12 страниц сплошной болтовни.

Вице-президент произнес:

— Мне кажется, у себя дома, здесь, мы столкнемся с большими проблемами через несколько часов. Этой осенью мы получили кучу телеграмм. «Где же вы были? Что будете делать? Что вы уже сделали?», «Президент произнес хорошую речь. Но что вы сделали помимо этого?»

— Значит, вы предлагаете больше действия? — спросил у Джонсона Раск.

— Что ответит Исмет Иненю, если мы скажем: «У нас есть “Юпитеры”, и они уже засвечены. На них будто направлены прожектора, все о них знают. Но они ничего не стоят. Мы уберем старую модель “Т” и дадим вам “Поларис”, он намного лучше. Что вы об этом думаете?» Ну, он может подумать, что мы не придем к нему на помощь во время кризиса.

— Но у нас в Турции 17 000 солдат, — напомнил Раск.

— У нас там 20 000, — проявил осведомленность вице-президент.

— Но ведь дело в том, что мы там, — продолжал госсекретарь. — Наши отряды сил НАТО находятся там. Авианосец с ядерным оружием. Разве это не наши самолеты?

Джонсон продолжал гнуть свою жесткую линию:

— Посмотрите, что происходит: русские сбили самолет, тогда мы отказались от турецких баз. Они сбили еще один, тогда мы сдали Берлин. Хрущев как бешеная собака: почуял немного крови и… Кто-то заставляет его повысить ставки? Или он просто выжидает, вдруг они дадут еще, а я всегда смогу вернуться к моему первому предложению.

— Мне кажется, одно из двух, — вступил посол Томпсон. — Либо кто-то взял верх над Хрущевым. Либо его и его коллег ввела в заблуждение статья Липпмана или предложение Крайского. Это заставило Хрущева думать, что идею предлагаем мы, что мы хотим заключить сделку. Он говорит: «Эти ребята начинают сдаваться. Давайте еще на них надавим». Я считаю, они изменят ход своих мыслей, если мы предпримем какое-либо силовое действие, остановим корабль, ликвидируем установку ЗРК или убьем где-нибудь русского.

— Я считаю, кто-то должен ему дать понять, что мы будем предпринимать военные действия, — согласился Раск.

После этого в зале начался общий шум, прерванный резким замечанием вице-президента:

— Вам, ястребам войны, надо объединиться.

Все заржали.

Примерно в 19.20 президент Кеннеди вернулся в свой кабинет. За те полчаса, когда он отсутствовал, Роберт Кеннеди и Соренсен доработали окончательный вариант письма к Хрущеву.

Договорились также, что Роберт Кеннеди встретится с Добрыниным и лично передаст ему копию письма Хрущеву. Роберт позвонил Добрынину и договорился о встрече в Министерстве юстиции через полчаса. Затем братья Кеннеди присоединились к совещанию «Экскома» в зале Кабинета.

Томпсон суммировал для президента ход обсуждения:

— Я не могу обрисовать его позицию лучше, чем это сделал бы сам Боб Макнамара, но я считаю, здесь у нас определенно есть выбор: либо мы действуем по плану нападения на Кубу, либо мы пытаемся убедить Хрущева найти мирное решение, и в этом случае мы не должны показывать, что собираемся согласиться на турецкую сделку, потому что это предложение, по-моему, совершенно неприемлемо. Оно означает: ракета за ракету, самолет за самолет, техник за техника, и в результате русские укрепятся на Кубе. Я считаю, это неприемлемо.

Президент попытался внести элемент конструктивности:

— Нам незачем прямо нападать на Кубу, со всеми сопутствующими трудностями и кровью, если мы можем избавиться от советских ракет, обменяв их на наши ракеты в Турции. Если речь об этом, то нет смысла начинать настоящую войну.

— Там имеются в виду не только ракеты, — пояснил Линдон Джонсон. — Он убирает оттуда свои ракеты, своих людей, свои самолеты. Тогда вся наша международная политика сводится на нет. Мы тоже должны будем вывезти из Турции все наши силы: двадцать тысяч человек, всех наших техников, все самолеты и ракеты. Это крах. Этого не будет.

— Как иначе мы сможем добиться вывоза советских ракет? Вот в чем вопрос, — почти по-гамлетовски произнес Кеннеди. — Мы только что послали ему письмо.

— Тогда пошлите ему еще одно, — предложил Джонсон. — У вас есть его копия?

В 19.45 Кеннеди прервал совещание:

— Я считаю, здесь мы сформулировали три разных предложения. Давайте встретимся в девять, чтобы все смогли перекусить, а затем вернемся сюда и посмотрим, будем ли мы отправлять это послание. Мы подумаем, что мы будем делать в связи с этим самолетом. Проанализируем наши послания в ООН, Турцию, подумаем над этим[1494].

27 октября. Есть выход?

После совещания президент Кеннеди собрал некоторых советников в Овальном кабинете, чтобы обсудить, что его брат должен сказать Добрынину и проанализировать содержание письма Хрущеву.

Роберт Кеннеди написал прочувствованный и явно выдуманный пассаж: «Президент назначил следующее заседание “Экскома” на 9 вечера в Белом доме. Пока письма печатали и готовили к передаче, он и я сидели в его кабинете. Он говорил о майоре Андерсене и том, что умирают всегда самые мужественные и лучшие.

— Политики и чиновники сидят дома, рассуждая о великих принципах и проблемах, принимают свои решения, обедают с женами и семьями, в то время как храбрые и молодые погибают.

Он говорил о просчетах, которые приводят к войне.

— Войны редко начинают сознательно. Русские не больше нашего хотят воевать. Они не хотят войны с нами, как и мы — с ними. И все же, если события будут развиваться так, как в последние дни, то эта схватка, которой никто не хочет и которая ничего не разрешит, все же случится и уничтожит все человечество.

Он хотел быть уверен, что сделал все, бывшее в его власти, все мыслимое, чтобы предотвратить подобную катастрофу. Русским должны быть оставлены все шансы найти мирный выход из положения, который не угрожал бы их национальной безопасности и не вел к публичному унижению. Его беспокоила не только судьба американцев или даже только судьба старшего поколения любой страны. Больше всего его мучила мысль, от которой перспектива войны становилась еще ужаснее, мысль о смерти, грозящей детям нашей страны и всего мира. Мысль о молодых, не играющих никакой роли, не имеющих права голоса, ничего даже не знающих о конфликте, но чья жизнь была бы так же загублена, как и остальных. У них никогда не будет шанса принимать решения, голосовать на выборах, баллотироваться на какой-либо пост, производить, определять собственную судьбу.

У нашего поколения все это было. Но трагедия в том, что если мы ошибемся, то ошибемся не для себя, нашего будущего, наших надежд и нашей страны, но и для жизней, будущего, надежд и стран тех, кому никогда еще не была предоставлена возможность играть роль, голосовать да или нет, заставлять с собой считаться»[1495].

Банди тоже вспоминал этот эпизод: «Несколько человек перешли из зала Кабинета в Овальный кабинет, чтобы поговорить о втором способе передачи письма: сообщение должно было быть в устной форме передано послу Добрынину. Насколько я помню, в этой встрече с президентом участвовали Дин Раск, Роберт Макнамара, Роберт Кеннеди, Джордж Болл, Росуэлл Гилпатрик, Ллевелин Томпсон, Теодор Соренсен и я. Одна часть этого устного сообщения должна была быть простой, жесткой и не вызвала разногласий: пришло время согласиться с условиями, изложенными в новом письме президента, а именно: никаких советских ракет на Кубе и никакого нападения США. В противном случае дальнейших действий с нашей стороны не избежать…

В конце президент проинструктировал своего брата, чтобы он подчеркнул Добрынину короткое время, остающееся до того, как Америка предпримет следующие необходимые действия. Или русские согласятся вывести свои ракеты, или мы предпримем следующие шаги, но мы должны узнать о выборе русских к следующему дню, воскресенью. А тем временем сильно заметные американские приготовления к массированной воздушной атаке и вторжению приближались к завершению.

Вторая часть этого сообщения была предложена Дином Раском. Мы должны были сказать Хрущеву, что, хотя никакой сделки по поводу турецких ракет быть не может, наш президент полон решимости вывезти их, и он это сделает, как только разрешится кубинский кризис. Это предложение было сразу же поддержано нами и одобрено президентом…

Совещание в Овальном кабинете продолжалось приблизительно 20 минут. Как только Дин Раск выступил с этим предложением, всем нам стало ясно, что мы согласимся. Это позволяло нам ответить на второе предложение Хрущева в такой форме, что он посчитал бы наш ответ сотрудничеством, но в то же время такое предложение не обязывало нас вовлекать НАТО или Турцию в публичную сделку, в которой они должны были пожертвовать “своими” интересами во имя “наших”. Никто не мог быть уверен, что это сработает, но все мы верили, что попытаться стоит»[1496].

А вот свидетельство на этот счет Дина Раска: «Администрация Эйзенхауэра строила эти ракеты среднего радиуса (“Юпитер”), не зная, что с ними делать. “Юпитеры” давно устарели, и мы даже шутили о том, куда они полетят, когда их запустят. Они также были очень уязвимы. В Турции обычный путешественник с ружьем 22 калибра мог пробить в них дыры с ближайшей автострады и вывести из строя…

Сделка могла создать напряжение внутри НАТО, но временные разногласия в альянсе и в наших отношениях в Турцией были предпочтительнее войны…

Я предлагал, что, поскольку “Юпитеры” в Турции мы в любом случае бы вывели, мы должны проинформировать русских об этом, чтобы этот неуместный вопрос не осложнял бы решение вопроса о ракетных позициях на Кубе. Мы договорились, что Бобби проинформирует посла Добрынина устно. Я позвонил Бобби, чтобы подчеркнуть, что он должен передать это Добрынину как информацию, а не как публичное обещание…

Это сработало. Мы проигнорировали второе письмо Хрущева полностью, выбрали содержимое из его первого письма об американском обещании не вторгаться на Кубу, если Советы выведут их ракеты, и приписали эту идею Хрущеву. Это был ключ к разрешению кризиса»[1497].

Позже Раск расскажет также, что тем вечером президент Кеннеди имел с ним частную беседу по поводу еще одного дипломатического плана на случай непредвиденных обстоятельств. «Нам требовалось финальное мнение, и инстинктивно я подумал об Объединенных нациях. Я предложил Кеннеди, чтобы он позволил мне позвонить Эндрю Кордьеру, который тогда работал в Колумбийском университете и продиктовать ему заявление, которое мог бы сделать Генеральный секретарь У Тан в ООН, с предложением о выводе “Юпитеров” и советских ракет с Кубы. Я позвонил Кордьеру, и он спокойно воспринял мое послание. Кордьер должен был вручить это послание в руки У Тана только после дальнейшего сигнала от нас. К счастью, нам никогда не понадобилось посылать этот сигнал»[1498].

Свою версию этого совещания предложил и Роберт Кеннеди: «Эти часы, проведенные в зале Кабинета в тот октябрьский субботний день, никогда не сотрутся из памяти никого из нас. Мы видели, как никогда ранее, значение и ответственность, вытекающие из могущества Соединенных Штатов, власти президента, ответственности за людей по всей планете, которые никогда не слышали о нас, о нашей стране или о людях, сидящих в этой комнате и определяющих их судьбу, принимающих решение, от которого зависит — жить ли им или умереть.

— Мы не будем атаковать завтра, — сказал президент. — Мы попробуем договориться еще раз.

Государственный департамент представил проект ответа президента Кеннеди Хрущеву. Он отвечал на аргументы последнего письма Хрущева, говорилось, что мы не можем забрать наши ракеты из Турции и никакого размена не будет.

Я не был согласен с содержанием и тоном письма. Я предложил — и меня поддержали Тед Соренсен и другие — проигнорировать последнее письмо Хрущева и ответить только на предложения в предыдущем письме, как они были переданы Джону Скали: советские ракеты и наступательное оружие будут удалены с Кубы под наблюдением и контролем ООН, Соединенные Штаты и остальные страны Западного полушария соглашаются со своей стороны не вторгаться на Кубу.

Аргументы сыпались в обе стороны. Проявились острые разногласия. Все были в напряжении, некоторые — на грани изнеможения; на всех давил груз озабоченности и тревоги. Президент Кеннеди был пока спокойнее всех. Наконец, когда мы потеряли, казалось, всякую способность понимать друг друга, он предложил, не без нотки раздражения в голосе, чтобы мы с Тедом Соренсеном — поскольку меня так не удовлетворяли усилия государственного департамента — покинули заседание, удалились в его кабинет и составили альтернативный текст ответа, чтобы он мог выбрать из двух. Мы вдвоем удалились и, сидя в президентском кабинете, писали проект. Сорок пять минут спустя мы представили его президенту и всей группе. Он поработал над ним, внес поправки, отдал напечатать и подписал.

Он принимал “предложения” Хрущева»[1499].

Вот как выглядел текст письма Кеннеди, который лег на стол Хрущева:

«Уважаемый господин Председатель,

Я прочел Ваше письмо от 26 октября с большим вниманием и приветствую заявление о Вашем стремлении искать быстрое решение проблемы. Однако первое, что необходимо сделать, — это прекращение работ на базах наступательных ракет на Кубе и вывод из строя всех видов оружия, находящегося на Кубе и имеющего наступательный характер, под эффективным наблюдением Организации Объединенных Наций.

Исходя из того, что это будет быстро сделано, я отдал моим представителям в Нью-Йорке инструкцию, которая позволит им достичь в конце нынешней недели — в сотрудничестве с исполняющим обязанности Генерального секретаря и с вашим представителем — договоренности о постоянном решении кубинской проблемы в соответствии с положениями, высказанными в Вашем письме от 26 октября.

Когда я читал Ваше письмо, то пришел к выводу, что ключевые элементы Ваших предложений, — которые, по-видимому, в целом приемлемы, насколько я их понял, — заключаются в следующем:

1. Вы согласитесь устранить эти виды оружия с Кубы под надлежащим наблюдением и надзором Организации Объединенных Наций и принять обязательство при надлежащих гарантиях прекратить дальнейшую доставку таких видов оружия на Кубу.

2. Мы, с нашей стороны, согласимся — при достижении через Организацию Объединенных Наций соответствующей договоренности для гарантии выполнения и сохранения в силе этих обязательств — а) быстро отменить меры карантина, применяющиеся в настоящий момент, и б) дать заверение об отказе от вторжения на Кубу. Я уверен, что другие страны Западного полушария будут готовы поступить подобным же образом.

Если Вы отдадите вашему представителю подобную же инструкцию, то нам ничто не помешает достичь договоренности по всем этим вопросам и объявить об этом миру в самые ближайшие дни. Воздействие подобного урегулирования на ослабление международной напряженности позволит нам работать в направлении более общей договоренности, касающейся других видов оружия, как это предложено в Вашем втором письме, которое Вы опубликовали.

Мне бы хотелось вновь заявить, что Соединенные Штаты очень сильно заинтересованы в ослаблении напряженности и прекращении гонки вооружений; и если Ваше письмо означает, что Вы готовы обсудить вопрос об ослаблении напряженности в отношении между НАТО и Варшавским договором, мы будем полностью готовы рассмотреть с нашими союзниками любые полезные предложения.

Однако позвольте мне подчеркнуть, что первым элементом должно быть прекращение работ на ракетных площадках на Кубе и принятие мер для вывода из строя подобного оружия при эффективных международных гарантиях. Продолжение этой угрозы или затягивание нынешнего обсуждения, касающегося Кубы, путем связывания этих проблем с более широкими вопросами европейской и мировой безопасности, несомненно, приведет к интенсификации кубинского кризиса и создаст серьезный риск для мира во всем мире. По этой причине я надеюсь, что мы быстро достигнем договоренности в соответствии с положениями, изложенными в настоящем письме и в Вашем письме от 26 октября»[1500].

Именно в таком виде письмо опубликует газета «Правда».

Послание было направлено Государственным департаментом в посольство США в Москве в 20.05 вашингтонского времени 27 октября. В МИД СССР оно поступило почтой из посольства США 28 октября в 10.45 московского времени. Текст был также вечером 27 октября вручен посольству СССР в Вашингтоне и передан прессе.[1501]

Роберт Кеннеди отправился выполнять поручение брата — встретиться с советским послом… «Я позвонил Добрынину около четверти восьмого вечера и пригласил прийти в министерство юстиции, — рассказывал Роберт. — Мы встретились у меня в кабинете в 19.45». И Кеннеди, и Добрынин описали их встречу, причем их версии в основном совпадают. Передам их беседу по более полной и написанной по горячим следам записи. Ее Добрынин немедленно отправил в Москву.

«Сегодня поздно вечером меня пригласил к себе Кеннеди. Разговор шел наедине».

— Кубинский кризис, — начал Кеннеди. — продолжает быстро усугубляться. Только что получено сообщение о том, что сбит американский невооруженный самолет, осуществлявший наблюдательный полет над Кубой. Военные требуют от президента вооружить такие самолеты и отвечать огнем на огонь. Правительству США придется это сделать.

Добрынин перебил собеседника:

— По какому праву американские самолеты вообще летают над Кубой, грубо нарушая ее суверенитет и общепризнанные международные нормы? Как бы сами США реагировали, если бы над их территорией появились иностранные самолеты?

— Мы имеем решение Организации американских государств, которое дает нам право на такие полеты, — ответил быстро Кеннеди.

— Советский Союз, как и все миролюбивые государства, решительно отвергает такое «право», а точнее — самое настоящее бесправие, когда небольшому государству пытаются навязать свою волю те, кому не нравятся социально-политические порядки в этом государстве, установленные и отстаиваемые самим народом. Решение ОАГ является и прямым нарушением Устава ООН, и вам, как генеральному прокурору США, высшему американскому юридическому лицу, несомненно должно быть все это известно.

— Я понимаю, что у нас с вами разный подход к этим проблемам и вряд ли мы сможем убедить друг друга. Но не в этих разногласиях сейчас дело, так как время не терпит. Я хочу изложить нынешнюю тревожную ситуацию так, как ее видит президент, который хотел бы, чтобы об этом знал и Хрущев. Положение сейчас сводится к следующему.

Из-за сбитого самолета на президента оказывается сильный нажим дать приказ отвечать огнем на огонь в ходе разведывательных полетов американских самолетов над Кубой. Отказаться от таких полетов США не могут, так как только таким путем можно быстро получать сведения о ходе строительства ракетных баз на Кубе, которые, как мы считаем, представляют собой очень серьезную угрозу нашей национальной безопасности. Но если начать ответный огонь — быстро последует цепная реакция, которую будет очень трудно остановить. То же относится к существу вопроса о ракетных базах на Кубе. Правительство США полно решимости избавиться от этих баз — вплоть, в крайнем случае, до их бомбардировки, ибо, повторяю, они представляют большую угрозу для безопасности США. Но на бомбардировку этих баз, в ходе которой могут пострадать и советские специалисты, советское правительство несомненно ответит нам тем же, где-то в Европе. Начнется самая настоящая война, в которой погибнут прежде всего миллионы американцев и русских. Мы хотим этого избежать всеми способами. Уверен, что такое же стремление и у правительства СССР. Однако промедление с нахождением выхода связано с большим риском. У них много неразумных голов среди генералов, да и не только среди генералов, которые так и рвутся, чтобы подраться. Ситуация может выйти из-под контроля с непоправимыми последствиями.

В этой связи, — продолжал Кеннеди, — президент считает, что подходящей базой для урегулирования всего кубинского конфликта могли бы явиться письмо Хрущева от 26 октября и ответное письмо президента, которое сегодня отправлено через посольство США в Москве. Главное для нас — получить как можно скорее согласие Советского правительства на прекращение дальнейших работ по строительству ракетных баз на Кубе и принятие мер под международным контролем, которые сделали бы невозможным употребление упомянутого оружия. В обмен правительство США готово, помимо отмены всех мер по карантину, дать заверения, что не будет никакого вторжения на Кубу и что другие страны Западного полушария — в этом правительство США уверено — готовы будут дать такие же заверения.

— А как в отношении Турции? — спросил Добрынин.

— Если в этом единственное препятствие к достижению упомянутого выше урегулирования, то президент не видит непреодолимых трудностей в решении и этого вопроса, — ответил Кеннеди. — Главная трудность для президента — публичное обсуждение вопроса о Турции. Формально размещение ракетных баз в Турции было оформлено специальным решением совета НАТО. Объявить сейчас односторонним решением президента США о выводе из Турции ракетных баз — ударило бы по всей структуре НАТО и по положению США как лидера НАТО, где, как несомненно хорошо известно советскому правительству, существует и так немало споров. Короче, такое решение, объявленное сейчас же, сильно подорвало бы НАТО.

Однако президент Кеннеди готов договориться и по этому вопросу. Думаю, для изъятия таких баз из Турции, потребовалось бы 4–5 месяцев. Это — минимальное время, которое необходимо правительству США, чтобы сделать это с учетом процедуры, существующей в рамках НАТО. Однако публично в таком плане о Турции президент ничего не может сейчас сказать. Мое сообщение о Турции является весьма конфиденциальным, о нем в Вашингтоне, помимо нас с братом, знают еще только 2–3 человека.

Вот все, что просил передать президент. Президент просил также Хрущева, по возможности в течение завтрашнего дня, в воскресенье, дать ему ответ: деловой, принципиально ясный ответ, не втягиваясь в словесную дискуссию, которая может лишь затянуть все дело. Нынешняя серьезная ситуация, к сожалению, складывается таким образом, что времени для решения всего вопроса остается весьма мало. К несчастью, события развиваются слишком быстро. Просьба об ответе завтра — это именно просьба, а не какой-либо ультимативный срок. Президент надеется, что глава советского правительства его правильно поймет.

— Разумеется, никакого ультиматума советское правительство не примет, и хорошо, что это понятно правительству США, — грозно ответил Добрынин. — Никита Сергеевич Хрущев в последнем его письме к президенту призвал его проявить государственную мудрость в решении всего вопроса. Соображения президента будут доведены до сведения главы советского правительства. Когда будет ответ, я сразу же свяжусь с вами.

Кеннеди дал Добрынину номер его прямого телефона в Белом доме.

«В ходе беседы Р. Кеннеди заметил, что он в курсе разговора, который имел вчера телевизионный комментатор Скали с советником посольства по поводу возможных условий урегулирования кубинского конфликта (было передано по линии ближних соседей), — сообщал Добрынин в Москву. — Нужно сказать, что в течение нашей встречи Р. Кеннеди был весьма взволнован, во всяком случае, я его видел в таком состоянии впервые. Он, правда, раза два пытался вернуться к теме “об обмане” (о чем он так настойчиво говорил во время нашей предыдущей встречи), но делал он это вскользь и без какого-либо задира. Он даже не пытался вступать, как ему обычно свойственно, в спор по тому или иному вопросу, а лишь настойчиво возвращался к одной теме: время не терпит, нельзя его упускать…

После встречи со мной он сразу же поехал к президенту, с которым, как сказал Р. Кеннеди, он сейчас, по существу, проводит вместе почти все время»[1502].

В мемуарах Добрынин добавил только некоторые детали: «Меня пригласил к себе поздно вечером Р. Кеннеди. В его кабинете был большой беспорядок. На диване валялся скомканный плед, видимо, хозяин кабинета тут же урывками спал. Важный разговор состоялся наедине». Пожалуй, все. Далее по тексту его телеграммы в Москву.

А вот что напишет о встрече Роберта Кеннеди и Добрынина сам Хрущев в своих воспоминаниях: «Кульминация наступила, когда нам сообщил советский посол в США Добрынин, что к нему пришел с неофициальным визитом брат президента — Роберт Кеннеди. Он так описывал его внешний вид: Роберт выглядел очень усталым, глаза у него — красные-красные, было видно, что он ночь не спал, да и сам он потом сказал об этом. Роберт сообщил Добрынину, что вообще шесть дней не был дома, не видел своих детей и жену, что они с президентом сидят в Белом доме и бьются над вопросом о наших ракетах. И добавил: “У нас напряжение очень сильное, опасность войны велика, прошу передать вашему правительству и лично Хрущеву, чтобы он учел это. Президент готовит обращение через закрытые каналы и очень просит, чтобы Хрущев принял его предложения”. Роберт прямо говорил, что положение угрожающее, поэтому президент лично писал это послание.

Роберт заявил также, что президент сам не знает, как выйти из этого положения, а военные оказывают на него сильное давление, настаивая прибегнуть к военной акции в отношении Кубы, и у президента складывается очень сложное положение. Он добавил: “Вы должны учесть особенности нашей государственной системы. Президенту трудно. Даже если он не захочет, не пожелает войны, то помимо его воли может свершиться непоправимое. Поэтому президент просит: помогите нам решить эту задачу”. Роберт оставил нашему послу свой телефон и просил звонить в любое время суток. Он очень нервно настаивал и взывал к благоразумию, просил помочь президенту выйти из этой ситуации»[1503].

Дин Раск в этой связи писал: «В своей книге “Хрущев вспоминает” Хрущев утверждает, что Бобби Кеннеди сказал Добрынину, что ситуация в США может выйти из-под контроля и военные могут захватить власть. Хрущев или полностью не понял заявление Бобби, или сознательно его исказил. Безусловно, никогда не существовало угрозы захвата власти военными в этой стране. Нас интересовала ситуация самого Хрущева: не приставят ли какие-нибудь советские генералы или члены Политбюро пистолет к голове Хрущева со словами: господин председатель, запускайте ракеты или мы разнесем вам голову»[1504].

А вот мнение Макджорджа Банди: «То, что мы сказали Хрущеву, сильно повлияло на скорость принятия им решения. Справедливо или нет, но он заключил, что время действительно истекает — или, точнее, он не хотел рисковать. Сами приготовления к атаке с воздуха и вторжению были весьма заметны. В Гаване ожидали нападения в самом скором времени. Запах гари уже носился в воздухе…

Я думаю, Хрущев понимал, что оказался в ситуации, в которой у него не было лучшего выбора. Не было перспективы выиграть, но можно было многое потерять при любом другом курсе. Он знал еще с пятницы, что этот карантин эффективен, что его могут ужесточить, что его не обойти. Он знал, что американцы были готовы и способны атаковать Кубу и с воздуха, и с моря, и у него не было возможности выиграть в этих битвах»[1505].

Существует и еще одна версия событий того дня, которую нигде не найти в других источниках, кроме как в воспоминаниях Феклисова. Он утверждает, что Добрынин и Роберт Кеннеди в тот же день встречались дважды.

«Я был свидетелем их первой встречи в посольстве. По вызову Добрынина около 14.00 часов я пришел в зал на втором этаже, где он сидел вместе с Р. Кеннеди на диване и о чем-то беседовал. Я приблизился к ним. Посол обратился ко мне за какой-то справкой. Его речь была сбивчивой. Я сразу понял, что меня вызвали не к послу, а к его собеседнику. Р. Кеннеди сидел наклонившись и исподлобья пристально глядел на меня изучающим взглядом. Он пришел в посольство, видимо, для того, чтобы лично посмотреть на советника Фомина и удостовериться, передал ли тот послу известное предложение президента.

Вторая встреча между ними состоялась в тот же день вечером. До четверти восьмого ответа от Хрущева не поступало. Президент поручил брату вновь поговорить с Добрыниным. Встреча состоялась в кабинете Р. Кеннеди»[1506].

Когда Роберт Кеннеди где-то в полдевятого вернулся в Белый дом после своей встречи с Добрыниным, президент Кеннеди только что поплавал в бассейне и уже ужинал со своими помощниками.

«Я вернулся в Белый дом, — напишет Роберт Кеннеди. — Президент не был преисполнен оптимизма, как и я сам… Его не оставляла надежда, но сейчас она покоилась на том, что в ближайшие часы Хрущев изменит свой курс. Это была надежда, не ожидание. Ожидалось же вооруженное столкновение ко вторнику или, может быть, завтра»[1507].

Дэйв Пауэрс быстро поглощал ужин.

— Боже, Дэйв, — сказал президент, — ты ешь моего цыпленка и пьешь мое вино, как будто последний раз в жизни.

На что Пауэрс ответил:

— Бобби говорил так, что я именно это и решил: в последний раз ем.

В Государственный департамент меж тем поступали все новые тревожные сообщения. Несколько советских кораблей продолжали двигаться к линии блокады. Стивенсон попытался передать формальное письменное пояснение относительно зоны перехвата Зорину, но тот отказался его принять.

Кастро публично ответил на обращение У Тана, сделанное в предыдущий день, в котором содержалась просьба о временной приостановке строительства ракетных объектов. Теперь Вашингтон получил копию послания Кастро, содержавшего отказ выполнить эту просьбу и требование немедленно прекратить блокаду. При этом Кастро пригласил У Тана посетить Гавану для прямых переговоров. Кастро также выступил с еще одним обращением к кубинскому народу, которое было передано в Вашингтон, когда началось заключительное в тот день совещание “Экскома”»[1508].

— Кастро осуществляет сильный нажим в своих отношениях с Соединенными Штатами, в своих отношениях с вами, меняя существующую стратегическую ситуацию, — утверждал Раск. — Думаю, завтра следует сделать определенные шаги для наращивания нашего давления. Мы навяжем разведывательные полеты. Мы будем стрелять в каждого, кто окажется на нашем пути. Мы посмотрим, будет ли какой-либо результат от усилий У Тана сегодня вечером, что нам станет известно, когда мы соберемся завтра утром. Мы перехватим советский корабль «Грозный». Завтра мы рассмотрим вопрос о включении нефтепродуктов в блокаду.

Кеннеди вновь охлаждал страсти:

— Мне кажется, мы должны подождать до середины завтрашнего дня. Может, мы получим какой-то ответ, если У Тан поедет в Гавану. Мне кажется, завтра нам нужно от этого воздержаться, просто постараться провести наблюдение как можно лучше. Если они будут по-прежнему стрелять, и если мы не получим ответа от русских, который нас устраивает, то, по-моему, мы должны выступить завтра с заявлением, что нас обстреливали. И поэтому мы считаем остров Кубу открытой территорией, а затем мы ликвидируем все зенитно-ракетные установки. Я думаю, завтра мы должны сообщить У Тану следующее: «Если они откроют по нам огонь, скажите им, что мы ликвидируем все установки». И потом, если завтра вечером мы не получим устраивающих нас ответов от русских, У Тана или кубинцев, то в понедельник мы что-то сделаем с их ПВО. Что вы об этом думаете?

— Я бы сказал только, что мы должны оказать какое-то давление сегодня вечером, чтобы показать нашу твердость, — предложил Макнамара. — Считаю, что сегодня вечером мы должны отдать приказ о мобилизации 24 воздушных эскадрилий, приблизительно 300 транспортных самолетов, необходимых для вторжения. Так мы сделаем необходимые приготовления и дадим им понять, что последует дальше.

— Думаю, мы должны это сделать, — согласился президент.

Генерал Тейлор почти смирился:

— Мне кажется, чтобы правильно использовать время, оставшееся до вторжения, флот важнее, чем это, хотя я целиком за то, что вы предложили.

Президент обещал:

— Завтра мы отдадим приказ о мобилизации флота. Мне кажется, надо разбить это на два этапа. Вероятно, сейчас нам следует сосредоточиться на проблемах, связанных с авиацией. Мы попытаемся их решить. Мне кажется, это первоочередная проблема.

И здесь заседание взорвала свежая новость.

— Они сказали, что сбили наш U-2, — воскликнул Кеннеди. — Они сделали заявление, что сбили его.

Заговорили все сразу. А затем из записи был вырезан кусок. После паузы слышны слова Тейлора:

— Они сказали, что сбили самолеты.

— Тогда я считаю, мы должны… — не находил слов президент. — Если и завтра они будут стрелять по нам…

— Господин президент, если завтра мы пошлем туда наши самолеты на малой высоте, тогда мы должны быть готовы атаковать МиГи, если они атакуют наш самолет, — заявил Макнамара. — В этот раз мы дадим им понять, что если они будут стрелять по нашим самолетам, мы будем стрелять по нескольким из МиГов.

— То есть это не будут наземные установки, — удостоверился Кеннеди. — Их мы прибережем для настоящей операции, которая… По графику, мы не можем начинать ее до утра вторника, потому что мы должны будем снова сообщить НАТО в понедельник, что ситуация ухудшается и так далее. Чтобы дать им последний шанс.

— Что касается Кубы, нам придется вернуться к проблеме правительства, если мы будем проводить атаку утром во вторник, — напомнил Макнамара. — Сегодня мы об этом еще не говорили.

— Кто этим занимается? — уточнил президент.

— Мы специально создали для этого группу, — заверил министр обороны. — Нам нужно будет завтра об этом поговорить. Я думаю, Бобби, нам нужно обязательно сделать одну вещь до того, как мы будем атаковать, мы должны быть абсолютно уверены в том, что они понимают последствия. Другими словами, мы должны действительно довести до них, что происходит, потому что нам нужно подготовить две вещи. Во-первых, правительство для Кубы, потому что оно нам понадобится — мы будем бомбить их территорию. И, во‐вторых, подумать, какой ответ мы дадим Советскому Союзу и Европе, потому что я уверен на сто процентов, они что-то собираются там делать. Я бы предложил «око за око».

— В этом суть нашей миссии, — согласился Диллон.

— Я бы отобрал у них Кубу, — вступил директор ЦРУ Маккоун. — Отобрал бы Кубу у Кастро.

Соренсен внес рацпредложение:

— Может, сделаем Бобби мэром Гаваны?[1509]

Тема развития не получила. Роберт Кеннеди никогда не станет мэром кубинской столицы. Его убьют, когда он будет иметь все шансы на избрание президентом США в 1968 году.

Макнамара утверждал, что «когда я покинул Белый дом и шел через сад к моей машине, чтобы вернуться в Пентагон в тот прекрасный осенний вечер, я боялся, что уже никогда не доживу до следующего субботнего вечера»[1510].

Около полуночи из Госдепа ушла ориентировка американским послам в ключевых столицах. Там говорилось, что послание Хрущева от 26 октября президенту Кеннеди «кажется, давало реальную надежду на то, что решение может быть найдено», но в результате нового, публичного заявления Хрущева «эти надежды уменьшились». Послам давались завуалированные рекомендации «проверить температуру» настроений людей, с которыми они поддерживали контакты по поводу того, что «действия США на Кубе могут повлечь за собой ответные шаги СССР в отношении НАТО».

Ключевые фигуры американской администрации провели эту ночь в своих кабинетах. Президент Кеннеди тоже не спал. Вместе с Дэйвом Пауэрсом они смотрели один из любимых фильмов Кеннеди: «Римские каникулы» с Одри Хэпберн и Грегори Пеком в главных ролях[1511].

Подлодка Б-59 капитана 2 ранга Виталия Савицкого находилась в 380 милях юго-восточнее Бермудских островов. Она оказалась в зоне ответственности АПУГ «Альфа», включавшей в себя авианосец ВМС США «Рэндольф» и эсминцы сопровождения «Бейч», «Бил», «Кони», «Итон» и «Мюррей». Подлодку засекли, установили и удерживали с ней прочный гидролокационный контакт. И началась настоящая охота за Б-59. Савицкий уходил как мог. Испробовал ловушки и имитаторы. Но оторваться от эсминцев не получилось.

До глубины сто метров температура воды была почти постоянной, и поэтому лодке было чрезвычайно трудно спрятаться под изотермическим слоем. И в десять утра подлодку настигли. Сверху посыпались шумовые гранаты. Для моряков, находившихся на глубине более ста метров, взрывавшиеся гранаты звучали как боевые глубинные бомбы. Температура на борту была около 65 градусов по Цельсию, а в машинном отделении временами бывало и жарче. Все члены экипажа потеряли до трети веса тела. Аккумуляторы были на пределе. К четырем утра следующих суток Савицкий был вынужден всплыть в 300 милях южнее Бермудских островов для подзарядки батарей[1512].

Б-59 всплыла посреди поискового ордера, в миле от авианосца «Рэндолф», стоявшего в сопровождении дюжины крейсеров, эсминцев и фрегатов. В предрассветной тьме на лодку спикировал палубный штурмовик «Треккер». Рев моторов, снопы мощных прожекторов оглушили и ослепили стоявших на мостике. Из-под крыльев самолета вырвались огненные трассы, вспоровших море по курсу подлодки. И тут же с правого борта пронесся второй штурмовик, повторивший прожекторную атаку и пушечную очередь. За ним пролетел третий «Треккер», четвертый, пятый…

После этого к лодке подошел эсминец «Бэрри». С кормы, справа и слева подходили еще три судна, нацелив на Б-59 расчехленные орудия, торпедные аппараты и бомбометы. В ружейной пирамиде второго отсека подлодки хранились лишь несколько карабинов для верхней вахты и с десяток офицерских пистолетов — нечем даже достойно встретить абордажную команду.

— Чей корабль? Назовите номер! Застопорьте ход!

Запросы и команды раздавались с «Бэрри» на русском языке. Савицкий, направив в сторону эсминца раструб видавшего виды мегафона, ответил:

— Корабль принадлежит Советскому Союзу! Следую своим курсом. Ваши действия ведут к опасным последствиям!

С антенны подлодки уходила одна и та же шифровка, адресованная в Москву: «Вынужден всплыть… Подвергаюсь постоянным провокациям американских кораблей… Прошу дальнейших указаний». В эфире вовсю работали американские глушилки. Только с сорок восьмой попытки (!) до Москвы дошел голос Б-59.

С борта эсминцев, где царило общее веселье, моряки махали руками, фотографировали лодку.

Малым ходом, форсированно заряжая батареи, подлодка двигалась на запад. Весь день американские эсминцы давили на психику: резали курс под самым форштевнем, заходили на таранный удар и в последние мгновения резко отворачивали.

Для того чтобы оторваться от преследователей, придумали хитрость. Два полуголых русских матроса вытащили на кормовую надстройку фанерный ящик, набитый бумагами, и, раскачав увесистый короб, швырнули его в море. На «Бэрри» решили, что это сверхсекретные материалы и отвлеклись на извлечение ящика. Ничего более ценного, чем подшивка газеты «Правда», они там не обнаружили. Меж тем, воспользовавшись замешательством, Савицкий скомандовал срочное погружение.

Уйдя на глубину в четверть километра, он выстрелил из кормовых торпедных аппаратов имитаторы шумов гребных винтов, отвлекая преследователей. Пока американские акустики гадали, где истинная цель, где ложная, Б-59 еще раз изменила курс и глубину, а потом, дав полный ход, исчезла[1513].

На Кубе было тревожно. «Особенно обострилась обстановка в ночь с 27 на 28 октября, — писал Грибков. — В ту ночь все военнослужащие Группы советских войск на Кубе очень сильно почувствовали реальную возможность возникновения мировой ракетно-ядерной войны, потому что все разговоры между кораблями, самолетами и командными пунктами пошли открытым текстом. Многие командиры нетерпеливо, через каждые 30‐40 минут, запрашивали оперативных дежурных: “Когда начнем боевую работу?”, “Когда будем наносить удар?” А дежурные штабов постоянно отвечали: “Ждите особых распоряжений”, “Ждите особую команду”»[1514].

К исходу 27 октября последний дивизион третьего полка баллистических ракет Р-12 был приведен в боевую готовность, полностью закончена проверка ядерного боезапаса ракет, — доложили Малиновскому Плиев и командир ракетной дивизии генерал-майор Стаценко[1515].

«Наиболее напряженная военная обстановка сложилась в ночь с 27 на 28 октября, — подтверждал М. Г. Кузиванов, командовавший комплексом «Сопка». — Пентагон планировал нанесение авиационных и ракетных ударов с последующим вторжением на Кубу. Накануне личный состав помылся в бане, переоделся в чистое белье, получил индивидуальные перевязочные медицинские пакеты, патроны к автоматам, подготовился к реальному пуску ракет по американским надводным кораблям, находящимся в секторе стрельбы дивизиона»[1516].

Была ли идея переодеться хоть в этот момент в советскую военную форму? Писал Грибков: «Как-то генерал Дементьев сказал Плиеву, что Ф. Кастро в разговоре с ним высказал пожелание, чтобы советские военнослужащие надели свою военную форму. По его мнению, это имело бы большое моральное значение для всего народа, да и для янки. В случае агрессии видели бы, с кем имеют дело, что Куба не одна. Плиев на это не отреагировал.

Спустя много лет я спросил Иссу Александровича, почему он не принял тогда решение о форме одежды. Плиев сказал мне, что если бы война началась, то американцы сосредоточивали бы больше огня на наших войсках: форма ведь являлась бы для них отличной целью. Кроме того, по его мнению, гражданская одежда в условиях кубинского климата более практична при обращении с техникой и оружием. Вот такой был ответ…»[1517]

А сами кубинцы? Наших бойцов поражало, что и в эти напряженные часы «как женщины и дети спокойно несли пищу своим сыновьям, братьям и отцам, находившимся в окопах по всему побережью острова. Они шутили, смеялись, ничто не могло повлиять на их веселый характер, поколебать уверенность в правоте своего дела, в победе над врагом»[1518].

28 октября. Воскресенье. Ново-Огарево

28 октября 1962 года ядерный взрыв все же произошел. Причем весьма буднично. Но не на Кубе и не в Америке, а над полигоном Капустин Яр. «На 51-й площадке и на позиции “Десна” готовились к пуску две последние ракеты Р-9 второго этапа ЛКИ. И тому была причина. На этот же день планировалась операция К-4 — ядерный взрыв в космосе, на высоте более 150 км. Для серии экспериментов с ядерным взрывом в космосе использовались ракеты Р-12.

Две наших Р-9, по замыслу авторов эксперимента, должны были пролететь в космосе по возможности ближе к эпицентру через секунду после взрыва. Синхронизация пусков Р-12 из Капустина Яра и Р-9 из Тюратама оказалась для связистов и командования двух полигонов непростой задачей.

В 9 часов 36 минут при ясной спокойной погоде наконец был дан старт “девятке”. Она поднялась всего на 20 метров, факел вдруг дернулся в сторону, ракета осела и упала на старт. Последовала вспышка, и сразу образовались два очага пожаров.

Два вертикальных столба дыма были уже высоко в небе, когда вдруг на севере вспыхнуло второе солнце. На мгновение оно было “ярче тысячи солнц”. От точки ядерного взрыва по блеклому осеннему небу с огромной скоростью побежали расширяющиеся круги, как от камня, брошенного в воду. Наступила полная тишина после таких разных двух взрывов.

Из соседней химлаборатории вышли солдаты и, как ни в чем не бывало, начали перебрасываться мячом через волейбольную сетку.

Пожар на 51-й площадке был локализован через 30 минут. “Жертв и пострадавших”, по докладу Кириллова, не было.

Вторая “девятка” запускалась одновременно с наземного старта “Десна”. Она также «вернулась на свою базу», разрушив стартовые сооружения. Так подвела нас “высокая частота” во время операции К-4.

— Как видите, — добавил Кириллов, — ракетные площадки ликвидируют не только на Кубе, а ядерные взрывы происходят далеко от Америки»[1519].

Огарево — загородная резиденция первого лица — еще не было окружена огромными особняками за заборами. Историю места рассказывал Сергей Хрущев: «Маленков… решил и дачу построить себе в непосредственной близости от дачи отца. На всякий случай — всегда можно зайти посоветоваться.

Отец и тут не сопротивлялся. Бывшее генерал-губернаторское поместье окружал обширный парк. Весь дальний угол зарос густым орешником. С трудом туда пробирались охотники до грибов и возвращались с ног до головы облепленные паутиной.

Дело затягивать не стали. Разделили территорию забором, и стройка началась. Однако пожить на новой даче Маленкову не пришлось. Он только успел переехать, как в бурном июне 1957 года изменилась не только его судьба, но в значительной степени и судьба страны. С тех пор дача пустовала. Ее предназначили для переговоров с представительными иностранными делегациями, правительственных приемов. Назвали ее Ново-Огарево. По аналогии с дачей отца. После революции бывшую резиденцию московского генерал-губернатора, перешедшую в ведение Московского комитета, почему-то переименовали в Огарево. Нередко в Ново-Огареве собирались эксперты ЦК и правительства для подготовки очередных важных документов. Место оказалось очень подходящим — вдали от городских забот, и отец в любой момент мог зайти поинтересоваться, как идут дела»[1520].

Теперь Ново-Огарево известно всем: там резиденция Президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина.

На даче в Ново-Огареве — не на той, где сейчас живет Путин — участники совещания утром 28 октября приезжали загодя. Собрались: Брежнев, Козлов, Косыгин, Микоян, Суслов, Куусинен, Шверник, Гришин, Демичев, Ильичев, Пономарев, Шелепин, Громыко, Малиновский, Захаров, генерал Иванов, Малин. Хрущев прибыл ровно в 10.

«Такие заседания в выходной отец устраивал не первый раз. Правда, он и не злоупотреблял. Обычно они посвящались обсуждению какой-нибудь крупной реформы, подготовке к съезду или подобному по значимости мероприятию…

Заседание проходило в обширном обеденном зале, предназначенном для высокопоставленных гостей. Сейчас белая скатерть длинного стола покрылась пятнами разноцветных папок… Каждый участник захватил с собой доставленную рано утром фельдъегерем почту»[1521].

Именно там, в Ново-Огареве, в те часы были приняты решения, позволившие разрешить Карибский кризис.

Первый вопрос повестки: «О дальнейших шагах на Кубе».

Хрущев в мрачных красках описал сложившееся положение:

— Было время, когда мы наступали, как в октябре 1917 года. Но в марте 1918 года нам пришлось отступить, подписав Брест-Литовский договор с Германией. Это решение было продиктовано нашими интересами — нам нужно было спасти Советскую власть. Теперь мы оказались лицом к лицу с угрозой войны и ядерной катастрофы, в результате которой может погибнуть человеческая цивилизация. Чтобы спасти человечество, мы должны отступить. Я собрал вас всех, чтобы посоветоваться и обсудить, согласны ли вы с такого рода решением.

«Участники совещания с самого начала находились в состоянии достаточно высокой наэлектризованности, — запомнил Олег Трояновский. — Высказывался практически один Хрущев, отдельные реплики подавали Микоян и Громыко. Другие предпочли помалкивать, как будто давая понять: сам нас втянул в эту историю, сам теперь и расхлебывай.

К началу заседания пришло новое послание от Кеннеди… СССР выводит с Кубы все виды оружия… в ответ президент отменит карантин»[1522].

Хрущев предложил Президиуму поддержать условия, содержавшиеся в письме Кеннеди.

— Конечно, было бы лучше добиться устранения ракет «Юпитер», но в свете ситуации на Кубе, выходящей из-под контроля, благоразумно принять то, что предлагают[1523].

Аллисон и Зеликов, на мой взгляд, верно оценивали мотивы советского лидера: «Хрущев вывел советские ракеты не из-за блокады, а из-за угрозы дальнейших акций. Промежуточное решение, а именно таковой была блокада, возможно, дало русским время осознать факт решимости американцев заставить вывести ракеты. Но оно также давало возможность Советскому Союзу привести ракеты в состояние боеготовности. То, что сузило эту возможность, так это убеждение Хрущева, что он имеет дело с явной и чрезвычайной угрозой того, что Америка была готова двинуться вверх по лестнице эскалации» [1524].

Обсудили вероятность того, что уже сегодня США нанесут удар по Кубе. Было решено позволить Плиеву использовать силу для самообороны. Хотя в решении ничего не говорилось о применении тактического ядерного оружия, между строк читалось — его использование не исключено. «Если будет спровоцировано нападение, у нас отдан приказ — тогда нанести ответный удар».

Общий вывод: «Мы согласны демонтировать ракетные установки».

Далее в повестке согласно стенограмме значилось: «О письме Президенту США Кеннеди. Т. Хрущев задиктовывает текст письма».

Вот самое главное из вновь получившегося безразмерным текста: «Получил Ваше послание от 27 октября с. г. Выражаю свое удовлетворение и признательность за проявленное Вами чувство меры и понимание ответственности, которая сейчас лежит на Вас за сохранение мира во всем мире.

Я отношусь с большим пониманием к Вашей тревоге и к тревоге народов Соединенных Штатов Америки в связи с тем, что оружие, которое Вы называете наступательным, действительно является грозным оружием.

И вы, и мы понимаем, что это за оружие…

Чтобы скорее завершить ликвидацию опасного конфликта для дела мира, чтобы дать уверенность всем народам, жаждущим мира, чтобы успокоить народ Америки, который, как я уверен, так же хочет мира, как этого хотят народы Советского Союза, Советское правительство в дополнение к уже ранее данным указаниям о прекращении дальнейших работ на строительных площадках для размещения оружия, отдало новое распоряжение о демонтаже вооружения, которое Вы называете наступательным, упаковке его и возвращении его в Советский Союз…

Я с уважением и доверием отношусь к Вашему заявлению, изложенному в Вашем послании 27 октября 1962 г., что на Кубу не будет совершено нападения, не будет вторжения, причем не только со стороны Соединенных Штатов, но и со стороны других стран Западного полушария, как сказано в том же Вашем послании. Тогда и мотивы, побудившие нас к оказанию помощи такого характера Кубе, отпадают. Поэтому мы и дали указание нашим офицерам (а эти средства, как я уже сообщал Вам, находятся в руках советских офицеров) провести соответствующие меры по прекращению строительства указанных объектов, демонтажу их и возвращению их в Советский Союз. Как я Вам уже сообщал в письме 27 октября, мы согласны с Вами договориться о том, чтобы представители ООН могли удостовериться в демонтаже этих средств…

Я с удовлетворением отмечаю, что Вы откликнулись на мои пожелания о том, чтобы ликвидировать указанное опасное положение, а также создать условия для более вдумчивой оценки международного положения, чреватого большими опасностями в наш век термоядерного оружия, ракетной техники, космических кораблей, глобальных ракет и прочего смертоносного оружия. В обеспечении мира заинтересованы все люди. Поэтому мы, облеченные доверием и большой ответственностью, не должны допускать обострения обстановки и должны ликвидировать очаги, где создана опасная ситуация, чреватая тяжелыми последствиями для дела мира. И если нам удастся вместе с Вами и с помощью других людей доброй воли ликвидировать эту напряженную обстановку, то мы должны также позаботиться о том, чтобы не возникало других опасных конфликтов, которые могут привести к мировой термоядерной катастрофе…

Господин Президент, я доверяю Вашему заявлению, но, с другой стороны, есть безответственные люди, которые захотели бы сейчас осуществить вторжение на Кубу и тем самым развязать войну. Если мы делаем практические шаги и заявляем о демонтаже и эвакуации соответствующих средств с Кубы, то, делая это, мы одновременно хотим создать уверенность у кубинского народа в том, что мы находимся вместе с ним и не снимаем с себя ответственности за оказание помощи кубинскому народу.

Мы убеждены, что народы всех стран, как и Вы, господин Президент, правильно меня поймете. Мы не угрожаем. Мы хотим только мира. Наша страна сейчас находится на подъеме. Наш народ наслаждается плодами своего мирного труда. Он достиг огромных успехов после Октябрьской революции, создал величайшие материальные, духовные и культурные ценности. Наш народ пользуется этими ценностями и хочет развивать дальше свои успехи, хочет своим упорным трудом обеспечить дальнейшее развитие по пути мира и социального прогресса.

Я хотел бы, г-н Президент, напомнить Вам, что военные самолеты разведывательного характера нарушали границы Советского Союза, в связи с чем у нас с вами были конфликты, имел место обмен нотами. В 1960 г. мы сбили ваш самолет У-2, разведывательный полет которого над СССР привел к тому, что была сорвана встреча в верхах в Париже. Вы заняли тогда правильную позицию, осудив это преступное действие прежнего правительства США.

Но уже за время Вашего пребывания на посту президента имел место второй случай нарушения нашей границы американским самолетом У-2 в районе Сахалина. Мы уже Вам писали об этом нарушении 30 августа.

Еще более опасный случай имел место 28 октября, когда ваш разведывательный самолет вторгся в пределы Советского Союза на Севере, в районе Чукотского полуострова, и пролетел над нашей территорией. Спрашивается, г-н Президент, как мы должны это расценивать? Что это — провокация? Ваш самолет нарушает нашу границу, да еще в такое тревожное время, которое мы с вами переживаем, когда все приведено в боевую готовность. Ведь американский самолет-нарушитель вполне можно принять за бомбардировщик с ядерным оружием, и это может толкнуть нас на роковой шаг. Тем более что правительство США и Пентагон давно уже заявляют о том, что у вас непрерывно дежурят в полете бомбардировщики с атомными бомбами. Поэтому Вы можете себе представить, какую ответственность Вы берете на себя, особенно сейчас, в такое тревожное время, которое мы переживаем с вами.

Мы заинтересованы в том, чтобы вообще в мире не было войны и чтобы кубинский народ жил спокойно. Но, кроме того, г-н Президент, не секрет, что мы имеем своих людей на Кубе. По договору с кубинским правительством мы имеем там офицеров, инструкторов, которые обучают кубинцев, большую часть простых людей: специалистов, агрономов, зоотехников ирригаторов, мелиораторов, просто рабочих, трактористов и других. Мы заботимся о них. Я бы просил Вас, г-н Президент, учесть, что нарушение воздушного пространства Кубы американскими самолетами также может иметь опасные последствия. И если Вы не хотите этого, тогда не следовало бы давать повода к тому, чтобы создавалась опасная ситуация…

В связи с ведущимися сейчас переговорами и. о. Генерального секретаря г-на Тана с представителями Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Республики Куба Советское правительство направило в Нью-Йорк первого заместителя министра иностранных дел СССР В. В. Кузнецова для оказания содействия г-ну Тану в его благородных усилиях, направленных к ликвидации сложившегося опасного положения.

С уважением к Вам Н. ХРУЩЕВ»[1525].

Текст послания Хрущева был передан по Московскому радио 28 октября в 17 часов. И официально вручен посольству США в Москве 28 октября в 17.10[1526]. Опубликован в «Правде» 29 октября.

Далее в стенограмме заседания значится «О письме Ф. Кастро. Текст письма задиктовывает т. Хрущев».

Теперь, когда забрезжило мирное урегулирование, перед Хрущевым встал вопрос отношений с Кастро. Ситуация требовала уверенности в том, что Фидель не сделает чего-то, способного нарушить достижение договоренности. Объяснив, что милитаристы в Вашингтоне ищут любого предлога, чтобы сорвать мирное урегулирование, Хрущев просил Кастро проявить сдержанность. Мало заботясь о том, как на Кубе воспримут сам факт согласия Москвы на вывод ракет.

«Дорогой товарищ Фидель Кастро! Наше Послание Президенту Кеннеди от 27 октября дает возможность урегулировать вопрос в Вашу пользу, оградить Кубу от вторжения, от развязывания войны. Ответ Кеннеди, который Вы, видимо, тоже знаете, дает заверение о том, что США не будут вторгаться на Кубу не только своими силами, но будут удерживать своих союзников от вторжения; тем самым Президент США отвечает согласием на мои Послания от 26 и 27 октября 1962 года…

В связи с этим мы хотели бы Вам порекомендовать сейчас, в такой кризисный, переломный момент, не поддаваться чувству, проявить выдержку. Нужно сказать, что мы понимаем Ваше чувство возмущения агрессивными действиями США и нарушениями элементарных норм международного права. Но сейчас уже действует не столько право, сколько безрассудство милитаристов из Пентагона.

Поэтому мы хотели бы по-дружески посоветовать Вам: проявите терпение, выдержку и еще раз выдержку. Конечно, если будет вторжение, то нужно будет отражать его всеми средствами…

Но не надо давать себя спровоцировать, потому что оголтелые милитаристы из Пентагона сейчас, видимо, когда наметилась ликвидация конфликта, что идет в вашу пользу, создавая гарантию от вторжения на Кубу, хотят сорвать соглашение и вызвать вас на действия, которые могли бы быть использованы против вас. Мы просили бы вас не давать повода для этого. А мы со своей стороны все делаем для того, чтобы стабилизировать положение Кубы, оградить Кубу от вторжения и обеспечить Вам возможность мирного строительства социалистического общества.

Шлем привет Вам и всему вашему руководящему коллективу»[1527].

Но Хрущев, ранее получивший согласие на размещение ракет от Кастро, не удосужился спросить его разрешения на их вывод.

«Спешка, с которой было составлено и опубликовано послание Хрущева Кеннеди от 28 октября, имела ряд отрицательных последствий, — справедливо замечал Трояновский. — Главное из них то, что решение эвакуировать ракеты и ликвидировать ракетные базы не было предварительно согласовано с кубинским руководством… Надо ли говорить, что кубинцы были глубоко оскорблены, и их можно понять: вопросы, касавшиеся их суверенных прав, решались между Москвой и Вашингтоном без их ведома»[1528]. Это создаст немало проблем в советско-кубинских отношениях.

В стенограмме заседания 28 октября, которую вел Малин, следующий пункт: «О телеграмме т. Павлову. Т. Хрущев задиктовывает текст телеграммы». Телеграммы было послано две.

«ТРОСТНИК — Товарищу ПАВЛОВУ

Мы считаем, что Вы поторопились сбить разведывательный самолет США U-2, в то время как наметилось уже соглашение мирным путем отвратить нападение на Кубу. Мы приняли решения демонтировать Р-12 и эвакуировать их — приступайте к исполнению этого мероприятия. Получение подтвердить.

ДИРЕКТОР

Вскоре за этим последовала и вторая шифротелеграмма: «ТРОСТНИК — Товарищу ПАВЛОВУ

В дополнение приказания не применять С-75 — также примите к исполнению не поднимать истребительную авиацию во избежание столкновения с разведывательными самолетами США.

ДИРЕКТОР»[1529].

Затем решили, что настало время проинформировать ООН. В стенограмме: «О письме У Тану». Вот текст послания. «Уважаемый г-н Тан!

Посылаю Вам копию послания, направленного мною сегодня Президенту США г-ну Дж. Кеннеди, для того, чтобы Вы ознакомились с нашей, как мы считаем, исчерпывающей позицией, которая облегчит Вам выполнение Ваших благородных функций.

В связи с ведущимися сейчас Вами переговорами с представителями Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Кубинской Республики Советское правительство направило в Нью-Йорк первого заместителя министра иностранных дел СССР В. В. Кузнецова для оказания содействия Вам в Ваших усилиях, направленных к ликвидации сложившегося опасного положения»[1530].

Далее в стенограмме Малина значится «Сообщение т. Добрынина из Вашингтона о беседе с Р. Кеннеди и телеграмме резидента КГБ». Существенные детали добавляет Трояновский: «Во время заседания меня вызвали к телефону, звонил старший помощник министра иностранных дел Владимир Суслов, который сказал, что пришла шифровка от Добрынина о новой беседе с Робертом Кеннеди. Суслов продиктовал мне ее содержание по телефону… Президент, по его словам, дольше ждать не может…

Я вернулся в зал заседания и по своим заметкам зачитал сообщение Добрынина. Меня попросили повторить его еще раз. После чего собравшиеся довольно быстро пришли к согласию о том, что условия президента Кеннеди следует принять». Судя по всему, память Трояновского здесь его слегка подвела: решение согласиться на условия Кеннеди было принято до того, как стало известно о содержании беседы Роберта Кеннеди и Добрынина.

«В этот момент к телефону неожиданно вызвали секретаря Совета обороны генерала Иванова, плотного и несколько неповоротливого человека, — продолжал воспоминания Трояновский. — Вернувшись, он попросил слово и заявил, что получено срочное сообщение из США: там объявлено, что в 17.00 по московскому времени состоится новое выступление президента Кеннеди. Уже потом выяснилось, что речь шла о повторной передаче речи президента от 22 октября. Но это было потом, а в тот момент участники заседания поверили в худшее, решили, что Кеннеди объявит о нападении на Кубу… Тут же постановили срочно составить ответное послание в Вашингтон с согласием принять последнее предложение американского президента и передать его по радио еще до предполагаемого выступления Кеннеди…»[1531] Ясно, что и здесь неточность. К этому моменту письмо Кеннеди уже было готово, и никто, кроме Трояновского, эпизод с Ивановым не приводит.

В стенограмме: «Послать информацию и письмо Ф. Кастро», «Об указаниях Алексееву» для беседы с Кастро, где излагались и некоторые детали встречи Роберта Кеннеди с Добрыниным: «Вам необходимо немедленно встретиться с Фиделем Кастро и, сославшись на поручение Москвы, передать ему следующее:

“Дорогой товарищ Фидель Кастро, Направляем Вам для ориентировки информацию, полученную нами из Вашингтона от нашего посольства.

Сегодня представитель посольства встретился с источником, который рассказал, что предстоит бомбардировка ракетных баз на Кубе и высадка там десанта. Источник сказал, почему бы Кастро не сделать заявление, что он готов демонтировать и убрать ракетные установки, если президент Кеннеди даст гарантию не нападать на Кубу. Я заверяю, добавил он, что если бы Кастро сделал подобное заявление, то оно нашло бы благоприятный отклик в правительстве и военных кругах США.

Вечером источник снова позвонил представителю посольства и попросил срочно встретиться. В состоявшейся беседе он сказал, что уполномочен самыми высокими властями в правительстве США сделать следующее предложение:

— Пусть Фидель Кастро сделает публичное заявление о том, что он готов демонтировать и вывезти с Кубы ракеты дальнего радиуса действия и в дальнейшем не получать их, если США дадут гарантию не нападать на Кубу. При этом он, Кастро, готов к тому, чтобы демонтаж был произведен под наблюдением нейтральных наблюдателей ООН. Если Советское правительство согласно с этим предложением, то правительство США предлагает, чтобы обсуждение этого предложения срочно началось в Нью-Йорке между Зориным, У Таном и Стивенсоном.

…Представитель посольства спросил, что будет с американскими войсками, которые сейчас сконцентрированы на юге США и угрожают Кубе. Было бы правильнее, чтобы эти войска были отведены под контролем наблюдателей ООН.

Источник ответил, что президент может дать негласное обязательство, что отведет американские войска с юга США, которые сейчас сконцентрированы там против Кубы. Источник утверждал, что он действительно уполномочен высокими властями передать такое предложение”.

Скажите Фиделю Кастро, что мы просим его с полным доверием отнестись к этому материалу, потому что источник нам хорошо известен и это идет от лица, занимающего весьма высокое положение в США. Предложения, переданные источником в беседе с представителем посольства, мы считаем вполне приемлемыми. Мы, собственно, уже приняли предложения в этом духе и опубликовали их в послании Президенту Кеннеди от 28 октября, с которым Вы, видимо, уже ознакомились. Мы должны, однако, сказать Вам, что сделали это раньше, чем дошел до нас документ, о котором сейчас сообщаем Вам.

Кроме того, как мы уже говорили Вам и повторяем вновь, сейчас надо было бы воздержаться от применения средств против самолетов, летающих над Кубой. Надо проявить терпение, так как агрессивные силы делают сейчас все, чтобы, посылая самолеты, вызвать столкновение. Право на Вашей стороне, но сейчас предвоенная обстановка и поэтому юридическая сторона дела не играет той роли, какую она должна играть в нормальных условиях.

Из документа, с которым мы Вас познакомили, вытекает, что Соединенные Штаты при условии, которое они высказали, не будут не только сами нападать, но и будут удерживать от нападения на Кубу других своих союзников. Мы получили на этот счет заверение от людей, от которых зависит выполнение такого заверения…

Ваше заявление по радио в связи с нашим посланием Кеннеди от 28 октября и ответом Кеннеди на это послание мы считаем разумным, и мы даем указания нашим представителям в ООН, чтобы они активно поддержали Ваши предложения о ликвидации опасного положения вокруг Кубы.

Об исполнении доложите.

Ознакомьте тов. Павлова с этой телеграммой»[1532].

В стенограмме заседания: «Зорину указания. У Тану можно показать, что мы демонтируем ракетные установки». Это означает, что утвердили представленный Громыко проект указаний Кузнецову и Зорину для разговора с У Таном. «Первое. Вам необходимо заявить У Тану, что советским офицерам на Кубе даны указания демонтировать установки, которые американцы характеризуют как наступательное оружие. Заявите также, что, само собой разумеется, всякая работа, связанная с созданием таких установок, уже прекращена.

Второе. Сообщите также У Тану о согласии Советского правительства с его предложением о том, чтобы представители Международного Красного Креста были допущены к посещению идущих на Кубу советских судов с целью удостовериться, что на них нет тех видов оружия, в отношении которых Президент и правительство США проявляют беспокойство, называя их оружием нападения. При этом имеется в виду, что указанные представители будут доставляться на эти суда также на советских судах или на судах нейтральных стран. Вам следует сообщить У Тану для его личного сведения, что на советских судах, которые в настоящее время направляются на Кубу, вообще нет оружия.

Подчеркните, что все эти шаги Советское правительство предприняло, руководствуясь тем, чтобы не затягивать начавшиеся по инициативе У Тана переговоры между ним и представителями СССР, США и Кубы с целью ликвидации сложившегося опасного положения.

Что касается вопроса о возможности поездки У Тана на Кубу с группой помощников и экспертов, то, разумеется, ответ должен быть дан Правительством Кубы.

Скажите У Тану, что, по нашему мнению, его поездка на Кубу с группой сопровождающих лиц имела бы положительное значение»[1533].

Следующий пункт в стенограмме «Об указаниях т. Павлову». О характере указаний можно судить по последующим решениям.

В 15.00 — за два часа до выхода в эфир письма Хрущева — командующий ГСВК довел до командира 51 ракетной дивизии директиву ГШ ВС СССР № 7665, в которой был изложен приказ министра обороны СССР демонтировать стартовые позиции и передислоцировать дивизию в Советский Союз[1534].

Далее в стенограмме: «Указание Павлову показать У Тану. О кораблях. Пойти на Красный Крест (чтобы представители Красного Креста смотрели) во время следования и на нейтральном судне.

Письмо Кастро, чтобы дал согласие, чтобы представители Красного Креста были допущены».

Это письмо Фиделю выглядело так: «В Москве получили информацию от тов. Зорина о предложении У Тана относительно возможности его поездки на Кубу, сделанном представителю Кубы при ООН, и о том, чтобы ему и сопровождающим его помощникам и экспертам была предоставлена возможность увидеть самим, что работы по созданию установок, которые американцы характеризуют как оружие нападения, прекращены.

В Москве придерживаются того мнения, что У Тану следовало бы дать положительный ответ на его просьбу. Если кубинские друзья разделяют это мнение, то мы скажем об этом тов. Павлову и дадим ему соответствующие инструкции о допуске У Тана и сопровождающих его лиц к установкам»[1535].

Читаем дальше в стенограмме, которую вел Малин: «Составить информационное письмо Кеннеди».

На самом деле Хрущев направил два личных послания президенту, которые Добрынин должен был передать Роберту Кеннеди. Первое было коротким: «Соображения, которые Р. Кеннеди высказал по поручению президента, находят понимание в Москве. Сегодня же по радио будет дан ответ на послание президента от 27 октября, и этот ответ будет самый положительный. Главное, что беспокоит президента — а именно вопрос о демонтаже ракетных баз на Кубе под международным контролем, — не встречает возражений и будет подробно освещен в послании Н. С. Хрущева»[1536].

Во втором — особо секретном — послании говорилось, что Кремль ожидает от Белого дома выполнения обещания демонтировать турецкие ракеты. Хрущев хотел показать, что администрация Кеннеди приняла условия торга, и речь уже идет о практической реализации плана: «Передайте через Роберта Кеннеди для Президента Кеннеди следующее конфиденциальное послание товарища Н. С. Хрущева.

“Уважаемый г-н Президент, Посол Добрынин сообщил мне о разговоре с Робертом Кеннеди, состоявшемся 27 октября. В этом разговоре Роберт Кеннеди сослался на то, что для Вас в настоящее время затруднительно публично обсуждать вопрос о ликвидации американских ракетных баз в Турции ввиду того, что размещение таких баз в Турции было оформлено решением Совета НАТО…

Считаю необходимым заявить Вам, что я понимаю некоторую деликатность для Вас открытого рассмотрения вопроса о ликвидации американских ракетных баз в Турции. Я учитываю сложность этого вопроса и считаю правильным Ваше пожелание — публично не обсуждать его. Согласен на то, чтобы разговор на эту тему между нами продолжить в конфиденциальном порядке через Роберта Кеннеди и советского посла в Вашингтоне Добрынина. Вы, наверное, заметили, что в моем послании к Вам от 28 октября, которое предназначалось для немедленного опубликования, я этого вопроса не ставил и не ставил исключительно потому, что учитывал это Ваше пожелание, переданное через Роберта Кеннеди. Но все предложения, которые были мною изложены в этом послании, были сделаны с учетом того, что Вами дано согласие на решение вопроса о Ваших ракетных базах в Турции в соответствии с тем, что мною было сказано в послании от 27 октября и что с Вашей стороны было заявлено Робертом Кеннеди в беседе с послом Добрыниным в тот же день.

Г-н Президент, кризис, который мы с Вами пережили, может вновь повториться. Это говорит о том, что надо решать вопросы, в которых заложено слишком много горючего материала. Конечно, решать не сейчас. Видимо, требуется некоторое время, чтобы остыли страсти. Но откладывать решение этих вопросов нельзя, так как продолжение такого положения таит в себе много неизвестного и опасного»[1537].

Таким образом, 28 октября Хрущев отправил президенту Кеннеди сразу три послания — одно публичное и два конфиденциальных.

Трояновский свидетельствовал о судьбе всех трех: «Хрущев, как обычно, надиктовал основную часть послания. Я не помню, кто отшлифовал его или, как мы тогда говорили, доводил до кондиции. Скорее всего, это были работники МИДа. Время поджимало. Утвержденное послание вручили Леониду Ильичеву, секретарю ЦК по идеологии, под началом которого находились все средства массовой информации. Ему было поручено лично доставить текст в Радиокомитет и обеспечить его передачу не позже пяти вечера.

Ильичев рассказывал, что он мчался на полной скорости, нарушая все правила уличного движения и рискуя сломать себе шею, не достигнув цели. Но все обошлось. В 17.00 по московскому времени или в 9.00 по вашингтонскому диктор московского радио начал читать текст послания Хрущева Кеннеди.

Незадолго до этого была составлена и отправлена телеграмма Добрынину с указанием немедленно сообщить Роберту Кеннеди, что соображения, которые он высказывал по поручению президента, находят понимание в Москве. И что по радио будет дан положительный ответ на послание от 27 октября»[1538].

Уже темнело, когда Борис Черток вернулся к маршальскому домику с Байконура: «На бетонке резко затормозил газик. Из него выскочил Кириллов, увидел меня, порывисто обнял и почти крикнул: “Отбой!” Мы ворвались в домик и здесь потребовали налить “не последнюю”, но увы! Бутылки были пусты. Пока все возбужденно обсуждали историческое значение команды “Отбой”, Лена все-таки принесла неизвестно откуда бутылку коньяка “три звездочки”. Нас снова ждали марсианские ракеты на старте и в МИКе»[1539].

28 октября. Ярко залитое солнцем утро в Вашингтоне

Утром 28 октября тревожное напряжение в США все еще сохранялось. Более того, американский радар дальнего обнаружения засек запуск ракеты с Кубы по Соединенным Штатам. В состояние тревоги были приведены Объединенное командование ПВО североамериканского континента (NORAD) и Стратегическое авиационное командование. Реагировать времени не было, офицеры ждали взрыва боезаряда во Флориде. Но взрыва не произошло. Вздох облегчения. Позже обнаружат, что «центр раннего оповещения по невнимательности запустил пробную пленку, моделирующую ядерное нападение»[1540].

Однако разрядка наступила, и Карибский кризис завершился на удивление быстро.

Утром 28 октября «Грозный», направлявшийся к зоне перехвата, остановился.

Добрынин получил шифровку в 15.00 дня московского времени, в Вашингтоне разгоралось утро.

В воскресенье 28 октября США перешли на зимнее время и разница во времени Вашингтона с Москвой стала 7 часов. В те годы в Советском Союзе не практиковали переход на зимнее и летнее время. Сам Добрынин вспоминал, как «получил срочную телеграмму от Громыко: “Немедленно свяжитесь с Р. Кеннеди и скажите ему, что Вы передали Н. С. Хрущеву содержание беседы с ним. Н. С. Хрущев прислал следующий срочный ответ”». Это было то срочное послание, где Хрущев подтверждал, что «ответ будет самый положительный». На часах было 8 утра.

«Я тут же позвонил Р. Кеннеди, и мы условились о немедленной встрече, — продолжал Добрынин. — Он с большим вниманием выслушал ответ Хрущева. Поблагодарив за сообщение, сказал, что немедленно вернется в Белый дом, чтобы информировать президента “о важном ответе” главы Советского правительства.

— Это — большое облегчение, — добавил Р. Кеннеди. Эти слова вырвались у него как-то непроизвольно.

— Я, — сказал он, — смогу сегодня, наконец, повидать своих ребят, а то совсем отбился от дома.

Впервые за все время кризиса он улыбнулся.

Прощаясь, Р. Кеннеди снова просил держать пока в строгом секрете договоренность о Турции. Я ответил, что в посольстве, кроме меня, никто не знает о вчерашнем разговоре с ним» [1541].

В 9.00 телеграфные службы Вашингтона начали принимать письмо Хрущева, озвученное московским радио.

«В воскресенье, в девять часов ярко залитого солнцем утра советский ответ был доставлен из Москвы. С его пятой фразой суровая фаза кризиса закончилась. “Советское правительство отдало приказ о выводе оружия, описываемого как наступательное”»[1542]. Это написал Макджордж Банди.

«Проснувшись утром в воскресенье 28 октября, я включил новости на прикроватном радиоприемнике, — вспоминал Теодор Соренсен. — В 9-часовом выпуске новостей пришла специальная новость из Москвы. Это было новое письмо Хрущева, пятое со вторника, которое было обнародовано для скорости. Условия Кеннеди принимались. Ракеты выводили. Инспекции разрешались. Конфронтация закончилась»[1543].

Роберт Кеннеди для чего-то в воспоминаниях перенес встречу с Добрыниным на 11 утра, хотя она явно состоялась до озвучивания ответа Хрущева по радио. «Я давно уже обещал своим дочерям, что повезу их на выставку лошадей, и рано утром в воскресение мы отправились в вашингтонский манеж смотреть, как лошади преодолевают барьеры. Все равно мне нечего было делать, кроме как ждать. Около десяти часов мне позвонили в манеж по телефону. Это был госсекретарь Раск. Он сообщил, что только что получил сообщение от русских, что они согласны вывести ракеты с Кубы.

Я немедленно отправился в Белый дом. Туда позвонил мне советский посол Добрынин и попросил принять его. Мы встретились у меня в кабинете в 11 часов.

Он сообщил мне, что поступает послание: Хрущев согласился на демонтаж и вывод ракет под соответствующим наблюдением и контролем, что все должно сработать удовлетворительно, и что Хрущев шлет президенту и мне свои лучшие пожелания.

Эта встреча сильно отличалась от той, что была прошлым вечером. Я вернулся в Белый дом и долго беседовал с президентом. Пока я там был, он позвонил бывшим президентам — Трумэну и Эйзенхауэру. Когда я уходил, он сказал, вспомнив об убитом в театральной ложе президенте Аврааме Линкольне:

— Сегодня и я мог бы пойти в театр.

Я ответил:

— Тогда и я — с тобой.

Когда я уходил, он сидел за письменным столом и писал письмо миссис Андерсен»[1544].

В Пентагоне собрались начальники штабов. Они весьма скептически отнеслись к посланию Хрущева. ОКНШ одобрил меморандум президенту Кеннеди, в котором говорилось: «Объединенный комитет начальников штабов расценивают заявление Хрущева, в связи с наращиванием поенного потенциала, как попытку отсрочить непосредственные действия Соединенных Штатов и подготовить почву для дипломатического шантажа». Они рекомендовали провести воздушную атаку на следующий день, а затем начать запланированное вторжение, если только не будет «неопровержимых доказательств» того, что демонтаж ракет начался. Тейлор передал меморандум Макнамаре. Но министр обороны ответил, что не согласен с такими рекомендациями.

В Белом доме царило близкое к эйфории настроение. Кеннеди позвонил даже не двум, а трем бывшим президентам — всем трем, кто еще был жив: Эйзенхауэру, Трумэну и Гуверу. Все они поздравили его с успешным разрешением конфликта.

Настроение на совещании «Экскома», открывшемся в 11.10, было не то что приподнятым — ликующим. Раск заявил, что каждый способствовал достижению хорошего результата. Президент Кеннеди включил магнитофон на словах госсекретаря.

— Ранее президент Кеннеди заметил, что какую бы линию поведения мы ни избрали, те, кто будет за это ответственными, пожалеют о ней. В данной ситуации, я считаю, все предложения помогли достичь нужного результата, кроме предложения ничего не предпринимать. Те, кто выступал за вторжение, готовились к огромному quid pro quo, чтобы добиться вывоза этого оружия с Кубы. Те, кто настаивал на первом ударе…

И тут президент Кеннеди почему-то выключил магнитофон, и уже не включал его до конца встречи. Ход заседания — по заметкам и воспоминаниям участников.

После слов Раска Банди добавил, что среди них были и «ястребы» и «голуби», но что сегодня день «голубей».

Согласились отложить наблюдательные полеты на один день. Обсудили возможность инспекций со стороны ООН. Президент Кеннеди предложил сообщить ООН, что либо они проведут разведку на месте, либо это сделают Соединенные Штаты. Он разрешил предоставить ООН необходимую разведывательную информацию. Президент заметил, и его собеседники согласились, что предпочел бы, чтобы его «не подвешивали» с выводом также бомбардировщиков Ил-28.

— Попросил бы соблюдать сдержанность в публичных комментариях.

«Когда кризис стал затухать, президент Кеннеди сказал, что он не хотел бы, чтобы мы кричали о дипломатической победе. Если Хрущев захочет играть роль творца мира, пусть играет. Кеннеди не хотел делать жизнь Хрущева труднее, чем она уже была»[1545], — подтверждал Раск.

На такой настрой Кеннеди указывал и Артур Шлезингер: «После вывоза ракет с Кубы Кеннеди не выдвинул новых требований к Москве, не подверг ее унижению, а, напротив, взял четкий курс на ослабление международной напряженности. На следующее утро после кубинского ракетного кризиса он сказал мне, что опасается, как бы люди не пришли к неверному выводу, будто русских легко сломить, действуя с позиции силы. Этому ракетному кризису, продолжал он, были присущи три особенности: мы находились в преимущественном положении географически, национальная безопасность Советского Союза не была поставлена под угрозу; кроме того, у русских не было ни малейшей возможности оправдать свои действия в глазах мировой общественности. Схожие события могут принять и совсем иной оборот, добавил он, если русские окажутся в преимущественном положении географически, найдут оправдания своим действиям и будут убеждены, что на карту поставлены их жизненно важные интересы»[1546].

— Никто не должен поддаваться иллюзии, что проблема советского оружия на Кубе уже решена, — предупреждал Кеннеди. — Карантин останется в силе, пока продолжаются переговоры. Необходимо еще много сделать и для предотвращения другой подрывной деятельности коммунистов в Латинской Америке.[1547]

В то же время ЦРУ приказали приостановить «все действия, морские операции и проникновение на территорию противника». Операция «Мангуст» была формально остановлена.[1548]

Кеннеди также послал дружелюбное письмо Хрущеву:

«Уважаемый г-н Председатель! Я сразу же отвечаю на Ваше послание от 28 октября, переданное по радио, хотя я еще не получил официального текста, так как придаю огромное значение тому, чтобы действовать быстро в целях разрешения кубинского кризиса.

Я думаю, что Вы и я при той огромной ответственности, которую мы несем за поддержание мира, сознавали, что события приближались к такому положению, когда они могли выйти из-под контроля.

Поэтому я приветствую Ваше послание и считаю его важным вкладом в дело обеспечения мира.

Похвальные усилия исполняющего обязанности Генерального секретаря У Тана значительно облегчили Вашу и мою задачу. Я рассматриваю свое письмо Вам от 27 октября и Ваш сегодняшний ответ как твердые обязательства обоих наших правительств, которые следует быстро осуществить.

Я надеюсь, что можно будет через Организацию Объединенных Наций немедленно принять необходимые меры, как говорится в Вашем послании, с тем, чтобы Соединенные Штаты в свою очередь были в состоянии отменить осуществляемые сейчас меры карантина. Я уже отдал распоряжение о том, чтобы доложить обо всех этих вопросах Организации американских государств, члены которой глубоко заинтересованы в подлинном мире в Карибском районе. В своем письме Вы упоминаете о нарушении ваших границ американским самолетом в зоне Чукотского полуострова. Мне стало известно, что этот самолет, не имевший ни вооружения, ни аппаратуры для фотографирования, брал пробы воздуха в связи с вашими ядерными испытаниями. Его курс пролегал прямо с военно-воздушной базы Эйлсон, на Аляске, к Северному полюсу и обратно. При повороте на юг летчик допустил серьезную навигационную ошибку, в результате которой он оказался над советской территорией. Он немедленно запросил по открытому радио срочную навигационную помощь, и его кратчайшим путем направили на его исходную базу. Я сожалею об этом инциденте и позабочусь о том, чтобы были приняты все меры предосторожности для предотвращения его повторения.

Г-н Председатель! Перед обеими нашими странами стоят важные задачи, которые предстоит завершить, и я знаю, что как ваш народ, так и народ Соединенных Штатов не желают ничего лучшего, как продолжать выполнение этих задач, не опасаясь войны. Современная наука и техника дали нам возможность сделать труд таким плодотворным, что всего лишь несколько десятилетий назад об этом нельзя было даже и мечтать.

Я согласен с Вами, что мы должны срочно заняться проблемой разоружения в ее всемирном аспекте, а также в аспекте критических районов. Может быть, теперь, когда мы отходим от опасности, мы сможем сообща добиться реального прогресса в этой жизненно важной области. Я думаю, что нам следует предоставить приоритет вопросам, связанным с распространением ядерного оружия на земле и в космическом пространстве, а также энергичным попыткам добиться запрещения ядерных испытаний. Но нам следует также приложить большие усилия, чтобы попытаться выяснить возможность достижения договоренности о более широких мерах по разоружению и их быстром осуществлении. Правительство Соединенных Штатов будет готово срочно и в конструктивном духе обсудить эти вопросы в Женеве или где-либо в другом месте»[1549].

В 16.35 вашингтонского времени текст послания был передан прессе.

Письмо также было направлено официально Государственным департаментом в посольство США в Москве в 17.03. Примерно тогда же из Государственного департамента США текст был доставлен в посольство СССР в Вашингтоне. Посольство США в Москве передало текст в МИД СССР 29 октября в 6.19 утра московского времени[1550].

Кроме того, Кеннеди решил укрепить шаткую договоренность, выступив в передаче радиостанции «Голос Америки»:

— Я приветствую принятое Председателем Хрущевым государственно-мудрое решение остановить строительство военных баз на Кубе, демонтировать наступательное оружие и возвратить его в Советский Союз. Это важный и конструктивный вклад в дело мира[1551].

А как же с выводом ракет из Турции?

Хрущев в мемуарах писал: «Помимо обязательства не вторгаться на Кубу президент США дал также слово, что когда мы вывезем свои ракеты с Кубы, то США уберут свои ракеты из Турции и Италии. Кеннеди просил нас, чтобы мы пока никому не говорили об этом. Мы-то хотели, чтобы это как-то было зафиксировано в документах. Он ответил, что он по своему положению письменных обязательств дать не может. Более того, сказал следующее: “Если вы не удержите в секрете это мое заявление и оно просочится в печать, то я дам опровержение. Но я даю вам честное слово!” И он действительно убрал ракеты из Турции и Италии, хотя вывез их не только потому, что мы согласились вывезти свои ракеты с Кубы, но главным образом потому, что ракеты, которые стояли в Турции и Италии, устарели»[1552].

Макджордж Банди подтверждал, что готовность пойти на сделку по «Юпитерам» была тщательно оберегаемой тайной в Вашингтоне. «Не было никаких утечек. Насколько мне известно, никто из нас девяти не сказал никому о том, что произошло. Мы отрицали на любом форуме, что была какая-либо сделка, и в самом узком смысле мы говорили правду. Когда были отданы приказы о снятии “Юпитеров”, мы дали правдоподобное и точное — пусть и неполное — объяснение, что ракетный кризис убедил президента раз и навсегда, что он не хочет эти ракеты в том месте…

Замена “Юпитеров” ракетами “Поларис” улучшила возможности альянса по сдерживанию, это было так ясно, что оправдывало себя, и тайно защитило нас от необходимости объяснять ироничную правду, что было письмо Хрущева, которое подвигло нас предпринять этот разумный и конструктивный шаг»[1553].

28 октября, еще не зная о достигнутом между США и СССР соглашении, Фидель Кастро выступил со специальным заявлением. В нем говорилось, что революционная Куба никому не угрожает, а кубинское правительство готово сделать все необходимое для установления добрососедских отношений с Соединенными Штатами Америки на основе принципов мирного сосуществования государств с различным общественным строем.

— Но правительство Кубы никому не позволит вмешиваться во внутренние дела своей страны. Избранный кубинским народом путь развития своего государства, путь социализма — это дело самого кубинского народа и только его[1554], — подчеркнул Фидель.

Кастро утром ответил и на полученное накануне письмо советского лидера: «Дорогой товарищ ХРУЩЕВ!

Только что получил Ваше письмо.

Позиция нашего правительства по затронутым Вами вопросам изложена в нашем сегодняшнем заявлении, текст которого Вам уже, безусловно, известен.

Хочу несколько разъяснить Вам относительно принятых нами мер по противовоздушной обороне.

Вы говорите: “Вчера вы сбили один из них, в то же время как вы их не сбивали раньше, когда они летали над вашей территорией”.

Раньше имели место эпизодические нарушения и без определенных военных целей или эти полеты не представляли реальной опасности. Сейчас это уже совсем другое дело. Возникла опасность внезапной атаки на определенные военные объекты. И мы решили, что больше не должны сидеть сложа руки, ибо внезапность нападения в условиях, когда радарная система еще не функционировала, а безнаказанно летающие самолеты с потенциально агрессивными целями могли бы привести к полному уничтожению этих объектов.

В связи с этим кубинские вооруженные силы 24 октября с. г. мобилизовали из своего резерва 50 зенитных батарей для поддержки обороны этих советских объектов.

Поскольку мы не хотели подвергнуться риску внезапной атаки, то нужно было дать приказ артиллеристам об открытии огня.

Вчера же правительство США попыталось по-прежнему юридически обосновать право на нарушение нашего воздушного пространства в любой час дня и ночи. Принять этого мы не можем, так как это означало бы отказаться от наших суверенных прерогатив»[1555].

Карлос Франки, редактор кубинской газеты «Революсьон», первым сообщил Фиделю о решении Москвы убрать ракеты с Кубы. Для кубинцев советское решение прозвучало, как гром среди ясного неба. В гневной тираде Фиделя в адрес Хрущева, которую Франки услышал в ответ по телефону, самыми мягкими были слова «сукин сын». Взбешенный, он разбил огромное зеркало, которое висело в его кабинете. Через несколько дней он уедет в Ла-Плата, старый партизанский лагерь барбудос в горах Сьерра-Маэстра.

Фидель, привыкший «играть по-честному», был разъярен тем, что Хрущев сделал все за его спиной и лично не уведомил его о решении убрать ракеты с Кубы и пойти на уступки американцам: «Мы узнали от общественности, что Советы вынесли предложение убрать ракеты с Кубы. И никто ничего с нами не обсуждал! Мы не были против какого-либо соглашения, потому что понимали, что необходимо избежать ядерного конфликта. Но Хрущев должен был сказать: “Надо обсудить проблему и с кубинцами”. По этому вопросу они должны были посоветоваться с нами. О Кубе забыли полностью. Не убрали военную блокаду, самолеты-разведчики так и продолжали низко летать. Нам все это очень не нравилось. И мы стреляли по самолетам, которые летали слишком низко. Именно тогда наши отношения с Советским Союзом ухудшились. И в течение многих лет этот конфликт влиял на наши взаимоотношения»[1556].

Не менее хлестко реагировал на поступок Москвы Че Гевара: «Волосы встают дыбом от примера того, как людей предназначили к сожжению в атомном огне ради того, чтобы их пепел можно было использовать в качестве основы для нового общества. И когда, даже не удосужившись спросить у этих людей совета, составляют договор о том, чтобы забрать у них ракеты, они не вздыхают с облегчением и не выражают благодарности за перемирие. Вместо этого они возвышают свой голос, чтобы заявить о готовности к борьбе и о своей решимости бороться, если придется, в одиночку»[1557].

Посол Алексеев недоумевал: «Я до сих пор не пойму, почему Хрущев не проинформировал Кастро о возможном принятии решения по выводу ракет. Впрочем, могу предположить, что Хрущев, зная непреклонный характер Фиделя, сознательно пошел на такой шаг. Он понимал, что Кастро не согласится сразу с нашим решением и время будет упущено. А промедление, как, вероятно, представлялось Хрущеву, было смерти подобно. Да и факт сделки по поводу ликвидации американских ракет в Турции затрагивал щепетильных кубинцев. Думается, что Н. С. Хрущев твердо верил, что такой дальновидный политик, как Фидель Кастро, со временем поймет и по достоинству оценит наш поступок.

Чтобы не терять времени, письмо президенту США с согласием Н. С. Хрущева было передано не по дипломатическим каналам, а открытым текстом по московскому радио. Естественно, Кастро, возмущенный решением, принятым без его ведома, в тот же день продиктовал свои знаменитые “5 пунктов” урегулирования конфликта, потребовав от США полного прекращения подрывной деятельности против Кубы и возвращения отторгнутой от нее военно-морской базы Гуантанамо»[1558].

29 октября. Понедельник. Отступление

Ракетно-ядерное разоружение наших войск на Кубе было стремительным.

Грибков писал о действиях командования группы войск на Кубе после получения приказа об отмене боевой готовности и свертывании ракетных частей: «Сроки были сжатые, поэтому Плиев послал в ракетные полки для помощи и контроля исполнения своих заместителей — генералов П. Б. Данкевича и Л. С. Гарбуза. 29 октября я тоже выехал в ракетный полк Ю. А. Соловьева, где вместе с командиром дивизии генералом И. Д. Стаценко проследили, как идет демонтаж, а точнее, ломка позиционных сооружений, в которые было вложено так много солдатского труда. Генерал Стаценко с обидой в голосе говорил мне:

— То вы торопили меня со строительством позиционных районов, а теперь упрекаете, что медленно их разрушаем…

Что я мог ответить человеку, так много сделавшему для выполнения поставленной ранее задачи?»[1559]

Буцкому из главного штаба РВСН «предстояло контролировать ход демонтажа стартовых позиций, погрузку техники и личного состава на суда Минморфлота и отправку их в СССР. Руководствоваться при этом следовало требованиями директивы Генерального штаба ВС СССР от 28 октября № 7665 “О демонтировании стартовых позиций в полном составе и передислокации их в СССР”. Усилиями личного состава подразделений полков, вооруженных ракетами Р-12, демонтаж всех стартовых позиций, начавшийся 29 октября, был полностью завершен 31 октября»[1560].

Шищенко подтверждал, что сразу после получения приказа «ядерный боезапас был вывезен к новому месту хранения в район г. Силуэта, в хранилища соседней части, и там в течение 29 и 30 октября после проверки был заложен на хранение.

В первой пятидневке ноября нами был получен приказ о прекращении выполнения боевой задачи по обеспечению ракетных подразделений ядерными боеприпасами»[1561].

Кастро проводил собственную линию. 29 октября кубинская газета «Революсьон» опубликовала его план по урегулированию кризиса. Если Москве достаточно обещания Кеннеди о ненападении — это ее дело, заявил Кастро, считавший, что Советский Союз бросил его в самый опасный момент. Куба будет добиваться соглашения на своих условиях и не будет считать проблему решенной, пока администрация США не согласится выполнить пять основных условий: прекращение экономической блокады, налетов пиратских самолетов, актов терроризма и агрессии против Кубы, поддержки бандитско-диверсионных групп, наконец, возвращение Кубе территории, на которой с 1902 года находилась американская военная база Гуантанамо.

Китай первым официально признает законность и справедливость кубинских требований. Поддержит позицию Кубы и Советский Союз. Соединенные Штаты отвергнут «пять пунктов» Кастро[1562].

Утром в понедельник, 29 октября американская пресса и телепрограммы были заполнены дифирамбами в адрес американской дипломатии, военной мощи и лично президента Кеннеди. Для него это действительно был день триумфа, снимавший одновременно вопросы с промежуточными выборами в Конгресс для демократической партии.

«Экском» собрался в 10.10 полном составе.

Маккоун провел брифинг разведки, заявив, помимо прочего, что строительство на советских объектах, по-видимому, продолжается. Президент Кеннеди включил магнитофон во время выступления главы ЦРУ:

— Пекин, китайские коммунисты передали кубинскому послу в Пекине ноту, в которой содержался намек на то, что СССР — ненадежный союзник. В частности, они сказали, что с 1959 года Москва отказалась предоставить Китаю техническую информацию, связанную с производством ядерного оружия.

Что касается советских ракет и военных испытаний: вчера русские произвели три пуска ракет дальностью 1100 миль в Капустином Яру. На первой ракете было установлено 200 килотонн термоядерного заряда. Другие 2 ракеты выстрелили через взрыв, чтобы протестировать функционирование при ядерном взрыве.

Президент Бразилии Жоао Гуларт посылает личного эмиссара генерала Альвино Сильва, главу военного кабинета, на Кубу для встречи с Фиделем Кастро. Цель визита — сообщить, что гарантирует целостность и суверенитет Кубы. Сильва полетит на том же самолете, на котором У Тан прилетел в Нью-Йорк.

Три сообщения, которые мы получили, содержат приказ кубинским военным стрелять, только если по ним будет открыт огонь.

— Хорошо, — похвалил Маккоуна Кеннеди. — У нас есть это предложение, я могу его сейчас зачитать. «Президент учредил Координационный комитет, который всецело уделит внимание проблемам, связанным с завершением кубинского кризиса. Председателями этого комитета будут назначены Джон Дж. Макклой, член миссии США в ООН; Джордж Болл, заместитель государственного секретаря США; Росуэл Гилпатрик, заместитель министра обороны. Члены комитета будут действовать под наблюдением трех членов Кабинета. Государственный секретарь Раск, министр обороны Макнамара и посол Стивенсон будут докладывать президенту о его работе. У Тан отправляется на Кубу завтра утром? Я считаю, мы должны иметь там своих, Роса и Джорджа (Гилпатрика и Болла — В.Н.).

Раск не успокаивался:

— Господин президент, я считаю, нам нужно продолжать настаивать на том, чтобы продолжать наблюдение до тех пор, пока его эффективно не заменит наблюдение ООН.

— Что еще? — спросил президент. — И нам надо добиться, чтобы этот комитет организовал полеты раз в неделю или два раза в неделю на неопределенный период, по крайней мере с одним американцем на борту, который знает, как обращаться с камерой и пленкой, и обеспечит по меньшей мере одну копию для нас. Это должно быть одним из условий.

Макнамара был настроен более благодушно.

— У Тан предположил, что к среде, когда его инспектора прибудут на место, ракет там уже не будет. Я думаю, он прав. И если это так, мы увидим большие изменения между ситуацией в субботу и сегодняшним днем.

На этом совещание закончилось, его участники покинули зал Кабинета. Некоторое время спустя магнитофон снова включили. Президент Кеннеди слушал доклады военных, которые рассуждали о планах вторжения на Кубу. Запись началась, когда военные обсуждали, что делать с тактическим ядерным оружием СССР в ходе вторжения.

— Что вообще делают с ядерным оружием, если оно уже есть? — прозвучал чей-то вопрос.

— Не знаю, — пожал плечами Деннисон. — Наверное, применяют. Тогда вопрос в следующем: они вообще готовы были начать ядерную войну?

Кеннеди заострил вопрос:

— Если бы они использовали не свое ядерное оружие, а только бронированную, самоходную технику и все остальное, а также учитывая то, что, возможно, кубинская молодежь предана Кастро, а патриотизм присущ всем кубинцам, даже тем, кому не нравится Кастро, мы могли бы попасть в очень сложную ситуацию, столкнуться с активной партизанской деятельностью и… То есть вы считаете, что это не масштабная военная операция, или…

— Да, сэр, это была бы масштабная военная операция, — ответил Деннисон. — Но как только вы нанесли первый удар, вы продолжаете действовать ночью, следите за каждым передвижением войск.

— Мы просто будем наблюдать. Если они будут продолжать привозить на Кубу обычное оружие, мы сделаем соответствующие выводы, — решил президент. — Поэтому я считаю, нам надо просто остановиться на этом, потому что это… Что касается русских, это свидетельствует о том, что операция, которую они проводили последние два месяца, уже завершена.

Они попросили своего посла сообщить нам… я имею в виду, это позволяет нам понять, как они хотят ликвидировать ракеты… этот Добрынин пользуется уважением в России, он сыграл здесь свою роль и имеет теперь определенную репутацию. Он все время повторял министру юстиции и Раску, что они никогда не пошлют сюда ракеты. Это было две недели назад. Естественно, как источник информации теперь он ничего не стоит, и никто ему больше не верит, хотя, возможно, он сам ничего об этом не знал! В тот день он выглядел по-настоящему шокированным. Когда Раск показал ему фотографии, он ему сначала даже не поверил. Поэтому вероятно, что они даже ему ничего не сказали. Я считаю, на этой неделе надо продолжать приводить в готовность флот, морскую пехоту и заниматься нашей общей подготовкой. В субботу вечером мы решили начать воздушную атаку во вторник 30 октября. И, возможно, именно поэтому русские приняли это решение. Мне кажется, в экстремальной ситуации все думают о том, что они будут использовать ядерное оружие. Но решение использовать ядерное оружие любого вида влечет за собой огромный риск потерять над ним контроль, что…

— Но по сравнению со всем остальным миром Куба такая маленькая, — напомнил Шоуп. — Если бы этот шутник Кастро контролировал… Конечно, русские сказали ему, что ключ у них, как он сохраняется у нас…

— Я в этом уверен, — не сомневался Кеннеди.

— Русские говорят нам: «У нас есть ключи, у вас есть ключи. Вы доверяете нам, мы доверяем вам…» — заметил Шоуп.

— Нет, мы не доверяем друг другу, — не согласился президент. — Но мы понимаем, что они никогда не дадут этот ключ кубинцам, точно так же как мы не дадим его, скажем, туркам. Потому что мы знаем… Я думаю, никто не хочет потерять контроль над этим оружием. Это просто слишком…

Тут Кеннеди резко сменил тон, заговорил быстро и резко:

— Теперь слушайте, то, что я сейчас вам скажу, конфиденциально, у нас должна быть своя линия. Русские начали требовать (я сказал им в воскресенье, и у меня есть записи, которые могут это подтвердить), чтобы мы вывезли наши ракеты из Турции. Если они собираются на этом настаивать, ракеты надо вывезти.

Президент неожиданно взял трубку стоявшего перед ним телефонного аппарата и набрал номер:

— Дик, мне нужен памятный подарок президента Исполнительному комитету Совета национальной безопасности, который участвовал в разрешении кризиса. Я думал об октябрьских событиях. Эти десять дней будут для нас рубежом. Да, да. Видите, как на страничке календаря проведена линия… Как сделать, чтобы это не было очень дорого?.. Вы хотите остановиться на этом?.. Приблизительно 12. Дни, обведенные линией. Посмотрим, вторник, четверг… какое это число? 29-е, значит, это будет 28. Да, хорошо… Спасибо. До свидания[1563].

На этом кончили. Памятный подарок был выполнен из серебра фирмой «Тиффани» для трех десятков высших руководителей правительства США.

29 октября и вновь 3 ноября Скали приглашал Феклисова на завтрак. «Мой собеседник просил меня назвать ресторан, где мы смогли бы отведать изысканные блюда и распить бутылку хорошего вина, — напишет Феклисов. — Он несколько раз повторил, что “мы заслужили это”. Я не возражал, тем более что расходы несла приглашающая сторона.

В Скали текла итальянская кровь, по характеру он был горячий, экспансивный человек — типичный Шустрик. Он не скрывал своей радости и восторга по поводу того, что его миссия завершилась так успешно. Я же по натуре медлительный, флегматик, одним словом, Мямлик. Не знаю почему, но в понедельник, 29 октября, во мне радость не била ключом. Возможно, это объяснялось тем, что в течение восьми дней я заставлял свои мозги, свою нервную систему, свое сердце работать на максимальных оборотах. И вдруг все кончилось. Тяжелый груз ответственности упал с моих плеч. Я расслабился, появилось чувство облегчения, даже какого-то опустошения.

В ресторане Скали прежде всего извинился за то, что накануне обвинял меня в обмане и коварстве. За столом разговоры велись главным образом о том, как мир был напуган возможностью ракетно-ядерного конфликта. Мой собеседник разошелся и стал живо описывать, какая напряженная атмосфера царила в Белом доме. Мы выпили за мудрость руководителей наших государств, которые в последний момент пошли на разумный компромисс»[1564].

30 октября. Вторник. Мы пережили самый ответственный момент

«Мудрость и хладнокровие советского правительства спасли мир от ядерной катастрофы», — утверждала «Правда» 30 октября.

Хрущев направил Кеннеди «устное послание», где написал обо всем наболевшем: «Уважаемый г-н Президент,

Хочу Вам конфиденциально высказать некоторые соображения, которые, если бы Вы согласились с ними, могли бы, по моему мнению, послужить нашему общему делу — скорейшей ликвидации остатков опасного кризиса, который мы с вами в основном ликвидировали. Это помогло бы скорее завершить урегулирование, чтобы жизнь вошла в нормальную колею.

Прежде всего я хотел бы высказать пожелание о том, чтобы Вы уже теперь отказались от карантина, не дожидаясь введения в действие процедуры по досмотру кораблей, о которой была достигнута договоренность. Это было бы с Вашей стороны очень разумно. Вы сами понимаете, что карантин фактически ничего не даст, так как на кораблях, которые сейчас идут на Кубу, после того как мы договорились о вывозе наших ракет с Кубы, — естественно нет не только наступательного оружия, но, я уже публично заявлял и сообщал Вам конфиденциально, вообще нет никакого оружия. Немедленное прекращение карантина было бы хорошим жестом. Он был бы оценен и нами и мировой общественностью как важный шаг к ускорению ликвидации последствий кризиса.

C другой стороны, немедленная отмена карантина дала бы нам возможность использовать наши корабли, находящиеся на подступах к Кубе, для вывозки оружия, которое сейчас демонтируется. Я думаю, что оно уже демонтировано. После разгрузки кораблей на них можно было бы погрузить демонтированное оружие и отправить его в Советский Союз.

Конечно, невозможно после ликвидации кризиса продолжать блокаду и дискриминацию в торговле и связях. Это все надо снять. Вы же, как мы знаем, предприняли меры и оказали давление на своих союзников и на другие страны, чтобы даже не давалось разрешений на пролет гражданских, пассажирских самолетов. Неужели Вы действительно думаете, что Ил-18 везет какие-то средства уничтожения? Это же смешно.

Все это делается не для обеспечения безопасности, а в качестве булавочных уколов, что не может не вызывать раздражения и ухудшения наших отношений. Зачем это делать? Кому это нужно? Это нужно только агрессивным силам, чтобы взвинчивать нервы и тем самым достигнуть своей цели — столкнуть мир в пропасть термоядерной войны…

Следующий вопрос. Я не знаю, как Вы это оцените, но если бы Вы были уже сейчас готовы объявить о ликвидации вашей базы в Гуантанамо, то это был бы акт, который дал бы мировой общественности действительное удовлетворение и способствовал бы разрядке напряженности. Я думаю, что Вы сами понимаете, какое значение может иметь сейчас база в Гуантанамо после Вашего заявления о том, что Вы не преследуете цели вторжения на Кубу… Ведь все понимают, что функции базы в Гуантанамо — да так оно и есть — агрессивные, а не оборонительные.

Вы знаете нашу позицию в отношении баз. Мы вообще против военных баз, и поэтому ликвидировали те свои базы, которые были в Финляндии и Китае, и считаем, что поступили правильно. Это был акт, свидетельствующий о наших добрых намерениях в деле обеспечения мирного сосуществования…

Это была бы и хорошая подготовка к договоренности нашей с Вами по ликвидации вообще всех военных баз, так как военные базы утратили свое значение сейчас…

Я и мои коллеги считаем, что обе стороны проявили сдержанность и разумность в ликвидации военного конфликта, который мог бы вылиться в мировую термоядерную войну. Я позволяю себе думать, что Вы, видимо, занимали сдерживающую позицию в отношении тех сил, которые страдали военным зудом. И это мы отмечаем. Не знаю, может быть, я и ошибаюсь, но я делаю этот вывод на том основании, что положение в Вашей стране такое, что за Президентом решающее слово, и если бы он занял крайнюю позицию, то его сдерживать было бы некому и была бы развязана война… Мы так полагаем, и это мы отмечаем и ценим.

У нас разные системы, и моя роль была проще, чем у Вас, потому что я не имел в своем окружении людей, которые хотели развязать войну. Мои усилия, направленные к ликвидации конфликта, поддерживались как нашими военными, так и моими коллегами по руководству партией и правительством.

Г-н Президент, у нас созрели условия для завершения соглашения о подписании договора о прекращении испытаний термоядерного оружия. По трем видам испытаний или, так сказать, в трех сферах у нас уже есть полная договоренность. Это — запрещение испытаний в воздухе, в космосе и под водой. Тут у нас сейчас единое мнение, и мы готовы подписать соглашение.

Но есть еще расхождения относительно подземных взрывов. Было бы поэтому хорошо, если бы Вы дали указание найти какой-то компромисс в решении о запрещении подземных взрывов, но без инспекции. На инспекцию мы не пойдем, это я Вам говорю прямо и откровенно. Если, конечно, вести дело к тому, чтобы затягивать или сорвать соглашение, тогда есть смысл настаивать на инспекции за подземными взрывами…

Было бы очень полезно договориться о прекращении испытаний после такого накала, когда люди пережили большое волнение. Это было бы большой наградой за напряжение нервов народов всех стран. Я думаю, что и Ваш народ переживал так же, как и все народы, ожидая, что вот-вот разразится термоядерная война. А ведь мы были очень близки к этой войне. Поэтому хорошо было бы дать удовлетворение общественному мнению. Это способствовало бы ослаблению напряжения.

Мы очень ценим то, что Вы проявили инициативу и в такой кризисный момент заявили, что согласны на переговоры, чтобы подписать договор о ненападении между двумя военными блоками. Мы откликнулись и поддержали это. Мы готовы договориться конфиденциально или же по дипломатической линии по этому вопросу с тем, чтобы потом это обнародовать и начать переговоры…

А самое лучшее было бы — я не знаю, как Вы на это посмотрите, — это роспуск всяких военных блоков. С этим мы не выступаем сейчас, но раньше об этом говорили, хотя и теперь считаем, что это было бы самое разумное. Но если Вы и Ваши союзники еще к этому не готовы, то мы не настаиваем. Но должен сказать, что в целях опять же ликвидации напряженности это было бы очень полезно…

В наших предложениях о всеобщем и полном разоружении, которые мы сделали, мы учли и ваши пожелания. Наши последние предложения на этот счет были высказаны министром иностранных дел СССР А. А. Громыко на XVII сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Эти наши предложения скорректированы с учетом Ваших пожеланий. То, что мы считали разумным, мы учли.

И, конечно, г-н Президент, я Вам опять напоминаю, что нужно решать германский вопрос, потому что следующий кризис и, может быть кризис, не менее опасный, может вызвать германский вопрос. А главное, что этот кризис будет глупым, как все кризисы глупы…

И единственный вопрос, который остался нерешенным — это вопрос о пребывании войск в Западном Берлине, и не вообще даже войск, а под каким флагом эти войска будут и каких государств, разумеется, в течение определенного времени…

Другое дело то, что Вы говорите публично. Но это уже идет не от того, как Вы лично понимаете положение, а так сказать, от политической целесообразности, от желания не “обидеть” Вашего союзника. Однако лучше было бы руководствоваться тем, чтобы не обидеть общественное мнение и дать ему удовлетворение, дать удовлетворение всем.

В мире еще осталось бы много неурегулированных дел, но главное после этого — и я хотел бы Вам это сказать, — вопрос о Китае. Это аномалия, что Китай не занимает своего места в ООН. Подобные аномалии уже существовали в истории и были опрокинуты жизнью. Когда в Америке была совершена и победила революция, то русский император упорствовал и не признавал Америки 26 лет. Но от этого Америка не перестала существовать. Так что это глупая была политика. Соединенные Штаты ответили той же неумностью. Но это произошло все-таки в другое время. Поэтому США проявляли такую неразумность примерно наполовину времени меньше: если русский император — 26 лет, то вы — 16. Но потом США сами убедились, что это неумно, и ваш великий президент Рузвельт взял на себя смелость, ответственность и проявил мудрость.

Вы в глазах народов очень подняли бы свой престиж, и личный и престиж своей страны, если бы заняли позицию, содействующую тому, чтобы Китай занял свое законное место в ООН. Это возможно только при условии понимания того факта, что двух Китаев быть не может. Никакое уважающее себя государство не может согласиться с тем, чтобы часть территории, часть населения одного государства было отделено, тем более великого государства. Это внутренний вопрос Китая, и пусть себе китайцы сами решают его между собой…

Без Китая нельзя договориться о разоружении. Есть страны, которые насчитывают полмиллиона и даже больше населения, и являются членами ООН, и имеют голос в этой международной организации. Исландия, например, насчитывает 180 тысяч населения. Китай — 650 миллионов и не имеет этого голоса…

Мы, советский народ, и народы азиатских и европейских стран видели войну. По нашей территории часто прокатывалась война. Америка в двух войнах участвовала, но она имела очень маленькие потери в этих войнах. Зато прибыли наживала на войнах большие. Конечно, наживались монополисты, но от этого перепадало и рабочим, трудовому народу. Война не касалась земли Соединенных Штатов. Американский народ не видел разрушений, не видел страданий, он только получал известия о гибели близких. Сейчас, в этот кризис, война стучалась в ворота Америки.

Вот, собственно, мои соображения после кризисного состояния. Я Вам хочу сказать, как у нас говорится в пословице, что этот кризис — нет худа без добра. Худо принесло какое-то добро. Добро в том, что сейчас люди более конкретно почувствовали дыхание обжигающего пламени термоядерной войны и более реально представляют угрозу, нависающую над ними, если не будет приостановлена гонка вооружений. И я бы сказал, особенно большую пользу принесет происшедшее американскому народу…

Вот соображения, г-н Президент, которые я хотел Вам высказать. Я понимаю, что я назвал большую сумму вопросов. Поэтому, начав после завтрака, мы, видимо, не закончили решение этих вопросов до обеда. Это потребовало бы большего времени, но решать надо. Они стоят перед миром. И чем дальше мы будем откладывать решение этих вопросов, тем больше будет неизвестного, которое может стать роковым в будущем кризисе. Поэтому чем скорее мы разберем этот завал, бурелом, который нагромоздился в международных отношениях, и расчистим пути для правильного взаимопонимания, тем было бы лучше.

Г-н Президент, Вы сами пережили этот кризис. Он и для нас был Рубиконом: идти ли на компромисс, идти ли на уступки. Ведь с точки зрения правовых норм ваши претензии не имели никаких оснований. Поэтому было большое испытание и были колебания. Но мы все-таки считали, что и у нас, видимо, трудности, т. к. не могли Вы знать, что несправедливые требования США подвергают мир опасности катастрофы. Но мы решили предложить компромиссное условие, которое устраивает и Вас и нас. Мы получили от Вас заверение, что Вы не будете вторгаться на Кубу и что не позволите это сделать другим, а мы при этом условии вывозим оружие, которое Вы назвали наступательным. В результате реально достигнута та цель, которой намеревались достигнуть поставкой средств обороны. И вот на этих компромиссных, взаимных уступках этот вопрос решен…

У Вас, конечно, есть средства уничтожения. Но Вы знаете, что эти средства также есть и у нас, и не такие средства, которые были на Кубе, там была чепуха. Наши средства были приведены в боевую готовность, это были более серьезные средства, и они были направлены на США и на ваших союзников.

К общему нашему удовлетворению мы перешагнули, может быть, даже через самолюбие. Видимо, найдутся такие бумагомаратели, которые будут выискивать блох в нашей договоренности, копаться, кто кому больше уступил. А я бы сказал — мы оба уступили разуму и нашли разумное решение, которое дало возможность обеспечить мир для всех, в том числе и для тех, которые будут пытаться что-то выискивать…

Я думаю, можно было бы выбрать из перечисленных мною вопросов более созревшие, которые быть может следовало бы подготовить к принятию по ним решений. Тогда можно было бы встретиться, возможно, в ООН, а возможно и специально устроить встречу. Повторяю, я имею в виду встречу в том случае, если бы были подготовлены к ней вопросы для принятия решений с тем, чтобы соответствующие соглашения могли быть подписаны во время встречи. Это был бы хороший подарок для народов всего мира»[1565].

Оригинал шифротелеграммы был получен в МИДе из ЦК КПСС 30 октября в 23.45. Отправлена она была в 7.45 31 октября. Спешить было уже некуда. В указании МИД СССР, препровождавшем послание, предписывалось Добрынину передать его через Роберта Кеннеди и «только на английском языке»[1566].

Но еще до этого — 30 октября — Добрынин встретился с Робертом Кеннеди. Посол сделал предложение об отражении в любой форме согласия США на вывод ракет из Турции.

В мемуарах Добрынин напишет: «Р. Кеннеди сообщил мне, что президент подтверждает договоренность о ликвидации американских военных баз в Турции и что будут приняты меры к ее выполнению, но без ссылок на то, что это связано с кубинскими событиями. Он заявил далее, что Белый дом не может оформить такую договоренность в виде даже самых конфиденциальных писем, так как они вообще опасаются вести переписку по такому деликатному вопросу. Он добавил сугубо доверительно, что не хотел бы исключить, что сам он когда-нибудь может баллотироваться на пост президента, а обнародование такой переписки, в обход НАТО, может ему сильно повредить…

Самое любопытное в этом диалоге с Кеннеди о сохранении в тайне договоренности по американским ракетам в Турции было то, что сам президент был готов в наиболее критический момент кризиса признать такое обязательство публично, чтобы только не сорвать из-за этого важную договоренность с Хрущевым об урегулировании кризиса…

То, что Хрущев не настоял на том, чтобы Кеннеди дал не конфиденциальное, а публичное обязательство (а он мог этого добиться, как это видно из слов Раска) о выводе ракет из Турции — было его большой ошибкой и стоило ему впоследствии дорого. Кеннеди был провозглашен средствами массовой информации как несомненный победитель в опасном кризисе, поскольку никто не знал о секретной сделке по „обмену базами» на Кубе и в Турции, а все видели только унижение Хрущева, когда вывозились советские ракеты»[1567].

У Роберта Кеннеди было свое видение встречи с Добрыниным 30 октября. Вот что пишут на этот счет Аллисон и Зеликов: «На следующий день он был снова вызван младшим Кеннеди, который фактически швырнул это письмо в лицо советского посла. В тот день Роберт Кеннеди записал, что он сказал: “Никакого эквивалентного обмена, как я вам и говорил. А при чтении письма может показаться, что такой обмен был”. Ракеты покинут Турцию. “У вас есть мое слово в данном вопросе, и этого достаточно… если вы опубликуете что-либо сказанное мной с указанием на сделку, все будет прекращено”. Добрынин обещал, что ничего опубликовано не будет. Он забрал письмо, и правительство Соединенных Штатов не зафиксировало его получения»[1568].

Раск подтверждал: «Позже Добрынин принес обратно Бобби Кеннеди меморандум их встречи, где был записан их разговор о Турции и “Юпитерах”, имея в виду, что мы заключили официальное соглашение. Этот меморандум был возвращен Добрынину как неподобающий в данных обстоятельствах»[1569].

После Хрущев взялся за не менее трудное дело — письмо в Гавану. Вот что у него получилось: «Дорогой товарищ Фидель Кастро!

Мы понимаем, что для вас созданы определенные трудности тем, что мы дали согласие правительству США на снятие ракетной базы с Кубы, как наступательного оружия, в обмен на обязательства США отказаться от вторжения на Кубу войск самих США и их союзников в Западном полушарии, снять так называемый “карантин”, то есть прекратить блокаду Кубы. Это привело к ликвидации конфликта в зоне Карибского моря, который был чреват, как Вы хорошо понимаете, столкновением двух могущественных держав и перерастанием в мировую ракетно-ядерную войну.

Как мы поняли нашего посла, среди кубинских товарищей существует мнение, что кубинский народ хотел бы другого заявления, во всяком случае, не заявления об отзыве ракет. Возможно, такие настроения в народе имеются. Но мы, политические и государственные деятели, являемся руководителями народа…

Если бы мы, потакая настроениям в народе, пошли бы на поводу у некоторых наэлектризованных слоев населения и отказались бы пойти на разумное соглашение с правительством США, тогда, вероятно, началась бы война, в ходе которой погибли бы миллионы людей, а оставшиеся в живых сказали бы, что виноваты руководители, которые не предприняли необходимых мер для предотвращения этой истребительной войны…

Кроме того, имеются высказывания о том, будто мы с Вами не проконсультировались в этих вопросах, прежде чем принять известное Вам решение.

По этому поводу мы должны возразить; мы консультировались с Вами, дорогой товарищ Фидель Кастро, когда Вы прислали нам телеграмму одну тревожнее другой и, наконец, последнюю телеграмму от 27 октября…

У нас сложилось мнение, что наши стратегические ракеты на Кубе стали притягательной силой для империалистов: они перепугались и из-за боязни, что ракеты будут пущены в ход, могли пойти на то, чтобы вывести их из строя бомбежкой или осуществить вторжение на Кубу. И надо сказать, что они могли вывести ракеты из строя. Поэтому, повторяю, ваша тревога была совершенно обоснованной.

В телеграмме от 27 октября Вы предложили нам первыми нанести удар ядерным оружием по территории противника. Вы, разумеется, понимаете, к чему это привело бы. Ведь это был бы не просто налет, а начало мировой термоядерной войны.

Дорогой товарищ Кастро, я считаю это Ваше предложение неправильным, хотя и понимаю, чем оно было вызвано.

Мы пережили самый ответственный момент, когда могла начаться мировая термоядерная война. Конечно, в таком случае США понесли бы огромные потери, но и Советский Союз, весь социалистический лагерь также тяжело пострадал бы. Что касается — Кубы, кубинского народа, то вообще трудно даже сказать, чем бы для него это могло закончиться. В первую очередь в огне войны сгорела бы Куба. Нет никакого сомнения, что кубинский народ героически сражался бы, но что он героически погиб бы, в этом тоже не приходится сомневаться. Но ведь мы ведем борьбу с империализмом не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы использовать все наши возможности, меньше потерять в этой борьбе и больше выиграть, чтобы победить, добиться победы коммунизма.

Сейчас в результате проведенных мер мы достигли той цели, которая ставилась нами, когда мы с вами договаривались поставить ракетные средства на Кубе. Мы вырвали обязательство у США не вторгаться на Кубу самим и удерживать от этого их союзников из стран Латинской Америки. Все это мы вырвали без ядерного удара.

Мы считали, что надо использовать все возможности, чтобы отстоять Кубу, закрепить независимость, суверенитет Кубы, сорвать военную агрессию и исключить мировую термоядерную войну на данном этапе.

И мы этого достигли… Сейчас в результате наших поставок оружия Куба укреплена как никогда раньше. У вас и после демонтажа ракетных установок будет могучее оружие для отражения врага как на земле, в воздухе, так и на море, на подступах к острову…

Мы считаем, что агрессору нанесено поражение. Он приготовился напасть на Кубу, а мы его остановили и вынуждаем признать перед мировым общественным мнением, что он не будет этого делать на данном этапе…[1570]

Тем временем в море продолжалась драма подводных лодок 69-й бригады, не получавших никаких новых директив от Главного штаба ВМФ.

На подлодке Б-130 капитана Шумкова лодочный радиоразведчик подключился к антенне и тщательно прослушивал эфир. Он-то и принес последний радиоперехват:

— С авиабазы Рузвельт-Роудс вылетел противолодочный самолет «Нептун». Он получил распоряжение иметь бортовое оружие в готовности к применению.

Шумков лучше других знал, что значит применение торпеды с ядерной боеголовкой. За год до этого он стрелял его в бухте Черной на Новой Земле, получив за испытательные взрывы орден Ленина.

Шумков не стал ждать, когда прилетит противолодочный самолет, имевший приказ о применении бортового оружия, и велел погружаться. Однако американцы уже засекли подвсплывшую на сеанс связи субмарину. Корабли неслись на всех парах с видимым намерением таранить русскую лодку. Лодка стремительно нырнула в глубину. А за бортом уже рвались сигнальные гранаты — три взрыва по международному коду означали приказ немедленно всплыть. Но Б-130 стремительно погружалась. Третья граната упала прямо на корпус, и ее взрыв заклинил носовые рули глубины. Глубиномер показывал 160 метров до поверхности моря.

Чтобы хватило электричества на рывок, командир приказал выключить электроплиты камбуза и сократить освещение в отсеках до предела. В душной полутьме застыли у приборов и экранов тени раздевшихся до трусов матросов.

Особая забота об акустиках — «глазах» подводной лодки». «Чтобы у нас не было теплового удара, — вспоминает флагманский специалист бригады Сенин, ставший позднее контр-адмиралом, — нам на получасовую вахту выдавали пол-литра воды, по температуре и вкусу похожую на мочу. Несмотря на это, гидроакустическая вахта неслась непрерывно, положение преследовавших нас эсминцев постоянно фиксировалось в вахтенном аппаратном журнале, хотя он и был обильно залит нашим потом».

Шумков рассказывал:

— Удивить — победить! Удивить американцев мы могли только одним: развернуться на циркуляции и рвануть в сторону Америки. Что мы и сделали…

Преследователи действительно этого не ожидали. Подлодка вырвалась из сети гидролокаторных лучей, вызвав переполох на авианосце «Эссекс». В воздух были подняты все палубные самолеты и вертолеты. Эсминцы строем фронта бороздили квадрат за квадратом.

А скорость Б-130 упала до полутора узлов. Батарея разрядилась, доложил механик, почти «до воды». Если замрет мотор экономхода, то лодка просто начнет тонуть. Шумков оглядел изможденные лица своих людей, заросшие черной щетиной. Четвертые сутки они дышали чудовищной смесью из паров солярки, гидравлики, серной кислоты, сурьмянистого водорода и других аккумуляторных газов.

— По местам стоять! К всплытию! — скомандовал капитан.

Из прозрачной синевы водной толщи лодка Б-130 всплыла в позиционное положение в трехстах милях северо-восточнее пролива Кайкос.

Американские моряки в белых шортах и панамках с любопытством разглядывали полуголых, в синих разводах людей, жадно хватавших ртами свежий воздух.

В Москву полетела шифрограмма: «Вынужден всплыть. Широта… Долгота… Окружен четырьмя эсминцами США. Имею неисправные дизели и полностью разряженную батарею. Пытаюсь отремонтировать один из дизелей. Жду указаний. Командир ПЛ Б-130».

Этот текст радиотелеграфисты выбрасывали в эфир 17 раз. Американцы забивали канал связи помехами. Понадобилось шесть часов, чтобы Москва узнала о беде 130-й.

«Эсминец “Бэрри” (бортовой номер ВВ 943) ринулся на нас, нацелив форштевень на середину лодки, — вспоминал Шумков. — Мы же лежали в дрейфе — ни отвернуть, ни уклониться. Я стоял на мостике. Метров за тридцать корабль резко отвернул в сторону — нас обдало отбойной волной. Я немедленно передал семафор на флагманский корабль “Блэнди”: «Дайте указание командиру эсминца, бортовой номер ВВ 943, прекратить хулиганство».

“Бэрри” застопорил ход. Он покачивался от нас в полста метрах. Я хорошо видел его командира — рыжего, в отглаженной белой рубашке, с трубкой в руке. Он смотрел на меня сверху вниз — мостик эсминца выше лодочной рубки. Поодаль стоял здоровенный матрос-негр, он весьма выразительно показывал нам на носовой бомбомет “Хеджехог” — мол, вот чем мы вас накроем, если попытаетесь нырнуть… Это можно было пережить. Вале Савицкому было еще хуже. Когда подняли его Б-59, американский оркестр сыграл в его честь “Фар де дудль”, что-то вроде нашего “Чижика-пыжика”.

Среди тех, кто разглядывал с борта “Бэрри” русскую субмарину, был молодой лейтенант Петер Хухтхаузен. Пройдут годы, и он станет военно-морским атташе США в СССР. Я познакомился с ним в Америке — во флотском “академгородке” Аннаполисе. Он хорошо помнил те дни»[1571].

Это действительно так. Читаем у Хухтхаузена о том дне: «Я никогда не забуду звон колокола и шум боевых расчетов, занимающих посты… Когда шум бегущих ног разорвал тишину ранней утренней вахты, я все еще стоял на мостике в наушниках. Мои обязанности заключались в обеспечении непрерывной связи между гидролокатором и мостиком, центром боевой информации и главной батарейной площадкой, где распоряжался офицер по оружию, способный управлять оттуда огнем всех видов оружия — как противолодочного («Хеджехог», торпеды, глубинные бомбы), так и артиллерийского (главный калибр — пятидюймовые орудия, и вспомогательный калибр — трехдюймовые) … Именно тогда большинство из нас впервые краем глаза увидели снаряд «Хеджехог», настоящий, а не нарисованный на учебном плакате противолодочной войны в Ньюпорте».

Когда подлодка всплыла, вспоминал Хухтхаузен, «эсминец взорвался аплодисментами и одобрительным ревом. Экипаж американского эсминца не знал тогда, что всплывшая лодка имела поломки во всех трех дизельных двигателях и не могла опять погрузиться. И все-таки, насколько это касалось нас, то именно мы заставили ее всплыть, продержав под водой почти семнадцать часов, и никто не мог убедить нас в обратном»[1572].

С сигнального мостика эсминца заморгал семафор. Связисты подлодки расшифровали, подглядывая в справочник.

— Командир, они спрашивают, нужна ли нам помощь.

Шумков истерически расхохотался.

— Конечно, нужна. Как насчет парочки дизельных двигателей, тонны свежей воды и овощей? Этого не передавать. Принесите сюда государственный флаг.

И Шумков обозначил принадлежность территории вверенной ему подлодки.

С грехом пополам мотористы Шумкова наладили один дизель и медленно двинулись на норд-ост — на встречу с высланным спасательным судном СС-20. Эсминцы сопровождали лодку до точки встречи, пока не убедились, что подводную лодку взяли на буксир.

Шумков скажет:

— Сегодня с горы своих лет ясно вижу, по краю какой бездны мы ходили. Конечно, я мог уничтожить своей ядерной торпедой американский авианосец. Но что бы потом стало с Россией? С Америкой? Со всем миром?[1573]

31 октября. Среда. Мгновения непередаваемой горечи и печали

Кастро 31-го отвечал Хрущеву: «Получил Ваше письмо от 30 октября. Вы полагаете, что проконсультировались с нами до принятия решения об удалении стратегических снарядов…

То, что мы сделали перед лицом событий, товарищ Хрущев, это подготовились и собирались бороться…

Опасность не могла взволновать нас, так как мы чувствовали ее давление над нашей страной в течение длительного времени и в известной мере привыкли к ней.

Советские люди, которые находились рядом с нами, знают, сколь замечательным было поведение нашего народа в период этого кризиса и какое создалось глубокое братство между людьми одного и другого народа в решающие часы. Глаза многих людей, кубинских и советских, которые были готовы умереть с высшим достоинством, пролили слезы, когда стало известно о внезапном, неожиданном и практически безоговорочном решении об удалении оружия.

Вы, возможно, не знаете, до какой степени кубинский народ был готов выполнить свой долг перед родиной и перед человечеством…

Нет, товарищ Хрущев, мало было случаев в истории, и даже можно сказать, не было ни разу, потому что никогда такая громадная опасность не нависала ни над каким народом, когда народ был готов бороться и умереть со столь всеобъемлющим сознанием своего долга…

Речь шла именно о том, что этот акт был возможен, о том, что империализм блокировал всякое решение и его требования были, с нашей точки зрения, невозможными, чтобы быть принятыми СССР и Кубой.

И если этот акт совершился, что делать с теми умалишенными, которые развязали войну? Вы сами утверждали, что в современных условиях война неизбежно перерастет быстро в термоядерную войну.

Я считаю, что в случае совершения агрессии, агрессорам не следует предоставлять, кроме того, привилегию решать, когда нужно употребить ядерное оружие.

Разрушительная сила этого оружия столь велика и такова быстрота средств транспортировки, что агрессор может заполучить в свою пользу значительный первоначальный выигрыш.

И я не побуждал Вас, товарищ Хрущев, чтобы СССР стал агрессором, так как это было бы больше чем неправильно, было бы аморально и недостойно с моей стороны; я говорил о том, чтобы в момент, когда империализм напал бы на Кубу и на расположенные на Кубе воздушные силы СССР, предназначенные оказать помощь нашей обороне в случае внешнего нападения, и тем самым империалисты превратились бы в агрессоров против Кубы и против СССР, им был дан ответный уничтожающий удар…

Не вижу, как можно утверждать, что с нами проконсультировались о принятом Вами решении.

Я не могу желать ничего большего в этот момент, как ошибаться. Пусть были бы Вы, кто полностью прав.

Не отдельные, как Вас информировали, а многие кубинцы переживают в этот момент мгновения непередаваемой горечи и печали.

Империалисты начинают уже снова говорить о нашествии на страну, доказывая тем самым, что их обещания являются эфемерными и мало достойными доверия»[1574].

Хотя Кастро закончил письмо от 31 октября в спокойном тоне, обещая, что «ничто не разрушит узы нашей дружбы и бесконечную благодарность СССР», его содержание усилило беспокойство Алексеева за состояние отношений с Кубой. Считая, что раздражение Кастро пройдет, он рекомендовал не отвечать на письмо. Если же Москва сочтет нужным ответить, то следует написать в дружеском тоне. Алексеев выражал уверенность, что «при условии особого подхода к нему Кастро быстро осознает свои заблуждения. Его преданность нашему общему делу не подлежит сомнению, но вследствие отсутствия партийной закалки он не всегда правильно понимает методы, применяемые в политике». Дело даже «не столько в его еще недостаточной идейной подготовке и отсутствии идейной закалки, сколько в его особом, очень сложном, до предела чувствительном и обидчивом характере». Когда он писал в раздраженном тоне послание Хрущеву, кубинский лидер «испытывал на себе влияние сил революционных по форме, но отсталых по содержанию настроений части своего окружения и наэлектризованных масс народа»[1575].

Хрущев тем не менее ответил развернутым посланием, в котором заодно изложил и все свое видение Карибского кризиса, и его результаты.

«Дорогой товарищ Фидель Кастро!

Разрешите поздравить Вас с большой победой, — повторяем, именно с большой победой.

Мы с вами только что пережили острейшую схватку с американскими империалистами, шесть дней, о которых действительно можно сказать, что они потрясли мир…

Цель Соединенных Штатов Америки — ликвидация кубинской революции, свержение революционного правительства и восстановление позиций американских монополий на Кубе, закрепление тем самым господства монополистов США во всех латиноамериканских странах…

А какую цель преследовали мы? Наша главная цель была и есть — сохранить революционную Кубу, ее независимость, дать возможность развиваться кубинской революции так, как считает нужным народ Кубы, т. е. в направлении строительства социализма. Это главное.

…Поэтому условия для оказания Советским Союзом необходимой помощи кубинской революции, в случае, если бы империалисты развязали войну, были исключительно тяжелыми, невероятными, даже невозможными, если не говорить о самой крайней мере, о термоядерном ударе по США. Но к такой крайней мере можно было прибегнуть, только трезво и тщательно взвесив все, так как она вызвала бы мировую термоядерную войну. И несмотря на то, что эти важнейшие факторы были не в нашу пользу, планы, которые мы с вами наметили и осуществили, достигли своей цели…

Наоборот, наличие ракет могло в обстановке испуга Америки подтолкнуть реакционные силы на то, чтобы избавиться от возможности использования их, упредить события и вывести эти ракеты из строя. А для вывода их из строя, дорогие друзья, — мы это отлично знаем, — американцы располагали всеми возможностями. Ведь ваш остров настолько узок, что его можно простреливать ракетами насквозь, простреливать даже не подлетая к нему, а находясь на подходах к Кубе. Достаточно пустить несколько ракет с обычными зарядами, и взрывная волна вывела бы из строя наши установки, они стали бы непригодными для использования…

Мы вырвали у правительства США публичное заявление, которое будет зафиксировано в ООН, что Соединенные Штаты Америки отказываются сами и будут удерживать своих союзников от вторжения на Кубу. Оформление такого обстоятельства — это уже последующий этап, задача дипломатической работы в Нью-Йорке…

Мы, собственно, считаем, что цель, которая была поставлена, — когда мы с вами договаривались, именно и заключалась в том, чтобы революционная Куба имела на своей территории такие средства, которые удерживали бы агрессора от вторжения; это было главным, — и этого мы добились…

Для отвода глаз вся эта операция прикрывалась выдуманным шифром: «Ортсак» (фамилия «Кастро», если читать наоборот). И вдруг она была отменена.

Почему же США отказались от этого? Ссылались на то, что поднявшийся ураган разбросал их суда в море…

Что же их удержало? Удержало их донесение разведки о том, что на Кубе стоят советские баллистические ракеты с ядерным оружием. Вот такой “ураган” разбросал американские суда. Руководители США вынуждены были отказаться от плана вторжения на Кубу и ликвидации революционных завоеваний кубинского народа. Они поняли, что Куба представляет собой стального ежа, которого нельзя проглотить и на которого нельзя сесть. Поэтому, хотя они и обнажили перед всем миром свою агрессивность, довольно наглую, но все-таки не дали, как говорится, воли своим рукам…

Грозное ракетное оружие помогло, оно перепугало американский империализм, заставило его отказаться от прямого вторжения и, как уже было сказано выше, заставило перенести борьбу в сферу дипломатии, начать прямую переписку между президентом США и главой Советского правительства, апеллировать к ООН…

А вот теперь мы вырвали у правительства США заверение об отказе от вторжения на Кубу.

Это большая победа. Из столкновения с США мы вышли с чистым балансом выигрыша…

Кроме того, Куба, ее вооруженные силы стали теперь намного сильнее, даже когда мы вывозим баллистические ракеты, чем до начала поставок оружия. При этом сам президент Соединенных Штатов вынужден был признать, что эти средства — законные средства обороны. Вы сами знаете, что при тех средствах обороны, которыми Куба теперь располагает, любая латиноамериканская страна без прямой помощи США не может одолеть Кубу. С этими средствами Куба в обороне сильнее их всех, вместе взятых.

Дав согласие на удаление ракетно-ядерного оружия с Кубы, мы ничего не потеряли и в военно-стратегическом отношении. Эти ракеты будут установлены на территории Советского Союза. Следовательно, произойдет только перемена мест слагаемых, но сумма — мощь удара — не изменится…

Вряд ли большим утешением для Турции, Италии, Англии и Западной Германии явится то, что в случае развязывания войны, эти ракеты разрядятся не над США, а будут применены, прежде всего, против них. Сами же США также не избавились от опасности ответного термоядерного удара, потому что ракеты с такими же ядерными зарядами, но большего радиуса действия стоят здесь, на нашей территории. Сейчас борьба переводится на дипломатические рельсы…

Вы выдвинули требование об эвакуации американцами военно-морской базы Гуантанамо и возвращении кубинской территории, оккупированной США. Мы уже говорили вам, что одобряем вашу позицию и будем поддерживать это ваше требование. Правда, сейчас слабые надежды на то, что США откажутся от своей базы и выведут оттуда войска. Но мы располагаем сведениями о том, что американцы пойдут на вывод из Гуантанамо тех частей, которые были введены туда в связи с кризисом…

Согласившись вывезти ракетно-ядерное оружие с Кубы, мы предупредили США, что не прекратим своей помощи и будем, как и прежде, защищать Кубинскую Республику. Это тоже является активом в пользу Кубы.

Мы заставили понять Соединенные Штаты Америки, что нападение на Кубу не может пройти безнаказанно для них, для всего империалистического лагеря…

Правда, некоторые горячие головы могут сказать: а ведь все-таки Советский Союз вынужден был убрать свои ракеты с территории Кубы. Ну а представим себе, что могло бы произойти, если бы мы этого не сделали. Кому не известно, что среди империалистических сил США есть два лагеря, два направления в политике: лагерь более или менее умеренных и лагерь, я бы назвал их, бешеных политиков. Именно эти бешеные политики давно настаивали и настаивают на том, чтобы скорее развязать войну против Советского Союза и стран социалистического лагеря…

Силы американского империализма, именно американского, наиболее воинствующего империализма, отступили. Они напуганы сейчас развитием революционных сил и понимают, что эти силы и дальше будут крепнуть…

Некоторые могут говорить, будто бы выиграл Кеннеди. Одни могут сказать так из-за недопонимания действительной обстановки. Другие — умышленно, чтобы попытаться бросить тень на ту победу, которую одержал социалистический лагерь.

Безусловно, Кеннеди и Демократическая партия США сделают все, чтобы извлечь для себя определенную пользу и на предстоящих выборах в Конгресс США попытаться укрепить свои позиции. Возможно, Кеннеди потому и приурочил развязывание кризиса вокруг Кубы ко времени выборов. Не нам, конечно, оплакивать поражение Республиканской партии или радоваться выигрышу Демократической партии. Ждать “милостей” ни от той, ни от другой партии нам не приходится. И демократы, и республиканцы ведут оголтелую агрессивную политику…

Это не означает, что эти люди менее агрессивны, но, исходя из оценки соотношения сил на международной арене, они делают более правильный вывод, что, развязав войну, США ее не выиграют и не достигнут своей цели…

По нашему мнению, к этой группе принадлежит и Д. Кеннеди, и он, видимо, был сдерживающей силой, в результате чего мы могли договориться и ликвидировать кризис на компромиссных началах с общим балансом выигрыша в нашу пользу, в пользу сохранения мира. Каждая сторона будет, конечно, вкладывать свое понимание в то, чьи шаги обеспечили ликвидацию конфликта. Но история неумолима. Она подведет свой итог. А главный итог состоит в том, что сохранена независимость революционной Кубы и выиграл мир, которым могут наслаждаться все народы…

События, вызванные агрессивными действиями американского империализма против революционной Кубы, явились первым в послевоенный период прямым столкновением сил капитализма с силами социализма, когда стоял вопрос о возможности применения ракетно-ядерного оружия.

Это столкновение было серьезным испытанием для обеих систем, проверкой их позиций, пробой их сил. И из этого испытания социалистическая система вышла с победой. Агрессия американского империализма против революционной Кубы была сорвана.

Этот итог говорит о правильности нашей линии, линии всего мирового коммунистического движения, о правильности оценки особенностей современной эпохи и выводов, принятых в Декларации на Совещании представителей рабочих и коммунистических партий 1957 г., в Заявлении 81 партии, принятом в 1960 г., решениях XX и XXII съезда и в Программе КПСС. Подтверждается, прежде всего, тот вывод, что в нашу эпоху нет фатальной неизбежности войны, что возможно ее предотвращение. И это не потому, что империализм стал “добреньким” и уже не хочет ни на кого нападать. Нет, империалисты рвутся к развязыванию войны против стран социалистического лагеря. Но мы живем в такое время, когда империализм уже далеко не всесилен. Он теперь не в состоянии определять по своей воле направление и ход исторических событий. Сейчас решение вопроса о том, быть войне или миру, зависит не только от агрессивных сил. Агрессивным силам противостоят силы мира и социализма, могущие обуздать агрессоров. Это как нельзя лучше было продемонстрировано в ходе Кубинского кризиса. Маленькая Куба находится под боком у империалистического зверя — Соединенных Штатов Америки. Пусть этот зверь раскрыл свою пасть, обнажил свои зубы, но потом он все-таки отскочил от Кубы. Его отбросило не благоразумие, а страх перед силой, перед силами мирового революционного движения, перед силами социалистического лагеря, и мы думаем никто не скажет, что это бахвальство в первую очередь перед силой и мощью Советского Союза.

Эта победа была подготовлена выдающимися достижениями нашей страны в области науки и техники, полетами наших космических кораблей, изумительно точными попаданиями в заданный район мощных баллистических ракет. В основе этих успехов — бурный рост социалистической экономики, превосходство социалистической системы хозяйства над капиталистической. В то время как в капиталистических странах вновь усиливается экономическая неустойчивость, в США наблюдается новый спад производства, для социалистических стран характерна равномерная поступь экономического развития. Все это, в общей сложности, и создало такие условия, в которых империализм уже начинает бояться развязать войну. Он мобилизовал все свои силы против Кубы, но не решился напасть на нее.

Мы считаем, что силы социализма, силы мира выиграли в этом сражении. А как сложится обстановка в будущем? В дальнейшем с развитием нашей экономики мы будем наращивать свои силы и, если империализм опять вызовет своими действиями кризис в каком-либо районе мира, мы используем эти силы — да и не только силы, а также все средства — дипломатические, политические и средства общественного воздействия, с тем чтобы парализовать действия агрессоров и не допустить развязывания войны. Но если война нам все-таки будет навязана, то мы должны будем сделать все — и мы это сделаем — для того, чтобы нанести мощный ответный удар по агрессору»[1576].

А на Кубе уже готовились к приезду У Тана. Рассказывал Грибков: «30 октября, Плиев получил указание Р. Я. Малиновского, чтобы командир дивизии генерал Стаценко доложил о положении дел прибывшему в Гавану У Тану. Предупредили, что доклад должен быть полным, включать данные о состоянии дивизии и ее организации, количестве завезенных ракетных установок и ракет, плане демонтажа и вывоза ракет в Советский Союз. Начали срочно готовить И. Д. Стаценко к столь необычным “дипломатическим” переговорам.

У Тан прибыл со свитой, в которой находились и военные представители Индии и Швеции. Беседа состоялась в резиденции У Тана. На ней присутствовал посол СССР на Кубе А. И. Алексеев. Стаценко рассказывал о встрече так:

— Приехали в резиденцию в назначенное время. К нам вышел У Тан, взаимно представились, затем прошли в небольшой зал для заседаний. Индийский и шведский генералы раскрыли свои увесистые портфели. По всему было видно, включили магнитофоны.

Стаценко доложил о ходе выполнения приказа о демонтаже ракетных позиций и плана вывоза ракет и оборудования в Советский Союз. Он сказал, что всего было завезено 24 установки и 42 ракеты, включая шесть учебных, со всем вспомогательным оборудованием (транспортировки, заправки, стартовым и т. д.). Планом предусматривается вывезти ракетные полки до 20 ноября, но все будет зависеть от времени сосредоточения в портах Кубы необходимого количества кораблей нужного класса.

Когда Стаценко ответил на все поставленные вопросы, У Тан поблагодарил его за беседу и пожелал счастливого пути на Родину. Индийский и шведский генералы вопросов не задали, но усердно все записывали. Тон беседы был спокойный, уважительный»[1577].

Буцкий дополнял: «В 15 часов 30 минут 31 октября, во исполнение указаний Маршала Советского Союза Малиновского Р. Я., генерал Стаценко И. Д. подробно доложил о составе войск и завершении демонтажа стартовых позиций исполняющему обязанности Генерального секретаря ООН У Тану в присутствии посла на Кубе Алексеева А. И.

В связи с тем, что Фидель Кастро категорически отверг требования США, соответственно и предложения Н. С. Хрущева о проведении американцами контроля на территории и в портах Кубы, было принято, на мой взгляд, беспрецедентное для Вооруженных Сил СССР решение об инспекции наших судов в море вооруженными силами США»[1578].

Возмущению Грибкова по этому поводу не было предела: «Убежден, соглашаясь на инспектирование американцами наших транспортов, Н. С. Хрущев не все до конца продумал, — сокрушался Грибков. — Более того, прежде чем вести разговоры с Дж. Кеннеди на эту тему, советский руководитель должен был этот острый вопрос обсудить с Ф. Кастро. А тот вправе был не допустить инспекции не только на территории Кубы, в ее портах, но и в территориальных водах. Однако Хрущев проигнорировал Кастро. Он спешил. И в этой спешке на многое закрывал глаза. В результате таких односторонних торопливых действий советская сторона приняла, считаю, самые унизительные для нашей армии условия инспектирования в открытом море»[1579].

31 октября участь шумковской лодки разделила и Б-36, которой командовал капитан 2-го ранга Алексей Дубивко. Все было почти что так, как у Шумкова. После двухсуточного поединка с кораблями-охотниками подлодка разрядила батарею в 400 милях севернее Пуэрто-Рико.

Из походного дневника штурмана подводной лодки Б-36 капитан-лейтенанта Владлена Наумова: «И мы начали циркуляцию. Едва вернулись на прежний курс, как получили тревожный доклад акустиков о нарастающем шуме винтов двух эсминцев. Тут же ушли из-под РДП по срочному погружению. Но еще до ухода на безопасную глубину все в отсеках услышали сильный свистящий шум винтов прошедших прямо над нашими головами эсминцев. Эсминцы ходили вокруг нас кругами, как бы накручивая петли против часовой стрелки, смещая их в сторону нашего уклонения. Попытки выйти из столь неприятной игры продолжались, пока электролит в баках аккумуляторных батарей не достиг плотности воды. Батареи с самого начала были сильно разряжены, и наши попытки отрыва были ограничены лишь кратковременными рывками со скоростью не более 9 узлов. В то же время эсминцы ходили по кругу на скорости около 20 узлов с радиусом около 15‐20 кабельтовых, работая гидролокаторами на своем курсовом 90° левого борта, ни на секунду не теряя контакта. Посылки их гидролокаторов звучно били по корпусу лодки, по нашим и без того натянутым нервам. Невозможно было отвлечься от них ни на минуту. Матросы прозвали настырный гидролокатор “сверчком”…

Уклоняемся. Томительно медленно тянется время. В отсеках нестерпимая жара и духота. В самом прохладном — торпедном — отсеке +39°. В центральном посту +43°, в аккумуляторных и электромоторном отсеках свыше +60°, про дизельный с его неостывшими дизелями и говорить нечего, там вообще температуры не замеряли. В корме — порядка +40–50 °C. Физическое состояние людей, изнуренных жарой, потницей и жаждой, на пределе человеческих сил. Гидроакустики несут свою вахту по 15‐20 минут; по 20 минут несут вахту и электрики в шестом. На штурманской вахте мы после очередного поворота поднимаемся в боевую рубку, ложимся на пол, подставляя тело под струйки забортной воды, просачивающейся сквозь сальники. Это приносило почти иллюзорное облегчение… Дело в том, что к этому времени мы перестали мочиться, так как излишки влаги выходили с потом. В гальюн не ходили — незачем. Во рту пересыхало, и жалкие крохи пищи, которые мы в себя запихивали, проходили только с глотком сухого вина. Нам полагалось не более 50 граммов, и каждый глоток вина был на вес золота»[1580].

Помощник командира Б-36, капитан-лейтенант Анатолий Андреев вспоминал: «Регенерация воздуха работает плохо, содержание углекислоты нарастает, а запасы электроэнергии падают. Свободные от вахт сидят, не шевелясь, уставившись в одну точку. На вахту уже не идут, а ползут. Температура в отсеках — за 50. А в дизельном — 61 градус жары. Но самое скверное — мы не можем дать никакого хода, кроме малого. Электролит разряжен до воды. Ничего не остается, как всплыть. Но дадут ли нам это сделать?

Этот вопрос мы обсуждали особо. Ведь отправить на дно всплывающую лодку легче простого — притопил ее форштевнем, и амба, даже оправдываться не придется.

Мы выждали, когда американцы отойдут подальше для очередного разворота, и стали продувать цистерны последним воздухом. В центральном посту у люка встал командир. Мне дали в руки Военно-морской флаг. Задача простая — как только всплывем, выскочить на мостик и сразу же водрузить древко с флагом, чтобы из «неизвестной» подводной лодки мы сразу же стали островком территории СССР…

Наконец люк отдраен. Вслед за командиром я выскакиваю наверх — и сразу же на мостик с флагом. Эсминец уже рядом, а над головой со страшным ревом проносится «Нептун».

Должно быть, американцы наблюдают сейчас престранное зрелище: стоит на рубке грязный, заросший, в рваных трусах детина с флагом. Вижу — вовсю щелкают меня фотокамерами. Ладно, снимайте, когда еще увидите вот так вот русского подводника со своим флагом у берегов США…

Эсминец ведет себя корректно. Он передал по международному своду свои позывные и запросил по-русски: «Нужна ли помощь?» На нем даже не сыграли боевой тревоги. Американские моряки стояли по всему борту, на мостике — офицеры. Одеты в белые рубашки и легкие синие брюки. Матросы махали нам руками, но мы, памятуя наставления «старших товарищей», от контактов воздерживались. Твердо молчали. Больше всего нас тревожило, как отреагирует на наше всплытие Москва. Вряд ли там будут вникать в наши обстоятельства. Назначат виновного, и делу венец. Ладно, посмотрим»[1581].

«Нужна ли помощь?» — запросил по светосемафору флагманский эсминец «Чарльз Сесил», не сводя с лодки наведенных орудий.

— Пожалел волк кобылу! — усмехнулся Дубивко, но велел передать: «Благодарю. В помощи не нуждаюсь. Прошу не мешать моим действиям[1582].

Наумов подтверждал: «Люк отдраивал помощник командира, капитан-лейтенант Андреев, который пролез на мостик и поднял военно-морской флаг СССР, прикрепленный к запасной радиоантенне “Штырь”.

“Чарльз Сесил” приближался к нам с кормовых углов, а над подлодкой пролетел “Нептун”, едва не задев штырь с флагом.

На эсминце были поднят 4-флажный сигнал, который мы тщетно пытались расшифровать, принимая за сигналы международных правил предупреждения судов в море. Тогда американцы запросили нас по 3-флажному коду: “Что случилось? Нужна ли помощь?”

Командир стоял тут же на мостике — он велел не отвечать…

С началом вентиляции аккумуляторной батареи мы непрерывно передавали в Москву донесения о происшедшем, но в ответ ничего не получили.

Плавание в сопровождении эсминца было на редкость спокойным. Эсминец имел возможность следовать ходом в 4 узла, которым мы проходили в 50 метрах от его борта, затем отворачивал от нас влево и шел контркурсом, удаляясь от нас за корму до пяти кабельтовых, после чего ложился на параллельный курс по тому же борту и вновь повторял свой маневр. При этом на эсминце непрерывно работали локатор и гидролокатор. Под этим неусыпным эскортом мы стали приводить в порядок корабль: выбрасывали мусор, протухшее в немыслимой жаре мясо, испортившееся, даже несмотря на то, что оно хранилось в рефрижераторах, избавлялись от отработанной регенерации»[1583].

Дубивко, человек, хитроумный от природы, уйдет от назойливых преследователей. Он сам напишет о придуманном им «варианте отрыва»: «Дезориентировали преследующие нас силы, изменив свой курс на обратный, имитируя свое движение к проливу Кайкос. Затем, по предложению начальника радиотехнической службы старшего лейтенанта Ю. А. Жукова и старшины команды гидроакустиков мичмана Панкова, перестроили блоки ГЛС “Свияга” для мощного излучения сигнала на частоте работы гидроакустической станции сопровождающего нас противолодочного корабля. Цель — забить его работу в активном режиме в первые моменты отрыва, будем уходить на предельную глубину погружения. Отрыв от противолодочного корабля произвели днем, после обеда, выбрав момент, когда вблизи не было вертолетов и самолетов ПЛО, поднырнув под противолодочный корабль, на полном ходу погрузились на глубину 180‐200 метров. Изменив свой курс на 180 градусов, очень быстро оторвались от преследования»[1584].

Момент отрыва от преследователей зафиксировал и Андреев: «На мостике остались только трое: командир, старпом и я. Вот “Генри” немного отошел, и мы за спиной командира незаметно спустились в люк. Перископы у нас были подняты давно, и я припал к окулярам. Корабли легли на курс поворота. Командир прыгнул вниз.

— Срочное погружение!

Вот уже скрылась рубка… Я видел в перископ, что на “Генри” пока все спокойно. И только когда мы ушли на глубину 25 метров, на эсминце взревели машины. Мы поднырнули под него и рванули самыми полными ходами. “Генри” метался наверху, словно зверь, упустивший законную добычу».

Уйдя за считаные секунды на глубину, Дубивко круто изменил курс и поднырнул под флагманский эсминец. Затем спикировал на двести метров вниз и на полном ходу, описав полукруг, лег на обратный курс — прочь от Кубы. Все это время гидроакустики, включив излучатели на предельную мощь, слепили экраны своих коллег на эсминце. Так и ускользнули.

«Обстановка все же очень напряженная: нас ищут 6 эсминцев и добрая дюжина патрульных самолетов, — продолжал Андреев. — Только успевай отворачивать в разные стороны. Время от времени шлем в Москву радиограммы с разведданными по нашему району. Ведь мы в центре всей заварухи. Но Москва либо молчит, либо задает глупейшие вопросы. Все дико обозлены. Анекдоты рождаются на каждом шагу»[1585].

Только одна лодка из всего отряда, Б-4 — та самая, на которой находился комбриг Агафонов — ни разу не показала свою рубку американцам. Конечно, ее тоже загоняли под воду во время ночных зарядок аккумуляторов самолеты, по ее бортам били взрывы глубинных гранат, она металась между отсекающими барьерами из гидроакустических буев.

«Четвертая подводная лодка Б-4 также не избежала встречи с противолодочным самолетом, но смогла уклониться от него, а затем оторваться от поисковых кораблей, — напишет Агафонов. — События на подлодке Б-4, очевидцем которых я был, развивались следующим образом. Подводная лодка производила зарядку аккумуляторных батарей. Была темная ночь. Временами шел тропический ливень. Длительное время обстановка была спокойной. Зарядка подходила к концу. Ближе к рассвету появился сигнал самолетов РЛС, который быстро нарастал. Подводная лодка срочно ушла на глубину, маневрируя на отрыв от самолетов. Вскоре после погружения она подверглась бомбежке взрывными устройствами системы “Джули”»[1586].

Вот строки из походного дневника командира штурманской боевой части подводной лодки Б-4 капитан-лейтенанта Евгения Шеховца: «Перископ стал дрожать от среднего хода, я его опустил и спустился в центральный пост. Командир изменил мое приказание: погружаться на 180 метров. На глубине около 100 метров мы изменили курс. Минут через пять раздался взрыв. Все отсеки доложили, что слышали взрыв в районе своего отсека. Взрыв небольшой мощности, аналогичный взрыву ручной гранаты. Еще взрыв. Потом еще… Была объявлена боевая тревога, и мы погрузились на 240, а потом и на все 250 метров. Бомбежка длилась очень долго, часов восемь. Гранаты рвались то ближе, то дальше. И все это время мы стояли по боевой тревоге. Проходили часы, напряжение в отсеке спадало, кто-то что-то рассказывал, кто-то с кем-то спорил, повышались голоса, потом Центральный голосом командира возвращал нас к суровой действительности:

— Седьмой, нас бомбят, а вы смех…ечками занимаетесь!

— Мы постепенно уходили из района обнаружения, а может быть, патрульный самолет выбрал ложное направление. Но взрывы наконец погасли, шипя…

Мы перешли с главного мотора на движение под мотором экономического хода, всплыв на 150 метров. Это мотор небольшой мощности, 80‐100 об./мин. На таких оборотах подлодка под экономходом развивает 1,2–1,5 узла. Это меньше 3 км/час — скорость медленно идущего человека[1587]… Но вдруг послышался слабый писк корабельного гидролокатора. Это самолет вызвал ПУГ — поисково-ударную группу. Мы вновь прибавили ходу, перейдя на главный мотор, а также изменили глубину погружения. Гидролокатор прослушивался часов шесть, сила сигнала не превышала 2 баллов. А это значит, работал он далеко, миль 25. Когда затих гидролокатор, кончилась ночь и начался день, который мы просидели под водой и всплыли лишь с наступлением вечерних сумерек, через 32‐34 часа после срочного погружения».

То ли военная удача, то ли опыт Виталия Агафонова и командира капитана 2-го ранга Рюрика Кетова уберегли ее от всплытия под конвоем[1588].

Агафонов подтверждал: «Три подводные лодки (Б-36, Б-59, Б-130) длительное время преследовались противолодочными силами. Не имея возможности подвсплыть для зарядки аккумуляторной батареи, израсходовав до предела запас электроэнергии и рискуя остаться без движения в подводном положении, лишенные какой-либо возможности противодействовать противолодочным силам (оружие применять не разрешалось) подводные лодки вынуждены были всплывать и производить зарядку аккумуляторов, находясь в окружении кораблей и самолетов США. Закончив зарядку аккумуляторов, уходили на глубину и вновь отрывались от противника благодаря грамотным и умелым действиям командиров (подводные лодки Б-36, Б-59).

Подводная лодка Б-130 из-за поломки трех дизелей (заводской дефект) оказалась в особенно тяжелом положении. На помощь ей были направлены корабли Северного флота»[1589].

Октябрь 1962-го закончился.

Человечество уцелело.

Финал

А первый день ноября 1962 года открыл уже новую страницу в истории человечества — марсианскую.

Очередной пуск с Байконура вошел в историю мировой космонавтики под названием «Марс-1».

Аппарат действительно полетел к Марсу по расчетной энергетически оптимальной орбите. Баллистики назвали время полета до Марса — семь месяцев и примерно трое суток. На предпусковой комиссии кто-то не выдержал серьезности момента и заметил:

— Еще одна боевая ракетная готовность вроде этой кубинской, и некому будет разбираться, есть ли жизнь на Марсе.

Прилетевший перед самым пуском Королев был в отличном настроении и отреагировал соответственно:

— Вместо пустых шуточек быстрее готовьте следующий пуск. Этот был пролетным, а куда лучше доставить на Марс спускаемый аппарат!

4 ноября был осуществлен третий и последний марсианский пуск 1962 года. Аппарат должен был полететь к Марсу на попадание со спускаемым аппаратом. Однако четвертая ступень снова отказала, и станция осталась на орбите Земли.[1590]

А ракеты баллистические потянулись с Кубы на Родину. За ними и большинство наших воинских частей. Войска получили директиву о вывозе ракет Р-12 — до 10 ноября.

К 2 ноября все ракеты были сосредоточены в портах погрузки. Но, во многом из-за самой блокады, на тот момент в портах Кубы оказались советские суда, малопригодные для перевозки ракет: палубы загромождены различными надстройками, большегрузные стрелы отсутствовали, а порты были плохо оснащены крановым хозяйством. Чтобы уложиться в отведенное время, погрузка ракетной техники не прекращалась ни днем ни ночью.

Отправка ракетного вооружения производилась по мере поступления свободного транспорта. Первым 5 ноября в 15.30 из порта Мариэль с четырьмя ракетами на борту вышел теплоход «Дивногорск». Последние восемь ракет были вывезены из порта Касильда теплоходом «Ленинский комсомол» в 8.30 9 ноября.[1591]

Первый заместитель начальника Главного штаба Ракетных войск генерал-лейтенант Алексей Саввич Буцкий подтверждал: «С 1 по 9 ноября при нашем контроле двенадцатью судами Минморфлота, находившимися в то время в портах Кубы (один из них пассажирский теплоход), было отправлено в СССР 42 ракеты Р-12, которые грузились уже не в трюмы, а на палубы кораблей. На этих судах убыло 3289 человек личного состава частей РВСН и 1056 единиц техники. Остальные 3716 человек личного состава и 985 единиц техники были отправлены на Родину двенадцатью судами в период с 18 ноября по 12 декабря 1962 года»[1592].

Малиновский 1 ноября направил Плиеву директиву с указанием сроков обучения кубинских военных обращению с нашей военной техникой: мотострелковые полки — 3–4 месяца; войска ПВО и ВМФ — 8–10 месяцев; ВВС — 8–10 месяцев. В той же директиве говорилось, что ракеты «Луна» и фронтовые крылатые ракеты в обычном снаряжении будут оставлены на Кубе.

Но Плиеву было не понятно, что делать с ядерными боеголовками. 5 ноября он запросил на этот счет Министерство обороны и получил ответ: «В отношении головных частей к “Луне”, фронтовым крылатым ракетам и самолетам Ил-28 — пока о вывозе их не идет речь. Надо их оставить на Кубе в Вашем распоряжении».

Но 20 ноября последовала новая директива Малиновского: «Ракеты “Луна” и ФРК в обычном снаряжении оставить на Кубе. На теплоходе “Ангарск” отправить в Советский Союз 6 атомных бомб, 12 боевых частей к ракетам “Луна” и 80 боевых частей к фронтовым крылатым ракетам».

Эта дата — 20 ноября — официально считалась последним днем нахождения советского ядерного оружия на Кубе.[1593]

Все бы ничего, если бы не крайне унизительные для наших военных процедуры инспекций вывода вооружений. «СССР обязан был сообщать США, на какой транспорт и сколько ракет погружено, — возмущался Буцкий. — Командирам частей, следуемых на судах, и капитанам судов было приказано с подходом к ним кораблей ВМФ США или при подлете вертолетов снимать брезентовые покрытия с ракет, расположенных на транспортировочных тележках, тем самым дать возможность американцам убедиться, сколько и чего мы вывозим с Кубы.

Помню высказывание по этому поводу Р. Я. Малиновского на партийном активе Минобороны, посвященном снятию с должности Н. С. Хрущева:

— Ни русская, ни советская армии никогда не переносили такого позора, чтобы позволять противнику досмотр транспортов с вооружением»[1594].

Виктор Суворов не отказал себе в удовольствии поиздеваться над бывшими соотечественниками: «Уход с Кубы был унизительным. Советские воины уходили как нашкодившие школьники, под свист и улюлюканье американской матросни, под рев разведывательных самолетов, которые, теперь уже никого не стесняясь, носились над районами погрузки, над чахлыми рощами, которые совсем недавно назывались грозным термином ППР — полевые позиционные районы.

Вы уходите на тихоходном, неповоротливом сухогрузе. Трюмы набиты оружием, которое еще вчера было таким грозным. Но вы беззащитны и безоружны. А рядом прет изящный серый американский эсминец, и капитан нагло скалит зубы, и матросня презрительно мечет окурки за борт, брезгливо сплевывая»[1595].

Соединенные Штаты получили также возможность беспрепятственно инспектировать территорию Кубы с воздуха. Только за 2 ноября 1962 года над островом средствами радиолокационной разведки было зафиксировано 74 пролета американских воздушных целей, а 5 ноября — 94[1596]. Это вызывало крайнее раздражение как у кубинцев, так и у наших военных.

Наши офицеры на Кубе чувствовали боевой настрой местных бойцов. Язов свидетельствовал: «По поводу вывода ракетных войск и сроков вывода между руководством группой войск и руководством Кубы существовали определенные разногласия. Это даже отражалось на отношении к нам кубинских товарищей, которых мы учили владеть нашей техникой…

Дважды в день американцы облетали наш учебный центр. Кубинцы, изучающие зенитную технику, рвались ее “попробовать”. И когда мы не разрешали, они возмущались. Приходилось объяснять, доказывать, что игра не стоит свеч, дескать, это согласовано на высшем уровне.

— С кем согласовано? Куба согласия не давала, — возмущались кубинцы.

И надо отметить: теплые отношения покрывались льдом отчуждения. Как-то я зашел в палатку, что-то вроде нашего красного уголка, и вижу: на стене вывешены флажки социалистических государств, но флажок Советского Союза в самом низу»[1597].

Зато Банди остался доволен: «Инспекции Объединенных Наций, одобренные обоими лидерами, оказались невозможными из-за оппозиции Кастро, но с советским сотрудничеством воздушное наблюдение за уходившими судами давало убедительные доказательства вывода»[1598]. Нитце подтверждал: «К воскресенью 11 ноября мы сосчитали все 42 советские ракеты, загруженные на советские суда, возвращавшиеся в советские порты».[1599]

Фиделю Кастро ситуация все меньше нравилась, и его разлад с Москвой с каждым днем только нарастал. Для восстановления отношений с ним Хрущев решил направить на Кубу Микояна. «Зная Микояна много лет, я считал, что его дипломатические качества в этом случае будут очень полезны, — писал Хрущев. — Он обладает хорошими нервами, спокоен, многократно может повторять одну и ту же аргументацию, не повышая тона. Это имеет большое значение, особенно в переговорах с таким горячим человеком, как Фидель. Кроме того, Микоян уже бывал на Кубе, и его там немножко знают. Одним словом, мы послали Микояна к Фиделю»[1600].

Мысли Хрущева уже были далеко от Кубы, он довольно быстро переключился на другие дела. В его большом выступлении на Президиуме ЦК 5 ноября не было ни слова ни о Кубе, ни об Америке.[1601] Первый секретарь говорил о планировании.

По пути в Гавану Микоян залетел в Нью-Йорк, где провел переговоры со Стивенсоном и Макклоем, подтвердившими ему обещания о ненападении на Кубу. Вместе с Микояном — для юридического оформления американских и советских обязательств — прибыл и заместитель министра иностранных дел Кузнецов, которому пришлось вести долгие и трудные баталии с теми же американскими партнерами на площадке ООН. Юридической базой для дискуссий стал совместный советско-кубинский проект протокола из 15 пунктов, направленный У Тану 15 ноября. Однако американская сторона сделала все для затягивания этих переговоров.[1602]

Микоян получил приглашение посетить и Белый дом, и 29 ноября он три с половиной часа разговаривал с Кеннеди.

— Куба все больше превращается в плацдарм советской политики, направленной на подрыв Латинской Америки, — жаловался президент. — Не Куба — что действительно она может сделать против нас? — а США, вот что имеет для нас значение. Мы сталкиваемся с вами почти повсюду, что в нынешний ракетно-ядерный век связано с большой опасностью для всеобщего мира. Как только где-либо вспыхивает искра революции, ваше присутствие становится заметным. Вы тут как тут. Надо взаимно избегать обострения обстановки в различных частях света.

Микоян парировал:

— Мы — за решение вопросов, а не подвешивание их. Искра революции? Но на Кубе мы сперва вообще не имели никаких связей.

Кеннеди согласился.

— Революции были и будут, — продолжал Микоян. — И в странах Америки они победят, и у вас, в США, она победит. Возможно, Вам самому придется оказаться в роли Фиделя Кастро, который, не будучи марксистом, повел Кубу к социализму.

Президент от души рассмеялся:

— Не я, но мой младший брат может оказаться в таком положении.

Кеннеди противился идее выработки единого документа по разрешению кризиса в рамках ООН, предлагая ограничиться заявлениями двух лидеров с взаимными обязательствами.

— США не нападут на Кубу сами и не дадут это сделать другим. Мы с Хрущевым понимаем друг друга, и я выполню взятые на себя обязательства. Ракетные базы в Турции и Италии не имеют большого значения, мы изучаем вопрос о целесообразности их сохранения.

Добрынин замечал: «Наши отношения с администрацией Кеннеди после Кубинского кризиса стали настраиваться на более реалистическую волну»[1603].

Микоян вылетел в кубинскую столицу, где ему предстояли крайне тяжелые объяснения с Кастро.

Миссия Микояна на Кубе началась с личной трагедии: скончалась его супруга Ашхен. В телеграмме с соболезнованиями Хрущев предлагал Микояну самому решить, продолжать ли визит на Кубу или вернуться в Москву. Эту телеграмму Фидель сам вручил Микояну. Тот встал из-за стола, подошел к окну, по его лицу катились слезы. Микоян решил остаться, отправив на похороны своего сына Серго, который сопровождал его в поездке. Просил только «сообщить ему о дне и часе похорон жены»[1604].

Посол Алексеев свидетельствовал: «Переговоры Микояна были трудными, и поэтому они затянулись на три недели. Только телеграмма Н. С. Хрущева о смерти жены Микояна, поступившая в Гавану 3 ноября в период первой беседы с Кастро, снизила жесткость позиции кубинцев, и переговоры на первом этапе проходили в щадящем режиме. Американцы требовали от нас все новых и новых уступок, которые прямо затрагивали суверенитет Кубы. Они настаивали на своем праве инспекции за демонтажем и вывозом ракет, потребовали вывода с Кубы советского воинского контингента, самолетов Ил-28, торпедных катеров типа “Комар”, которые не угрожали безопасности США. Так или иначе, но с большинством их требований пришлось согласиться.

После уступок американцам было достигнуто соглашение об оставлении на Кубе советской мотомеханизированной бригады в количестве 3000 человек»[1605].

Сам Микоян напишет коротко: «Мне пришлось три недели потом уговаривать Фиделя не саботировать соглашение Хрущев — Кеннеди. А он вполне в силах был это сделать, и тогда нам было бы еще труднее вылезать из этой истории. Но все кончилось без войны и без каких-либо серьезных конфронтаций в других районах мира. Пожалуй, никогда раньше мы не были так близки к Третьей мировой войне»[1606].

Завершив свою миссию на Кубе, Микоян 30 ноября вновь вернулся в Вашингтон, где у него состоялась встреча с Кеннеди, слегка сбившая напряжение, все еще царившее в Белом доме. В тот вечер Микоян ужинал дома у министра внутренних дел Юдалла в компании Джозефа Болла и экономического советника президента Уолтера Геллера с супругами, а также четы Добрыниных. «Это был странный и для меня чем-то тревожный вечер, — напишет Болл. — Еще только отходившим от интенсивного стресса Кубинского ракетного кризиса, Руфи и мне было трудно всем сердцем присоединиться к последовавшему песнопению и празднованию. Миссис Добрынина, агрессивная женщина, крайне уверенная в себе, настояла на том, чтобы стать душой вечера, наяривая американские песни на рояле весьма громко и механически и настаивая, чтобы все пели так же громко, как и она. Затем последовало множество тостов, экстравагантно выражавших вечную дружбу наших двух стран»[1607].

Когда кризис закончился, Кеннеди сказал:

— На этой неделе я, кажется, отработал свою заработную плату.

Общественное мнение в Америке было почти целиком на его стороне, и Демократической партии не составило большого труда выиграть ноябрьские промежуточные выборы в Конгресс.

Соединенные Штаты продолжали демонстрировать готовность к немедленной интервенции на Кубе. «Мы собрали силы вторжения общей сложностью в четверть миллиона человек в период с 17 по 31 октября, держали их в полной боевой готовности к высадке на Кубе до 31 ноября, а затем сохраняли состояние готовности до 20 декабря, — писал Тейлор. — После этой даты силы вторжения вернулись в места постоянной дислокации». 26 ноября Кеннеди инспектировал военные части, размещенные во Флориде и Джорджии[1608].

Кеннеди после Карибского кризиса старался не обострять ситуацию вокруг Кубы. Однако далеко не все в США были в восторге от действий Кеннеди. Он верно предсказал Шлезингеру:

— Республиканцы будут нападать на нас за то, что мы, имея возможность разделаться с Кастро, вместо этого дали ему гарантию против вторжения[1609].

«В короткой перспективе основная критика от американцев состояла в том, что кризис не был использован для достижения более масштабного результата, чем просто вывод ракет»[1610], — подтверждал Макджордж Банди.

Недовольны были кубинские иммигранты в США. «Более трехсот соперничавших и перегрызшихся друг с другом организаций кубинских беженцев завалили Конгресс и прессу безумными сообщениями о ракетах в пещерах, о секретных базах подводных лодок, о потенциальном использовании МиГов и торпедных катеров для целей нападения, а также о якобы данных Кеннеди обещаниях в отношении повторного вторжения», — рассказывал Соренсен.

Но Кеннеди проявлял сдержанность. «Он попросил принять меры предосторожности, чтобы кубинские эмигрантские формирования не подорвали соглашения каким-либо рейдом в попытках привлечь к себе внимание. Он определил линию, которой мы все должны были следовать — никакого хвастовства, никакого злорадства, даже никаких заявлений о победе. Мы победили, позволив Хрущеву избежать полного унижения — мы не должны унижать его теперь. Если Хрущев хотел хвастаться, что он добился большой уступки и доказал свое миролюбие, то это была его прерогатива проигравшего»[1611].

Конечно, многие, как Тейлор, были крайне недовольны «нежеланием жестко прессовать коммунистического оппонента в опасении, что он потеряет лицо», и считали недопустимым оставлять Кастро в покое[1612].

— Я не думаю, что мистер Кастро удержится у власти в течение пяти лет, — успокаивал своих критиков президент. — Я не могу указать путь, которым пойдут перемены, но я вижу достаточно признаков перемен, чтобы верить, что со временем Куба снова станет свободной.[1613]

Надо сказать, что Куба до сих пор свободна. От американской оккупации и гегемонии.

Вместе с тем Кеннеди, когда непосредственная угроза военной конфронтации спала, не упускал возможности додавить Хрущева.

Президент ответил на письмо Хрущева от 30 октября только через пять дней: «Что касается карантина на перевозки на Кубу, я надеюсь, что через ООН смогут быть быстро разработаны мероприятия, которые позволили бы отменить его. Мы были рады согласиться с Вашим предложением о том, чтобы ответственность за инспекцию взял на себя Международный Комитет Красного Креста. Вы, конечно, знаете, что премьер Кастро заявил о своей оппозиции мерам по проверке на территории Кубы. Если он будет придерживаться этой позиции, то это создаст очень серьезные проблемы. Что касается перевозок, идущих на Кубу, то я понимаю, что в настоящее время предпринимаются усилия к тому, чтобы Международный Красный Крест выполнял необходимые меры на море, и я надеюсь, что они будут успешными. Тем временем существование карантина, возможно, может оказать содействие г-ну Микояну в его переговорах с премьером Кастро. Я хотел бы указать также, что в стремлении продвинуть дела вперед я дал указание нашей делегации в Нью-Йорке информировать Вашего представителя там, г-на Кузнецова, о том, что в течение нескольких следующих дней любые советские суда в зоне карантина будут пропускаться без досмотра и что к ним будет применяться только процедура оклика, которая была применена в случае с вашим судном “Бухарест”.

Я надеюсь, что мы сможем быстро покончить с этим давящим на нас делом, с тем чтобы мы смогли перейти в лучшей атмосфере к более широким вопросам. Мы оба должны приложить все наши усилия к достижению этой цели»[1614].

Одновременно Кеннеди добавил к требованиям американской стороны вывод с Кубы бомбардировщиков Ил-28. Причем ОКНШ предлагал президенту избавиться от этих самолетов ударом с воздуха, а Нитце с коллегами советовали для этой цели ужесточить блокаду, добавив запрет на поставку топлива, «чтобы заставить Советы и кубинцев капитулировать»[1615].

Президент ограничился тем, что потребовал вывода Ил-28 в дополнительном перечне требований, переданном Микояну и Кузнецову в Нью-Йорке. Хрущев был возмущен и писал Кеннеди 5 ноября: «Я ознакомился с полученным перечнем и, признаюсь, подход американской стороны к этому делу серьезно меня обеспокоил. В таком шаге, скажу откровенно, я усматриваю желание осложнить положение, потому что нельзя же в самом деле относить к разряду “наступательных” такие виды оружия, которые даже малограмотным в военном отношении человеком — простым солдатом, я уже не говорю об офицере, — всегда относились к оборонительному оружию…

И делается это в тот момент, когда по основным вопросам мы с Вами уже договорились, и мы, со своей стороны, уже выполнили то, о чем договорились, — демонтировали ракетное оружие, производим сейчас его погрузку на суда и это оружие скоро будет отправлено с Кубы…

Так давайте же приведем достигнутую договоренность в ажур и будем считать, что каждая сторона свои обещания выполнила и вопрос урегулирован… Мы же рассматриваем выдвижение дополнительных требований как желание вернуть наши отношения опять в то накаленное состояние, в котором они находились лишь несколько дней тому назад[1616].

Кеннеди в письме от 6 ноября продолжал жестко гнуть свою линию: «Я удивлен, что в Вашем письме, которое я получил вчера, Вы высказываете предположение, что при передаче Вашему представителю в Нью-Йорке списка оружия, которое мы считаем наступательным, с нашей стороны имело место какое-то желание осложнить обстановку. Наше намерение было как раз обратным: придерживаться хорошо известного списка и не привносить каких-либо новых факторов. Но по существу в списке упоминается лишь один важный вид оружия, помимо ракет и их оборудования; это легкие бомбардировщики и их оборудование. Это оружие действительно представляет большую важность для нас…

Вы также помните, что в моей речи по радио и телевидению 22 октября в дополнение к баллистическим ракетам среднего радиуса действия я особо упомянул “реактивные бомбардировщики, способные нести ядерное оружие” как “явную угрозу миру и безопасности всего американского континента”. Наконец, в моей прокламации от 23 октября, которая называлась “Запрещение доставки наступательного оружия на Кубу”, особо указывались самолеты-бомбардировщики…

Правда, конечно, что эти бомбардировщики не самый совершенный вид оружия, но они вполне могут быть использованы в наступательных целях против Соединенных Штатов и других стран Западного полушария, и я уверен, что ваши военные сами сказали бы Вам, что продолжающееся сохранение таких бомбардировщиков на Кубе потребовало бы со стороны Соединенных Штатов существенных ответных мер военной обороны…

Мы ограничили наши действия в настоящее время проблемой наступательного оружия, но я-то думаю, что для Вас может быть важным рассмотреть вопрос о том, можно ли ожидать действительного урегулирования кубинской проблемы, пока на Кубе остается большое число советских военных специалистов и основные системы оружия и комплексы коммуникаций под советским контролем, все это с периодически возникающей возможностью того, что наступательное оружие может быть тайно и быстро ввезено вновь»[1617].

Американская блокада Кубы продолжала действовать, угроза вторжения на Кубу сохранялась. Хрущев согласился сдать и Ил-28, сообщив своим представителям в Нью-Йорке, это решение следует рассматривать «как нашу последнюю позицию». Кузнецову рекомендовалось координировать свои переговоры с американцами с беседами Микояна в Гаване. «Наша уточненная позиция относительно вывода Ил-28 должна быть реализована лишь после согласования с кубинскими друзьями, о чем вы будете поставлены в известность»[1618].

Хрущев 11 ноября сообщал Кеннеди: «Мы ценим ваше понимание положения и ваше сотрудничество в реализации нашей стороной взятых обязательств. Мы со своей стороны, как всегда, взятые обязательства честно выполним. И я хотел бы сообщить Вам, что наши обязательства по демонтажу и вывозу как ракет, так и зарядов уже выполнены…

То, что уже было достигнуто в ходе переговоров между нашими представителями — Кузнецовым, Макклоем и Стивенсоном, и то сотрудничество, которое сложилось в процессе этих переговоров — это хорошее дело. То же следует сказать о сотрудничестве между капитанами наших кораблей, вывозивших с Кубы ракеты, и соответствующими судами США…

Следовательно, теперь очередь за вашей стороной, за тем, чтобы вы точно выполнили свои обязательства. Мы имеем в виду, что помимо обязательств, взятых на длительное время, что США сами не будут нападать на Кубу и будут удерживать от этого другие страны Западного полушария, самое главное, что требуется сегодня, — снять так называемый карантин и, конечно, прекратить нарушение территориальных вод и воздушного пространства Кубы…

Теперь выборы у Вас, г-н Президент, закончились. Вы сделали заявление, что очень довольны результатами этих выборов. Они, эти выборы, действительно, прошли в Вашу пользу. Нас эти успехи тоже не огорчают, хотя разумеется, это ваше внутреннее дело. Вам удалось Вашего политического соперника — г-на Никсона — положить на обе лопатки. Это также не вызвало у нас слез на глазах…

Ил-28 давно у нас сняты с производства, с вооружения. И если сейчас какое-то количество осталось, а какое-то число их мы завезли на Кубу, то это было сделано в результате вашей акции прошлого года, когда вы увеличили бюджет, объявили призыв резервистов…

Поэтому мы даем джентльменское слово, что вывезем самолеты Ил-28 с людьми и со всем оборудованием, которое связано с этими самолетами, но не сейчас, а позже»[1619].

Добрынин передал письмо Роберту Кеннеди, и тот его в ответ устно проинформировал: «Н.С. Хрущев и президент договариваются в принципе, что самолеты Ил-28 будут выведены в течение определенного срока. После такой договоренности США сразу же хоть завтра, официально снимают всякий карантин, не дожидаясь конца вывоза самолетов. Американская сторона, разумеется предпочла бы, чтобы согласованный срок вывоза самолетов Ил-28 был бы опубликован. Однако, если у советской стороны есть какие-либо возражения против публикации такого срока, то президент на этом не настаивает. С него вполне достаточно слова Н. С. Хрущева. Что касается срока, то было бы хорошо, если бы самолеты были вывезены, скажем, в течение 30 дней»[1620].

14 ноября Хрущев отвечал: «Я с большим удовлетворением ознакомился с ответом президента США и согласен с теми соображениями, которые высказал президент. Мне особенно приятно, что, видимо, у нас одни и те же желания, как можно скорее ликвидировать состояние напряженное и нормализовать положение с тем, чтоб развязать себе руки для нормальной работы»[1621].

Было принято решение и о возвращении назад многострадальных подлодок. Помощник командира Б-36 Анатолий Андреев записал в дневнике: «14 ноября — ура! — приказ на возвращение! Идем домой, в родной Кольский залив. Правда, для нас он находится в другом полушарии планеты. Но курс уже — 40 градусов. Это норд-ост, наш милый северо-восток»[1622].

Получив принципиальное согласие Хрущева на вывод Ил-28, Белый дом объявил, что 20 ноября Кеннеди выступит с обращением к стране. Это будет его первое обращение после краткого двухминутного появления на экранах телевизоров 2 ноября, когда он объявил о демонтаже советских ракет на Кубе. Ответ из Кремля по поводу сроков вывода Ил-28 определит содержание обращения Кеннеди — предупредил Кузнецова Макклой. Он подчеркнул, что Кеннеди испытывает сильное давление со стороны «крайних групп», и ему совершенно необходима уступка со стороны СССР в вопросе о бомбардировщиках. Президент готов отказаться от требования инспекций на местах, если это даст возможность прийти к соглашению по всем остальным вопросам. Кеннеди отверг план Кастро из пяти пунктов, но поручил Стивенсону выступить на заседании Совета Безопасности ООН с подтверждением гарантии ненападения на Кубу. США также гарантируют ненападение со стороны других латиноамериканских стран. СССР, однако, придется удовольствоваться устным обещанием. Никакие формальные обязательства на этот счет США на себя брать не будут[1623].

Одновременно Белый дом готовился и к возможности нового витка ракетного кризиса. Военные приготовления США для вторжения на Кубу вовсе не были остановлены. С Тихого океана перебрасывалась 5-я экспедиционная бригада морской пехоты в составе 10 тысяч человек. Штурмовая группа «Запад», в которую она входила, предназначалась для поддержки ориентированного на вторжение на Кубу 11-го морского экспедиционного корпуса. Штурмовая группа «Восток» во вторую неделю ноября курсировала между северной Флоридой и Южной Каролиной, также ожидая приказа на атаку острова[1624].

Белый дом поручил Болену встретиться с де Голлем, чтобы сообщить, что президент может выступить с жесткой речью и с объявлением дополнительных мер блокады (возможно, распространения блокады на топливо и остальные виды ГСМ), поскольку Советский Союз не соглашается с требованием вывести с Кубы самолеты Ил-28.

Однако Фидель категорически отказывался дать Москве согласие на инспекции и на вывод бомбардировщиков. Хрущев был настолько рассержен, что на заседании Президиума 16 ноября было решено отказаться от консультаций с кубинцами и направить устное сообщение Кеннеди с одобрением его условий, касающихся Ил-28, не дожидаясь согласия Кастро. «Сообщаю вам, — писал Хрущев Кеннеди, — что мы намерены вывезти Ил-28 в течение месячного срока, а может быть даже раньше, так как срок вывода этих самолетов для нас не имеет принципиального значения»[1625].

Это дало основание Кеннеди на пресс-конференции 20 ноября заявить о выполнении договоренностей советской стороной:

— По имеющимся на настоящий момент данным, все известные нам ракетные установки на Кубе были демонтированы. Ракеты и вспомогательное оборудование погружены на советские суда.[1626]

СССР, подтвердил президент, готов в течение месяца убрать Ил-28 с Кубы. В ответ США снимут блокаду, и 63 корабля, задействованные в этой операции, вернутся в порты приписки. Признав отсутствие прогресса на переговорах об инспекции на местах, Кеннеди заявил, что до решения этого вопроса разведывательные полеты над Кубой не прекратятся. Но умолчал о своем приказе отменить полеты на малых высотах, которые так раздражали Кастро, и ограничиться лишь одним полетом U-2 в день.

Хрущев был доволен. «“Еще одно последнее сказание, и летопись окончена моя”, — с видимым облегчением писал он Микояну через день после снятия блокады. — У нас складывается впечатление, что американцы, видимо, действительно хотят ликвидировать напряжение. Если бы они хотели другого, то они возможности к этому имели. Видимо, Кеннеди сам не занимает крайней позиции»[1627].

Поэтому — «в связи с распоряжением Президента Соединенных Штатов Америки Кеннеди об отмене карантина-блокады в отношении Республики Куба и в связи с наметившейся возможностью завершения ликвидации последствий опасного кризиса, возникшего в районе Карибского моря, на основе договоренности, достигнутой между Председателем Совета Министров СССР Н. С. Хрущевым и Президентом Соединенных Штатов Америки Кеннеди» — Малиновский получил приказ о проведении с 21 ноября целой серии мер:

«1. Ракетным войскам межконтинентального и стратегического назначения с полной боевой готовности перейти к нормальной боевой подготовке и деятельности.

2. Зенитно-ракетной обороне страны и истребительной авиации противовоздушной обороны с полной боевой готовности перейти к нормальному образу своей деятельности и боевой подготовке.

3. Отменить состояние боевой готовности для стратегической авиации.

4. Военно-морским Силам перейти на нормальную боевую подготовку, а подводному флоту возвратиться в места своей постоянной дислокации.

5. Отменить состояние повышенной боевой готовности в Сухопутных войсках.

6. Отменить задержание увольнения из Советской Армии старших возрастов в Ракетных войсках стратегического назначения, Войсках противовоздушной обороны страны и на подводном флоте.

7. Отменить задержку обычных отпусков в Вооруженных Силах СССР».

Также были отменены меры по состоянию боевой готовности, установленные 23 октября в странах Варшавского договора[1628].

Советское партийное руководство — за пределами Президиума ЦК КПСС — впервые узнало о том, что происходило в последние месяцы вокруг Кубы, на Пленуме ЦК 23 ноября из доклада Хрущева:

— Мы, товарищи, поставили ракеты, ракеты средней дальности на Кубе. Почему мы их поставили, что нас заставило поставить? Мы рассуждали так, что Кубу американцы терпеть не могут, они это прямо говорят, что могут сожрать Кубу. Я вот с военными говорил, с маршалом Малиновским. Я спросил: если бы мы были на месте Америки, взяли для себя курс сломить такое государство, как Куба, сколько бы нам надо было, зная наши средства? — Максимум три дня, и руки помыли бы.

Поэтому мы считали, что Кубу можно спасти, только на Кубе поставив ракеты. Тогда тронешь, так ежик клубком свернется, и не сядешь. (Смех.) Видимо, пробовали когда-то. (Смех.) Вот эти ракеты вроде иголок ежика, они обжигают. Когда мы принимали решение, мы долго обсуждали и не сразу приняли решение, раза два откладывали, а потом приняли решение. Мы знали, что, если поставим, а они обязательно узнают, это шок у них вызовет. Шутка ли сказать, у крокодила под брюхом ножик!

В результате переписки мы вырвали у президента США заявление о том, что он тоже не думает вторгаться. Тогда мы сочли возможным сделать заявление, что мы тогда тоже считаем возможным удаление наших ракет и Ил-28.

Было это уступкой? Было. Мы уступили. Была уступка со стороны Америки? Было дано публичное слово не вторгаться? Было. Так кто же уступил и кто не уступил?

Сейчас есть умные, а умных, когда пройдет опасность, всегда больше, чем в момент опасности. (В зале смех.) А если бы мы не уступили, может быть, Америка больше уступила? Может быть, и так. Но это могло быть похоже на детскую сказку, когда два козла встретились на перекладине перед пропастью. Они проявили козлиную мудрость, и оба упали в пропасть. Вот в чем дело[1629].

Одобрения своей деятельности в дни кризиса Хрущев от Пленума не искал. Были приняты решения «в части совершенствования управления хозяйственным строительством, улучшения дела планирования народного хозяйства и проведения единой технической политики»[1630].

В начале декабря приехал с Кубы Микоян. Хрущев вспоминал: «Микоян вернулся и доложил, что Кастро очень взволнован, что с ним трудно вести любые переговоры. Любая аргументация не доходит до его сознания. В течение всех переговоров он настаивал, что наша акция очень вредна, что она принесет вред всему социалистическому лагерю. Кроме того, Фидель требует, чтобы американцы ушли с их военной базы в Гуантанамо»[1631].

Третьего декабря сообщение Микояна заслушал Президиум ЦК. Стенографическая запись зафиксировала выступление Хрущева:

— Что мы помогли Кубе — сделали правильно. Мы заставили США признать наши интересы в Америке. Это большое дело. Эта наша первая вылазка на такую арену. Правильно также сделали мы, что вывезли ракеты. Всякая болтовня вокруг этого со временем уляжется. Америка признала нашу страну, мы, так сказать, являемся участником международного клуба. Американцы сами испугались. Это было положительно. Когда кризис миновал, сейчас можно спокойно говорить…

Сами кубинцы не поддаются контролю, связаться с ними — значит потерять контроль над своими решениями. Мы должны бережно и ответственно относиться к своим завоеваниям. С кубинцами дело иметь опасно. Это такие же союзники типа албанцев или китайцев. Мы будем помогать, укреплять их армию, иметь там наших инструкторов, но за их действия пусть отвечают сами кубинцы. Когда приедет Родригес или Ф. Кастро, тогда поговорим.

Кеннеди будет свое слово держать по крайней мере шесть лет, пока он у власти. За эти шесть лет мы будем другими и Куба окрепнет. Затраты, которые мы потратили, окупятся. Операцию, которую мы провели, это полезно… Мы только показали ракеты, спокойно ушли и оставили серьезный след. Теперь Кеннеди вынужден с нами считаться[1632].

Президиум ЦК решил, что «Тов. Микоян Анастас Иванович блестяще справился с поставленной задачей, хорошо, блестяще провел переговоры, именно с микояновской энергией и нервами»[1633].

Вскоре и все советские люди узнали о деталях Карибского кризиса — из речи, которую 12 декабря Хрущев произнес перед Верховным Советом СССР:

— Соединенные Штаты перед лицом всего мира дали обещания, что не станут нападать на Кубу. Советский Союз и силы социализма утвердили мир. Разум восторжествовал, победило дело мира и безопасности всех стран.

(Бурные аплодисменты.)[1634]

Бурлацкий присутствовал в зале и наблюдал за Хрущевым: «Его лицо светилось счастьем. Это не было лицо человека, который испытывает угрызения совести или чувство вины. Нет, это было лицо победителя-миротворца. Видимо, он, так же как и Кеннеди, ясно сознавал ту историческую роль, которую они оба сыграли в этот единственный за всю историю человечества момент, когда древние пророчества апокалипсиса стали реальностью. Это было лицо спасителя мира. И все присутствовавшие в зале с огромным искренним чувством приветствовали Хрущева именно как великого миротворца. В этот момент мало кто задумывался над тем, почему Хрущев разместил ракеты. Но все были глубоко благодарны, что он согласился их вывезти. Вероятно, Хрущев, и только Хрущев, был способен с одинаковой решимостью сделать и первое, и второе»[1635].

Но, как свидетельствовал, например, Петр Демичев, Хрущев понимал, что не все так однозначно. «Он делал хорошую мину при плохой игре, однако по его поведению, особенно по раздражительности, ясно было, что он чувствует себя побежденным»[1636].

25 декабря 1962 года из порта Гаваны тихо вышло советское судно. На его борту находились последние ядерные боеголовки для тактических ракет. Операция «Анадырь» закончилась.[1637]

В Полярный перед самым Новым годом вернулись подводники. Что удивительно, вернулись все — целые и невредимые, без единого погибшего. Встретили 69-ю бригаду, мягко говоря, не ласково. Из Москвы уже приехали, как выразился один из командиров, «седые мужчины с мальчишеской искрой в глазах и большими лопатами — дерьмо копать».

Профессионалы понимали, какую беспрецедентную задачу выполнили экипажи четырех лодок. «Живыми не ждали!» — честно признавались они. Понимал это и командующий Северным флотом адмирал Владимир Касатонов. Он подписал наградные листы на всех отличившихся… в Москве эти представления положили под сукно[1638].

Был и еще один человек, отдавший должное подводникам. Об этом писал Дубивко: «Единственным человеком, справедливо оценившим действия командиров подводных лодок, был Главнокомандующий Военно-морским флотом — адмирал С. Г. Горшков. На бланках донесения комиссии об этом походе я лично видел его замечания. Вот одно из них: “Командиру в этой сложной обстановке было виднее, как ему действовать… Командиров не наказывать”»[1639].

Впрочем, командиров кораблей все равно вызвали держать ответ в Министерство обороны. Разбор провел первый заместитель министра и будущий министр маршал Андрей Антонович Гречко. Рассказывал Рюрик Кетов: «Вопросы стали задавать один чуднее другого. Коля Шумков, например, докладывает, что вынужден был всплыть для зарядки батарей. А ему:

— Какая такая зарядка? Каких там батарей? На каком расстоянии от вас были американские корабли?

— Метрах в пятидесяти.

— Что?! И вы не забросали их гранатами?!

Дошла очередь до меня.

— Почему по американским кораблям не стрелял? — кипятился Гречко.

— Приказа не было.

— Да вы что, без приказа сами сообразить не смогли?

Тут один из цековских дядечек тихонько по стакану постучал. Маршал, как ни кричал, а услышал, сразу притих. Но долго не мог врубиться, почему мы вынуждены были всплывать. Еще раз пояснили, что ходили мы к Кубе на дизельных подводных лодках, а не на атомных. Дошло!

— Как не на атомных?!! — заревел маршал»[1640].

Рассказ Кетова подтверждал и Дубивко: «Маршал Р. А. Малиновский был болен, и на коллегии министерства нас заслушивал маршал Гречко. Я докладывал последним. В перерыве ко мне подошел маршал Баграмян и посоветовал подробнее осветить вопросы связи. Это я и сделал. О недостатках и трудностях похода маршал Гречко слушать не стал. Он не мог понять, почему подводная лодка должна заряжать каждую ночь аккумуляторную батарею, и для этого быть под РДН или в позиционном положении. Он понял лишь одно, что мы нарушили скрытность, американцы нас увидели, некоторое время мы находились в близком контакте с ними.

О его реакции на наши доклады мы на другой день узнали от капитана I ранга Игнатьева (начальника 3 отдела оперативного управления Главного штаба ВМФ). Она была примерно такой: “Лучше бы я потонул, чем всплыл”»[1641].

Никаких формальных договоренностей, о которых условились лидеры двух стран, достичь так и не удалось.

Кузнецов 28 декабря сообщал, что по утверждению Макклоя, советское предложение «неприемлемо для правительства США в той форме, в какой это предложение внесено советской стороной»[1642]. Президиум ЦК 30 декабря призвал продолжать настаивать на своем[1643]. Ведь в любом случае, как видно из заявления Макклоя, «правительство США не согласится подтвердить без всяких условий обязательство о невторжении на Кубу»[1644]. Упорство не помогло. Переговоры в Нью-Йорке окончились ничем.

7 января Кузнецов и Стивенсон обратились с совместным письмом к У Тану, в котором отмечалось, что, хотя обоим правительствам «не удалось разрешить все проблемы», они считают, что достигнутая степень согласия между ними по урегулированию кризиса делает ненужным оставление данной проблемы в повестке дня Совета Безопасности ООН… Правительства Соединенных Штатов Америки и Советского Союза выражают надежду, что предпринятые в связи с кризисом действия по предотвращению угрозы войны приведут к разрешению других разногласий между ними и к общему ослаблению напряженности, которая могла бы быть причиной сохранения угрозы войны»[1645].

Потом тема Карибского кризиса, казалось, совсем отошла на задний план. В апреле Хрущев к ней вернулся, направив замечания по проекту записки в ЦК КПСС о советско-американских отношениях, где вновь подчеркивал, что «защитить Кубу — было единственной целью, которую мы ставили перед собой». При этом Хрущев не обошел и беспокоившие не только его коллег вопросы.

«Но все-таки надо признать, что мы должны были пойти на удаление с Кубы ракет, хотя и получили в компенсацию обязательство американцев о невторжении. Правда, обязательство это такое, которое не гарантируется ничем, кроме угрозы с нашей стороны, что если будет совершено вторжение на Кубу, то мы со своей территории можем нанести удар ядерным оружием по США.

Окружение Кеннеди и журналисты, которые группируются вокруг него, видимо, получили указание от президента США разрекламировать такой исход Карибского кризиса как выигрыш политики Кеннеди, достигнутый благодаря его личным качествам, его бесстрашию, и как отступление Советского Союза перед твердостью и натиском Соединенных Штатов Америки. Сам президент Кеннеди, однако, в своих публичных выступлениях не изображал дело таким образом и заявлял, хотя и с определенными оговорками, о своем намерении придерживаться взятых обязательств.

Некоторое время тому назад агрессивные силы США вновь стали накалять обстановку, пытаясь оказать на нас давление и даже прибегая к угрозам. Наряду с этим через журналистов, которые близки к Белому дому, через всяких “доброжелателей” нам, в порядке передачи настроений президента, ловко подбрасывались намеки, что, мол, снова надвигается опасность, что в Карибском море может опять разразиться кризис и придется столкнуться с таким же положением, как и в октябре 1962 года. Допускалось даже слово “блокада” и т. п. И все это связывалось с пребыванием наших войск на Кубе…

Правительство США решило обнажить свой агрессивный курс и попытаться нас запугать, чтобы мы пошли на уступку и вывели войска с Кубы. Кстати, именно в то время были совершены вооруженные нападения на советские торговые суда в кубинских водах.

Однако мы разгадали этот тактический замысел США, и устное послание от моего имени, переданное т. Добрыниным 3 апреля при встрече с Р. Кеннеди, явилось тем шагом, которым парировались ходы, предпринимавшиеся американцами. Поэтому Р. Кеннеди так и взъерошился и, выразив свое недовольство, демонстративно прекратил беседу»[1646].

В ходе упомянутой Хрущевым беседы Добрынин предложил брату президента обсудить кубинскую тему.

— Продолжающиеся вооруженные набеги на побережье Кубы, как понятно каждому, вообще не могли бы иметь места, если бы они не поощрялись в США, — говорил наш посол. — Всему миру известно, что базы кубинских контрреволюционных эмигрантов находятся во Флориде и на Пуэрто-Рико, что этих отщепенцев по-прежнему кормит, поит и снабжает всем необходимым Центральное разведывательное управление США, а политическую почву для их бандитских вылазок создают призывы, подобные тем, которые прозвучали, в частности, во время парада предателей кубинского народа в декабре прошлого года в Майами. Налеты на советские суда «Льгов» и «Баку» как ничто другое за последнее время обнажили большую опасность этой политики для дела мира.

Насколько нам известно, расследование обстоятельств всего этого дела находится в Ваших руках как министра юстиции. Хотелось бы надеяться, что в результате виновники понесут заслуженную кару, чтобы другим неповадно было затевать новые опасные авантюры. С другой стороны, предпринимаются меры, направленные на удушение экономики Кубы, на разрыв ее торговых связей, на возведение вокруг Кубы какой-то полицейской «стены», которая отгородила бы Кубу от других стран Западного полушария.

Хрущев просил передать для президента, что у него сейчас складывается скептическое отношение к возможности какой-нибудь благоразумной договоренности с Соединенными Штатами Америки.

«По мере того как он слушал, лицо его становилось все краснее и краснее, а сам он все угрюмее и угрюмее… Как я только кончил, Р. Кеннеди, несколько заикаясь, заявил следующее:

— Это оскорбительно для меня, для моего брата-президента, для моей страны. Я никогда в беседах с Вами не оскорблял Н. С. Хрущева или вашу страну. Я никогда не прибегал к подобным выражениям или тону, ибо исходил из того, что беседы конфиденциального порядка между нами, скрытые от посторонних глаз, должны вестись совсем в другой атмосфере, отличающейся от публичных официальных заявлений.

В ответ же следует чуть ли не официальное пространное заявление, к тому же оскорбительное по существу. Я не знаю, кто готовил для Вас текст такого заявления, но оно свидетельствует или о нежелании понять сложность обстановки здесь или о нежелании продолжать больше контакты по этой линии. Я не буду показывать текст этого заявления президенту (Р. Кеннеди вернул обратно взятый им ранее текст), ибо я слишком уважаю его. Если Советское правительство считает все же необходимым сделать такое заявление или нечто подобное, то делайте это не через меня, а через Госдепартамент.

Я предложил ему спокойно, по-деловому обсудить неурегулированные вопросы, подчеркнув при этом, что справедливая оценка советской стороной американской позиции по этим вопросам, разумеется, не имела своей целью и не может квалифицироваться им как какое-то личное оскорбление президента или его, Р. Кеннеди. Он, однако, отказался от дальнейшего разговора, сказав, что не видит сейчас в этом пользы и, попрощавшись, сразу же ушел»[1647].

7 апреля Ллевелин Томпсон пригласил Добрынина и выразил озабоченность по поводу общего неблагоприятного развития отношений между нашими странами, «между Белым домом и Кремлем». Томпсон заявил о желательности поездки в Москву одного из близких президенту лиц для встречи с главой советского правительства.

Из всего этого Хрущев делал вывод: «Судя по всему, Кеннеди уже начал активно готовиться к президентским выборам 1964 года. Он хотел было пойти в атаку против нас, попытаться запугать нас и вырвать уступки по кубинскому вопросу, а также по вопросу заключения договора о прекращении испытаний и пр., то есть получить то, что могло бы пойти ему на пользу в избирательной борьбе. Однако, получив отпор в виде предупреждения от моего имени через Р. Кеннеди, что подобный путь не сулит ему успеха, президент вынужден перестраиваться»[1648].

11 апреля пришло послание от Кеннеди: «Как мы оба ранее согласились, весьма важно, чтобы мы старались ясно понять друг друга с тем, чтобы мы могли избежать ненужных опасностей или препятствий прогрессу в достижении мирных соглашений…

Мы продолжаем верить, что соглашение о прекращении ядерных испытаний отвечает коренным интересам наших двух стран. Премьер-министр Макмиллан и я надеемся, что сможем очень скоро сделать Вам новые предложения по этому вопросу…

Хотя вывод некоторого числа ваших войск явился важным вкладом в уменьшение напряженности, продолжающееся присутствие советских войск на Кубе никогда не будет спокойно восприниматься народами Западного полушария, и поэтому дальнейшие выводы таких войск могут быть только полезны…

Нам также известно о напряженности, созданной без нужды недавними частными нападениями на Ваши суда в водах Карибского моря; и мы предпринимаем действия, чтобы прекратить эти нападения, которые являются нарушением наших законов, и получаем поддержку правительства Англии в предотвращении использования ее островов в Карибском море для этой цели.

В особенности у меня нет ни намерения, ни желания вторгаться на Кубу; я считаю, что дело самого кубинского народа определять свою судьбу. Я полон решимости продолжать политику, которая будет способствовать миру в Карибском море. Другим районом, в котором в последние дни произошла вспышка опасности, является Лаос. Мои представители будут поддерживать контакт с вашими представителями по этому вопросу, и я уверен, что мы оба явно заинтересованы в предотвращении срыва соглашения, столь тщательно выработанного в прошлом году»[1649].

Это послание 25 апреля на заседании Президиума ЦК зачитал Громыко. Именно на этом заседании Хрущев дал добро на заключение договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах.

— Я думаю, товарищи, что сейчас — вот поэтому я пригласил и товарища Малиновского, и товарища Славского — можно было бы пойти, в конце концов, на соглашение о запрещении испытаний в воздухе, под водой и обойти вопрос под землей, записать — найти какую-то форму, — что будем прилагать усилия и вести переговоры и пр., но подписать соглашение о прекращении испытаний только в атмосфере. Наши военные товарищи говорят, что на ближайшие годы мы не будем нуждаться в проведении испытаний в атмосфере, т. е. крупных зарядов. Испытания или взрывы под землей, видимо, у нас будут, даже в связи с хозяйственной потребностью.

И общественность мировая тоже будет удовлетворена нашей позицией, потому что атмосферных взрывов не будет, следовательно, не будет загрязняться атмосфера и вода[1650].

Еще в январе 1963 года гнев Хрущева в отношении Фиделя поутих, он решил восстановить отношения и продиктовал 27-страничное письмо Кастро, убеждая его в слишком большой цене войны в ядерный век и в способность и готовность Москвы вести ядерную войну для защиты социалистического лагеря. Фиделя письмо не особенно тронуло. Тогда Хрущев подсластил пилюлю, пригласив Кастро посетить СССР.

Кастро просил передать, что не прочь когда-нибудь побывать в СССР, но сейчас нуждается в отдыхе и «боится, не будет ли слишком много официальных встреч». Кроме того, заявил, что, откровенно говоря, «боится русского гостеприимства из-за проблем с желудком».

Однако к весне физическое и моральное состояние Фиделя Кастро улучшилось настолько, что он согласился приехать в Советский Союз. 26 апреля он вылетел из Гаваны. После беспосадочного перелета самолет Кастро приземлился в Мурманске, где ради этого покрасили все заборы, чего отродясь не делали.[1651]

Переводить для Фиделя и сопровождать его в поездке в срочном порядке из Мексики доставили Леонова, который напишет: «Сам визит был непривычно протяженным во времени — с 23 апреля по 6 июня. За это время Фидель посетил Мурманск, Волгоград, Ташкент, Самарканд, Иркутск, Братск, Свердловск, Ленинград, Киев, Тбилиси, побывал на ряде военных баз флота, ракетных войск и т. д. Ни до, ни после никому в СССР не устраивали таких приемов. Прямых деловых разговоров велось немного, главное место занимали осмотры промышленных и сельскохозяйственных предприятий, митинги, встречи, беседы, банкеты. Пожалуй, Фидель Кастро хотел познакомиться поближе со страной и ее народом, а Никита Хрущев очень хотел стереть те неприятные воспоминания, которые оставались в душе у кубинцев после Карибского кризиса…

Фидель Кастро задержался на несколько дней на Севере. Его главной задачей, как мне кажется, было воочию убедиться в наличии у Советского Союза адекватных средств ответа на ядерную угрозу со стороны США. Этим и диктовалась поездка в Североморск — главную военно-морскую базу Северного флота.

Был организован осмотр ракетного крейсера, стоявшего у причальной стенки, затем все спустились в подводную лодку “Ленинский комсомол”. По просьбе Фиделя командир лодки даже приказал раскрыть люки и поднять в стартовое положение одну из ракет. Зрелище было впечатляющим, если к тому же добавить, что несколько других подводных лодок выстроились на рейде в парадном ордере.

Потом, в ходе визита, Фидель посетит также базу наземных ракет стратегического назначения и окончательно убедится: слова Хрущева о том, что “у нас есть чем защитить себя и своих союзников”, не являются блефом».

Фиделя пригласили 1 мая на трибуну Мавзолея. Вспоминал Леонов: «Пришел конец праздничному шествию, и все руководство внешне нестройной стайкой, в которой на самом деле каждое место было строго определено, двинулось в Кремль во внутренние покои. Хрущев, Брежнев, Суслов, Громыко, Фидель сели вокруг столика и стали обмениваться впечатлениями. Все были довольны, празднично возбуждены. И вдруг — слово за слово — в разговор вползла тема злополучного Карибского кризиса. Забывший осторожность Никита Хрущев неуклюже зацепил ее, как баржа минреп. Фидель помрачнел и категорически сказал, что советское правительство не все сделало в дни кризиса так, как надо, и стал вновь говорить о недопустимости действий в таких вопросах без консультаций с Кубой. Все кругом напряглись, разговор по сторонам смолк.

Хрущев, ударив себя по коленке, стал оправдываться. Фидель не оставлял ни одного слова без ответа. Оба были удовлетворены, что кризис уже прошел, но каждая сторона оставалась при своем мнении относительно поведения другой. Никита Сергеевич вспомнил некоторые острые высказывания в адрес СССР, которые в дни кризиса вырвались у Фиделя, а тот, в свою очередь, сказал, что этого требовали честь и достоинство государства. Я с трудом поспевал за бешеным темпом разговора, который к тому же становился временами излишне резким».

К концу визита Хрущев пригласил Фиделя на несколько дней в свою резиденцию в Пицунду. «Здесь шли переговоры о поставках оружия на Кубу. Никита Сергеевич был в очень хорошем настроении. Каждый раз, когда военные согласовывали очередную переговорную позицию, он говорил: “Добавьте от меня лично еще один танк”, если речь шла о поставках танков, или “Прибавьте еще одно орудие в знак личного уважения к Фиделю”. Когда в Москве в Министерстве обороны получали окончательно согласованные цифры, специалисты долго ломали голову, какая же организация войск предусматривается при таких странных количествах выделяемой техники»[1652].

Алексеев подтверждал: «Во время этого визита между Кастро и Хрущевым возникли чувства личной искренней дружбы и взаимопонимания. Уже много лет спустя, в июне 1987 года, в интервью с итальянским журналистом Д. Миной Кастро сказал: “Хрущев был нашим хорошим другом… Я, по меньшей мере, сохраняю к нему чувство благодарности… В определенный момент, в частности во время кубинского кризиса, у нас были проблемы. Он по отношению к нам допустил ошибку, причинившую нам боль, но это тем не менее не может затмить или аннулировать заслуженных им чувств нашей благодарности”»[1653].

Хрущев тоже с теплотой вспоминал встречи с Фиделем: «Потом, во время наших бесед, когда Кастро дважды приезжал в Советский Союз, он приезжал настроенным уже по-другому, и обстановка у нас была исключительно теплой. Она позволяла нам откровенно обмениваться мнениями. То был уже пройденный этап, мы могли оглянуться, разобрать и проанализировать прежний инцидент. Когда мы разговаривали с ним, я видел, что теперь Кастро нас лучше понимает…

— Я, товарищ Фидель, заявляю вам и утверждаю с тою лишь оговоркой, с какой можно ручаться за человека других политических взглядов, что верю Кеннеди как человеку и как президенту. Он сдержит слово, которое дал нам. У нас есть в запасе, по крайней мере, два года, которые ему осталось еще провести в Белом доме. Конечно, когда в США придет другой президент, он может нарушить такое обещание. Но это уже другой вопрос. Думаю, что по истечении первого президентского срока Кеннеди вновь выставит свою кандидатуру, и она будет поддержана народом. Народ его изберет вторично, потому что из всех президентов США, которых я знавал, Кеннеди — человек с наиболее высоким интеллектом, умница, резко выделяющийся на фоне своих предшественников»[1654].

Кастро получил в СССР немало подарков — и малых, и больших. 6 мая вышло строго секретное Постановление Президиума ЦК КПСС «О повышении цены на сахар-сырец, закупаемый в Республике Куба»: «Считать целесообразным сообщить тов. Ф. Кастро о том, что Советское правительство, учитывая повышение цен на мировом рынке на сахар, приняло решение об установлении цены на сахар-сырец, поставляемый Кубой в СССР в 1963 году, в размере 120 рублей за тонну (6 ам. центов за англофунт) против действующей в настоящее время цены 79 рублей 37 копеек за тонну (4 ам. цента за англофунт)»[1655]. Сумма кредитной задолженности Кубы была сокращена на 50 млн рублей. Советский Союз предоставил Кубе кредит в размере 363 млн рублей на 12 лет, чтобы компенсировать дефицит в ее товарообороте с Москвой. Решением Президиума ЦК (!) в Ташкенте Фиделю подарили ружье. Было решено «показать Кастро одну стартовую позицию для запуска межконтинентальной ракеты»[1656].

Советское военное присутствие на Кубе — в заметно сократившихся масштабах — сохранилось, что являлось одним из основных факторов сдерживания возможных американских агрессивных устремлений. Руководство ГСВК в мае 1963 года сменилось. Исса Александрович Плиев отбыл в Москву. «Отъезд Плиева вызывал разные толки, — сообщал Язов. — По его внешнему виду было заметно: он болен. Около 12 часов я зашел в кабинет теперь уже бывшего командующего. Плиев сожалел, что не успели доставить на Кубу ракеты Р-14, не прибыли и подводные лодки, хотя базы для них были подготовлены. Затем сказал:

— Стоит ли это обсуждать? Важнее другое — война предотвращена.

Перед убытием в Ольгин я представился новому командующему генерал-полковнику С. Н. Гречко»[1657].

На Президиуме ЦК 7 июня Хрущев доложил о беседах с Фиделем в Пицунде и во время их совместной поездки в Ярославль.

— Это очень хорошо, и хорошо тем, что с ним не было спора, и сам он не спорил, он больше старался слушать, задавал вопросы… Он молодой, думающий человек, видимо, он правильно понял нашу позицию.

Как я только кончал завтракать, он приходил и ожидал меня. Мы садимся и до 2 часов. Потом обедали, другой раз вместе. Не так-то много у нас дней было. Но он очень остался доволен…

Так что он поехал, получив большую зарядку.

Я ни одного кинофильма там не посмотрел. Когда я бываю в отпуске, я вечерами смотрю кино, а сейчас я не только кинофильма, я даже журнала не посмотрел ни одного. У меня не было времени. Я, как только закончу беседу, надо почту почитать. А иногда мы и вечерами беседовали.

Так что это очень интересно и это нам выгодно».

Хрущев получил приглашение приехать на празднование очередной годовщины Кубинской революции — 1 января.

«Я говорю:

— Верно, но Вы меня заставляете пожертвовать новогодним вечером, а потом у нас традиция…

— Но я же пожертвовал 1-м Мая».

— Ну, ладно, приеду к 1 января.

Так что придется там к 1 января быть. Надо будет месяц побыть, а понравится — и больше.

— Но как мы здорово запутали его отлет, — похвастался Хрущев. — Это же мы с ним разрабатывали стратегию отлета»[1658].

Возвращение Фиделя на Кубу — из соображений безопасности — было обставлено такой завесой секретности, что даже кубинские руководители узнали о возвращении Кастро, когда его нога уже вновь вступила на кубинскую землю.

Президиум ЦК постановил: «Одобрить деятельность т. Хрущева Н. С. во время пребывания с Ф. Кастро на юге страны и результаты проведенных с ним бесед считать вполне хорошими»[1659].

На деле, впрочем, Хрущев не полетит на Кубу. Напротив, через полгода Фидель вернется в СССР, чтобы ощутить всю прелесть русской зимы и поразить советское руководство меткостью своей стрельбы на охоте.[1660]

Проблема ядерной войны стала после Карибского кризиса главным предметом раздумий президента Кеннеди.

— Меня преследует мысль о том, — заявил он на пресс-конференции в марте 1963 года, — что к 1970 году в мире может быть уже десять ядерных держав вместо четырех, а к 1975 году — пятнадцать, если не двадцать.[1661]

Еще до визита Кастро в СССР от Кеннеди 16 апреля пришло послание, позволившее начать быстрое продвижение к заключению соглашения о запрещении испытаний ядерного оружия: «У нас с Вами есть, конечно, и другие вопросы, которые также имеют большое значение, но вопрос о ядерных испытаниях представляется таким вопросом, по которому в настоящее время возможно достижение договоренности…

Однако в данный момент нашему продвижению вперед мешает не только вопрос о числе инспекций, но нам надо также договориться об окончательном содержании проекта договора и, в частности, принять решение в отношении определенных важных вопросов, относительно того, как должны проводиться эти инспекции.

Нас интересовали бы Ваши предложения относительно того, как мы можем из него вырваться. Со своей стороны мы были бы совершенно готовы сейчас организовать закрытое трехстороннее обсуждение любым путем, который представится наиболее практичным. Например, наши главные представители в Женеве могли бы провести обсуждение по вопросам, которые еще нужно урегулировать»[1662].

Москва ответила согласием, и переговоры пошли.

Тон выступлений Хрущева стал вполне примирительным. Кеннеди решил ответить взаимностью, использовав для этого выступление на выпускной церемонии в Американском университете в Вашингтоне 10 июня. Кеннеди не допустил ни Государственный департамент, ни министерство обороны к подготовке речи. Более того, до выступления президента никто из этих ведомств даже не видел ее текст. Артур Шлезингер записал тогда в дневнике: «Полагаю, что такой способ подготовки серьезного заявления по внешнеполитической проблеме плох с точки зрения традиционного управления. Но Госдепартамент не смог бы подготовить такую речь, даже если бы трудился над ней тысячу лет».

— Я выбрал это время и это место для того, — начал Кеннеди, — чтобы обсудить тему, по поводу которой очень часто проявляется невежество и очень редко преследуется цель добиться правды, хотя эта тема является наиболее важной в мире: мир во всем мире. Я говорю о мире, который делает жизнь на Земле достойной того, чтобы ее прожить, о том мире, который позволяет людям и государствам развиваться, надеяться и строить лучшую жизнь для своих детей, не о мире исключительно для американцев, а о мире для всех мужчин и женщин, не просто о мире в наше время, а о мире на все времена.

Кеннеди говорил об опасности ядерного оружия и о «мире как о необходимой рациональной цели рационально мыслящего человека».

— И каждый выпускник этого университета, каждый мыслящий гражданин, обеспокоенный опасностью войны и стремящийся к миру, должен начать с себя, пересмотреть свое собственное отношение к возможностям достижения мира, к Советскому Союзу, к холодной войне, к свободе и миру в нашей собственной стране. Ни одно правительство, ни одна общественная система не являются столь порочной, чтобы считать народ совершенно лишенным добродетели. Мы, американцы, считаем коммунизм глубоко отвратительным как систему, отрицающую личную свободу и самоуважение. Но мы можем по-прежнему уважать русский народ за его многочисленные достижения в науке и космосе, в экономическом и индустриальном развитии, в культуре, а также за его отважные подвиги.

Президент заявил, что стремится заключить договор об объявлении вне закона испытаний ядерного оружия, который «остановит раскручивающуюся по спирали гонку вооружений… Он увеличит нашу безопасность и сократит опасность возникновения войны».

Президент говорил о конце эпохи войн, о «мире во всем мире, где слабым ничего не будет угрожать, а сильные будут справедливыми. Мы не беспомощны перед лицом этой задачи и верим в ее успешное решение. Убежденные и бесстрашные, мы продолжаем работать — не над стратегией уничтожения, а над стратегией мира[1663].

Бросив взгляд на Карибский кризис, Кеннеди заметил, что «ядерные державы должны избегать конфронтации, которая ставит противника перед выбором между унизительным поражением и ядерной войной»[1664].

Алан Бринкли напишет в биографии Кеннеди: «Что делает эту речь особо значительной — и почему сегодня она вспоминается ярче, чем воспринималась в 1963 году — так это то, что в ней он отказался от обычных нападок на коммунизм и на Советский Союз. Кеннеди наметил пути создания мира, в котором с учетом реалий атомного века опасность возникновения войны либо значительно уменьшится, либо вообще исчезнет. И хотя речь не вызвала значительного общественного резонанса, она внесла существенный вклад в возобновление процесса переговоров по запрещению ядерных испытаний между Америкой и Кремлем — и что еще более важно, существенный вклад в сохранение мира во всем мире»[1665].

В Москве выступление Кеннеди вызвало прилив энтузиазма. «Не только в США, но и за рубежом общественное мнение расценило речь президента как смелый шаг и своеобразный вызов этому военно-промышленному чудовищу, которое в период Карибского кризиса заставило даже самого политически флегматичного американского обывателя несколько по-новому подойти к оценке международной обстановки и отношений с Советским Союзом, стряхнуть с себя в какой-то степени стереотипы холодной войны»[1666], — утверждал Громыко. Хрущев назвал эту речь Кеннеди «лучшей американской речью со времен Рузвельта». Впервые за многие годы текст выступления американского президента был целиком напечатан в советских газетах.

Трояновский и другие помощники советовали Хрущеву ответить любезностью на любезность. 20 июня в Женеве было подписано соглашение об установлении специальной линии связи между Кремлем и Белым домом, которую часто называли «горячей линией»[1667]. Добрынин писал: «Предусматривалось установление проводного телеграфного канала круглосуточного действия между столицами обеих стран по трассе Москва-Хельсинки-Стокгольм-Копенгаген-Лондон-Вашингтон, который должен был использоваться для передачи взаимных срочных сообщений. Одновременно устанавливался радиотелеграфный канал круглосуточного действия, организованный на трассе Москва-Танжер-Вашингтон, который должен был использоваться для служебной связи и координации эксплуатационной деятельности между конечными пунктами. Впоследствии была проведена вторая линия проводной связи, после того как финский фермер, вспахивая на тракторе свой участок земли, перерезал нечаянно первый и единственный проводной канал, что вызвало смятение в Москве и Вашингтоне. В конечном счете была установлена космическая радиотелефонная связь»[1668].

В официальном Вашингтоне, где по-прежнему гуляли ветра холодной войны, выступление Кеннеди в Американском университете вызвало куда меньший энтузиазм, чем в Москве. «Идя на большой риск, Кеннеди отвергал основы системы холодной войны, — подчеркивал Джеймс Дуглас. — … Для Пентагона и ЦРУ высказывания президента о мире в Американском университете, казалось, сделали его сообщником врага»[1669].

В прозвучавшей вскоре речи в Западном Берлине Кеннеди как бы пытался реабилитировать себя в глазах собственного истеблишмента. Короткая речь у Берлинской стены привела толпу в полный экстаз. Президент, в частности, заявил:

— Есть такие, которые говорят, что коммунизм — это волна из будущего. Есть такие, которые говорят, что мы можем работать с коммунистами в Европе и везде. Находятся даже такие, их мало, кто говорит, что коммунизм — это зло, но он дает нам возможность экономического прогресса.

Опровергнув такие рассуждения как бессмыслицу, Кеннеди воскликнул:

— Пусть они приедут в Берлин. Свобода неделима, и когда один человек в рабстве — все несвободны. Когда все будут свободны, мы сможем увидеть тот день, когда этот город объединится. И этот город, и эта страна, и великий континент Европа объединятся на мирной и полной надежд Земле. Все свободные люди, где бы они ни жили — сейчас граждане Берлина, и поэтому, как свободный человек, я горжусь словами “Ich bin ein Berliner”». Я — берлинец.

Бринкли полагал: «Берлинская речь стала триумфом политической риторики, ярким контрастом сдержанному стилю призыва к сохранению мира в Американском университете, который прозвучал всего двумя неделями раньше. В ней он забыл о миролюбии, демонстрируя аудитории поражения Востока и победы Запада»[1670].

Эта риторика, однако, не помешала переговорам по договору о запрещении ядерных испытаний в трех средах. С американской стороны их вели многоопытный Уильям Аверелл Гарриман, посол в Москве еще в военные годы. В апреле Хрущев показался Гарриману «старше своих лет, вялым, уставшим». В июле он внешне приободрился. Однако Гарриман обратил внимание, на то, как зло тот отзывался о военных руководителях собственной страны, именуя их «умниками», которые «на службе только и умеют, что сорить деньгами, а выйдя в отставку, все как один пишут мемуары». Причем эти замечания Хрущев даже делал в присутствии самих маршалов.

В ходе переговоров Хрущев пробовал продвинуть идею заключения между НАТО и странами Восточного блока договора о ненападении. В письме Кеннеди от 27 июля он утверждал, что пакт о ненападении «станет не только важным шагом к нормализации всей мировой ситуации, но и обозначит начало грандиозного поворота в истории современных международных отношений». Президент был против, доказывая, что пакт о ненападении сам по себе не исключает возможность агрессии.

Кеннеди пришлось преодолеть очень серьезное сопротивление подписанию договора внутри страны, со стороны не только многих республиканцев. «Объединенный комитет начальников штабов, поняв, что президент Кеннеди действительно всерьез настроен заключить договор о запрещении ядерных испытаний с Советским Союзом, поднял бурю протестов, как и все ядерные лаборатории»[1671], — подтверждал Нитце. Идею всеобъемлющего запрещения ядерных испытаний они отвергли напрочь из-за якобы невозможности контроля за подземными взрывами, которые договор в итоге так и не охватил.

Хрущев, выступая 2 июля в Восточном Берлине, дал согласие на исключение подземных испытаний из будущего договора. ОКНШ крайне неохотно в итоге поддался на жесткое давление президента в пользу заключения договора о запрете испытаний в трех средах, но и то, выдвинув не менее жесткие условия, которые Кеннеди принял. США не будут участвовать в договоре, если или когда Советы обретут преимущество хотя бы в одном компоненте ядерного оружия или Москва будет проводить тайные испытания. Они также настояли на максимально облегченной процедуре выхода из договора[1672].

Хрущев надеялся, что подписывать договор приедет в Москву сам Кеннеди. Однако тот прислал вместо себя Раска с делегацией сенаторов.

Пятого августа 1963 года Громыко, Раск и министр иностранных дел Великобритании Дуглас Хьюм в Екатерининском (тогда — Свердловском) зале Кремля подписали соглашение об отказе от испытаний ядерного оружия в трех средах: в атмосфере, под водой и в космическом пространстве. Хрущев наблюдал за подписанием в компании Генерального секретаря ООН У Тана. Под договором не было подписи Франции: де Голль «отклонил то, что считал псевдоразоружением»[1673], предпочтя сохранить свободу рук.

Затем последовал грандиозный банкет в Георгиевском зале с речами и знаменитой гершвиновской «Love Walked In» в исполнении советского симфонического оркестра. После этого Хрущев пригласил Раска и сенаторов в Пицунду, где Первый секретарь демонстрировал чудеса гостеприимства, госсекретарь США — чудеса дипломатического этикета. Он неизменно проигрывал Хрущеву в бадминтон, неуклюже барахтался в бассейне, но когда речь заходила о серьезных вопросах, не уступал ни на йоту[1674].

Ратификация договора в американском Сенате оказалась непростым делом. Генерал Томас Пауэр, командующий стратегической авиацией США, выступил против ратификации. Влиятельный сенатор от Миссисипи Джон Стеннис утверждал, что «Соединенные Штаты не смогут сохранить свое безусловное ядерное превосходство, если договор будет ратифицирован». Эдвард Теллер, один из «отцов» атомной бомбы, в комитете по иностранным делам Сената заявил, что подписание договора «было ошибкой. Если вы ратифицируете его, вы совершите еще большую ошибку». Это был бы «шаг прочь от безопасности и, возможно, к началу войны»[1675].

Кеннеди приложил все силы для ратификации. Шлезингер писал: «Для ратификации договора ему нужно было убедить ястребов в Конгрессе и, кроме того, военных в необходимости этого шага или по крайней мере заткнуть им рты. Он добился этого, пойдя на определенные уступки военным и обратившись за поддержкой к общественному мнению. Кеннеди иронически заметил в те дни, что и на него самого, и на Хрущева оказывают давление сторонники жесткого подхода, которые любой шаг в сторону к разрядке истолковывают как проявление слабости. “Ястребы в Советском Союзе и в Соединенных Штатах существуют за счет друг друга”»[1676].

В итоге Сенат проигнорировал предостережения скептиков, и 24 сентября 1963 года договор был ратифицирован 80 голосами против 19. Президент, подписав договор в Белом доме, заявил:

— За этим маленьким шагом к достижению безопасности могут последовать более значительные и масштабные меры, принятие которых будет сопряжено с еще большими трудностями. Теперь, когда это достижение укрепило нас в мужестве и понимании того, что происходит, давайте с новыми силами продолжим поиск решения столь важной для человечества проблемы мира[1677].

Договор 1963 года — один из немногих в области контроля над вооружениями, который неуклонно соблюдается до настоящего времени — всеми 131 странами, которые являются его участниками.

В октябре Вашингтон вновь посетил Громыко. «В ходе визита было достигнуто взаимопонимание с президентом Кеннеди, что в следующем году США и СССР без какого-либо формального соглашения на этот счет, в порядке взаимного примера заморозят свои военные расходы, а также несколько сократят свои войска в Европе, — свидетельствовал Добрынин. — Тогда же в отдельной беседе с Громыко Раск предложил рассмотреть вопрос об уничтожении всех американских бомбардировщиков типа Б-47 и соответствующих советских бомбардировщиков. Советский министр со своей стороны предложил тогда включить и вопрос о ракетах. Раск заявил о готовности США в принципе обсуждать “весь комплекс средств доставки ядерного оружия”, но считал все же целесообразным начинать с бомбардировщиков»[1678]. Это положило начало обмену мнениями по вопросам контроля над вооружениями.

Кеннеди позволил себе еще одну вещь, вызвавшую яростную негативную реакцию со стороны американского политического «глубинного государства», военных и спецслужб. Он заговорил о возможности нормализации отношений с Кубой. «В сентябре 1963 года, — подтверждал Макджордж Банди. — обретя новую политическую силу, полученную во многом благодаря благополучному завершению Карибского кризиса, он открыто бросил вызов тем критикам, которые настаивали на свержении Кастро»[1679].

На Кубу был отправлен тайный посланник, Уильям Аттвуд, с секретной миссией — попытаться договориться с Фиделем. ЦРУ, однако, продолжало твердо придерживаться своей прежней линии, готовя втайне все новые покушения на Кастро. В ноябре сотрудник ЦРУ передал кубинскому перебежчику оружие для убийства кубинского лидера. Как раз в тот день, когда президент Кеннеди прибыл в Даллас[1680].

24 октября Кеннеди дал интервью французскому журналисту Жану Даниэлю, который собирался потом отправиться к Кастро. Кеннеди положительно отозвался о кубинской революции, но попросил Даниэля задать Кастро вопрос: сознает ли Фидель, что «из-за его ошибки мир был на грани ядерной войны в октябре 1962 года». Президент просил Даниэля передать ему ответ Кастро по возвращении с Кубы в Вашингтон.

Даниэль задал этот вопрос Фиделю, когда 19 и 20 ноября в общей сложности в течение шести часов беседовал с ним в гаванском отеле. Кастро ответил, что разрешил разместить советские ракеты, стремясь избежать неизбежного вторжения американских войск. С тех пор он изменил мнение о Кеннеди к лучшему и выразил надежду, что он станет величайшим президентом и признает мирное сосуществование Запада с социалистическими странами[1681]. Это мнение до Кеннеди французскому журналисту донести уже не удастся.

А Кеннеди не останавливался. К ужасу «глубинного государства», президент начал рассматривать возможность вывода войск из Вьетнама. Или, по крайней мере, так казалось. 2 сентября президент в интервью с Уолтером Кронкайтом на CBS утверждал:

— Если правительство Зьема изменит свою политику и, возможно, заменит некоторых людей, я думаю, он сможет победить. Если же оно этого не сделает, я оцениваю его шансы на победу как не очень высокие… Единственный народ, который может победить — это вьетнамский народ.

«Некоторые впоследствии интерпретировали эти слова как свидетельство того, что Кеннеди признал бессилие США во Вьетнаме и подготавливал уход оттуда, — считает Хейстингс. — Но это кажется маловероятным: он стоял на пороге новой президентской гонки, и провал в Юго-Восточной Азии почти наверняка стоил бы ему второго срока точно так же, как Корейская война положила конец политической карьере Гарри Трумэна в 1952 году»[1682].

Как бы то ни было, 11 октября Кеннеди подписал меморандум СНБ-263, где подтверждался вывод «1000 американских военнослужащих к концу 1963 года» и «к концу 1965 года — большей части американских военнослужащих». 3 ноября в результате санкционированного из Белого дома госпереворота Зьем был свергнут и убит. «Все факты свидетельствуют о том, что режим Зьема был насквозь прогнившим и пользовался минимальной поддержкой своего народа. Однако обстоятельства смерти президента, во многом напоминавшие убийство римского императора личной преторианской гвардией, нанесли сокрушительный и, вероятно, непоправимый удар по моральному авторитету США в Юго-Восточной Азии. Американские генералы были потрясены, назвав случившееся “азиатским заливом Свиней”».

И 21 ноября, якобы, узнав о свежих потерях во Вьетнаме, Кеннеди сказал помощнику пресс-секретаря Малькольму Килдаффу:

— Когда я вернусь их Техаса, я положу этому конец. Вьетнам не стоит даже одной американской жизни[1683].

Роберт Кеннеди 15 ноября встречался с советским послом, чтобы передать пожелание президента начать подготовку к новому саммиту с Хрущевым:

— Хорошо, если бы они смогли в спокойной обстановке посидеть вдвоем в течение 2–3 дней и поговорить по всем вопросам. Они могли бы договориться.

22 ноября президент Кеннеди был убит выстрелами снайперов, когда ехал на открытой машине по улицам Далласа.

В мою задачу не входит анализ обстоятельств убийства Кеннеди. Официальное расследование, которое длилось много лет, пришло к выводу об убийце-одиночке — Ли Харви Освальде, ранее несколько лет проведшем в СССР. Хотя рана была не одна, и нанесены они были с разных сторон. Кстати, мне довелось держать в руках дело Освальда, которое вело на него КГБ как крайне подозрительную персону. Так вот, работая на радиозаводе в Минске, он купил себе ружье и ходил на охоту. Источники наших спецслужб утверждали, что он никудышный стрелок.

Версия об убийце-одиночке по-прежнему признается единственно верной официальным Вашингтоном. Но написаны тонны книг, где эта версия опровергается. И нередко авторы приходят к выводу, что смерть Кеннеди имеет прямое отношение к его «мягкости в отношении врага», которую ему не могло простить «глубинное государство».

«Смелый поворот президента Кеннеди от глобальной войны к стратегии мира объясняет причину его убийства, — пишет Джеймс Дуглас. — Обратившись к миру с нашими врагами, коммунистами, он пошел против своего полицейского государства. Миротворчество было главным пунктом его повестки дня на посту президента. Это было не то руководство, которое ЦРУ, Объединенный комитет начальников штабов и военно-промышленный комплекс желали видеть в Белом доме. С учетом догматов холодной войны, которыми руководствовались эти главные силы влияния, и разворота Кеннеди к миру его убийство должно восприниматься как само собой разумеющееся…

Кеннеди выбрал мир на Земле в разгар холодной войны, и поэтому его убили»[1684].

Хрущев был на своей подмосковной даче, когда Громыко сообщил ему о выстрелах в Далласе.[1685] В мемуарах Хрущев скажет: «Когда был убит Кеннеди, я беспокоился, как же дальше будут развиваться наши отношения? Я верил Кеннеди, видел, что он не настроен на военное столкновение с нами. А как поведет себя новый президент Джонсон? Приступив к исполнению своих обязанностей в Белом доме, он через те же каналы передал нам, что все обязательства, данные Кеннеди публично, и заверения, переданные по закрытым каналам, будут выполняться»[1686].

На похороны отправили того же Микояна. После прощальной церемонии в Белом доме состоялся траурный прием. «Иностранные делегации по очереди проходили мимо стоявшей в зале супруги покойного президента и выражали свое соболезнование, — рассказывал Добрынин. — Она, как правило, молча, кивком выражала свою благодарность. Но когда подошли мы с Микояном и передали глубокие соболезнования от Хрущева и его супруги, Жаклин Кеннеди со слезами на глазах сказала:

— Утром в тот день, когда убили моего мужа, он неожиданно сказал мне в гостинице до завтрака, что надо сделать все, чтобы наладить добрые отношения с Россией…

Микоян был заметно растроган»[1687].

А КГБ подготовило свой анализ покушения на Кеннеди: «Убийство 22 ноября с. г. в Далласе (Техас) Президента США Джона Ф. Кеннеди было организовано реакционными монополистическими кругами в союзе с профашистскими группами Соединенных Штатов с целью усиления наиболее реакционных и агрессивных аспектов в политике США. Указанные круги были недовольны отдельными сторонами внешней и внутренней политики Кеннеди, в частности некоторыми мероприятиями по нормализации советско-американских отношений, расширению прав негритянского населения, а также известными ограничениями интересов части буржуазии США, прежде всего нефтяных и металлургических компаний»[1688].

Де Голль напишет о Кеннеди: «Избранный, чтобы вести активную политику, но получивший свой мандат лишь минимальным большинством голосов, вставший во главе колоссальной страны, у которой, однако, были серьезные внутренние проблемы; склонный действовать быстро и решительно, но встретивший в этом препятствия со стороны неповоротливой машины федеральных властей и служб; вступивший на мировую арену, когда во всем мире распространяются американская мощь и слава, но в то же время все раны гноятся, а на противоположной стороне возвышается враждебный и монолитный блок; нашедший в решении поставить на службу его родине доверие к своей молодости, но встретивший также и сомнения, окружающие всякого новичка, новый президент вопреки множеству препятствий решил служить делу свободы, справедливости и прогресса. Правда, убежденный, что Соединенные Штаты и он сам обязаны исправить ошибки прошлого, он сначала имел склонность вмешиваться там, где при точном расчете этого делать не следовало бы. Но опыт государственного деятеля постепенно стал одерживать верх над импульсивностью идеалиста. У Джона Кеннеди были возможности и, если бы не совершилось убийство, у него было бы время, чтобы оставить свой след в истории»[1689].

Заключение. Что это было?

Чем же был Карибский кризис? Крупным политическим провалом Хрущева и Советского Союза или их триумфом? Что кризис означал для международной обстановки и ее будущего? И чем обернулся Карибский кризис для его главных героев — Кеннеди, Хрущева и Кастро?

В моем домашнем архиве сохранились записки, которые по горячим следам Карибского кризиса делал Молотов. Вот что он писал для себя в начале ноября 1962 года: «Кризис, начавшийся заявлением президента Кеннеди 22/X об установлении военно-морского «карантина» (блокады) в отношении Кубы, был устранен, благодаря уступке Советского Союза, согласившегося снять с территории Кубы и вывести оттуда то советское оружие, которое Кеннеди квалифицировал как “наступательное”. Первоначальное наше согласие (27/X) снять это советское оружие (очевидно, ракетное) на Кубе было связано с нашим предложением, чтобы США сняли свое подобное оружие в Турции. Однако в своем ответе (27/X) Кеннеди обошел этот вопрос (о Турции). В заявлении от 28/X о Турции уже никем не упоминалось, не упоминалось и тов. Хрущевым.

Советское правительство, по-видимому, правильно поступило, что в данном случае пошло на уступку. Фактически оно пошло на двойную уступку: не только согласилось снять с Кубы советское “наступательное” оружие и откомандировать с Кубы в СССР советский военный персонал при этом оружии, но и дало согласие (предложило!) произвести это под наблюдением представителей ООН. Эта вторая уступка — о согласии на контроль ООН — по-видимому, неправильна, чрезмерна, да и недопустима без согласия Кубы. В своих заявлениях от 27/X и 28/X тов. Хрущев даже не упоминает о согласии с этими мерами правительства Кубы, хотя эти меры в какой-то мере затрагивают суверенитет и независимость Кубы как государства.

Сделанная Советским правительством уступка нажиму США была, возможно, «необходима», хотя она ударяла по престижу СССР и по суверенитету Кубы, поскольку в противном случае имелась прямая угроза развязки новой мировой войны. Такой уступкой в какой-то мере укреплена безопасность Кубы, так как Кеннеди заявил, что достижение договоренности США и СССР на основе предложений Хрущева и Кеннеди о Кубе снимает вопрос о вторжении США на Кубу. Начавшиеся теперь советско-американские переговоры, надо думать, приведут к соглашению по этому вопросу в целом. Однако пока еще преждевременно делать окончательные выводы…

Главным в политических итогах следовало бы считать следующие три момента:

а) опасный международный кризис, угрожавший новой мировой войной, ликвидирован благодаря исключительно миролюбивой позиции СССР, которая на этот раз заставила США отказаться от дальнейшего усиления агрессивной позиции США (американского империализма);

б) новый мировой кризис был вызван американским империализмом (США), что свидетельствует о его крайней агрессивности и показывает, откуда идет все снова и снова опасность Третьей мировой войны;

в) вызывающая агрессия США против Кубы, выразившаяся в установлении военно-морской блокады над Кубой, была остановлена (но еще не снята!) благодаря большой принципиальной уступке СССР ради сохранения мира, но со стороны других стран — вернее, коммунистических партий (и демократических сил) не было предпринято никаких серьезных шагов против американского империализма, угрожавшего развязкой мировой войны… В этом — слабая сторона того, как проходил этот политический кризис. Такая слабость участия масс в отпоре агрессивным действиям империализма может ободрить агрессоров на новые воинственные акции»[1690].

Как оценить роль двух лидеров — Хрущева и Кеннеди — в дни кризиса?

Исходя из того, что мы живы, скорее положительно. Все могло закончиться гораздо хуже. Добрынин напишет в 1980-е годы, когда у власти в США находилась воинственная республиканская администрация Рональда Рейгана с госсекретарем Хейгом и главой Пентагона Уайнбергером: «В решающий момент кризиса Кеннеди и Хрущев оказались на высоте, проявив политическое мужество и выдержку. Что если бы на месте Кеннеди оказался Рейган, вместо Макнамары — Уайнбергер, а госсекретарем был бы не Раск, а генерал Хейг?»[1691].

В том, что обе стороны в период кризиса действовали оптимально, согласны и многие американские авторы и участники событий. «Оба правительства совершали серьезные ошибки до того, как кризис обрушился на них, но в дни непосредственной тревоги — тринадцати для Кеннеди и шести для Хрущева — два правительства и их лидеры действовали хорошо, и даже сейчас трудно предложить для той или иной стороны лучший результат, чем тот, что был достигнут 28 октября»[1692], — полагал Макджордж Банди. Дин Раск соглашался: «Мы смогли пройти через кризис и выжить: это достижения, которые я всегда рассматривал как триумф и американской, и советской дипломатии»[1693].

Но и у Хрущева, и у Кеннеди окажется множество критиков как внутри их собственных стран, так и за рубежом.

Планете повезло с Джоном Кеннеди. Он был человеком здравого смысла. «К силе, по его мнению, можно было прибегать лишь в последнюю очередь, и то осторожно и осмотрительно, — писал о Кеннеди Шлезингер. — Он любил цитировать афоризм английского военного стратега Линдела Гарта: “Никогда не загоняйте противника в угол, всегда старайтесь избавить его от позора. Поставьте себя на его место, посмотрите на вещи его глазами. Бойтесь как огня самодовольства: ничто так не способствует самоослеплению”»[1694].

В другой книге Шлезингер обращал внимание на еще одно немаловажное обстоятельство. «Что же до личной храбрости, то, доказав ее в годы войны, он не стремился доказывать ее вновь и вновь, рискуя на этот раз уже чужими жизнями, посылая молодых людей убивать и умирать»[1695].

Эту же мысль — об эмпатии Кеннеди как важном факторе преодоления кризиса — высказывал и Роберт Кеннеди: «Последний урок Кубинского ракетного кризиса — это важность умения поставить себя на место другого. Во время кризиса президент Кеннеди потратил больше всего времени на то, чтобы определить воздействие тех или иных решений на Хрущева, чем на сами решения. Все время им двигало стремление попытаться не скомпрометировать Хрущева, не унизить Советский Союз, не заставить их чувствовать, что им придется пойти на эскалацию ответных действий, поскольку к этому их обязывают соображения национальной безопасности или национальных интересов.

Поэтому он так не хотел останавливать и обыскивать русский корабль, поэтому он так противился атаке на ракетные установки. Русские, он чувствовал, вынуждены будут реагировать военными действиями на такие шаги с нашей стороны.

Отсюда и изначальное решение применить карантин, а не атаковать; наше решение пропустить “Бухарест”; наше решение задержать для начала не советское судно. Все эти и многие другие меры были приняты, чтобы оказать давление на Советский Союз, но не вызвать публичное унижение»[1696].

Джордж Болл писал, что «под последовательным, но осторожным управлением Джона Кеннеди мы победили, не сделав ни одного выстрела»[1697].

Отдают дань Кеннеди и современные американские политологи. Так, известный аналитик Иан Бреммер пишет: «К счастью, нам никогда не суждено узнать, как близко мир подошел к ядерной войне и сколько американских жизней могло быть потеряно в стремлении выглядеть “решительными” и “сильными”… Ситуацию спасла продуманная дипломатия, подкрепленная достоверной угрозой применения силы. Ядерной угрозы удалось избежать. Потери жизней свелись к гибели двух американских пилотов[1698]. Американцам не пришлось платить за ненужную войну»[1699]. Еще более известный международник Джозеф Най ставил Кеннеди в заслугу то, что он в сложных кризисных условиях не стал действовать в одностороннем порядке силовыми методами, а использовал возможности и ООН и Организации латиноамериканских государств. [1700]

Хрущев в мемуарах сильно хвалил роль Кеннеди в дни Карибского кризиса. «Победил разум. Поэтому в моей памяти сохраняются наилучшие воспоминания о покойном президенте США. Он проявил трезвость ума, не дал запугать себя, не позволил опьяниться мощью США, не пошел ва-банк. Не требовалось большого ума, чтобы развязать войну. А он проявил мудрость, государственную мудрость, не побоялся осуждения себя справа и выиграл мир»[1701].

Должное Кеннеди отдавал и Громыко. Конечно, он считал, что «решающую роль в том, что события вновь оказались под контролем, сыграл Советский Союз». Но одновременно соглашался: «Объективность требует признать, что на этой стадии Кеннеди в конце концов устоял перед давлением “ястребов”, настойчиво призывавших к “пробе сил”»[1702].

Голоса критиков президента тоже были слышны в Америке. По мнению Ричарда Никсона, Кеннеди добился того, что «Соединенные Штаты потерпели поражение в ситуации, сулившей им победу»[1703]. Республиканская партия в целом считала, что согласие Кеннеди лишь на демонтаж советских ракет никак не решало ни проблемы, породившие ядерный кризис, ни ситуацию на Кубе[1704].

Возмущены были и многие демократы, «либералы холодной войны», как Дин Ачесон, который утверждал: «Пока руки Хрущева оставались в наших наручниках, нам следовало с каждым днем стягивать их все туже. Мы же поспешили заключить соглашение с русскими»[1705].

Мирное разрешение Карибского кризиса нередко называется среди причин организации покушения на Кеннеди. Дуглас утверждает: «В разгар своего правления, во время Карибского кризиса, Джон Кеннеди сделал разворот. Хотя он уже пребывал в конфликте со своими руководителями национальной безопасности, ракетный кризис стал переломным моментом. В тот самый критический момент для всех нас Кеннеди окончательно вышел из-под контроля своих советников по безопасности и обратился к более глубокой этике, более глубокому видению, где судьба Земли стала его приоритетом…

Во время Карибского кризиса Кеннеди пришлось противостоять неизъяснимому в облике тотальной ядерной войны. В момент, когда мир катился во мрак пропасти, Кеннеди сделал то, что его генералы сочли непростительным. Он не только дал отпор их попыткам развязать войну, но и, что хуже, обратился за помощью к врагу. Это можно было считать изменой» [1706].

Повезло ли планете с Хрущевым — сказать трудно. То, что в критический момент он сделал шаг назад, — его несомненная заслуга. Но трудно себе представить, чтобы Сталину и/или Молотову пришла в голову идея устанавливать ядерные ракеты на Кубе. При Сталине зона геополитических интересов Кремля не распространялась дальше пограничных с Советским Союзом стран. И только Хрущев решил придать внешней политике глобальный размах, распространив свою активность на Ближний Восток, Африку, Латинскую Америку. Справедливости ради — в ответ на глобальные амбиции США и размещение американского ядерного оружия по периферии наших границ.

Как вы уже заметили, Хрущев сам себя в этой ситуации сильно хвалил. «Мы разрешили мирным путем такой кризис, который мог разразиться войной. Я считаю, что в итоге мы выиграли. Американцы тоже выиграли, потому что войны не было. Проиграли агрессивные силы, которые хотели бы повторить вторжение на Кубу. Следовательно, проиграли агрессоры, а народы выиграли»[1707].

Хрущев, похоже, искренне так думал. Он считал, что в октябрьские дни 1962-го СССР упрочил свое положение на международной арене. «Силу набрали большую. Мы — участники мирового клуба». А «они и сами испугались»[1708]. Много лет спустя в мемуарах он скажет: «Для меня служит сейчас утешением, что мы в целом поступили правильно и совершили великое революционное дело, не побоялись, не дали себя запугать американскому империализму. Вот уже сколько лет прошло, а мы видим воочию и радуемся, что революционное дело, возглавляемое Фиделем Кастро, живет и развивается. США, взяв обязательство не вторгаться на Кубу сами и не допускать вторжения своих союзников, пока выполняют это обязательство… Карибский кризис является украшением нашей внешней политики, в том числе моей как члена того коллектива, который проводил эту политику и добился блестящего успеха для Кубы, не сделав ни единого выстрела»[1709].

Такого же мнения о Карибском кризисе как успехе советской политики придерживаются и некоторые из нынешних российских историков. Так, Николай Платошкин пишет: «Хрущев избрал для спасения Кубы единственно правильный вариант, полностью себя оправдавший»[1710] Куба была на десятки лет спасена, американцам показали пределы их всевластия.

Печатнов и Маныкин оценивают события осени 1962 года философски и диалектически: «Карибский кризис стал, с одной стороны, результатом непродуманных действий как американского, так и советского руководства, а с другой — логическим итогом и кульминацией сложных процессов, развивавшихся в организме биполярной системы в 50-е годы»[1711].

Но многие участники событий и исследователи пишут о Карибском кризисе как о крупном стратегическом провале Хрущева.

«Он не предвидел возможности внезапной резкой реакции США, и у него не было запасного сценария на такой случай, — считал Добрынин. — В результате он был вынужден лихорадочно импровизировать по ходу бурных событий и оказался в опасной кризисной ситуации, которая сильно подорвала его позиции в мире и в стране»[1712]. Провалом и просчетом считал операцию «Анадырь» и Трояновский.

«С точки зрения амбициозных планов Хрущева на осень 1962 года крах операции “Анадырь” стал его серьезным личным поражением»[1713], — полагали Нафтали и Фурсенко. Еще более резок Виктор Суворов: «После Карибского кризиса понеслось-покатилось. Хрущев дискредитировал СССР в глазах всего мира: тайно ввез ракеты в Западное полушарие, а его оттуда с позором выперли. Кто его после этого будет уважать»[1714].

Генерал Тейлор писал, что Хрущев просто капитулировал, причем дважды. Сначала, когда вывел ракеты, а второй раз — когда убрал самолеты Ил-28[1715].

Киссинджер называл размещение ракет на Кубе «катастрофической авантюрой». И конкретизировал: «Мешая планам Запада, Хрущев не добился никаких выгод постоянного характера для Советского Союза, поскольку он умел создавать кризисы, но не знал, как их разрешать. И, поскольку, несмотря на замешательство, Запад в конце концов оказал ему сопротивление, итогом агрессивных действий Хрущева была огромнейшая растрата советских ресурсов и отсутствие какой бы то ни было выгоды стратегического плана и сильное унижение во время Кубинского ракетного кризиса»[1716].

То, как Советский Союз выходил из Карибского кризиса, вызвало обострение противоречий внутри мирового коммунистического движения. Осложнились отношения с компартией Кубы (пусть и ненадолго) и с КПК. Хрущев жаловался, что Кастро поначалу «не понял всей глубины дела, которая была заложена в нашей акции, не понял политического маневра…

Печать Китая тотчас же заявила, что это с нашей стороны предательство, трусость, капитуляция. А что было делать? Доводить игру до войны? Китайцы упирали именно на это, но мы, естественно, считали, что это глупость. Чтобы довести до войны, большого ума не требуется. Я уже не раз говорил, что войну и дурак начнет, а вот умному потом трудно ликвидировать войну. Мы не хотели ее… “Революционность” Кастро, его экстремизм усиленно подогревали китайцы… Кастро считал, что мы предали Кубу, а вот китайцы их поддерживают»[1717].

Действительно, сообщения о предложении Хрущева демонтировать ракеты китайские газеты печатали мелким шрифтом, в то же время цитируя руководителей КПК, безмерно восхвалявших сопротивление Кастро силам империализма.[1718] Китайскому руководству принадлежала ядовитая формула: «политика Советского Союза в период Карибского кризиса была в тактическом отношении авантюрой, а в стратегическом — капитуляцией».

Бурлацкий свидетельствовал, что китайская критика сильно нервировала Хрущева: «Центральное место в его диктовках занимал ответ китайцам. Было видно, что их критика глубоко задела его душу. Он был возмущен, оскорблен и раздражен»[1719].

Столь же негативной, хотя и менее выраженной, была реакция вьетнамских коммунистов, которые сочли советское руководство ненадежным и слабовольным. «Для непреклонных вьетнамцев спартанская этика — готовность к страданиям во имя великой цели — была превыше всего»[1720].

По мнению многих коммунистов, и не только кубинских, Карибский кризис ослабил позиции СССР как лидера мирового революционного движения.

События октября 1962-го ослабили позиции Хрущева в советском руководстве и в чем-то способствовали его свержению. «Карибский кризис подточил единоличную власть Никиты Сергеевича, — считает Млечин. — Товарищи по партийному руководству увидели его растерянным, увидели, как он признал свою ошибку и отступил»[1721].

Добрынин подтверждал: «Советское руководство не могло забыть унизительной потери своего престижа, граничившего с поражением, когда ему пришлось на глазах всего мира признать свою слабость и вывозить обратно свои ракеты с Кубы. Наш военный истеблишмент воспользовался этим для того, чтобы добиться новой программы наращивания ракетно-ядерных вооружений»[1722].

Обострились отношения Хрущева с военными, которые не могли простить ему многое. «В военной области отец окончательно сделал ставку на ракеты, — признавал Сергей Хрущев. — Заказы на новые самолеты и пушки сокращались. Создавшиеся десятилетиями коллективы оставались без работы». Не могла нравиться военным и его концепция строительства Вооруженных Сил: оставить компактную, но высокопрофессиональную армию. «Ядро этой армии — ракетные войска стратегического назначения, они сдержат возможных агрессоров. Вокруг них расположится небольшая, очень мобильная группировка, ее цель — защитить пусковые установки, обезопасить их от неожиданностей»[1723].

Понятно, что такая «армия мечты» Хрущева была бы бесполезна в условиях даже крупного регионального конфликта, перспективы которого четко проявились в дни Карибского кризиса. Не могли военные простить и унижения ухода с Кубы с обысками кораблей под улюлюканье американских матросов. Армия поддержит свержение Хрущева.

На октябрьском пленуме ЦК КПСС 1964 года Карибский кризис будет фигурировать среди главных грехов Хрущева. Полянский клеймил уже предназначенного на заклание, но все еще Первого секретаря за «кубинскую авантюру»:

— Товарищ Хрущев был рад, что ему удалось то, чего не смог сделать Сталин, — проникнуть в Латинскую Америку. Во-первых, проникновение в латиноамериканский регион не было целью нашей политики, а во‐вторых, это означало, что наша страна должна была взять на себя обязательства осуществлять военные поставки за океан на расстояние 15 000 км.

Вы настояли, чтобы на Кубу были поставлены ракеты. Это вызвало глубочайший кризис, привело мир на грань ядерной войны… Не имея другого выхода, мы вынуждены были принять все требования и условия, продиктованные США, вплоть до позорного осмотра американцами наших кораблей. Ракеты, а также большая часть войск по требованию США были выведены. Эта история… нанесла ущерб международному престижу нашего государства, нашей партии, Вооруженным Силам и в то же время помогла поднять авторитет США.[1724]

Шелепин на Пленуме обвинил Хрущева в том, что во время Суэцкого кризиса 1956 года он поставил СССР на грань войны, не сумел разрешить Берлинский кризис, а на Кубе «играл судьбой человечества»[1725].

Хрущев был снят со своего поста, хотя фактор кризиса был совсем не главный.

Так чем же был Карибский кризис, и каковыми были его последствия?

Это был самый острый и опасный момент из тех, которые человечество пережило после Второй мировой войны. А последствия могли быть куда более разрушительными, чем во Вторую мировую. Аллисон и Зеликов замечают: «Тринадцать дней США и СССР стояли лицом к лицу, и у каждой из этих стран была возможность взаимно уничтожить друг друга. Главы обоих правительств понимали, что война между их государствами могла быстро привести к применению обеими державами термоядерного оружия, что убило бы миллионы людей. Мы можем только смутно представить как военный конфликт на Кубе мог бы изменить ход мировой истории»[1726].

Но это был и переломный момент в истории послевоенной биполярной конфронтации, заставивший лидеров сверхдержав снизить накал противостояния, чтобы не доводить его до критической черты.

Очень любопытную оценку дал такой активный участник событий, как Анастас Иванович Микоян: «Чистой авантюрой Хрущева был Карибский ракетный кризис в 1962 г., который закончился, как ни странно, очень удачно… Даже получился некоторый выигрыш для советско-американских отношений в целом. Стало ясно, что продолжение конфронтации сулит большие опасности. Можно было развить этот сдвиг в мышлении и идти к разрядке»[1727].

Бурлацкий также полагал, что «результаты этого очень плохого дела оказались неожиданно во многих отношениях хорошими. Удалось добиться от Соединенных Штатов гарантий ненападения на Кубу, а также согласия на демонтаж и ликвидацию американской базы в Турции. Но что еще важней — удалось добиться огромного психологического перелома в сознании американского руководства. Как и Хрущев, Кеннеди пережил глубокое потрясение, почувствовав реальное дыхание ядерной войны. Оба они поняли, что ракетно-ядерное состязание не может рассматриваться как силовая политическая игра. За этой игрой стоит смерть, и на этот раз смерть не для одного человека или для одного народа, а для всего человечества. Испытанный обоими лидерами страх был чрезвычайно благодетелен. Великое предостережение древних — помни о смерти! — обрело новое апокалипсическое звучание: помни о судном дне всего человечества!»[1728]

Сергей Хрущев утверждал: «История любит парадоксы. Признание американцами наступившего паритета — в первую очередь заслуга американской прессы. Две недели нагнетания страха, ожидание наступления с минуты на минуту атомного апокалипсиса, драматические подробности, расписывающие смертельную мощь “кубинских” ракет, навсегда врезались в историческую память американской нации.

Возможность и целесообразность нанесения Советскому Союзу превентивного ядерного удара, за это периодически ратовали наиболее ретивые американские генералы, в первую очередь командующий стратегической авиацией США Люсиус Лемэй, больше не рассматривались никогда»[1729].

Генерал Есин обращал внимание на значимость фактора «паритет страха»: «Впервые за всю историю оказавшись в положении “равной опасности” с СССР, Соединенные Штаты пришли к выводу, что огромный ракетно-ядерный потенциал, в принципе обеспечивающий разгром любой страны, не может защитить свой народ. В случае обмена ядерными ударами с Советским Союзом эксперты прогнозировали людские потери США в 80 млн человек. Оценив возможный ущерб как “неприемлемый”, американское руководство отказалось от варианта силового разрешения противоречий. В результате сложился “паритет страха”, при котором ни одна из сторон не сочла себя вправе рассчитывать на победу в возможной ракетно-ядерной войне, а это уже один из элементов военно-стратегического паритета. Таким образом, Ракетные войска стратегического назначения в ходе Карибского кризиса выполнили основное свое предназначение — стали главным сдерживающим фактором, который удержал США от агрессии против Кубы»[1730]. Идея «взаимного гарантированного уничтожения» в ходе ядерного конфликта плотно впечаталась в сознание нашего и американского руководства.

Джон Гэддис образно утверждал: «Кубинский ракетный кризис в широком смысле выполнил ту же функцию, что и ослепленные и обожженные птицы перед глазами американских и советских наблюдателей за испытаниями термоядерной бомбы десятилетием ранее. Он убедил всех, кто был в него вовлечен, за возможным исключением Кастро, … что разработанные обеими сторонами в годы холодной войны вооружения представляет большую угрозу для обеих сторон, чем Соединенные Штаты и Советский Союз представляли друг для друга. Эта невероятная серия событий, повсеместно признанная сейчас как наибольшее приближение к Третьей мировой войне во второй половине ХХ века, продемонстрировала образ будущего, которого никто не хотел: конфликт, выходящий за рамки ограничений, разума и не оставляющий шанса на выживание»[1731].

«Бросая ретроспективный взгляд, можно сказать: этот кризис подтвердил, что же являлось главным переломным этапом в холодной войне. Обе страны глянули вниз с края ядерной пропасти и стали двигаться назад, к разрядке»[1732], — справедливо полагают Аллисон и Зеликов.

В результате Карибского кризиса Советский Союз получил ряд очевидных геополитических плюсов.

Американцам пришлось де-факто согласиться с советским военным присутствием на Кубе. Кеннеди взял обязательство не нападать на Кубу. И обещал вывести американские ракеты из Турции. Заметим, это обещание было даже перевыполнено. Дело в том, что, в США уже с конца 1962 года началась массовая постановка на дежурство межконтинентальных ракет Минитмен-I, в СССР вовсю размещали межконтинентальные Р-16. Необходимость в ракетах средней дальности на территориях третьих стран отпала. Поэтому американцы вывели свои ракеты не только из Турции, но и из Италии и даже из Англии.[1733]

Операция «Анадырь» позволила осуществить проверку на деле возможностей советских Вооруженных Сил, выявить их сильные и слабые стороны. Это была единственная в истории военная операция, которую наши Вооруженные Силы проводили в Западном полушарии, и в этом смысле может рассматриваться как учения в глобальном масштабе. Военные, участники операции на Кубе, гордились своей воинской доблестью, говорили о честно и профессионально выполненном долге.

Генерал-лейтенант Буцкий писал: «Для частей и подразделений Ракетных войск стратегического назначения операция “Анадырь”, действительно, явилась крупнейшим по размаху и масштабам стратегическим учением по переброске через океанские просторы усиленной ракетной дивизии, вооруженной ракетами средней дальности, а также по приведению частей и подразделений дивизии в короткие сроки в боевую готовность в слабо оборудованных в инженерном отношении полевых позиционных районах другого, дружественного нам государства.

Штаб РВСН, штабы армии, дивизии, полков получили огромную практику в планировании, организации и осуществлении крупнейших стратегических мероприятий, разработке мер по материально-техническому обеспечению, соблюдению режима секретности и маскировки войск, а также по контролю исполнения принятых решений»[1734].

Реализация операции «Анадырь» позволила выявить узкие места в наших Вооруженных Силах. Докладывая министру обороны СССР 5 марта 1963 года о ее завершении и возвращении ракетной дивизии с Кубы, маршал Бирюзов основным недостатком операции назвал пренебрежительное отношение к маскировке полевых районов. Отметил также, что в нашей стране железнодорожные станции и порты крайне слабо оборудованы и мало приспособлены для погрузки и выгрузки крупногабаритной техники.[1735]

Кризис продемонстрировал слабость нашего ВМФ для действий в океанских просторах, что имело серьезные последствия для развития флота. Вице-адмирал Константин Сергеевич Колотыгин напишет, что «он высветил авантюрный характер официальных взглядов советского военно-политического руководства во главе с Н. С. Хрущевым на ведение ракетно-ядерной войны, в которой флоту не отводилось почти никакого места. Кризис показал также, что для державы с глобальными интересами мощный океанский флот необходим и в мирное время.

События вокруг Кубы еще раз подтвердили, что альтернативы ВМФ, сбалансированному по родам сил и войск и кораблям основных классов, нет и не может быть, что делать ставку на гипертрофированное развитие одного рода сил, хотя бы и главного, чрезвычайно опасно.

Печальный опыт, приобретенный в Атлантической эпопее бригады подводных лодок капитана 1 ранга В. Н. Агафонова, показал, что нет альтернативы атомному подводному флоту, что дизель-электрическая подводная лодка, как средство борьбы на океанских театрах военных действий, уже исчерпала ресурсы для своего дальнейшего развития.

Кубинский кризис подвел руководство страны и Вооруженных Сил к выводу о необходимости постоянного военно-морского присутствия в оперативно-важных районах Мирового океана»[1736].

Как говорится, нет худа без добра: стало ясно, над чем надо работать.

События октября 1962 года стали важным уроком в еще одном отношении: важность дипломатии в современном опасном мире. «Кризис дал обоим правительствам и лично мне как послу хороший дипломатический урок: сохранение негласных контактов между противоборствующими сторонами, особенно в период острых кризисов, имеет большую ценность, — полагал Добрынин. — Я не берусь предсказывать, чем бы мог закончиться Кубинский кризис, если бы не было тогда таких контактов. Во всяком случае, последствия могли бы быть самыми катастрофическими»[1737].

Сейчас мы видим, что полное отсутствие таких контактов сильно затрудняет решение мировых проблем. Тогда же диалог позволил решить многие вопросы, казавшиеся неразрешимыми. Стал возможен контроль над вооружениями. «Исход кризиса привел к окончанию давления на Западный Берлин, — напоминал Банди. — Он также стал возможной причиной новых шагов с двух сторон, которые неожиданно привели к заключению Договора о запрещении ядерных испытаний 1963 года»[1738].

Эрик Хобсбаум подводил общий итог: «Результатом этого этапа взаимных угроз и балансирования на грани войны оказались относительная стабилизация международной обстановки, негласная договоренность двух сверхдержав не запугивать друг друга и остальной мир и даже символическое налаживание телефонной “горячей линии” (1963), соединившей Белый дом с Кремлем. После строительства Берлинской стены (1961) была ликвидирована последняя неопределенность в пограничном размежевании между Восточной и Западной Европой. США признали коммунистическую Кубу у самых своих берегов. Слабые очаги освободительной и повстанческой войны, зажженные Кубинской революцией в Латинской Америке и деколонизацией в Африке, не превратились в лесные пожары, а постепенно угасли»[1739].

Добавим, не возникало больше и угрозы американского вторжения на Кубу.

Память о Карибском кризисе уже стерлась из нашего и мирового общественного сознания. Что до памяти о его главных героях, то она живет, хотя и разной жизнью.

В наибольшем забвении, наверное, Хрущев. 14 октября 1964 года он написал заявление:

«В связи с преклонным возрастом и учитывая состояние моего здоровья, прошу ЦК КПСС удовлетворить мою просьбу об освобождении от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.

По изложенным выше причинами я не могу выполнять возложенные ныне на меня обязанности.

Обещаю Центральному Комитету партии посвятить остаток моей жизни и сил, работая на благо партии и советского народа, на благо построения коммунизма». Был и еще один абзац, который вычеркнули из окончательного текста: «Выражаю благодарность Центральному Комитету партии за поддержку, которую я получал в работе на всех постах, на которые меня выдвигала партия»[1740].

Постановление Президиума ЦК, которое практически совпадет с текстом постановления октябрьского Пленума, гласило: «Признать, что в результате ошибок и неправильных действий т. Хрущева, нарушающих ленинские принципы коллективного руководства, в Президиуме ЦК за последнее время создалась совершенно ненормальная обстановка, затрудняющая выполнение членами Президиума ЦК ответственных обязанностей по руководству партией и страной.

Тов. Хрущев, занимая посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР и сосредоточив в своих руках большую власть, в ряде случаев стал выходить из-под контроля ЦК КПСС, перестал считаться с мнением членов Президиума ЦК и членов ЦК КПСС, решая важнейшие вопросы без должного коллективного обсуждения.

Проявляя нетерпимость и грубость к товарищам по Президиуму и ЦК, пренебрежительно относясь к их мнению, т. Хрущев допустил ряд крупных ошибок в практическом осуществлении линии, намеченной решениями ХХ, XXI и XXII съездов КПСС.

Пленум ЦК КПСС считает, что при наличии отрицательных личных качеств как работника, проявившихся за последнее время, преклонном возрасте и ухудшении здоровья т. Хрущев стал утрачивать доверие ЦК КПСС и неспособен исправить допущенные им серьезные ошибки».

Пленум постановил: «1. Удовлетворить просьбу т. Хрущева об освобождении его от обязанностей Первого секретаря, члена Президиума ЦК и Председателя Совета Министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья. 2. Признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР»[1741].

Хрущев стал персональным пенсионером и тайно диктовал мемуары, которые его сын Сергей тайно переправил на Запад.

11 сентября 1971 года в Москве, в Кремлевской больнице, не успев сказать близким прощальных слов, Никита Сергеевич Хрущев скончался от тяжелой и продолжительной болезни. Через три дня в центральных газетах появилось об этом официальное сообщение в несколько строк, набранных самым мелким шрифтом, которое подводило черту под историей жизни лидера Советского Союза. Похоронили его на Новодевичьем кладбище.

«Когда скульптор Эрнст Неизвестный задумывал памятник Хрущеву на Новодевичьем кладбище, он соединил в нем белый и черный камень, — напишет Аджубей. — Ломаная черно-белая линия надгробия — зримое подтверждение того, что в этом сплетении есть правда о любом человеке, кроме разве что Христа»[1742].

Именем Хрущева назван проспект в Курске, улицы в Элисте, Магасе. В селе Каховка Курской области в 2009 году Хрущеву был поставлен памятник работы скульптора Николая Томского.

Кеннеди и Кастро в их странах чтут больше.

В США именем Кеннеди назван крупнейший нью-йоркский аэропорт. Открытый в 1971 году в Вашингтоне Центр исполнительских искусств имени Кеннеди включает семь театров и концертных залов. В Бостоне находится Библиотека Джона Кеннеди с архивом и обширным музеем. На Соломоновых островах работает музей Кеннеди, экспонаты которого говорят о его участии во Второй мировой войне. В Канаде находится пик Кеннеди.[1743]

Его могила на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне — скромная табличка с крестом — место паломничества американцев и иностранных туристов.

Кастро продолжил руководить Кубой, сильно пережив и Кеннеди, и Хрущева.

В 1960–1980-е годы у нас было абсолютное присутствие на Кубе. СССР обеспечивал военно-политическое прикрытие этого основного антиамериканского и социалистического форпоста в Западном полушарии, создавал промышленность и инфраструктуру, снабжал энергоносителями и всем необходимым — в день разгружалось по пять наших судов.

Революционный дух не покинул Кубу, как он покинул Советский Союз. В целом ряде латиноамериканских стран — Боливия, Колумбия, Перу, Никарагуа, Мексика, Венесуэла, Аргентина — появились партизанские отряды, которые, опираясь на кубинский опыт, сражались с правительствами и контролировали немалые территории в труднодоступной местности. Хотя и без особого успеха.

Больших успехов кубинцы добились в Африке. «Из Алжира в Южную Африку, через Конго, Гвинею Бисау, Кабо-Верде, Эфиопию, Анголу и Намибию — кубинский вклад в освобождение континента не имеет аналогов в истории антиколониальной борьбы», — замечал французский политолог и журналист Салим Ламрани.

Нельсон Мандела из южноафриканских застенков писал на Кубу: «Это первый раз, когда одна страна приехала с другого континента не для того, чтобы что-то забрать, а чтобы помочь африканцам обрести свободу»[1744].

«Че Гевара, на вершине своей славы и известности, принял участие в партизанской войне в Конго. Он отправился туда 25 апреля 1965 года, в тот самый день, которым помечено его прощальное письмо Фиделю Кастро. В нем он отказывался от звания команданте и всего остального, что формально связывало его с правительством Кубы. Отправился в одиночку, регулярным авиарейсом, под вымышленным именем, с фальшивым паспортом и лицом, слегка измененным парой умелых прикосновений. Его “дипломат” был полон книг и ингаляторов против ненасытной астмы… Че Гевара находился в Конго с апреля по декабрь 1965 года. Он не только обучал партизан, но и руководил ими в бою, сражаясь с ними бок о бок»[1745], — это писал Нобелевский лауреат колумбиец Габриэль Гарсия Маркес.

Смерь настигнет Че Гевару в 1967 году в Боливии, где он возглавил партизанское движение против поддержанного США режима Баррьентоса. ЦРУ бросило все силы на поимку революционеров. 8 октября на смычке каньонов Юро и Сан-Антонио раненный в ногу Че был схвачен рейнджерами. По отмашке от ЦРУ на следующий день его расстрелял сержант Марио Теран. Последними словами Че Гевары были:

— Целься лучше! Ты сейчас убьешь человека[1746].

Если в 1960-е годы в революционных движениях в Латинской Америке и в Африке участвовали сотни кубинцев, то затем их число резко увеличилось. В 1975 году Гавана начала масштабную операцию «Карлотта» в поддержку Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА), которое сражалось с ФНЛА и УНИТА, за которыми стояли США, ЮАР и Заир. Всего тогда в Анголе перебывало более 300 тысяч кубинских военных и 50 тысяч гражданских специалистов. Ангола стала свободной.

Габриэль Гарсиа Маркес напишет: «После победы на Плайя-Хирон в течение более чем 15 лет им пришлось, сжав зубы, пережить убийство Че Гевары в Боливии и Сальвадора Альенде во время чилийской катастрофы, вытерпеть и уничтожение партизанских движений в Латинской Америке, и нескончаемую ночь блокады, и скрытую и безжалостную ржавчину стольких внутренних ошибок, которые однажды поставили их на грань катастрофы. Все эти события, происходившие одновременно с необратимыми, но медленными и трудными победами Революции, должны были вызвать у кубинцев накопившееся ощущение незаслуженного наказания. Ангола наконец даровала им чувство удовлетворения от большой победы, в которой они так нуждались»[1747].

«Новое мышление» Михаила Сергеевича Горбачева привело к вынужденному выводу кубинских войск из Африки, чем не преминула воспользоваться ЮАР, начавшая в 1987 году новую войну при американской поддержке в Намибии. Кубинцы немедленно перебросили войска через океан, что позволило ангольско-кубинским войскам одержать решающую победу при Квинто-Кванале. Претория была вынуждена пойти на переговоры, результатом которых стал вывод кубинских войск, уход ЮАР из Намибии и ее независимость[1748].

В 1988 году Фидель Кастро выразил несогласие с перестройкой Михаила Сергеевича Горбачева, назвав ее «противостоящей принципам социализма»[1749].

В 1991 году Нельсон Мандела прилетел на Кубу, чтобы сказать:

— С первых же дней Кубинская революция стала источником вдохновения для всех свободолюбивых народов. Кубинский народ занимает особое место в сердце народов Африки. Кубинские интернационалисты внесли в обеспечение независимости, свободы и справедливости в Африке вклад, не имеющий себе равных по принципам и бескорыстию[1750].

После распада СССР всякая помощь с нашей стороны резко прекратилась, что привело к большим проблемам на Кубе. Отношение на Кубе к современной России двойственное, в чем я убедился, побывав там в 2010 году. Новизна впечатлений захлестывала. Куба — это нечто особенное, отдельный мир. Застрявший в прошлом, досоветском и советском.

Российская Федерация, отказавшись от антиамериканизма, ушла почти одномоментно, что напоминало бегство. Куба осталась один на один со своими проблемами и с жесткой блокадой со стороны США. Последовала экономическая разруха. Энергоснабжение — и то далеко не везде — удалось восстановить лишь к концу 2000-х годов с помощью Венесуэлы. Бедность очевидная: средняя зарплата около 10 долларов в месяц, цена пары бутылок рома. Спасали бесплатные обеды на работе да слегка пробивавшийся частный сектор, связанный прежде всего с обслуживанием туристов.

Россия с Кубы ушла, но кто пришел? Туристическим сектором занялась Испания, развивающая сеть первоклассных курортов, например, на белоснежных пляжах в Варадеро. В его аэропорту на табло десятки авиарейсов — в основном из Канады и Европы, наших не было вообще. Число туристов, как рассказали, превысило два миллиона в год, большинство — канадцы. Россиян — около 30 тысяч. Построенные и брошенные нами никелевые предприятия также уже перешли в канадскую собственность. А над созданными СССР нефтяными производствами развеваются китайские флаги.

Автомобильный парк, состоявший в основном из американских лимузинов 1950-х годов, проржавевших «Москвичей» (их называют «Московичи» и очень уважают) и «Жигулей» классических серий, активно пополнялся китайскими и японскими моделями. Единственная немаловажная ниша, занятая Россией — самолеты гражданской авиации, которые больше никто Гаване не продавал. На Кубе нас ждут и даже не очень сильно на Россию обижаются. Но вот только возвращаться почти некуда, все, что мы бросили, уже принадлежит другим.

31 июля 2006 года Фидель по состоянию здоровья передал исполнение обязанностей на всех ключевых государственных постах своему брату Раулю. А 19 августа ушел и с поста лидера партии. Фидель скончался 25 ноября 2016 года, вскоре после празднования 90-летия команданте. В стране был объявлен 9-дневный траур. Памятник Фиделю — большой круглый камень серого цвета с его именем — на его могиле на кладбище Санта-Ифигения рядом с мавзолеем Хосе Марти. Рауль Кастро заявил, что увековечения его памяти на Кубе не будет, так как Фидель был против любых проявлений культа личности. Но его имя носит площадь в Москве. И Фидель навсегда в памяти каждого кубинца.

Американская блокада Кубы продолжается до настоящего времени. С момента Кубинской революции в 1959 году и до 2016 года, когда на остров приехал Барак Обама, ни один высокопоставленный американский представитель не посетил Кубу. Единственным исключением в 2004 году стал бывший президент США Джимми Картер, с которым у Фиделя Кастро сложились добрые отношения (Картер посетил Кубу по личному приглашению Фиделя).[1751]

Президент Владимир Путин беседовал с американским режиссером Оливером Стоуном.

— Хочу напомнить, с чего начался Карибский кризис, — пришлось к слову Путину. — Я не поклонник Хрущева, но все-таки размещение на Кубе советских ракет было спровоцировано размещением американских ракет в Турции, откуда они легко достигали территории Советского Союза. Поэтому Хрущев ответил на это размещением ракет на Кубе. Он не был инициатором Карибского кризиса.

— Мистер Кеннеди имел дело с военной машиной, которая росла и росла после Второй мировой войны, а генералы знали, что у Советского Союза в тот момент не было возможности ответить, — заметил Стоун. — Многие из них говорили: «Самое время нанести удар по Советскому Союзу». Поэтому было желание нанести односторонний удар по России. Кеннеди сказал: «Вы безумцы». А затем, когда возникла напряженность в Берлине и на Кубе, ситуация стала еще опаснее. Но, честно говоря, тогда действительно было желание нанести удар первыми. Я боюсь, что оно все еще живет в Соединенных Штатах. Я боюсь, что неоконсерваторы, жаждущие этого и настроенные воинственно, добьются своего, а это опасно.

— Я тоже[1752], — ответил Путин.

Примечания

1

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 201

2

Bundy М. Danger and survival: Choices about the bomb in the first fifty years. New York. 1988. Р. 391.

3

Macmillan H. Introduction // Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 17.

4

Allison G. T. Essence of Decision. Explaining the Cuban Missile Crisis. Boston, 1971. Р. 1.

5

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis / Ed. by Ernest R. May and Philip D. Zelikov. Cambridge (Mass.) — L., 1997.

6

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 488–489.

7

Бивор Э. Гражданская война в Испании. 1936–1939. М., 2019. С. 12.

8

Гринспэн А., Вулдридж А. Капитализм в Америке. История. М., 2020. С. 313.

9

Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав. Экономические изменения и военные конфликты в формировании мировых центров власти с 1500 по 2000 г. Екатеринбург, 2018. С. 537–539.

10

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 292.

11

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 299–301; История российской внешней разведки. Очерки. Т. V. 1945–1965 годы. М., 2014. С. 36.

12

Корниенко Г. М. Холодная война. Свидетельство ее участника. М., 2001. С. 60–61.

13

Lippmann W. The Cold War. A Study in US Foreign Policy. L., 1947.

14

Очерки истории МИД России. Т. 2. М., 2002. С. 336.

15

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 16–17.

16

Холловэй Д. Сталин и бомба. Советский Союз и атомная энергия 1939–1956 гг. Новосибирск, 1997. С. 302.

17

История российской внешней разведки. Очерки. Т. V. 1945–1965 годы. М., 2014. С. 37; Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х гг. М., 2006. С. 563–564.

18

История российской внешней разведки. Очерки. Т. V. 1945–1965 годы. М., 2014. С. 37–38.

19

Панцов А. Мао Цзэдун. М., 2007. С. 520–527.

20

Торкунов А., Денисов В., Ли В. Корейский полуостров. М., 2008. С. 82–84, 127–130, 177.

21

Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы. СССР в первые послевоенные годы. М., 2001. С. 77–79.

22

Зубок В. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева. М., 2011. С. 132.

23

NSC 68: United States Objectives and Programs for National Security (April 14, 1950). A Report to the President Pursuant to the President’s Directive of January 31, 1950.

24

Вейнер Т. ФБР. Правдивая история. М., 2014. С. 184–186, 189–190.

25

Lukas S. Freedom’s War. The American Crusade Against the Soviet Union. Manchester, 1999. Р. 81; Berghahn V. America and the Intellectual Cold Wars in Europe. Princeton-Oxford, 2001. Р. 108‐151; Moyn S. The Last Utopia. Human Rights in History. Cambridge-L., 2010. Р. 78–79.

26

Битов А. Самый лысый и смелый. The Baldest and Boldest // Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 15.

27

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 13, 17–18.

28

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 645.

29

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 347.

30

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 7.

31

Костырченко Г. В. Тайная политика Хрущева: власть, интеллигенция, еврейский вопрос. М., 2012. С. 440, 441.

32

Спицын Е. Ю. Хрущевская слякоть. Советская держава в 1953–1964 годах. М., 2021. С. 574.

33

Прудникова Е. А. Хрущев. Творцы террора. М., 2007. С. 313.

34

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 32.

35

Ласочко Л. Откуда идет род Хрущевых // Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 13.

36

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 36.

37

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 22.

38

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 57, 59, 68; Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 18, 19.

39

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 69.

40

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 44.

41

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 70.

42

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 23–24.

43

Кухарчук (Хрущева) Н. П. Моим детям и внукам // Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 17.

44

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 20–21.

45

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 23–24, 25–26.

46

Кухарчук (Хрущева) Н. П. Моим детям и внукам. // Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 17.

47

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 35, 38, 39.

48

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 22.

49

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 39–40, 42, 45.

50

Жуков Ю. Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933–1937 гг. М., 2003. С. 128.

51

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 52.

52

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 32–33.

53

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 663.

54

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 24, 25.

55

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 55.

56

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 117.

57

Лубянка. Сталин и Главное управление безопасности НКВД 1937–1938. М., 2004. С. 273–281.

58

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 78–79.

59

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 29.

60

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 33.

61

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 420.

62

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 79.

63

Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. М., 2002. С. 248.

64

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1069. Л. 11; Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. С. 250–256; В. П. Попов. Неизвестная инициатива Хрущева (о подготовке указа 1948 г. о выселении крестьянства) // Отечественные архивы. № 2. 1993. С. 34–36;

65

Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. М., 2002. С. 322–325, 78.

66

Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. С. 6–7; Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы. СССР в первые послевоенные годы. М., 2011. С. 240.

67

Отечественные архивы. № 1. 1994. С. 44.

68

Хлевнюк О. Сталин и Молотов. Единоличная диктатура и предпосылки «олигархизации»// Сталин. Сталинизм. Советское общество. М., 2000. С. 288.

69

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М., 2001. С. 249–250, 252.

70

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 61.

71

Аджубей А. И. Те десять лет. М., 1989. С. 132.

72

Жуков Ю. Тайны Кремля. Сталин. Молотов. Берия. Маленков. М., 2000. С. 649.

73

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М., 2001. С. 293.

74

Байбаков Н. От Сталина до Ельцина. М., 1998. С. 109.

75

Волкогонов Д. Семь вождей. Кн. 1. М., 1995. С. 260.

76

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М., 2001. С. 281.

77

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 36–37.

78

Томилин В. Н. Кампания по освоению целинных и залежных земель в 1954–1959 гг. // Вопросы истории. 2009. № 9. С. 86–91.

79

Гайдар Е. Т. Гибель империи. Уроки для современной России. М., 2006. С. 156.

80

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М., 2001. С. 247–273.

81

Cook B. W. The Declassified Eisenhower: A Startling Reappraisal of the Eisenhower Presidency. N.Y., 1984. Р. 173.

82

Макинерни Д. США. История страны. М. — СПб, 2011. С. 531.

83

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 382.

84

Eisenhower D. White House Years. Mandate for Change. 1953–1956. Garden City (N.Y.), 1963. Р. 180.

85

Холловей Д. Сталин и бомба. Советский Союз и атомная энергия. 1939–1956 гг. Новосибирск, 1997. С. 428.

86

The New York Times. January 13, 1954.

87

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 171.

88

Kissinger Н. Nuclear Weapons and Foreign Policy. N.Y., 1957. Р. 237.

89

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost. At the Center of Decision. N.Y., 1989. Р. 195.

90

Cook В. The Declassified Eisenhower. A Divided Legacy. Garden City, 1981. Р. 182–183.

91

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 446.

92

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 364–365.

93

Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав. Экономические изменения и военные конфликты в формировании мировых центров власти с 1500 по 2000 г. Екатеринбург, 2018. С. 580–581.

94

Kegley Ch., Willkopf E. American Foreign Policy. Pattern and Process. N.Y., 1982. Р. 101.

95

Roberts G. Molotov. Stalin’s Cold Warrior. Wash., 2012. Р. 132–133.

96

Торкунов А. В., Денисов В. И., Ли В. Ф. Корейский полуостров: Метаморфозы послевоенной истории. М., 2008. С. 167.

97

Taubman W. Khrushchev. The Man and His Era. N.Y. — L., 2003. Р. 334–335.

98

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2, М., 2016. С. 13–14.

99

Taubman W. Khrushchev. The Man and his Era. N.Y. — L., 2003. Р. 349.

100

Public Papers of the Presidents of the United States. Dwight D. Eisenhower. 1955. Wash., 1957. Р. 575.

101

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 484.

102

Macmillan Н. Autobiography. Vol. 3. Tides of Fortune. N.Y., 1969. Р. 620–622.

103

Bohlen Ch. Witness to History. 1929–1969. N.Y., 1973. Р. 386.

104

Трояновский О. А. Через годы и расстояния. История одной семьи. М., 2017. С. 174.

105

Macmillan Н. Autobiography. Vol. 3. Tides of Fortune. N.Y., 1969. Р. 636–637.

106

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 389.

107

Пихоя Р. Советский Союз: история власти. 1945–1991. Новосибирск, 2000. С. 125.

108

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 65.

109

Байбаков Н. От Сталина до Ельцина. М., 1998. С. 118, 119.

110

Известия ЦК КПСС. № 3. 1989. С. 166.

111

Пихоя Р. О внутриполитической борьбе в советском руководстве. 1945–1958 гг. // Новая и новейшая история. 1995. № 6. С. 13.

112

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 303.

113

Козлов В. Политические волнения в Грузии после ХХ съезда КПСС // Отечественная история. № 3. 1997. С. 33, 43–49; Молотов. Маленков. Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. А. Н. Яковлева. М., 1998. С. 753.

114

Костырченко Г. В. Тайная политика Хрущева: власть, интеллигенция, еврейский вопрос. М., 2012. С. 438, 439.

115

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 371.

116

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 138–139.

117

Вейнер Т. ЦРУ. Правдивая история. М., 2013. С. 138–141.

118

Наумов В. П. Хрущев и реабилитация жертв массовых политических репрессий // Вопросы истории. № 4. 1997. С. 32–33.

119

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 389.

120

Beschlos M. Mayday: Eisenhower, Khrushchev and the U-2 Affair. N.Y., 1986. Р. 121–122.

121

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 127–128.

122

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 320.

123

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 482.

124

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 131.

125

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 581.

126

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 156.

127

Кеннан Дж. Воспоминания американского посла в СССР. М., 2022. С. 262.

128

Шепилов Д. Непримкнувший. М., 2001. С. 384.

129

Зубок В. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева. М., 2011. С. 233.

130

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2021. С. 507.

131

И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, ученом, воине, политике. М., 1998. С. 163.

132

Public Papers of the President of the United States. 1956. Wash., 1958. Р. 1060; Таубман У. Хрущев. М., 2008. Р. 394–395.

133

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 179.

134

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 95–96.

135

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 497;

136

Шепилов Д. Непримкнувший. М., 2001. С. 244–245.

137

Каганович Л. Памятные записки. М., 1996. С. 510.

138

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы. С. 263–264.

139

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Т. 1. М., 2003. С. 990.

140

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 649.

141

Шепилов Д. Непримкнувший. М., 2001. С. 388.

142

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. C. 94.

143

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 1. М., 2016. С. 662.

144

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 95–96.

145

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 494.

146

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 257.

147

Петров Н. В. Иван Серов — председатель КГБ. М., 2021. С. 410–411.

148

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 214.

149

Петров Н. В. Иван Серов — председатель КГБ. М., 2021. С. 582.

150

Серов И. А. Записки из чемодана. Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти. М., 2016. С. 558–559.

151

Петров Н. В. Иван Серов — председатель КГБ. М., 2021. С. 414.

152

Серов И. А. Записки из чемодана… М., 2016. С. 562, 572.

153

Байбаков Н. К. Собрание сочинений. Т. 5. М., 2011. С. 276.

154

Сахаров А. Д. Воспоминания. Полное издание в одном томе. М., 2019. С. 215.

155

Цит. по: Аджубей А. И. Те десять лет. М., 1989. С. 307–308.

156

Шелест П. Е. Да не судимы будете. Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. С. 148.

157

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 201

158

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 658.

159

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 177.

160

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 82–84.

161

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 89.

162

Bromage В. Molotov: The Story of an Era. L., 1956. С. 240; Холловей Д. Сталин и бомба… Новосибирск, 1997. С. 432.

163

Романов А. Королев. М., 1990. С. 232–233.

164

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 268–271.

165

Романов А. Королев. М., 1990. С. 240–241.

166

Eisenhower D. The White House Years. Waging Peace. 1956–1961. Garden City, 1965. Р. 205.

167

The New York Herald Tribune. February 4, 1958.

168

Leuchtenberg W. The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton. Oxford, 2015. Р. 356.

169

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 83.

170

Гринспен А. Капитализм в Америке. История. М., 2020. С. 324.

171

Римини Р. Краткая история США. М., 2018. С. 361.

172

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 185

173

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 116–117.

174

Романов А. Королев. М., 1990. С. 284–285, 295–296, 297–298.

175

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 449.

176

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 172.

177

Гринспен А. Капитализм в Америке. История. М., 2020. С. 325.

178

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С.342.

179

Steel R. Pax Americana. N.Y., 1977. Р. 134.

180

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2021. С. 554.

181

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 194–195.

182

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 196.

183

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 351.

184

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 370–373.

185

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 470.

186

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 353.

187

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2021. С. 567.

188

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 1. М., 2015. С. 439–440.

189

Голль Ш. де. Мемуары надежд. Обновление, 1958–1962. М., 2000. С. 198.

190

Корсакова Н. Л. Французская дипломатия и Кубинский кризис. М., 2006. С. 61.

191

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 581–582.

192

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 312–316.

193

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 582.

194

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 318–319.

195

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 583, 585.

196

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 323–324.

197

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 362–363.

198

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 422–424.

199

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 363.

200

Alton Lee R. Dwight D. Eisenhower. Soldier and Statesman. Chicago, 1981. Р. 314.

201

Каррер д‘Анкосс Э. Генерал де Голль и Россия. М., 2019. С. 103.

202

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 585, 586–588.

203

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 183.

204

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 588.

205

Каррер д‘Анкосс Э. Генерал де Голль и Россия. М., 2019. С. 105–106.

206

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 364.

207

Alton Lee R. Dwight D. Eisenhower. Soldier and Statesman. Chicago, 1981. Р. 315.

208

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 589.

209

Alton Lee R. Dwight D. Eisenhower. Soldier and Statesman. Chicago, 1981. Р. 315.

210

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 590, 592.

211

Цит. по: Корсакова Н. Л. Французская дипломатия и Кубинский кризис. М., 2006. С. 62.

212

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 594.

213

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 381.

214

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2021. С. 510.

215

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 3, М., 2015. С. 137.

216

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 342–345; 347–351.

217

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 366.

218

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 387–388.

219

Строганов А. И. Латинская Америка: Страницы истории ХХ века. М., 2011. С. 46.

220

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 469.

221

Всемирная история. Т. 6. Кн. 2. М., 2018. С. 405.

222

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. Р. 206.

223

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 445.

224

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 5–6.

225

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 248–250.

226

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск: секретная история Кубинского ракетного кризиса 1962 г. М., 2016. С. 26.

227

Гайдар Т. А. Грозы на юге. Репортажи о революции. М., 1984. С. 23–24.

228

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914–1991). М., 2020. С. 493–494.

229

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 132.

230

Че Гевара Э. Эпизоды революционной борьбы. М., 2022. С. 154–156.

231

Че Гевара Э. Эпизоды революционной борьбы. М., 2022. С. 158.

232

Че Гевара Э. Эпизоды революционной борьбы. М., 2022. С. 299.

233

Всемирная история. Т. 6. Кн. 2. М., 2018. С. 411.

234

Хейфец Л. С., Хейфец В. Л. Традиция интернационализма в идеологии и практике кубинской революции // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов / Авт. — сост. А. И. Колпакиди. М., 2021. С. 58.

235

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 291–292.

236

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 23–24.

237

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 232–236.

238

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей… М., 2020. С. 494–495.

239

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 240.

240

Тайбо П. П. Гевара по прозвищу Че. М., 2000. С. 350.

241

Леонов Н. С., Бородаев В. А. Фидель Кастро: Политическая биография. М., 1999. С. 204.

242

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 241, 250–251.

243

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 295.

244

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева: тайная история противника Америки. М., 2018. С. 335.

245

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 258, 259.

246

The New York Times. April 21, 1959.

247

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 27.

248

Blight J., Allyn B., Welch D. Cuba on the Brink: Castro, the Missile Crisis, and the Soviet Collapse. N.Y., 1993. Р. 178.

249

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 335

250

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 258–272.

251

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 39

252

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 272.

253

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 38–40.

254

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 252, 272–275.

255

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 56.

256

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 364–365.

257

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 394.

258

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 446.

259

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 346–347.

260

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 282–283.

261

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 43.

262

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 292.

263

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 335–336.

264

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 346.

265

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 648–650.

266

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 657.

267

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 648–649.

268

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 29.

269

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 331.

270

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 38.

271

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 650.

272

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 42–43.

273

АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 874. Л. 21.

274

АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 874. Л. 16.

275

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь». Как это было. М., 2009. С. 120.

276

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 255, 256.

277

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 49–51.

278

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 57.

279

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 41–44.

280

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 286.

281

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 469.

282

Ambrose S. Ike’s Spies: Eisenhower and the Espionage Establishment. N.Y., 1981. Р. 309.

283

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 348–349.

284

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 339.

285

Wyden P. Bay of Pigs: The Untold Story. L., 1979. С. 24–25.

286

Ambrose S. Ike’s Spies… N.Y., 1981. С. 310.

287

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 70.

288

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 287.

289

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 60–61.

290

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 45–48.

291

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 63–64.

292

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 46–48.

293

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 650.

294

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 65.

295

Alton Lee R. Dwight D. Eisenhower. Soldier and Statesman. Chicago, 1981. Р. 306.

296

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 66–73.

297

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 122

298

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы: середины ХХ века. М., 2006. С. 310.

299

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 652–653.

300

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 651.

301

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 371.

302

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 650–651.

303

Лаврецкий И. Р. Эрнесто Че Гевара. М., 2002, С. 177.

304

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 341.

305

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 120–122.

306

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 342–343.

307

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 18.

308

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 52.

309

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 82.

310

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 50–52.

311

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 120–122.

312

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы: середина ХХ века. М., 2006. С. 310.

313

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 53.

314

Лота В. И. Армагеддон отменяется. Карибский кризис: люди, события, документы. М., 2014. С. 128–131.

315

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 234–235.

316

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 84.

317

Бакаев В. Г. Когда на суше неспокойно. Бросок через Атлантику на Кубу // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 115–116.

318

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 189.

319

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 754.

320

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 487.

321

Eisenhower D. The White House Years. Waging Peace, 1956–1961. N.Y., 1965. Р. 613–614.

322

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 336.

323

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 92–94.

324

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 286.

325

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 88.

326

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 327.

327

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 612–614.

328

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 236–237.

329

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 614.

330

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 1. М., 2015. С. 460–461.

331

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 363.

332

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 97, 100, 91–92; Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Эйзенхауэр. М., 2015. С. 345.

333

Alton Lee R. Dwight D. Eisenhower. Soldier and Statesman. Chicago, 1981. Р. 307.

334

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 53.

335

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 122.

336

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 102–103.

337

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 54.

338

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 103–104.

339

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 331, 335–336.

340

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 57–58.

341

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 339, 341–342.

342

Лаврецкий И. Р. Эрнесто Че Гевара. М., 2002. С. 178–179.

343

Лаврецкий И. Р. Эрнесто Че Гевара. М., 2002. С. 179–180.

344

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 55.

345

Лаврецкий И. Р. Эрнесто Че Гевара. М., 2002. С. 182.

346

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 342–343.

347

Лаврецкий И. Р. Эрнесто Че Гевара. М., 2002. С. 183.

348

Lasky V. J. F.K.: The Man and the Myth. New Rochelle (N.Y.), 1963.

349

Цит. по: Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 283.

350

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей… М., 2020. С. 277.

351

Clifford C. Counsel to the President: A Memoir. N.Y., 1991. Р. 303–304.

352

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 603–604.

353

Goodwin D. K. The Fitzgeralds and the Kennedies: An American Saga. N.Y., 1987. Р. 21–129.

354

Розенцвейг А. С. Джон Кеннеди: жизнь, расколотая надвое. М., 2004. С. 308–311.

355

Dallek R. An Unfinished Life: John F. Kennedy. 1917–1963. N.Y., 2003. Р. 6–7.

356

Розенцвейг А. С. Джон Кеннеди: жизнь, расколотая надвое. М., 2004. С. 314–315.

357

Громыко А. А., Кокошин А. Ф. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 6–9.

358

Чернявский Г., Дубова Л. Президенты США. М., 2019. С. 540–541.

359

Koskoff D. E. Joseph P. Kennedy: A Life and Times. New York, 1974. Р. 19.

360

Kennedy R. F. Foreword to John F. Kennedy. Profiles in Courage. N.Y., 1964. Р. IX.

361

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди: Правда, которую важно знать. М., 2019. С. 51.

362

Hamilton N. JFK: Reckless Youth. N.Y., 1992. Р. 147–152.

363

Громыко А. А., Кокошин А. Ф. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 16; Розенцвейг А. С. Джон Кеннеди: жизнь, расколотая надвое. М., 2004. С. 322–323.

364

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 52–54.

365

Collier P., Horowitz D. The Kennedys: An American Drama. N.Y., 1984. Р. 155.

366

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди. Переступившие порог. М., 2022. С. 97.

367

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 56

368

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 538.

369

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. С. 98

370

Hamilton N. JFK: Reckless Youth. N.Y., 1992. Р. 694–696.

371

Patterson J., Fagen C. The Kennedy Curse. L., 2021. Р. 77.

372

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. С.99

373

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 165–166.

374

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis / Ed. by E. May and Ph. Zelikov. Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 11–12.

375

Громыко А. А., Кокошин А. Ф. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 36.

376

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 588.

377

Let the World Go Forth: The Speeches, Statements, and Writings of John F. Kennedy. N.Y., 1988. Р. 370–371.

378

Schlesinger A. M. Thousand Days. John F. Kennedy in the White House. New York, 1967. Р. 96–97.

379

Kennedy J. F. The Strategy of Peace. N.Y., 1960. Р. 77.

380

Kennedy J. F. The Strategy of Peace. N.Y., 1960. Р. 36–37.

381

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 631.

382

Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент. М., 1993. С. 468.

383

Kennedy J. F. The Strategy of Peace. N.Y., 1960. Р. IX.

384

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 589.

385

Patterson J., Fagen C. The Kennedy Curse. L., 2021. Р. 94–95.

386

Patterson J., Fagen C. The Kennedy Curse. L., 2021. Р. 88–92.

387

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. С. 164–165.

388

Громыко А. А., Кокошин А. Ф. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 110.

389

Patterson J., Fagen C. The Kennedy Curse. L., 2021. Р. 92.

390

White Th. The Making of the President 1960. N.Y., 1960. Р. 216.

391

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 16.

392

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 631.

393

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 361.

394

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 191.

395

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 632–634.

396

Lepore J. These Truths. A History of the United States. N.Y. — L., 2018. Р. 597.

397

Kennedy R. F. Times to Remember. Garden City (N.Y.), 1974. Р. 320.

398

Patterson J., Fagen C. The Kennedy Curse. L., 2021. С. 93.

399

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 361.

400

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 16–17.

401

The New York Times. October 6, 1960.

402

The New York Times. October 20, 1960.

403

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 20.

404

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. М., 2016. С. 117.

405

Clifford C. Counsel to the President: a Memoir. N.Y., 1991. Р. 341–342.

406

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 131.

407

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 301–302.

408

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 346.

409

Alton Lee R. Dwight D. Eisenhower. Soldier and Statesman. Chicago, 1981. Р. 307.

410

Согрин В. В. История США. М., 2019. С. 420.

411

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 29.

412

Clifford C. Counsel to the President: a Memoir. N.Y., 1991. Р. 342–344.

413

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии. 1945–1975. М., 2021. С. 158–159.

414

Lepore J. These Truths. A History of the United States. N.Y. — L., 2018. С. 601.

415

Public Papers of the Presidents. John F. Kennedy. 1961. Wash., 1962. Р. 1.

416

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 595–596.

417

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 19.

418

Schlesinger A. A Thousand Days: Kennedy in the White House. Boston, 1964. Р. 1027.

419

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. С. 187.

420

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 3–8.

421

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 165–166.

422

Clifford C. Counsel to the President: a Memoir. N.Y., 1991. Р. 340.

423

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 40.

424

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 182.

425

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 172–173.

426

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 9.

427

Shapley D. Promise and Power: The Life and Times of Robert McNamara. Boston, 1993. Р. 83–86.

428

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 41.

429

The New York Times. April 22, 1966.

430

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 9–10.

431

Schlesinger A. Journals 1956–2002. L., 2007. Р. 138.

432

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 226.

433

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 185.

434

Patterson J., Fagen C. The Kennedy Curse. L., 2021. Р. 97.

435

Clifford C. Counsel to the President: a Memoir. N.Y., 1991. Р. 331.

436

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 298.

437

Schlesinger A. Robert Kennedy and His Times. Boston, 1978. Р. 605.

438

Dallek R. Nixon and Kissinger: Partners in Power. N.Y., 2007. Р. 21.

439

Громыко А. А., Кокошин А. А. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 154, 157–158.

440

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 149.

441

Raskin M. Essays of a Citizen. Armonk (N.J.), 1991. Р. 52.

442

Public Papers of the Presidents of the United States. John F. Kennedy. 1961. Washington, D. C. Office of the Federal Register, 1961. Р. 726.

443

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 129.

444

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 393–394.

445

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 632–634.

446

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 361.

447

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. С. 188.

448

Романов А. Королев. М., 1990. С. 324, 348–351.

449

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 303–306.

450

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 132–133.

451

Schlesinger A. M. Thousand Days. John F. Kennedy in the White House. New York, 1967. Р. 236.

452

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 336.

453

Dallek R. An Unfinished Life: John F. Kennedy, 1917–1963. N.Y., 2003. Р. 371.

454

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 134.

455

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 332–333.

456

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. Р. 133.

457

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 126.

458

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 287.

459

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 125–127.

460

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы: середина ХХ века. М., 2006. С. 314–315.

461

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 141.

462

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 351.

463

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 128–129, 132.

464

Громыко А. А., Кокошин А. Ф. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 144.

465

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса 1962 г. Факты. Свидетельства. Оценки / Под общ. ред. А. И. Грибкова. М., 1998. С. 27.

466

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 652–653.

467

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 58.

468

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 338.

469

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 340.

470

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса 1962 г. Факты. Свидетельства. Оценки / Под общ. ред. А. И. Грибкова. М., 1998. С. 27–28.

471

Мужество и братство / Под. ред. И. Н. Шкадова. М., 1982. С. 118.

472

Johnson H. The Bay of Pigs. N.Y., 1964. Р. 177–180.

473

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 191.

474

Кастро Ф. Речи и выступления. 1961–1963. М., 1972. С. 731.

475

Wyden P. Bay of Pigs: The Untold Story. L., 1977. Р. 269.

476

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 133.

477

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 318.

478

Wyden P. Bay of Pigs: The Untold Story. L., 1979. Р. 294.

479

The Washington Post. June 20, 1961.

480

Morin R. Dwight D. Eisenhower. A Gauge of Greatness. N.Y., 1969. Р. 236.

481

Clifford C. Counsel to the President: a Memoir. N.Y., 1991. Р. 349.

482

Department of State Bulletin. May 8, 1961. Р. 659.

483

Beschloss M. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963. N.Y., 1991. Р. 130.

484

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 141–142.

485

Salinger P. With Kennedy. N.Y., 1966. Р. 76.

486

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 314.

487

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 139.

488

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 181.

489

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 468–478.

490

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 185–191.

491

Громыко А. А., Кокошин А. Ф. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 149.

492

Schlesinger A. Robert Kennedy and His Times. Boston, 1978. Р. 471.

493

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 178–179, 186–187.

494

Черток Б. Е. Ракеты и люди. Горячие дни «холодной войны». М., 2002. С. 38.

495

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 373.

496

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 652–653.

497

Шелест П. Е. Да не судимы будете. Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. С. 158–159.

498

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 654–655, 658.

499

The Kennedy-Khrushchev Letters / Ed. By Th. Fensch. Woodland (Tex.), 2001. Р. 13–16.

500

The Kennedy-Khrushchev Letters… Woodland (Tex.), 2001. Р. 18.

501

Трояновский О. А. Через годы и расстояния. История одной семьи. М., 2017. С. 214.

502

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С.145.

503

Public Papers of the Presidents of the United States. John F. Kennedy. 1961. Washington, D. C. Office of the Federal Register, 1961. Р. 396–406.

504

Громыко А. А., Кокошин А. А. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 168.

505

Кокошин А. А. Размышления о Карибском кризисе в контексте проблемы стратегической стабильности. М., 2012. С. 5–6.

506

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2021. С. 571.

507

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 280.

508

Смирнов Ю. Н. Холодная война как явление ядерного века // Холодная война. 1945–1963. Историческая ретроспектива. М., 2003.

509

Советская военная мощь. От Сталина до Горбачева / Отв. ред. А. В. Минаев. М., 1999. С. 167.

510

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 14.

511

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 280.

512

Уткин В. Ф., Мозжорин Ю. А. Ракетное и космическое вооружение // Советская военная мощь. От Сталина до Горбачева. М., 1999. С. 225–227.

513

Черток Б. Е. Ракеты и люди. Горячие дни холодной войны. М., 2002. С. 54.

514

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. Р. 54, 61, 39.

515

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 233

516

Брежнев Л. И. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. М., 2016. С. 348–349.

517

Уткин В.Ф., Мозжорин Ю. А. Ракетное и космическое вооружение… М., 1999. С. 183.

518

Язов Д. Т. Карибский кризис: Сорок лет спустя. М., 2006. С. 160.

519

Язов Д. Т. Карибский кризис: Сорок лет спустя. М., 2006. С. 164.

520

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы: середина ХХ века. М., 2006. С. 338.

521

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 133–135.

522

Уткин В. Ф., Мозжорин Ю. А. Ракетное и космическое вооружение // Советская военная мощь. От Сталина до Горбачева. М., 1999.С. 182.

523

Строев Н. С. Военная авиация // Советская военная мощь. От Сталина до Горбачева. М., 1999. С. 302–303.

524

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 262–264.

525

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 40.

526

Язов Д. Т. Карибский кризис: Сорок лет спустя. М., 2006. С. 164.

527

Люттвак Э. Стратегия: логика войны и мира. М., 2021. С. 358.

528

Gaddis J. The Cold War. L., 2005. Р. 74–75.

529

Серов И. А. Записки из чемодана… М., 2016. С. 579, 586.

530

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 124, 131–132, 129, 151–153.

531

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С 277, 278.

532

Авадяева Е. Н., Зданович Л. И. Сто великих казней. М., 2014.

533

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 109–110.

534

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.) М., 2016. С. 76.

535

Серов И. А. Записки из чемодана… М., 2016. С. 577–578.

536

Петров Н. В. Иван Серов — председатель КГБ. М., 2021. С. 427.

537

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 197–198, 203.

538

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 39.

539

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 262–264, 218–219.

540

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 40.

541

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 280.

542

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис. Секретная хроника опасной конфронтации. М., 2012. С. 8–9.

543

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 262–264, 156.

544

McNamara R. Blundering into Disaster: Surviving the First Century of the Nuclear Age. N.Y., 1986. Р. 8.

545

Кокошин А. А. Размышления о Карибском кризисе. С. 10.

546

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 285–286.

547

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 54.

548

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 72.

549

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 382.

550

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 51.

551

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 289.

552

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 12.

553

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 14–19, 27–28, 30, 32–33, 36–37, 42.

554

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 514–515.

555

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 42.

556

Лота В. И. Армагеддон отменяется. Карибский кризис: люди, события, документы. М., 2014. С. 154.

557

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М. 2016. С. 634.

558

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 236–237.

559

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 178–179.

560

Громыко А. А., Кокошин А. А. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 166.

561

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 36.

562

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 1. М., 2015. С. 516.

563

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 231–232.

564

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 514–515.

565

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 240.

566

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 654.

567

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 635–636.

568

Каррер д‘Анкосc Э. Генерал де Голль и Россия. М., 2019. С. 108.

569

Голль Ш. де. Мемуары надежд. Обновление, 1958–1962. М., 2000. С. 232.

570

Корсакова Н. Л. Французская дипломатия и Карибский кризис. М., 2006. С. 58.

571

Голль Ш. де. Мемуары надежд. Обновление, 1958–1962. М., 2000. С. 232.

572

Sorensen T. Kennedy. N.Y., 1965. С. 558–559.

573

Голль Ш. де. Мемуары надежд. Обновление, 1958–1962. М., 2000. С. 235.

574

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 246–247.

575

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 171–173.

576

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 251.

577

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 173–174.

578

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 639.

579

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… М., 2015. Т. 3. С. 174–177.

580

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 254–255.

581

O’Donnel K., Powers D. Johnny, We Hardly Knew Ye. Boston, 1972. Р. 342.

582

Beschloss M. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963. N.Y., 1991. Р. 199.

583

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 177–191.

584

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 259–260.

585

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 192.

586

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 154–155.

587

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. С. 186.

588

Трояновский О. А. Через годы и расстояния. История одной семьи. М., 2017. С. 214.

589

Суходрев В. М. Язык мой — друг мой. М., 1999. С. 139.

590

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 640–641.

591

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 541.

592

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 640.

593

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 193–212.

594

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 275–278.

595

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 213–214.

596

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 281–282.

597

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 642.

598

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 636.

599

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 38.

600

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 170.

601

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 293–294.

602

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 157.

603

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 285–287.

604

MacMillan H. Pointing the Way, 1959–1961. N.Y., 1972. Р. 356–357.

605

Beschloss M. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963. N.Y., 1991. Р. 224–225.

606

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 72.

607

Корниенко Г. Холодная война. Свидетельство ее участника. М., 2001. С. 104.

608

Лота В. И. Армагеддон отменяется. Карибский кризис: люди, события, документы. М., 2014. С. 133.

609

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 643.

610

Сахаров А. Д. Воспоминания. Полное издание в одном томе. М., 2019. С. 218–220.

611

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 302, 331–333, 337–338.

612

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С.158.

613

Documents of on American Foreign Relations, 1962. Ed. by R, Stebbins. New York, 1963. Р. 95–105.

614

Sidey H. John F. Kennedy. Portrait of a President. N.Y., 1964. Р. 231.

615

Громыко А. А., Кокошин А. А. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 183–184.

616

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 545.

617

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 311–312.

618

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 645.

619

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 215.

620

Как принималось решение о возведении Берлинской стены // Новая и новейшая история. № 2. 1999. С. 63–75.

621

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 644–646.

622

Романов А. Королев. М., 1990. С. 380–381, 386.

623

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 383.

624

Beschloss M. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963. N.Y., 1991. Р. 244.

625

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 382.

626

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 397.

627

Каррер д‘Анкос Э. Генерал де Голль и Россия. М., 2019. С. 110–111.

628

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 200.

629

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2021. С. 569.

630

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С.524–525.

631

Reeves R. President Kennedy: Profile of Power. N.Y., 1993. Р. 212.

632

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 160.

633

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 473–474, 419, 422–423, 431–432.

634

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 643–644.

635

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 386.

636

Андрюшин И. А., Илькаев Р. И., Чернышев А. К. Юлий Борисович Харитон. Станицы творческой биографии. Саров, 2014. С. 136.

637

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 386.

638

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 465–472.

639

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 292–293.

640

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 31.

641

Foreign Relations of the United States. 1961–1963. Vol. VI: Kennedy-Khrushchev Exchanges. Wash., 1996. Р. 25–26.

642

Foreign Relations of the United States. 1961–1963. Vol. VI: Kennedy-Khrushchev Exchanges. Р. 35.

643

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 92.

644

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 453–458, 472–475.

645

Foreign Relations of the United States (FRUS). 1961–1963. Vol. VI: Kennedy-Khrushchev Exchanges. Wash., 1996. Р. 38–39.

646

Foreign Relations of the United States. 1961–1963. Vol. VI. Р. 38–41.

647

Бродель Ф. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 538.

648

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 17–31 октября 1961 года. Стенографический отчет. Т. I. М., 1962. С. 15, 18, 23, 32, 25.

649

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Т. I. С. 55.

650

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Т. I. С. 162, 167, 210, 105–107.

651

Личный архив Молотова. Папка 13. Документ 1.

652

Президиум ЦК КПСС 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Т. 1. М., 2003. С. 529.

653

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 203–204.

654

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 476–479.

655

Громыко А. А., Кокошин А. А. Братья Кеннеди. М., 1985. С. 155–156.

656

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 382.

657

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 204.

658

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 203, 205.

659

Reeves R. President Kennedy: Profile of Power. N.Y., 1993. Р. 247.

660

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 499–501.

661

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 389.

662

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 217.

663

Фалин В. М. Без скидок на обстоятельства. Политические воспоминания. М., 2016. С. 89–90.

664

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 647.

665

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 514–515.

666

Фалин В. М. Без скидок на обстоятельства… М., 2016. С. 90.

667

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 391.

668

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 647.

669

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 517.

670

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 646, 648.

671

Скоренко Т. Изобретено в СССР: История изобретательской мысли с 1917 по 1991 год. М., 2020. С. 385.

672

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 224.

673

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 34–39.

674

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 214.

675

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 297.

676

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 135.

677

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 59.

678

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 179–182.

679

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 61.

680

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 287.

681

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 123.

682

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 162.

683

Patterson J., Fagen C. The Kennedy Curse. L., 2021. Р. 97–98.

684

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 190–191.

685

Reeves R. President Kennedy: Profile of Power. N.Y., 1993. Р. 337.

686

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 81.

687

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 315–316.

688

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 152–153.

689

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 32.

690

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 360.

691

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии. 1945‐1975. М., 2021. С. 161.

692

Halberstam D. The Best and the Brightest. N.Y., 1993. Р. 135.

693

Shapley D. Promise and Power: The Life and Times of Robert McNamara. Boston, 1993. Р. 132.

694

Согрин В. В. История США. М., 2019. С. 441.

695

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 160.

696

FRUS 1961–63. Vol. I. Doc. 185. United States Government Printing Office Washington 1996. Р. 418–419.

697

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 242–246.

698

Reeves R. President Kennedy: Profile of Power. N.Y., 1993. Р. 257.

699

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 168.

700

Daddis G. Westmoreland’s War: Reassessing American Strategy in Vietnam. Oxford, 2014. Р. 14.

701

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 32.

702

Шелест П. Е. Да не судимы будете. Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. С. 162.

703

Beschloss M. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960‐1963. N.Y., 1991. Р. 352.

704

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 237–238.

705

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 552–563.

706

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 237.

707

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 44.

708

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 243–244.

709

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 200–202.

710

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 633.

711

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 34.

712

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 45.

713

Beschloss M. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960‐1963. N.Y., 1991. С. 371.

714

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 147.

715

Романов А. Королев. М., 1991. С. 394–395.

716

Уткин В. Ф., Мозжорин Ю. А. Ракетное и космическое вооружение // Советская военная мощь. От Сталина до Горбачева. М., 1999. С. 201.

717

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 51–53.

718

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 209, 196.

719

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 361.

720

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 755

721

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 203.

722

Хейфец Л. С., Хейфец В. Л. Традиция интернационализма в идеологии и практике кубинской революции // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов / Авт. — сост. А. И. Колпакиди. М., 2021. С. 60.

723

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 206–207.

724

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 40‐41; Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 197–198.

725

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 341–342.

726

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 287–288.

727

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 207–208.

728

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 215.

729

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы. Середина ХХ века. М., 2006. С. 312–314.

730

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 33‐34, 42–44.

731

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 219.

732

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 286.

733

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 220.

734

Ведяев А. Ю. Искусство герильи: кубинский кошмар американского империализма // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов. // Авт. — сост. А. И. Колпакиди. М., 2021. С. 24–25.

735

Ламрани С. «Прекраснейшее дело человечества» — вклад Кубы в освобождение Африки и борьбу с апартеидом // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов. С. 80.

736

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 40–41, 48–51.

737

Alsop S. Kennedy’s Grand Strategy // Saturday Evening Post. March 31, 1962.

738

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 204, 217.

739

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 315.

740

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 221–222, 225–227.

741

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 651.

742

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 319.

743

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 232–233, 228.

744

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 571.

745

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 52.

746

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 33.

747

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 53–54.

748

Salinger P. With Kennedy. N.Y., 1966. Р. 235.

749

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 229–231.

750

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 658.

751

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 128.

752

Микоян С. А. Карибский кризис. Как он видится на расстоянии // Латинская Америка. № 1. 1988.

753

Микоян А. И. Так было: размышления о минувшем. М., 2014. С. 654.

754

Волкогонов Д. А. Семь вождей. М., 1995. С. 420.

755

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 203.

756

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 523–524.

757

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 385.

758

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 658–659.

759

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 656, 655, 659–660.

760

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3, М., 2015. С. 282.

761

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 660–661.

762

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 524–525.

763

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 572.

764

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 37–40.

765

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 47.

766

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 40.

767

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 661–662.

768

Волкогонов Д. А. Семь вождей. С. 421–422.

769

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 40.

770

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 572, 1116–1117.

771

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 327–328.

772

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 572.

773

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 54–55.

774

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 122–123.

775

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 328–329.

776

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. М. 2016. С. 662–664.

777

Спицын Е. Ю. Хрущевская слякоть. Советская держава в 1953–1964 годах. М., 2021. С. 487–488.

778

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 329–330.

779

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 122–123.

780

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 345.

781

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 242–243.

782

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 345–346.

783

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 242–243.

784

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 384–385.

785

Кокошин А. А. Размышления о Карибском кризисе в контексте проблемы стратегической стабильности. М., 2012. С. 15.

786

Всемирная история. Т. 6. Кн. 2. М., 2018. С. 126.

787

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 488–489.

788

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 259, 130.

789

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2012. С. 577.

790

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 279

791

Gaddis J. The Cold War. L., 2005. Р. 75, 77–78.

792

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 121.

793

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 214.

794

McNamara R. Blundering into Disaster: Surviving the First Century of the Nuclear Age. N.Y., 1986. Р. 9.

795

Bundy M. Danger and Survival: Choices about the Bomb in the First Fifty Years. N.Y., 1988. Р. 416–417.

796

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 277–278.

797

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 478.

798

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 667–668.

799

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 220.

800

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 68–69.

801

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 255.

802

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 273.

803

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 206–207.

804

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 665.

805

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 417.

806

Garthoff R. The Meaning of the Missiles // The Washington Quarterly. Autumn 1982. Р. 78–79.

807

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 668.

808

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 535–536.

809

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 71.

810

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 274.

811

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 385–386.

812

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 218, 220, 221.

813

Спицын Е. Ю. Хрущевская слякоть. Советская держава в 1953–1964 годах. М., 2021. С. 363–365.

814

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 659.

815

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 347–348.

816

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 659–660.

817

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 348.

818

Спицын Е. Ю. Хрущевская слякоть… М., 2021. С. 368.

819

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 55.

820

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 43.

821

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 583–584.

822

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 654–655.

823

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 665.

824

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 583–584.

825

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 283.

826

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление плана операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009; Спицын Е. Ю. Хрущевская слякоть… М., 2021. С. 489‐490; Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 244.

827

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 55–56.

828

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 245–246.

829

Уткин В. Ф., Мозжорин Ю. А. Ракетное и космическое вооружение // Советская военная мощь. От Сталина до Горбачева. М., 1999. С. 183‐184;

830

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 585–586.

831

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 500.

832

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 347.

833

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 41–43.

834

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 663.

835

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 43.

836

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 126–128.

837

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 43–45.

838

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 128.

839

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С.169.

840

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 122–123.

841

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 43.

842

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 170.

843

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 43.

844

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 63.

845

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 45–46.

846

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 587–588.

847

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса. М., 1998. С. 63.

848

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 43–45.

849

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 247.

850

Бакаев В. Г. Когда на суше неспокойно. Бросок через Атлантику на Кубу // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 115–116.

851

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 45.

852

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 57–58.

853

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 665.

854

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 16–19.

855

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 667–668.

856

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 26–30.

857

Колотыгин К. С. Военно-морской флот в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 88.

858

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 15, 20.

859

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 72.

860

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 82.

861

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 42–43.

862

Чельцов Б. Ф. Военно-воздушные силы и войска ПВО в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 94.

863

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 109–119.

864

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 46–48.

865

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 72, 74.

866

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С.45–46.

867

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 666.

868

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 415.

869

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 667.

870

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 120–121.

871

Золотарев В. А., Путилин Б. Г. Месть за Победу: Советский Союз и «холодная война». М., 2014. С. 286.

872

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 47–48.

873

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 249.

874

Язов Д. Т. Карибский кризис: Сорок лет спустя. М., 2006. С. 169.

875

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 21.

876

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 47.

877

Золотарев В. А., Путилин Б. Г. Месть за Победу: Советский Союз и холодная война. М., 2014. С. 287.

878

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 47–48.

879

Комиссаров В. А. «Куба, любовь моя, остров зари багровой» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 245.

880

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 47–48.

881

Аушев М. — Г. И. Операция «Анадырь». Улан-Удэ, 2008. С. 34–35.

882

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 123–135.

883

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 48.

884

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 135.

885

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 48.

886

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 138.

887

Золотарев В. А., Путилин Б. Г. Месть за Победу: Советский Союз и холодная война. М., 2014. С. 289.

888

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 135.

889

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 137–140.

890

Бурлов А. М. Приведение ракетного полка в боевую готовность // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 151.

891

Коренной С. А. Тыловое и финансовое обеспечение операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 108–109.

892

Аушев М. — Г. И. Операция «Анадырь». Улан-Удэ, 2008. С. 63–64.

893

Коренной С. А. Тыловое и финансовое обеспечение операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 109–110.

894

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 61.

895

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 137.

896

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 57.

897

Тихонов А. М. Советская военная контрразведка во время кризиса // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 269.

898

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 666.

899

Тихонов А. М. Советская военная контрразведка во время кризиса. С. 266.

900

Золотарев В. А., Путилин Б. Г. Месть за Победу: Советский Союз и холодная война. М., 2014. С. 290.

901

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 49.

902

Маренко А. Ф. Береговые ракетчики в период Карибского кризиса // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 166–167.

903

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С.45–46.

904

Золотарев В. А., Путилин Б. Г. Месть за Победу: Советский Союз и холодная война. М., 2014. С. 298.

905

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 132.

906

Язов Д. Т. Карибский кризис: Сорок лет спустя. М., 2006. С. 165.

907

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 130.

908

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 72.

909

Бурлов А. М. Приведение ракетного полка в боевую готовность // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 151, 153.

910

Сидоров И. С. Выполняя интернациональный долг // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 174.

911

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 74.

912

Бурлов А. М. Приведение ракетного полка в боевую готовность // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 154.

913

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 74–76.

914

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 443.

915

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 46–47.

916

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 71.

917

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 84–85.

918

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 47–48.

919

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 49.

920

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 73.

921

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 497.

922

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 585–586.

923

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 160.

924

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 55.

925

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 161.

926

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 163, 180, 183.

927

The New York Times. October 21, 1962.

928

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 162.

929

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 55.

930

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 501.

931

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 529.

932

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 56–57.

933

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 502.

934

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 58–59.

935

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 253.

936

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 425, 431–432.

937

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. С. 253.

938

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 504.

939

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 250–252.

940

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 506–507.

941

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 251–252.

942

Романов А. Королев. М., 1990. С. 400, 403.

943

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 59–60.

944

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. С. 753

945

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 433.

946

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 664.

947

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 256

948

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 334.

949

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 252–253.

950

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 334, 336.

951

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 258–260.

952

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 387–388.

953

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 423.

954

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 262.

955

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. С. 388.

956

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 424.

957

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 264–265.

958

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 413–414.

959

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 53–54.

960

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 382.

961

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 54.

962

Лаврецкий И. Р. Эрнесто Че Гевара. М., 2002, С. 188‐189;

963

Лота В. И. Армагеддон отменяется. Карибский кризис: люди, события, документы. М., 2014. С. 194–195.

964

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 415.

965

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 137–138.

966

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 339.

967

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 509‐510; The Presidential Recordings: John F. Kennedy. The Great Crises / Ed. by T. Naftali, Ph. Zelikow. N.Y., 2001. Vol. 1. С. 25–29.

968

Добрынин А. Сугубо доверительно. С. 60–61.

969

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 24–26.

970

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 511.

971

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 757.

972

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. С. 413.

973

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 522.

974

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 61

975

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2019. С. 529–530.

976

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 58–59.

977

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 274.

978

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 267, 273.

979

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 513–514.

980

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 62–63.

981

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 668.

982

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 255.

983

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 441.

984

Clifford C. Counsel to the President: A Memoir. N.Y., 1991. Р. 357–358.

985

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 58–59.

986

Золотарев В. А., Путилин Б. Г. Месть за Победу: Советский Союз и холодная война. М., 2014. С. 288.

987

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 274.

988

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 390–392.

989

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 63–65.

990

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 48.

991

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 519.

992

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 50–52.

993

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 222.

994

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 422.

995

Clifford C. Counsel to the President: А Memoir. N.Y., 1991. Р. 357.

996

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 64.

997

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С.190, 198–199.

998

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. С. 261–262.

999

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 668.

1000

Черкашин Н. А. Возмутители глубин. Секретные операции советских подводных лодок в годы холодной войны. М., 2015. С. 10.

1001

Агафонов В. Н. Участие подводных лодок в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 142–143.

1002

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С.71.

1003

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 8–10.

1004

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 88–89.

1005

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 52.

1006

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 77, 101–102.

1007

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 279.

1008

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 422.

1009

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 280–281.

1010

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 444.

1011

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 326–327, 329.

1012

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 444.

1013

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис. М., 2012. С. 65–66.

1014

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 522.

1015

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 66.

1016

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. С. 27.

1017

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 67.

1018

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 282.

1019

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 444–445.

1020

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 68.

1021

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 117–118.

1022

Кондрашов В. С. Записки командира авиазвена Ил-28 // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 252.

1023

Колотыгин К. С. Военно-морской флот в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 91.

1024

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 68.

1025

Сидоров И. С. Выполняя интернациональный долг // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 174–176.

1026

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 282–284.

1027

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 445.

1028

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 215.

1029

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 422.

1030

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой-ны. М., 2007. С.117–118.

1031

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 214.

1032

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 334.

1033

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 613, 619.

1034

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 117–118.

1035

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 347.

1036

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 285.

1037

Колотыгин К. С. Военно-морской флот в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 91.

1038

Агафонов В. Н. Участие подводных лодок в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 144.

1039

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 12–13.

1040

Агафонов В. Н. Участие подводных лодок в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 144.

1041

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 72–73.

1042

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 57.

1043

Агафонов В. Н. Участие подводных лодок в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 145.

1044

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 66, 42, 31.

1045

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 35.

1046

Колотыгин К. С. Военно-морской флот в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 92.

1047

Агафонов В. Н. Участие подводных лодок в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 144.

1048

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 262–263.

1049

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 267.

1050

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 210.

1051

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 277–278.

1052

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 28–29.

1053

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 286.

1054

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 275–276.

1055

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 228.

1056

Шектер Дж., Дерябин П. Шпион, который спас мир. Кн. 2. М., 1993. С. 94‐95, 235.

1057

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 212, 214.

1058

Хинштейн А. Тайны Лубянки. М., 2008. С. 557–566.

1059

Шектер Дж., Дерябин П. Шпион, который спас мир. Кн. 2. М., 1993. С. 119–120.

1060

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 213.

1061

Шектер Дж., Дерябин П. Шпион, который спас мир. Кн. 2. М., 1993. С. 158–159.

1062

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Аллен Даллес. М., 2021. С. 277–278.

1063

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 240–241.

1064

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 234.

1065

Шектер Дж., Дерябин П. Шпион, который спас мир. Кн. 2. М., 1993. С. 238.

1066

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 274.

1067

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 666.

1068

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 50–51.

1069

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 423.

1070

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 758

1071

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 446.

1072

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 669.

1073

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 284–285.

1074

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 45.

1075

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 74–76.

1076

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 122‐124.

1077

Дубивко А. Ф. В глубинах Саргассова моря // У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса 1962 г. М., 1998. С. 317.

1078

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 348.

1079

Корольков А. В. Становление кубинского интернационализма (1959–1975) // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов. М., 2021. С. 104.

1080

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 261–265, 116–117.

1081

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 216–217.

1082

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 286.

1083

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 202–203.

1084

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 216.

1085

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 118.

1086

Кемп Ф. Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле. М., 2013. С. 530.

1087

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 448.

1088

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 286.

1089

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 759.

1090

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 424.

1091

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 392.

1092

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 23.

1093

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 770.

1094

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 288.

1095

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 30.

1096

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 407.

1097

Трумэн Г. Воспоминания. Т. 1. 1945 — год важных решений. М., 2021. С. 27.

1098

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 219.

1099

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 47‐48, 54.

1100

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 57–59.

1101

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 268.

1102

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 77.

1103

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 81.

1104

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 24.

1105

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 81–82.

1106

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 27–28.

1107

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 82–92.

1108

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 768.

1109

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis. Р. 92–112.

1110

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. С. 393–394.

1111

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 220.

1112

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 771.

1113

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 31, 39.

1114

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 33–34.

1115

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 117.

1116

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 45.

1117

Ландау А. Краткая история Индии. М., 2020. С.476.

1118

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 294.

1119

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3, М., 2015. С. 336.

1120

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 118–122.

1121

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 35.

1122

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 448.

1123

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 397.

1124

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 51, 53.

1125

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 347–348.

1126

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 122–155.

1127

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 525–526.

1128

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 155–164.

1129

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 168.

1130

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. Р. 298.

1131

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 525–530.

1132

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 71–72.

1133

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 39–42.

1134

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 169–171.

1135

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 530–531.

1136

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 669–670.

1137

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 531.

1138

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 37–39.

1139

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 205.

1140

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 292.

1141

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 43–44.

1142

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 171–172.

1143

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 775–776.

1144

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 54–56.

1145

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 45.

1146

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 72–73.

1147

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 670.

1148

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 44–45.

1149

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 300.

1150

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 173–174.

1151

Дуглас Дж. Кто убил Джона Кеннеди: Правда, которую важно знать. М., 2019. С. 87.

1152

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 174–178.

1153

Stern Sh. The Final Failure: John F. Kennedy and the Secret Cuban Missile Crisis Meetings. Stanford (Cal.), 2003. Р. 123–124.

1154

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 178–184.

1155

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. Р. 141.

1156

O’Donnel K., Powers D. Johnny, We Hardly Knew Ye. Boston, 1972. Р. 318.

1157

Stern Sh. The Final Failure: John F. Kennedy and the Secret Cuban Missile Crisis Meetings. Stanford (Cal.), 2003. Р. 129.

1158

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 221–222.

1159

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 45, 47.

1160

Хрущев С. Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 452–453.

1161

Сидоров И. С. Выполняя интернациональный долг // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 176–177.

1162

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 147–148.

1163

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 53–54.

1164

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С.44.

1165

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 48.

1166

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р 191–199.

1167

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 227.

1168

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. С. 49–50.

1169

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 295.

1170

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 199–203.

1171

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 303.

1172

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 46.

1173

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 222–223.

1174

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы. М., 2006. С. 349.

1175

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 240.

1176

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 276.

1177

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 288.

1178

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 243–244.

1179

Kern M., Lavering P., Lavering R. The Kennedy Crises: The Press, The Presidency and Foreign Policy. Chapel Hill (N.C.), 1983. Р. 123–127.

1180

The Cuban Missile Crisis, 1962: A National Security Archives Documents Reader / Ed. By L. Chang, P. Kornbluh. N.Y., 1992. Р. 144–145.

1181

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 48–49.

1182

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 207.

1183

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 298.

1184

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 783, 784.

1185

FRUS 1961–1963. Vol. 11. Cuban Missile Crisis and Aftermath. Wash., 1996. Р. 141–145.

1186

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 785

1187

FRUS 1961‐1963. Vol. 11. Cuban Missile Crisis and Aftermath. Wash., 1996. Р. 145–149.

1188

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 790.

1189

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 304.

1190

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 719–720.

1191

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 215.

1192

Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М., 2021. С. 285.

1193

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 457.

1194

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 236–237.

1195

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 526–528.

1196

Брежнев Л. И. Рабочие и дневниковые записи. Т. 3. М., 2016. С. 371.

1197

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 454–455.

1198

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 526.

1199

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 457.

1200

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 223.

1201

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 527.

1202

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 633.

1203

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 528.

1204

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 633.

1205

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 529–530.

1206

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 633–634.

1207

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 530–531.

1208

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 634.

1209

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 531–533.

1210

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 634.

1211

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 166–167.

1212

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 133–134.

1213

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 84.

1214

Бурлов А. М. Приведение ракетного полка в боевую готовность // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 156.

1215

Кокошин А. А. Размышления о Карибском кризисе в контексте проблемы стратегической стабильности. М., 2012. С. 18–19.

1216

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 65.

1217

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 1125–1126.

1218

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 240–241.

1219

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 50–51.

1220

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 216, 222–223.

1221

FRUS 1961‐1963. Vol. 11. Cuban Missile Crisis and Aftermath. Wash., 1996. Р. 152–153.

1222

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 234–243.

1223

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 53.

1224

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. С. 258.

1225

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 247–275.

1226

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 54–55.

1227

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 312–314.

1228

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 208

1229

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. С. 258.

1230

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 314.

1231

Johnson A. The Right Hand of Power. Englewood Cliffs (N.J.), 1984. Р. 384–386.

1232

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 208.

1233

Каррер д‘Анкос Э. Генерал де Голль и Россия. М., 2019. С. 115.

1234

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 51–52.

1235

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 298–299.

1236

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 74.

1237

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 207.

1238

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 52–53.

1239

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 74–75.

1240

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 455, 458.

1241

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 223.

1242

АВП РФ. Ф. 104. Оп. 17. П. 11. Д.6. Л. 32–33.

1243

Public Papers of the Presidents of the United States. John F. Kennedy. 1962. Wash., 1964. Р. 806–809.

1244

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 781.

1245

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 668.

1246

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 532.

1247

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 223–224.

1248

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 459.

1249

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 794.

1250

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 55.

1251

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 316–319.

1252

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. М., 2015. С. 1126.

1253

Тихонов А. М. Советская военная контрразведка во время кризиса // Стратегическая операция «Анадырь». М., 2009. С. 270.

1254

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. М., 2017. С. 356.

1255

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 243.

1256

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 324.

1257

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 148–149.

1258

Полковников В. П. Стартовый дивизион ракетного полка на Кубе // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 204.

1259

Шищенко И. В. Ракетный поход на Кубу // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 186.

1260

Шорохов А. Ф. Мотострелковые войска на Кубе // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 190–192.

1261

Дементьев А. А. Первые шаги на пути создания РВС Кубы // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 295.

1262

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003.

1263

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 670.

1264

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 634–635.

1265

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 389.

1266

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 225–226.

1267

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 812.

1268

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 98. Л. 10–11.

1269

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 539–541.

1270

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 98. Л. 12–13.

1271

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 98. Л. 14–16.

1272

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 98. Л. 17.

1273

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 670.

1274

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 534.

1275

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 461–464.

1276

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 76.

1277

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 672.

1278

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 356–358.

1279

Бакаев В. Г. Когда на суше неспокойно. Бросок через Атлантику на Кубу // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 116.

1280

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 536.

1281

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 85–86.

1282

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 123.

1283

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: на примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 303–304.

1284

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 161–162.

1285

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 167–168.

1286

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 111–113.

1287

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 300.

1288

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 795.

1289

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 422.

1290

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 299.

1291

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 456.

1292

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 671.

1293

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 304.

1294

Kern M., Lavering P., Lavering R. The Kennedy Crises: The Press, The Presidency and Foreign Policy. Chapel Hill (N.C.), 1983. Р. 126.

1295

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 61–62.

1296

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 224–225.

1297

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. Р. 169, 280.

1298

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 796.

1299

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 57.

1300

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 289–299.

1301

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 59–60.

1302

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 310–312.

1303

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 397.

1304

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 800, 796–797.

1305

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 404.

1306

Martin E. Kennedy and Latin America. Lanham (N.Y.), 1994. Р. 417–418.

1307

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 57.

1308

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 321.

1309

АВП РФ. Ф. 104. Оп. 17. П. 11. Д. 6. Л. 37.

1310

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 812.

1311

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 333–339.

1312

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 798.

1313

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 62.

1314

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 342–344.

1315

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 65–66.

1316

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 77–78.

1317

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 66–67.

1318

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 800.

1319

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 47.

1320

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 279.

1321

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 610.

1322

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 814.

1323

Очерки истории советской внешней разведки. Т. 5. М, 2014. С. 709–710.

1324

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 469, 474.

1325

Knox W. Up to Khrushchev During the Crisis // The New York Times Magazine. November 18, 1962. Р. 32, 128–129.

1326

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 796.

1327

Правда. 25 октября 1962.

1328

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 814.

1329

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 99. Л. 26–28.

1330

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 470.

1331

Бакаев В. Г. Когда на суше неспокойно. Бросок через Атлантику на Кубу // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 116–118.

1332

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. М., 2007. С. 202‐203, 212–213.

1333

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 74–75.

1334

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. С.232–239.

1335

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной вой— ны. С. 223–232.

1336

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 231.

1337

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 610.

1338

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 329–330.

1339

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 68.

1340

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 347–357.

1341

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 69–71.

1342

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 357–358.

1343

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 209.

1344

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 405.

1345

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 73–74.

1346

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 1127.

1347

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С.363–364.

1348

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 367–377.

1349

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 300.

1350

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 384–389.

1351

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 74.

1352

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 475.

1353

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2007. С. 86, 90–92.

1354

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 68.

1355

Шорохов А. Ф. Мотострелковые войска на Кубе // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 192.

1356

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 475–476.

1357

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 362.

1358

Эхо планеты. № 33. 1998. С. 31.

1359

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 241–242.

1360

Серов И. А. Записки из чемодана… М., 2016. С. 581.

1361

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2016. С. 109–110.

1362

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М., 2002. С. 242.

1363

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 47–48.

1364

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 46. П. 20. Д. 95. Л. 20–21.

1365

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 814.

1366

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 477.

1367

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 99. Л. 14.

1368

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 636–638.

1369

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 361–362.

1370

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 636.

1371

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 99. Л. 12.

1372

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 636.

1373

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 363.

1374

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 637.

1375

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 477, 478.

1376

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 390.

1377

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 741–742.

1378

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 393–394.

1379

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 394–425.

1380

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. С. 252–254.

1381

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 79.

1382

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 209.

1383

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. С. 254.

1384

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2007. С. 94–95.

1385

Отчет о заседании Совета Безопасности ООН от 25 октября 1962 года № S/PV. 1025 // http://dacess-ods.un.org/access.nsf/Get? OpenAgent&DS=S/PV.1025 (OR) &Lang=R

1386

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 208.

1387

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 362–363.

1388

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 79–80.

1389

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 427–430.

1390

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 430–437.

1391

Чельцов Б. Ф. Военно-воздушные силы и войска ПВО в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 95.

1392

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 134.

1393

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 548; Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 478.

1394

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 478–482.

1395

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 46. П. 89. Д. 437. Л. 45–52.

1396

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 672.

1397

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 415–416.

1398

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 485.

1399

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 483.

1400

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. С. 255–256.

1401

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 82.

1402

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 441–471.

1403

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 472–477.

1404

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 337.

1405

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 416.

1406

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 547.

1407

The Cuban Missile Crisis / Ed. by L. Chang, P. Cornbluh. N.Y., 1992. Doc. 43.

1408

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 90–91.

1409

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 305–307.

1410

Beschloss M. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960‐1963. N.Y., 1991. С. 521.

1411

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 307–308.

1412

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы… М., 2006. С. 423.

1413

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 344–345.

1414

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 80.

1415

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 309, 314–319.

1416

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 489–490.

1417

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 256–257, 247.

1418

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 479–484.

1419

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 484–485.

1420

McNamara R. Blundering into Disaster: Surviving the First Century of the Nuclear Age. N.Y., 1986. Р. 10.

1421

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 803.

1422

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. С. 86, 90, 91, 127.

1423

Шорохов А. Ф. Мотострелковые войска на Кубе // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 193.

1424

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 482.

1425

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 342.

1426

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 364.

1427

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 132.

1428

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 56.

1429

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 85–86.

1430

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 77.

1431

Шищенко И. В. Ракетный поход на Кубу // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 186.

1432

Язов Д. Т. Карибский кризис: сорок лет спустя. М., 2006. С. 168.

1433

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 343–344.

1434

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 618–619.

1435

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 857–858.

1436

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 124.

1437

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 80–81.

1438

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 490.

1439

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 48–51.

1440

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 199.

1441

Бурлацкий Ф. М. Мы понимали, что американцы — цивилизованные люди // Известия. 21 октября 2002 г.

1442

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 53–54.

1443

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 346, 348.

1444

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 228.

1445

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 101–102.

1446

Лота В. И. Армагеддон отменяется. Карибский кризис: люди, события, документы. М. 2014. С. 361–362.

1447

Ладыгин Ф. И., Лота В. И. ГРУ и Карибский кризис… М., 2012. С. 138–139.

1448

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 250.

1449

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 550.

1450

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 491–492.

1451

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 638, 1128.

1452

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 390.

1453

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 350.

1454

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 639.

1455

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 493.

1456

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 373.

1457

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 100. Л. 10–14.

1458

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 228.

1459

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 673.

1460

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 679.

1461

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 858.

1462

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 502–503.

1463

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 392–393.

1464

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: на примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 308.

1465

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 93.

1466

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 492–494.

1467

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 93–94.

1468

McNamara R. Blundering into Disaster. Surviving the First Century of the Nuclear Age. N.Y., 1986. Р. 10.

1469

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 405.

1470

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 441.

1471

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 497.

1472

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 495–516.

1473

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 517–520.

1474

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 520–553.

1475

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 96–97.

1476

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 563.

1477

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 94–95.

1478

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 563‐564, 571.

1479

Шорохов А. Ф. Мотострелковые войска на Кубе // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 193.

1480

Гончаров Н. Н. Дивизия ПВО на Кубе // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 258–259.

1481

Чельцов Б. Ф. Военно-воздушные силы и войска ПВО в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 96.

1482

Челюскин Г. Г. Зенитно-ракетные войска на защите неба Острова свободы // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 243.

1483

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 132–133.

1484

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 61.

1485

Челюскин Г. Г. Зенитно-ракетные войска на защите неба Острова свободы // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 243.

1486

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 132.

1487

Гончаров Н. Н. Дивизия ПВО на Кубе. С. 258.

1488

Гарбуз Л. С. Зам. командира группы советских войск об операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 132–133.

1489

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 353–354.

1490

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 500–501.

1491

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 670–671.

1492

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 502.

1493

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 97.

1494

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 571–603.

1495

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 105–106.

1496

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 432–433.

1497

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 211–212.

1498

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 212–213.

1499

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 101–102.

1500

АВП РФ. Ф. 104. Оп. 17. П. 11. Д. 6. Л. 62–68.

1501

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 821–822.

1502

АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 905. Л. 182–187.

1503

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 671.

1504

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 210.

1505

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 438, 440.

1506

Феклисов А. Признание разведчика. М., 2016. С. 311.

1507

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 109.

1508

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 605–610.

1509

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 610–628.

1510

McNamara R. Blundering into Disaster… N.Y., 1986. Р. 11.

1511

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. Р. 629.

1512

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. М., 2007. С. 262‐264, 272.

1513

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 26–28.

1514

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009.

1515

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 510.

1516

Кузиванов М. Г. Комплекс «Сопка» в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 165.

1517

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 60.

1518

Бурлов А. М. Приведение ракетного полка в боевую готовность // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 153.

1519

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 52–53.

1520

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 52–53.

1521

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2012. С. 53.

1522

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 228–229.

1523

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 362.

1524

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 177.

1525

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 101. Л. 5–10.

1526

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 825.

1527

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 101. Л. 17–18.

1528

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 232.

1529

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 391.

1530

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 101. Л. 11.

1531

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 229–230.

1532

РГАНИ. Ф.3. Оп. 18. Д. 101. Л. 14–16.

1533

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 101. Л. 20.

1534

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 78.

1535

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 388.

1536

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 85.

1537

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 101. Л. 12–13.

1538

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 230–231.

1539

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 52.

1540

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: на примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 306.

1541

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 86.

1542

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 406.

1543

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 807.

1544

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 109–110.

1545

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 213

1546

Schlesinger A. A Thousand Days: Kennedy in the White House. Boston, 1964. Р. 831.

1547

The Cuban Missile Crisis, 1962: A National Security Archives Documents Reader / Ed. By L. Chang, P. Kornbluh. N.Y., 1992. С. 230–232.

1548

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 365–366.

1549

АВП РФ. Ф. 194. Оп. 17. П. 11. Д. 6. Л. 69–70.

1550

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 825–826.

1551

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 231.

1552

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 680.

1553

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 434.

1554

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 366.

1555

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 858–859.

1556

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 370.

1557

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 369.

1558

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 124–125.

1559

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 62.

1560

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 85–86.

1561

Шищенко И. В. Ракетный поход на Кубу // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 186.

1562

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С.368.

1563

The Kennedy Tapes. Inside the White House During the Cuban Missile Crisis… Cambridge (Mass.) — L., 1997. С. 637.

1564

Феклисов А. Кеннеди и советская агентура. М., 2011. С. 252–253.

1565

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 46. П. 19. Д. 88. Л. 19–32.

1566

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 827–832.

1567

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 86–87.

1568

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 455.

1569

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 211–212.

1570

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 859–861.

1571

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 15–21.

1572

Хухтхаузен П. Кубинский кризис. Хроника подводной войны. С. 338.

1573

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 22–23.

1574

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 862–863.

1575

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 371.

1576

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 863–873.

1577

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 62.

1578

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 85–86.

1579

Грибков А. И. Разработка замысла и осуществление операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 59–60.

1580

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 75–77.

1581

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 43–44.

1582

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 25.

1583

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 78–79.

1584

Дубивко А. Ф. В глубинах Саргассова моря // У края ядерной бездны… М., 1998. С. 320.

1585

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 45–46.

1586

Агафонов В. Н. Участие подводных лодок в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 145.

1587

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 59.

1588

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 28.

1589

Агафонов В. Н. Участие подводных лодок в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 145.

1590

Черток Б. Е. Ракеты и люди… М., 2002. С. 52–53.

1591

У края ядерной бездны. Из истории Карибского кризиса… М., 1998. С. 132.

1592

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 85–86.

1593

Язов Д. Т. Карибский кризис: сорок лет спустя. М., 2006. С. 168–169.

1594

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 85–86.

1595

Суворов В. Кузькина мать: хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 266–267.

1596

Чельцов Б. Ф. Военно-воздушные силы и войска ПВО в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 96.

1597

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 164–165.

1598

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 406.

1599

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 236.

1600

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 674.

1601

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 643.

1602

Спицын Е. Ю. Хрущевская слякоть… М., 2021. С. 499.

1603

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 91–93.

1604

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 373–374.

1605

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 125.

1606

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 655.

1607

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 309.

1608

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 273, 274.

1609

Яковлев Н. Н. Братья Кеннеди… М., 2022. Р.260.

1610

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 407.

1611

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 813, 809.

1612

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 280–281.

1613

Sorensen Th. Kennedy. N.Y., 1965. Р. 814.

1614

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 46. П. 20. Д. 95. Л. 127–128.

1615

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… N.Y., 1989. Р. 236.

1616

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 46. П. 89. Д. 437. Л. 122–123.

1617

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 46. П. 89. Д. 437. Л. 162–166.

1618

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 382.

1619

АВП РФ, Ф. 059. Оп. 46. П. 89. Д. 437. Л. 192–198.

1620

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 46. П. 20. Д. 95. Л. 208.

1621

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. С. 840.

1622

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 46.

1623

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 389–390.

1624

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 378, 390.

1625

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 387, 391.

1626

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 232.

1627

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 392–393.

1628

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 158.

1629

Хрущев Н. С. Заключительное слово на пленуме ЦК КПСС 23 ноября 1962 г. https://www.kommersant.ru/doc/2049584

1630

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 404.

1631

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 674.

1632

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 408.

1633

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 16. Д. 182. Л. 4–5.

1634

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 624.

1635

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 214–215.

1636

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 625.

1637

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 380.

1638

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 32.

1639

Дубивко А. Ф. В глубинах Саргассова моря // У края ядерной бездны… М., 1998. С. 323;

1640

Черкашин Н. А. Возмутители глубин… М., 2015. С. 33.

1641

Дубивко А. Ф. В глубинах Саргассова моря // У края ядерной бездны… М., 1998. С. 323.

1642

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… М., 2015. Т. 3. С. 422.

1643

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… М., 2015. Т. 1. С. 680–681.

1644

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… М., 2015. Т. 3. С. 420.

1645

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 533–534.

1646

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 478–479.

1647

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 359. Л. 21–40.

1648

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 480–481.

1649

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 359. Л. 47–50.

1650

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 723–724.

1651

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 409–410, 414–415.

1652

Леонов Н. Лихолетье. Последние годы СССР. М., 2020. С. 76–80.

1653

Алексеев А. И. Записки посла // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 125.

1654

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 675–677.

1655

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 513.

1656

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. М., 2015. С. 732.

1657

Язов Д. Т. Удары судьбы. Воспоминания солдата и маршала. М., 2014. С. 180–181.

1658

Президиум ЦК КПСС. 1954‐1964. Т. 1. М., 2015. С. 739–742.

1659

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 18. Д. 165. Л. 1.

1660

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 386.

1661

Public Papers of Presidents of the United States. John F. Kennedy. 1963. Wash., 1964. Р. 280.

1662

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 3. М., 2015. С. 466–467.

1663

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 238–240.

1664

Согрин В. В. История США. М., 2019. С. 438.

1665

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 241.

1666

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 539.

1667

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 235.

1668

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 101.

1669

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 116, 108.

1670

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 243–244.

1671

Nitze P. From Hiroshima to Glasnost… Р. 191.

1672

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 285–287.

1673

Каррер д‘Анкосс Э. Генерал де Голль и Россия. М., 2019. С. 116.

1674

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 650–651.

1675

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 242.

1676

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 602.

1677

Бринкли А. Джон Фицджеральд Кеннеди. М., 2013. С. 242.

1678

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. C. 107–108.

1679

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. С. 407–408.

1680

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 598.

1681

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 42–43, 46.

1682

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 203–204.

1683

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 46.

1684

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 770.

1685

Трояновский О. А. Через годы и расстояния… М., 2017. С. 236.

1686

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 683.

1687

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 111.

1688

Цит. по: Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 437.

1689

Голль Ш. де. Мемуары надежд. Обновление, 1958‐1962. М., 2000. С. 231.

1690

Личный архив Молотова.

1691

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 88.

1692

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 407.

1693

Rusk D. As I Saw It. L., 1991. Р. 201.

1694

Schlesinger A. A Thousand Days: Kennedy in the White House. Boston, 1964. Р. 110.

1695

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 602.

1696

Kennedy R. Thirteen Days. A Memoir of the Cuban Missile Crisis. N.Y., 1969. Р. 124–125.

1697

Ball G. The Past Has Another Pattern: Memoirs. N.Y., 1982. Р. 310.

1698

Помимо Андерсона уже после завершения кризиса из-за технических проблем над Кубой погиб капитан Гленн Хайд.

1699

Bremmer I. Superpower. Three Choices for America’s Role in the World. L., 2015. Р. 97.

1700

Nye J. The Paradox of American Power. Why the World’s Only Superpower Can’t Go It Alone. Oxford, 2002. Р. 159–160.

1701

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 685–686.

1702

Громыко А. А. Памятное. Новые горизонты. Кн. 1. М., 2015. С. 532.

1703

Nixon R. Cuba, Castro, and John F. Kennedy // Reader’s Digest. November, 1964.

1704

Gould L. Grand Old Party. A History of the Republicans. N.Y., 2003. Р. 356.

1705

Abel E. The Missile Crisis. N.Y., 1966. Р. 162.

1706

Дуглас Дж. Зачем убили Джона Кеннеди… М., 2019. С. 771, 767.

1707

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 682.

1708

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 397.

1709

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 672, 662.

1710

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 383.

1711

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2018. С. 395.

1712

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. Р. 75.

1713

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 546.

1714

Суворов В. Кузькина мать: хроника великого десятилетия. М., 2011. С. 289.

1715

Taylor M. Swords and Plowshares. N.Y., 1972. Р. 264.

1716

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 2021. С. 572, 506.

1717

Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 2016. С. 674.

1718

Фурсенко А., Нафтали Т. «Холодная война» Хрущева… М., 2018. С. 558–559.

1719

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 213–214.

1720

Хейстингс М. Вьетнам. История трагедии… М., 2021. С. 182.

1721

Млечин Л. Хрущев. М., 2019. С. 395.

1722

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 89.

1723

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 542, 552.

1724

Фурсенко А., Нафтали Т. Безумный риск… М., 2016. С. 46‐47, 444–445.

1725

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 29.

1726

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 115.

1727

Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 2014. С. 654, 655.

1728

Бурлацкий Ф. М. Никита Хрущев. М., 2003. С. 213.

1729

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 536.

1730

Есин В. И. Участие ракетных войск стратегического назначения в операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 78.

1731

Gaddis J. The Cold War. L., 2005. Р. 78.

1732

Аллисон Г., Зеликов Ф. Квинтэссенция решения: На примере Карибского кризиса 1962 года. М., 2012. С. 115.

1733

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2019. С. 489.

1734

Буцкий А. С. Работа Главного штаба РВСН в период подготовки и проведения операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 87.

1735

Там же.

1736

Колотыгин К. С. Военно-морской флот в стратегической операции «Анадырь» // Стратегическая операция «Анадырь»… М., 2009. С. 92.

1737

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно… М., 2016. С. 89.

1738

Bundy M. Danger and Survival… N.Y., 1988. Р. 460.

1739

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей… М., 2020. Р. 278.

1740

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 749. Л. 101. С. 770–771.

1741

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 753. Л. 22.

1742

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 3, 70.

1743

Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Президенты США. М., 2019. С. 557.

1744

Ламрани С. «Прекраснейшее дело человечества» — вклад Кубы в освобождение Африки и борьбу с апартеидом // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов. / Авт. — сост. А. И. Колпакиди. М., 2021. С. 94.

1745

Маркес Г. Г. Операция «Карлотта» // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов. С. 147–148.

1746

Платошкин Н. Че Гевара. М., 2017. С. 669–675.

1747

Маркес Г. Г. Операция «Карлотта». С. 166.

1748

Хейфец Л.С., Хейфец В.Л Традиция интернационализма и идеологии и практике Кубинской революции // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов С. 74–75.

1749

Шевченко В. Н. О времени и о себе. Размышления на избранные темы. М., 2022. С. 63.

1750

Ламрани С. «Прекраснейшее дело человечества» // Звезда Че Гевары. История кубинских интернационалистов… М., 2021. С. 92.

1751

Макарычев М. Фидель Кастро. М., 2017. С. 269.

1752

Стоун О. Интервью с Владимиром Путиным. М., 2017. С. 98.

Content

Вячеслав Алексеевич Никонов
Хрущев. Кеннеди. Кастро
Как мир чуть не погиб

Введение

Холодная война: краткий курс

Глава 1 Хрущев

Становление

Первый секретарь

Внешнеполитический дебют

Хозяин

Ракетно-ядерный щит

На американском направлении

Глава 2 Кастро

Революционер

Лидер

Фидель и Советский Союз

Между Вашингтоном и Москвой

Кастро, Че и Хрущев

Глава 3 Кеннеди

Звезда

Политик

Президент

Залив Свиней

Глава 4 Хрущев и Кеннеди

Стратегический (дис) баланс

Вена

Вена. День второй

Берлинская стена и гибкое реагирование

Подарки к съезду

«Мангуст»

1962-й. Начало

Защитить Кубу

Глава 5 «Анадырь»

Решение

Замысел Хрущева

Подготовка

Через океан

Наши на Кубе

Лето дипломатии

Сентябрьские догадки

Октябрьская прелюдия

Глава 6 Узнали

14 октября. Воскресенье

15 октября. Понедельник

16 октября. Вторник

17 октября. Среда

18 октября. Четверг

18 октября. Громыко в Белом доме

19 октября. Пятница

20 октября. Суббота

21 октября. Воскресенье

Глава 7 Блокада. На грани ядерной войны

22 октября. Понедельник. Догадки в Москве

22 октября. Ультиматум Кеннеди

22–23 октября. Беспокойная ночь в Кремле

23 октября. Вторник. «Беспрецедентные агрессивные действия»

23 октября. Пятьдесят на пятьдесят

24 октября. Среда «Если мы хотим встретиться в аду»

24 октября. DEFCON-2

25 октября. Четверг. Пугают!

25 октября. На абордаж

25 октября. Да или нет?!

26 октября. Пятница Война может начаться уже сегодня

26 октября. Ресторан «Оксидентал»

26 октября. «Если вы такой сукин сын, как Хрущев…»

Глава 8 Развязка

27 октября. Суббота. Применять ядерное оружие без разрешения Москвы запрещается 27 октября. Суббота. Применять ядерное оружие запрещается

27 октября. Турецкий гамбит

27 октября. U-2 Приготовиться атаковать Кубу

27 октября. Есть выход?

28 октября. Воскресенье. Ново-Огарево

28 октября. Ярко залитое солнцем утро в Вашингтоне

29 октября. Понедельник. Отступление

30 октября. Вторник. Мы пережили самый ответственный момент

31 октября. Среда. Мгновения непередаваемой горечи и печали

Финал

Заключение. Что это было?

Примечания